Размышление XXI. О тучности.

99. Если бы я был дипломированным врачом, я сначала написал бы хорошую монографию об излишней полноте, а затем, завоевав себе репутацию в этой области, получил бы двойное преимущество: приобрел в качестве пациентов людей, которые прекрасно себя чувствуют, и при этом меня ежедневно осаждала бы красивейшая половина рода человеческого, ибо для женщин иметь идеальную порцию полноты, не слишком большую, не слишком маленькую, является делом всей их жизни.

То, что не было сделано мною, сделает какой-нибудь другой доктор, а если он к тому же ученый, умеет быть скромным и хорош собою, я ему предрекаю небывалый успех.

Exoriare aliquis nostris ex ossibus hæres![153]

А пока я буду идти собственным путем, поскольку в произведении, предмет которого – человек и как он питается, раздел о тучности совершенно необходим.

Под тучностью я понимаю то состояние избытка жировой ткани, при котором у не больного, в общем-то, индивида члены мало-помалу увеличиваются в объеме, теряя свою форму и первоначальную гармонию.

Бывает, что тучность ограничивается областью живота, но я никогда не наблюдал такого у женщин: ткани у них, как правило, более мягкие, поэтому, когда их атакует тучность, она не щадит ничего. Я называю такую разновидность тучности гастрофорией, а тех, кого она поразила, – гастрофорами. Я и сам из их числа; но, хоть я и обладаю заметно выступающим животом, голени у меня сухие и жилистые, как у арабского скакуна.

Тем не менее я всегда рассматривал свой живот как грозного врага, и я его победил, низведя до уровня величественности; однако, чтобы его победить, мне пришлось с ним сражаться, и тою пользой, которую принес мне этот опыт, я обязан именно своей тридцатилетней борьбе.

Я начинаю с выборки из более чем полутысячи диалогов, которые я некогда вел со своими соседями по столу – с теми из них, кому угрожала или кого уже удручала тучность.

Толстяк: Боже! Какой дивный хлеб! Где вы его берете?

Я: У г-на Лиме, на улице Ришелье: он булочник их королевских высочеств герцога Орлеанского и принца Конде; я его выбрал потому, что он мой сосед, и держусь за него потому, что сам объявил его лучшим хлебопеком в мире.

Толстяк: Это надо запомнить; я ем много мучного, а с подобными хлебцами готов обойтись без всего остального.

Другой толстяк: Да что же это вы делаете? Едите только бульон от супа и оставляете прекрасный рис из Каролины!

Я: Я следую особой диете.

Толстяк: Плохая диета, рис для меня – наслаждение, как и остальные крахмалистые продукты, а также макароны и все такое прочее: нет ничего сытнее, недорого и никаких забот.

Толстяк, получивший подкрепление: Сударь, передайте мне, пожалуйста, картофель, он прямо перед вами. Тут еду разбирают с такой скоростью, что, боюсь, мне ничего не достанется.

Я: Вот он, сударь, теперь у вас под рукой.

Толстяк: Но вы ведь наверняка себе тоже положите? Здесь хватит на двоих, а после нас хоть потоп.

Я: Нет, я воздержусь; картофель я ценю лишь как защитное средство от голода, а вообще-то, нахожу его в высшей степени пресным.

Толстяк: Гастрономическая ересь! Нет ничего лучше картофеля; я-то ем его в любом виде, а если он появляется и при второй подаче, будь то по-лионски, будь то в виде суфле, потребую соблюдения моих прав.

Толстая дама: Будьте так добры, пошлите для меня за фасолью по-суассонски, я вижу ее на том конце стола.

Я (выполнив ее просьбу и тихонько пропев на известный мотив):

Суассонцам что за боль, Коль растет у них фасоль…

Толстуха: Не шутите так, для того края фасоль – настоящее сокровище. Париж делает на этом значительные суммы. Я прошу вас пощадить и мелкие болотные бобы, их еще называют английскими; когда они еще зеленые – это просто объедение, пища богов.

Я: Анафема фасоли! Анафема болотным бобам!

Толстуха (решительно): Начхать мне на вашу анафему; уж не считаете ли вы себя Вселенским собором?

Я (обращаясь к другой полной даме): Поздравляю вас, мадам, вы так и пышете здоровьем; мне кажется, вы немного поправились с того последнего раза, когда я имел честь видеть вас?

Полная дама: Вероятно, это благодаря моей новой диете.

Я: Какой же?

Полная дама: Я уже некоторое время завтракаю вкусным жирным супом, одна чашка, как для двоих, да какого супа! Ложка стоймя стоит.

Я (обращаясь к другой даме): Мадам, если ваши глаза меня не обманывают, вы не прочь отведать кусочек этой шарлотки? Я разрежу ее в вашу честь.

Толстуха: А вот и нет, сударь! Мои глаза вас все-таки обманули, тут есть кое-что получше, и оба мужского рода: вот этот рисовый пирог с золотистыми боками и тот гигантский савойский бисквит. Да будет вам известно, я просто обожаю сладкую выпечку.

Джеймс Гилрей. Противостояние сферы и плоскости. Сатирическая гравюра. 1792.

Я (обращаясь к другой даме): Пока на том конце говорят о политике, не желаете ли, мадам, чтобы я попросил принести для вас вон тот круглый торт с миндальным кремом?

Толстуха: С большой охотой: для меня нет ничего лучше тортов и пирожных. У нас снимает квартиру кондитер, и я думаю, что мы с дочерью проедаем все, что он платит за жилье, а может, и больше.

Я (присмотревшись к сидящей рядом юной особе): Вам очень на пользу эта диета, мадам, ваша дочь – очень красивая барышня, во всеоружии.

Толстуха: Ну вот! Представляете, подруги иногда ей говорят, что она чересчур полная!

Я: Быть может, из зависти?..

Толстуха: Вполне возможно. Впрочем, я выдаю ее замуж, а после первого ребенка все встанет на свои места.

При помощи подобных речей я прояснял теорию, элементы которой взял вне рода человеческого, а именно: главная причина излишней полноты – это всегда перегруженный мучными и крахмалистыми продуктами режим питания, и я убедился, что один и тот же режим всегда приводит к одинаковым результатам.

Действительно, плотоядные животные никогда не жиреют (посмотрите на волков, шакалов, хищных птиц, воронов и т. д.).

Травоядные тоже редко жиреют, по крайней мере до тех пор, пока возраст не вынудит их к малой подвижности; и наоборот, они быстро жиреют в любое время, если их кормят картофелем, зерном или всякого рода мукой.

Тучность никогда не встретишь ни у дикарей, ни в общественных классах, где работают ради еды и где едят лишь для поддержания жизни.

Причины тучности.

100. Согласно предыдущим наблюдениям, точность которых каждый может проверить, главные причины тучности определить легко.

Первая – это природная предрасположенность индивида. Почти все люди рождаются с какими-нибудь предрасположенностями, которые накладывают свой отпечаток на его облик. Из сотни людей, умирающих от легочных болезней, девяносто имеют темные волосы, длинное лицо и острый нос. Из сотни толстяков у девяноста укороченное лицо, круглые глаза и притупленный нос.

Так что в самом деле бывают люди, некоторым образом приуготованные к тучности, у них при прочих равных условиях пищеварительная система вырабатывает гораздо большее количество жира.

Эта физическая истина, которая, я глубоко убежден, досадным образом влияет на мою манеру видеть вещи в некоторых случаях.

Когда встречаешь в обществе живую барышню с плутоватым носиком, что называется кровь с молоком – с округлыми формами, пухленькими ручками, с маленькими полненькими ножками, которой все восхищаются и находят ее очаровательной, я, искушенный опытом, заглядываю в ее будущее годиков эдак на десять и вижу горестные следы, которые тучность оставит на этих столь свежих прелестях, и заранее оплакиваю зло, которое еще не случилось. Это досрочное сожаление – тягостное чувство, но также и лишнее доказательство того, что человек стал бы еще несчастнее, если бы мог предвидеть будущее.

Вторая из главных причин тучности заключается в муке и крахмале, которые человек делает основой своего повседневного питания. Мы уже говорили, что все животные, которые питаются мучнистыми растениями, жиреют добровольно или насильно; в этом человек лишь следует общему правилу.

Крахмалистые продукты быстро производят свое действие, особенно когда соединяются с сахаром: сахар и жир содержат водород, общий для них элемент; оба эти продукта горючи.

В этом соединении крахмал становится тем более активным, что смесь приятна на вкус, а сласти едят, только когда естественный аппетит уже удовлетворен и остается лишь тот аппетит к роскошествам, который мы принуждены возбуждать самым изысканным из того, что может предложить искусство, и самым соблазнительным из того, что появляется на столе.

Крахмал ничуть не меньше сгущает кровь, когда попадает в организм с напитками, такими как пиво и другие того же рода. Обычно у народов, которые его пьют, встречаются самые роскошные животы, и некоторые парижские семьи, которые в 1817 году из экономии пили пиво, потому что вино стоило довольно дорого, вознаграждались за это объемистой пузатостью, с которой они не знали, что делать.

101. Двойной причиной тучности служит увеличение длительности сна и недостаток физических упражнений.

Человеческое тело многое восстанавливает во время сна и при этом мало теряет, поскольку мышечная активность у спящего приостановлена. Поэтому необходимо растрачивать приобретенный излишек с помощью активных упражнений; но если человек много спит, то тем самым он ограничивает время, когда мог бы ими заняться.

Через другое последствие большие любители поспать сторонятся всего, что грозит им хотя бы малейшей тенью усталости; излишек усвоенной пищи уносится циркулирующим потоком, который берет это на себя, правда посредством операции, коей природа остается тайной; несколько добавочных сотых водорода – и образовавшийся жир загоняется в ячейки клеточной ткани.

102. Последняя причина тучности коренится в избытке еды и питья.

В утверждении, что привилегией рода человеческого является способность есть, не испытывая голода, и пить, не испытывая жажды, имеется свой резон; и действительно, животные не могут иметь такой способности, ибо рождается она из представления о застольном удовольствии и желания увеличить его длительность.

Эта двойная наклонность встречается везде, где мы видим человека; известно ведь, что дикари обжираются и упиваются до скотского состояния всякий раз, когда подворачивается повод для этого.

Что касается нас, граждан Старого и Нового Света, которые считают, что достигли апогея цивилизации, то несомненно, что мы едим слишком много.

Я говорю это не для малого количества тех, кто, будучи задавлен скупостью или бедностью, живет в одиночестве или в стороне от других людей: первые – радуясь тому, что копят, вторые – стеная, что не в силах поступать иначе; я говорю это утвердительно для тех, кто, окружая нас и по очереди бывая то радушными хозяевами, то гостями, любезно предлагает или учтиво принимает; кто, не испытывая настоящей потребности, ест какое-нибудь кушанье только потому, что оно привлекательно, и пьет какое-нибудь вино только потому, что оно из чужих краев; я говорю это ради того, чтобы подчеркнуть: сидят ли они каждый день в гостиной, отмечают ли только воскресенье, а порой и понедельник, все они в подавляющем большинстве едят и пьют слишком много, каждодневно без всякой надобности потребляя непомерные объемы снеди.

Эта причина, присутствующая почти постоянно, действует по-разному в зависимости от комплекции разных людей; и тех, у кого плохой желудок, она приводит не к тучности, а к несварению.

Анекдот.

103. У нас перед глазами пример, ставший известным половине Парижа.

Г-н Ланг владел одним из самых блестящих домов в этом городе; особенно великолепным считался его стол, но, увы, желудок у него был настолько же плох, насколько велико было его гурманство. Он охотно воздавал ему честь и ел с особенной отвагой, достойной лучшего применения.

Джордж Крукшенк. Обжора. Сатирическая гравюра. 1838.

Все шло хорошо до кофе включительно; но вскоре желудок отказывался от напряженной работы, к которой его принуждали, начинались боли, и несчастный гастроном был вынужден броситься на диван, где и оставался до следующего дня, искупая долгой тоской полученное им краткое удовольствие.

Но что было особенно примечательно, так это его упрямая неисправимость; покуда он был жив, он неумолимо подвергал себя этому странному чередованию, и вчерашние страдания никогда не влияли на его завтрашнюю трапезу.

На индивидов с активным желудком избыточное питание действует так, как это описано в предыдущем разделе. Переваривается все, а то, что не было необходимо для восстановления сил, откладывается про запас, превращаясь в жир.

У других людей имеет место постоянное несварение: пищевые продукты проходят сквозь них не усваиваясь, без всякой пользы, и те, кто не знает причины этого, удивляются, что столько хороших вещей не дают лучшего результата.

Надобно все же заметить, что я вовсе не исчерпываю эту тему до дна, ибо найдется множество второстепенных причин, порожденных нашими привычками, затруднениями, маниями, удовольствиями, которые дополняют и усиливают уже указанные мною причины.

Я завещаю все это своему последователю, коего оставил в начале этой главы, и довольствуюсь лишь снятием первин, то бишь первым отведываю это блюдо, что является правом первопроходца в любой области.

Невоздержанность уже давно привлекает внимание наблюдателей.

Философы превозносили умеренность, властители вводили законы против роскоши и чрезмерных расходов, религия морализировала гурманство; увы! – никто не съел ни кусочком меньше, а искусство переедания с каждым днем все больше процветает.

Быть может, я был бы удачливее, свернув на новый путь и разъяснив физические неудобства тучности; быть может, забота о самом себе (self-preservation) окажется более влиятельной, чем мораль, более убедительной, чем проповеди, более сильной, чем законы, и я верю в прекрасный пол, всецело расположенный открыть глаза свету.

Неприятные стороны тучности.

104. Тучность пагубно влияет на оба пола, ибо вредит и мужской силе, и женской красоте.

Она вредит силе, потому что, увеличивая массу, которую надо приводить в движение, она нисколько не увеличивает саму двигательную силу; она вредит еще и тем, что, стесняя дыхание, делает невозможным любой труд, требующий продолжительного применения мышечной силы.

Тучность вредит красоте, разрушая изначальную гармонию пропорций, потому что не все части толстеют равномерно.

Она вредит красоте еще и тем, что заполняет углубления, которые природа предназначила к затенению; так что нет ничего обыденнее, чем встретить некогда пикантные физиономии, которые из-за тучности стали почти неузнаваемыми.

Глава последнего правительства[154] не избежал действия этого закона. Он очень располнел в своих кампаниях, его бледность приобрела восковой оттенок, а заплывшие жиром глаза утратили горделивое выражение.

Тучность влечет за собой отвращение к танцам, прогулкам, верховой езде или непригодность ко всем занятиям и развлечениям, которые требуют хоть немного ловкости и гибкости.

Она также предрасполагает к различным болезням, таким как апоплексия, водянка, язвы на ногах, и затрудняет излечение всех прочих недугов.

Примеры тучности.

105. Из толстых героев в моей памяти сохранились только Ян Собеский и Марий.

Марий, который был невысок ростом, растолстев, стал таким же в ширину, как и в высоту, и, быть может, именно эта ненормальность устрашила кимвра, подосланного, чтобы его убить.

Что касается короля Польши, то его тучность чуть не стала для него гибельной, поскольку, врезавшись в скопление турецкой конницы, он был вынужден бежать, но вскоре стал задыхаться и был бы неминуемо изрублен, уже почти потеряв сознание, если бы некоторые из его адъютантов не помогли ему усидеть на коне, а другие великодушно пожертвовали собой, сдерживая врага.

Если я не ошибаюсь, герцог Вандомский, этот достойный сын великого Генриха IV, тоже отличался необычайной тучностью. Он умер на постоялом дворе, брошенный всеми, и сохранил еще довольно сознания, чтобы увидеть, как последний из его людей выдернул из-под его головы подушку, на которой он лежал, перед тем как испустить дух.

Книги переполнены примерами чудовищной тучности; я их оставляю, чтобы в немногих словах рассказать о тех, которые собрал сам.

Г-н Рамо, мой однокашник, мэр Шалёра в Бургундии, был всего пяти футов двух дюймов росту, а весил пятьсот фунтов.

Г-н герцог де Люинь, рядом с которым я часто сиживал, из-за своей толщины стал огромным; ожирение обезобразило его красивое лицо, и последние годы своей жизни он провел в почти постоянной дреме.

Но самое в этом роде необычайное из того, что я видел, это некий житель Нью-Йорка; в Париже еще найдется немало французов, которые могли полюбоваться на него: он сидел на Бродвее, в непомерно огромном кресле, ножки которого могли бы удержать и церковь.

Звали его Эдуард, ростом он был не выше пяти французских футов десяти дюймов, но при этом, поскольку из-за жира его распирало во все стороны, в обхвате имел самое малое восемь футов. Пальцы его были как у того римского императора, которому ожерелья его жены служили кольцами; его руки и ляжки были толщиной с человека среднего телосложения, слоновьи ступни продолжались кверху тумбообразными ногами; его нижние веки отвисали из-за веса жира, тащившего их за собой; но гнуснее всего было видеть три шарообразных подбородка больше одного фута длиной, которые свешивались ему на грудь, так что его лицо казалось капителью какой-то витой колонны.

В этом состоянии Эдуард проводил свою жизнь, сидя у выходившего на улицу окна в нижней зале и выпивая время от времени стакан эля, – большой кувшин (pitcher) с этим питьем всегда стоял подле него.

Разумеется, столь необычный персонаж не мог не привлечь взгляды прохожих; но им не стоило слишком там задерживаться: Эдуард без промедления обращал их в бегство, обращаясь к ним замогильным голосом: «Wat have you to stare like wild cats!.. Go your way you lazy body… Be gone you good fort nothing dogs…» («Чего очумело таращитесь, будто дикие кошки?.. Прочь, собаки дрянные!..») – и добавляя другие не менее ласковые слова.

Поскольку я часто приветствовал его по имени, мне довелось несколько раз поговорить с ним; он утверждал, что нисколько не скучает и вовсе не чувствует себя несчастным, так что, если смерть его не потревожит, он охотно дождался бы таким манером конца света.

Из всего вышесказанного следует, что хотя тучность и не является болезнью, но здоровым это состояние тоже не назовешь, а впадаем мы в него почти всегда по нашей собственной вине.

Отсюда вытекает, что желание уберечь себя от этого состояния или же выйти из него, если оно уже достигнуто, должно быть у всех. Именно ради них мы намерены рассмотреть, какие средства для этого предоставляет нам наука, дополненная наблюдением.