IV. Ополаскивания.

Я написал, что рвотные средства римлян отвратительны для наших деликатных нравов; но боюсь, что совершил оплошность и теперь вынужден отречься от собственных слов.

Объяснюсь.

Почти сорок лет назад некоторые особы из высшего общества, почти всегда дамы, имели обыкновение ополаскивать рот после еды.

С этой целью перед тем, как встать из-за стола, они поворачивались спиной к сотрапезникам, лакей подносил им стакан воды на блюдце, они отпивали глоток и выплевывали его в блюдце, после чего слуга все уносил; операция, таким образом, проходила незаметно.

Мы изменили все это.

Теперь в доме, где кичатся своими прекрасными обычаями, слуги после десерта разносят гостям чаши с холодной водой, посреди которой находится стаканчик с теплой. Тут на глазах друг у друга все окунают пальцы в холодную воду, делая вид, будто моют их, потом набирают в рот теплой воды из стаканчика, шумно полощут и выплевывают обратно.

Я не единственный, кто восстал против этого нововведения, равным образом бесполезного, неприличного и вызывающего брезгливость.

Бесполезного, потому что у всех тех, кто умеет есть, рот в конце трапезы уже чист, поскольку очищен либо каким-нибудь фруктом, либо омыт содержимым последних бокалов, которые обычно выпивают за десертом. Что же касается рук, то лучше пользоваться ими так, чтобы не пачкать; а впрочем, разве каждому не положили салфетку, чтобы вытереть их?

Неприличного, потому что, согласно общепринятому принципу, всякое омовение, в том числе и полоскание, следует делать, уединившись в туалетной комнате.

Но особенно гнусно это нововведение потому, что самые прелестные и свежие уста теряют все свое очарование, когда присваивают себе функцию извергающих органов; а что же будет, если этот рот некрасив и несвеж? И что можно сказать об огромных пропастях, которые, разверзаясь, кажутся бездонными да вдобавок являют нам порой источенные временем однообразные пики? Proh pudor![226].

Таково нелепое положение, в котором мы очутились из-за показного, претенциозного чистоплюйства, не свойственного ни нашим вкусам, ни нашим нравам.

Когда единожды преступаешь определенные границы, то уже не знаешь, где следует остановиться; так что я не могу предугадать, какие еще гигиенические правила нам навяжут.

С той поры как официально появились эти новомодные чаши (bowls), я сокрушаюсь денно и нощно. И, как новоявленный Иеремия, оплакиваю извращения моды, поскольку, много поездив и много повидав, вхожу теперь в гостиные, заранее содрогаясь от возможной встречи с той гнусностью, что именуется chamberpot[227].