Размышление XVIII. О сне.

85. Хотя некоторые люди устроены особым образом и о них с натяжкой можно сказать, что они совсем не спят, однако общеизвестна истина, что сон – потребность столь же властная, как голод и жажда. Часовые в армейском авангарде часто засыпают, несмотря на табак, который они то и дело сыплют себе в глаза; а Пишегрю[147], преследуемый полицией Наполеона, заплатил 30 тысяч франков за ночь сна, во время которой и был выдан.

Определение.

86. Сон является тем состоянием оцепенения, в котором человек, отделенный от внешних предметов вынужденной бездеятельностью своих чувств, живет всего лишь механической жизнью.

У сна, как и у ночи, имеются два периода сумерек – предшествующий и последующий, после заката и перед восходом, из которых первый ведет к полной инертности, а второй возвращает к активной жизни.

Попробуем рассмотреть эти различные явления.

В тот момент, когда начинается сон, органы чувств мало-помалу впадают в бездействие: сначала вкус, потом зрение и обоняние; слух еще бодрствует, да и осязание тоже – для того, чтобы предупредить нас с помощью боли об опасности, которой может подвергнуться тело.

Сну всегда предшествует более-менее сладостное ощущение неги: тело впадает в него с удовольствием благодаря уверенности в быстром восстановлении сил, душа отдается ему с доверием и в надежде, что средства жизнедеятельности получат подкрепление.

Ошибочно сравнивать это столь положительное ощущение со смертью вслед за многими видными учеными, которые именно так и оценивают сон; смерти все наши живые существа противятся изо всех сил, и ее приход отмечен такими своеобразными симптомами, что внушают ужас даже животным.

Как и все прочие наслаждения, сон может становиться страстью, ибо попадаются люди, спящие три четверти своей жизни; и тогда, подобно всем прочим неуемным страстям, это приводит к пагубным последствиям, в данном случае к лени, полнейшему безразличию, слабости, отупению и смерти.

Салернская школа[148] отводила на сон лишь семь часов, без различия возраста и пола. Это предписание слишком сурово; детям надо предоставлять что-либо по их потребностям, а женщинам – из снисходительности; но одно не подлежит сомнению: когда в постели проводят больше десяти часов, это явное излишество.

В первые моменты сумеречного сна воля еще сохраняется: еще можно проснуться, да и зрение еще не утратило свою силу. «Non omnibus dormio»[149], – говорил Меценат, и в этом состоянии не один муж обрел досадную уверенность. Еще рождаются некоторые мысли, но они бессвязны; мерещится какое-то неясное свечение; кажется, будто мелькают какие-то смутные, призрачные фигуры. Это состояние длится недолго, и вскоре все исчезает, прекращается всякое колыхание, и человек проваливается в глубочайший сон.

Что делает душа в это время? Живет сама по себе. Она как кормчий во время штиля, как зеркало темной ночью, как лютня, которой никто не касается, – ждет новых впечатлений.

Тем не менее некоторые психологи, и среди прочих граф Редерн, утверждают, что душа никогда не перестает бодрствовать, и этот последний приводит в качестве доказательства, что всякий человек, которого внезапно будят во время его первого сна, испытывает такое ощущение, будто его отрывают от какого-то важного дела, которым он был поглощен.

Это наблюдение небезосновательно и заслуживает тщательной проверки.

Вдобавок это состояние полного небытия длится недолго (почти никогда не превышает пяти-шести часов), после чего потери мало-помалу восполняются, вновь рождается смутное ощущение возврата к жизни, и спящий переходит в царство сновидений.