Размышление XIX. О сновидениях.

Сновидения – это впечатления одностороннего действия, которые проникают в душу без помощи внешних факторов.

Это хоть и обыденные, но в то же время необычайные явления, и мы мало что о них знаем.

Повинны в этом ученые, еще не предоставившие нам достаточного количества наблюдений. Необходимая помощь придет со временем, когда двойственная природа человека будет лучше изучена.

При современном состоянии науки должно считаться установленным, что существует некий флюид, мощный и всепроникающий, который передает в мозг полученные чувствами впечатления, и благодаря возбуждению, вызванному этими впечатлениями, у нас рождаются мысли.

Абсолютный сон вызывается истончением и ослаблением этого флюида.

Надобно полагать, что усилия по перевариванию и усвоению пищи, которые отнюдь не прекращаются во время сна, восстанавливают эту потерю, так что при наступлении момента, когда человек уже имеет все необходимое для действия, он еще недостаточно возбужден внешними факторами.

Тогда нервный флюид, подвижный по своей природе, переносится в мозг по нервным каналам; он проникает в те же места и по тем же следам, а проходя тем же путем, должен неизбежно производить те же действия, хотя и с меньшей интенсивностью.

Мне кажется, что причину этой разницы легко уловить. Когда бодрствующий человек впечатлен неким внешним объектом, он получает от него точное, непосредственное и безусловное ощущение; орган весь целиком находится в движении. Когда же, напротив, то же самое впечатление передается человеку во время его сна, тогда задействована только остаточная часть нервов, ощущение обязательно должно быть менее живым и менее верным; а для того, чтобы нас лучше поняли, мы говорим, что бодрствующий человек получает сотрясение всего органа, а человек спящий – только колыхание той его части, что соседствует с мозгом.

Тем не менее известно, что в эротических снах природа достигает своей цели почти так же, как при бодрствовании, но эта разница рождается из самого различия органов, поскольку половое влечение нуждается только в возбуждении, каким бы оно ни было, и каждый пол несет в себе все необходимое для совершения акта, к которому его предназначила природа.

Какие исследования необходимо произвести.

87. Итак, когда нервный флюид устремляется в мозг, он всегда проникает туда по каналам, предназначенным для задействования какого-либо из наших чувств, и вот почему он пробуждает там определенные ощущения или цепочки тех или иных мыслей, более предпочтительных, нежели другие. Таким образом, когда задет зрительный нерв, нам кажется, будто мы видим; когда задет слуховой – будто слышим и т. д. И отметим здесь одну по меньшей мере странную особенность: очень редко бывает, чтобы ощущение, которое мы испытываем во сне, относилось ко вкусу и к обонянию; когда нам снится сон о цветнике или о лугах, мы видим цветы, не чувствуя их запаха, а если во сне участвуем в трапезе, то видим блюда, не наслаждаясь их вкусом.

Это была бы работа, достойная самых сведущих ученых: раскрыть тайну, почему два наших чувства вовсе не производят впечатления на душу во время сна, тогда как четыре других пользуются почти всей своей силой. Я не знаю ни одного психолога, который занимался бы этим.

Заметим также, что чем глубже эмоции, которые мы испытываем во сне, тем большую силу они имеют. Так, даже самые чувственные наши мысли – сущий пустяк по сравнению со страхом, который мы испытываем, видя во сне, что теряем дорогого ребенка или что нас собираются повесить.

В таком случае можно проснуться, обливаясь потом или слезами.

Природа сновидений.

88. Какими бы странными ни были мысли и представления, которые порой смущают нас во сне, все же, присмотревшись к ним внимательней, мы увидим, что это всего лишь воспоминания или сочетания воспоминаний. Я хочу сказать, что сны – всего лишь память чувств.

Стало быть, их странность состоит лишь в том, что необычно само соединение этих идей, потому что оно свободно от законов хронологии, условностей и времени; таким образом, если хорошенько разобраться, никто никогда не видел во сне того, что прежде было ему совсем неизвестно.

Нас не удивит странность наших сновидений, если мы поразмыслим над тем, что, когда человек бодрствует, четыре силы следят друг за другом и взаимно друг друга поправляют, а именно: зрение, слух, осязание и память; когда же он спит, каждое чувство пользуется исключительно своими собственными ресурсами.

Мне хочется сравнить оба эти состояния мозга с фортепьяно, за которым сидит пианист и забавы ради рассеянно пробегает пальцами по клавишам, словно припоминая какую-то смутную мелодию, хотя мог бы внести в свою игру полную гармонию, если бы задействовал все свои средства. Это сравнение можно было бы развить гораздо дальше, добавив, что размышление для идей – то же самое, что гармония для звуков, и что некоторые идеи содержат в себе другие, так же как главный звук содержит в себе другие звуки, вторичные по отношению к нему, и т. д. и т. д.

Система доктора Галля.

89. Мало-помалу увлекшись темой, отнюдь не лишенной привлекательности, я наконец подобрался к системе доктора Галля, который пропагандирует и защищает представление о многообразии органов мозга.

Стало быть, мне не следует ни двигаться дальше, ни заступать за границы, которые я сам себе определил; и все же из любви к науке, коей, как читатель мог заметить, я далеко не чужд, я не могу удержаться и приведу здесь два тщательно сделанных мною наблюдения, на которые можно положиться тем более, что среди читателей найдется немало людей, способных засвидетельствовать их правдивость.

Наблюдение первое.

Году в 1790-м жил в деревне Жеврен, неподалеку от Белле, один чрезвычайно хитрый делец по имени Ландо, сколотивший себе кругленькое состояние.

Но вот внезапно беднягу разбил паралич, да так, что его сочли мертвым. Однако на помощь ему пришла медицина, и он выкарабкался, правда не без потерь, потому как его оставили все умственные способности, а главное, память. Тем не менее, поскольку он еще худо-бедно влачил ноги и даже вернул себе аппетит, за ним сохранили управление собственным добром.

Увидев его в таком состоянии, все, кто вел с ним дела, решили, что пришло время отыграться, и, притворяясь, будто хотят проведать больного, зачастили к нему со всех сторон, предлагая ему сделки, покупки, продажи, обмены и прочее, что раньше было предметом его обычных спекуляций. Но осаждавших его ожидал большой сюрприз, и вскоре до них доходило, что придется убраться восвояси не солоно хлебавши.

Продувной старик ничего не утратил из своих прежних коммерческих способностей и, оставаясь тем же человеком, который порой не узнавал своих слуг и забывал все, включая собственное имя, все-таки умудрялся быть в курсе цен на любой товар и помнил вплоть до арпана стоимость любого виноградника или леса на три лье в округе.

В отношении этих вещей его суждение осталось нетронутым; а поскольку его уже меньше опасались, то большинство тех, кто прощупывал дельца-инвалида, попались в те самые ловушки, которые приготовили ему.

Наблюдение второе.

Жил в Белле некий г-н Широль, долго прослуживший в полку королевских телохранителей как при Людовике XV, так и при Людовике XVI.

Умственные способности старого солдата были как раз под стать службе, которую ему приходилось исполнять всю свою жизнь, но он в высшей степени обладал даром игрока, так что не только хорошо играл во все старые игры, такие как ломбер, пикет, вист, но и когда в моду входила новая, уже с третьей партии знал все ее тонкости.

Однако г-на Широля тоже разбил паралич, да так, что он впал в состояние почти полной нечувствительности. Тем не менее две вещи удар все-таки пощадил: пищеварение и дар к игре.

Он каждый день приходил в дом, где более двадцати лет имел обыкновение играть, устраивался в уголке и неподвижно сидел, клюя носом, не интересуясь ничем, что происходило вокруг.

Когда же наступал момент сыграть партию-другую, ему предлагали поучаствовать; он всегда соглашался и ковылял к столу; вот тогда можно было убедиться, что болезнь, парализовавшая бóльшую часть его способностей, не затронула ничего, касавшегося игры. А незадолго до своей кончины г-н Широль дал истинное доказательство полноты своего существования как игрока.

Заехал к нам в Белле некий парижский банкир, звали его, если мне не изменяет память, г-н Делен.

У него имелись с собой рекомендательные письма, а поскольку он был не только залетная птица, но еще и парижанин, то в нашем маленьком городке большего и не требовалось, чтобы люди наперебой старались ему угодить.

Г-н Делен был гурман и игрок. В отношении первого его каждый день по пять-шесть часов удерживали за столом, так что ему было чем занять себя; что же касается второго, то тут его развлечь было сложнее: он питал большую любовь к пикету и говорил, что играет по шести франков жетон, что намного превосходило ставку в нашей самой дорогой игре.

Чтобы преодолеть это препятствие, учредили товарищество, где каждый принял или не принял участие, в зависимости от своих предчувствий: одни говорили, что парижане знают об этом гораздо больше, чем провинциалы; другие, наоборот, утверждали, что во всех обитателях этого великого города всегда найдется несколько атомов ротозейства. Как бы то ни было, товарищество образовалось. И кому же оно доверило честь защищать общую кассу?.. Г-ну Широлю.

Когда перед парижским банкиром появилась эта длинная, линялая, бледноликая и ковыляющая боком фигура, которая уселась напротив него, он решил поначалу, что это шутка; но, увидев, как призрак берет карты и виртуозно тасует их, он начал верить, что некогда тот мог быть ему достойным соперником.

Не понадобилось много времени, чтобы убедиться: вожделенная способность все еще жива, поскольку не только в этой партии, но и в немалом количестве других, которые за ней воспоследовали, г-н Делен был побит, раздавлен и так ощипан, что перед отъездом ему пришлось отсчитать более шестисот франков, которые были аккуратно поделены между акционерами.

Прежде чем уехать, г-н Делен пришел поблагодарить нас за хороший прием, который мы ему оказали; тем не менее он громко сетовал на немощное состояние своего противника и уверял нас, что никогда не сможет утешиться из-за того, что так неудачно поборолся с мертвецом.

Вывод.

Вывод из этих наблюдений сделать легко: мне кажется очевидным, что удар, который в обоих этих случаях повредил мозг, пощадил ту часть этого органа, которая долго использовалась для комбинаций коммерции и игры, и наверняка она уцелела именно потому, что столь длительное упражнение придало ей силу, или же еще потому, что одни и те же так долго повторявшиеся впечатления оставили там более глубокие следы.

Система доктора Галля. Сатирическая французская открытка. ХIХ в.

Влияние возраста.

90. На природу сновидений влияет и возраст.

В детстве снятся сады, цветы, зелень и прочее, столь же радостное; позже снятся удовольствия, любовные приключения, битвы, свадьбы; еще позже – учреждения, путешествия, благорасположение сильных мира сего или их представителей; наконец, еще позже – дела, затруднения, сокровища, былые удовольствия или давно умершие друзья.

Сны как явление.

91. Порой сон и сновидения сопровождаются некими не вполне обычными явлениями; их изучение может послужить прогрессу антропономии[150], и как раз по этой причине я привожу здесь три наблюдения, которые среди прочих за время своей довольно долгой жизни имел случай самолично сделать в ночной тиши.

Наблюдение первое.

Как-то ночью мне приснилось, что я раскрыл секрет того, как освободиться от законов тяготения, так что моему телу стало безразлично, подниматься или опускаться, поскольку я мог делать и то и другое с одинаковой легкостью и по собственному желанию.

Это состояние показалось мне восхитительным, и, быть может, даже немало людей видели во сне нечто подобное, но вот что делает его и вовсе особенным: я сам себе объяснял очень ясно (так мне, по крайней мере, кажется), с помощью каких средств удалось добиться такого результата, а сами эти средства казались мне такими простыми, что я удивлялся, как не додумался до этого раньше.

Когда же я проснулся, эта объяснительная часть совершенно выскользнула у меня из головы, но заключение осталось, и с тех пор я не в силах отказаться от убежденности, что рано или поздно какой-нибудь более просвещенный гений совершит это открытие, и на всякий случай прикидываю, когда это произойдет.

Наблюдение второе.

92. Всего несколько месяцев назад я испытал во сне необычайное наслаждение. Оно состояло в своего рода сладостном содрогании всех частиц, составляющих мое существо. Это было что-то вроде очаровательного ощущения мурашек по всему телу, с головы до пят, которое пробирало меня до мозга костей. Мне казалось, что я вижу фиолетовое пламя вокруг своего лба:

Lambere flamma comas, et circum tempora pasci[151].

Думаю, что это состояние, которое я ощутил вполне физически, продлилось по меньшей мере секунд тридцать, и я проснулся с удивлением, к которому отчасти примешивался испуг.

Из этого ощущения, которое до сих пор все еще очень живо в моей памяти, и из некоторых наблюдений, сделанных по поводу этого экстатичного возбуждения, я извлек вывод, что границы наслаждения еще недостаточно изучены и толком не установлены, и вдобавок неизвестно, какую степень блаженства способно выдержать наше тело.

Я надеюсь, что через несколько веков будущая физиология овладеет этими необычайными ощущениями и будет предоставлять их по желанию, как вызывают сон посредством опиума, и наши двоюродные правнуки благодаря этому получат возмещение за те ужасные боли, которым мы порой подвержены.

Предложение, которое я только что высказал, отчасти опирается на аналогию, поскольку я уже заметил, что власть гармонии, которая доставляет столь яркие, столь чистые и жадно взыскуемые наслаждения, была совершенно неизвестна древним римлянам: это открытие отделяет от Античности не более пятисот лет.

Наблюдение третье.

93. В VIII[152] (1800-м) году, как-то вечером, обошедшимся без каких-либо примечательных происшествий, я лег спать и проснулся около часа ночи – это обычное время моего первого сна. Я находился в состоянии совершенно необычного умственного возбуждения; восприятие было очень ярким, идеи глубокими; мне казалось, что мои мыслительные способности возросли. Я приподнялся на своем ложе, и глаза мне заполнило ощущение бледного, похожего на дымку, света, который никоим образом не помогал различать предметы.

Если бы я руководствовался только множеством мыслей, которые стремительно роились у меня в голове, сменяя друг друга, то мог бы подумать, что это состояние длится уже несколько часов; однако, взглянув на часы, я удостоверился, что прошло не более получаса. И тут какое-то внешнее, не зависящее от моей воли событие вырвало меня из сна и возвратило к земным делам.

В то же мгновение ощущение света исчезло, я почувствовал, что падаю, теряю силы; границы моих умственных возможностей сузились; одним словом, я снова стал таким же, каким был накануне.

Но поскольку я вполне проснулся, моя память, хотя краски и поблекли, смогла удержать мысли, промелькнувшие в моем мозгу.

Первые касались времени. Мне казалось, что прошлое, настоящее и будущее имеют одну природу и являются всего лишь точкой, так что я с одинаковой легкостью должен был и предвидеть будущее, и вспоминать прошлое. Вот и все, что мне осталось от моего первого прозрения, которое оказалось частично стертым другими, которые за ним последовали.

Мое внимание перенеслось на чувства; я стал классифицировать их по уровню совершенства и, придя к мысли, что они должны быть у нас как внутри, так и снаружи, занялся исследованием этого.

Я уже нашел три, даже почти четыре, когда вдруг снова упал на землю. Вот они:

Сострадание – это когда человек принимает близко к сердцу чужое страдание.

Расположение – это чувство предпочтения, относящееся не только к некоему объекту, но и ко всему, что его касается либо вызывает воспоминание о нем.

Симпатия – также является чувством предпочтения, которое влечет два объекта друг к другу.

На первый взгляд может показаться, что эти два чувства – одно и то же; однако вот что не дает спутать одно с другим: расположение не всегда обоюдно, а симпатия обоюдна обязательно.

Наконец, занимаясь состраданием, я пришел к выводу, который считаю очень правильным и чего я прежде не замечал: именно сострадание, которое является следствием этой прекрасной теоремы, – изначальная основа всех законодательств:

НЕ ДЕЛАЙ ДРУГИМ ТОГО, ЧЕГО НЕ ХОЧЕШЬ,

ЧТОБЫ ДЕЛАЛИ ТЕБЕ.

Do as you will done by,

Alteri ne facias quod tibi fieri non vis.

К тому же именно эта идея осталась у меня в памяти после того, что я испытал в том необычном состоянии; и я охотно отдал бы, если бы такое было возможно, все оставшееся мне время жизни за один месяц подобного существования.

Литераторы поймут меня гораздо скорее, чем другие, ибо в их среде мало найдется таких, с кем бы не случалось (в разной степени, конечно) нечто подобное.

Лежишь себе в своей постели, в тепле, в горизонтальной позиции, надежно укрыв голову ночным колпаком, думаешь об уже начатом произведении, которое ждет тебя на столе, воображение разогревается, мысли льются через край, за ними поспешают слова – так что надо встать и взяться за перо, а потому снимаешь свой ночной колпак и садишься за письменный стол.

Но вдруг – ты уже не тот, кем только что был, воображение остыло, нить мыслей прервалась, слов не хватает; приходится с трудом искать то, что находилось так легко, и нередко ты вынужден отложить работу до более счастливого дня.

Все это легко объясняется воздействием, которое должно оказывать на мозг изменение позы и температуры: здесь мы вновь обнаруживаем влияние физического на умственное.

Внимательно изучая это наблюдение, я, возможно, забрел слишком далеко, однако наконец пришел к мысли, что своей экзальтированностью народы Востока отчасти обязаны тому, что, придерживаясь религии Магомета, они всегда тепло укрывают голову, а все устроители монашеских сообществ ради достижения противоположного эффекта вменяли монахам в обязанность иметь эту часть тела открытой и выбритой.