В третью неделю мая. Не бойся. Наша судьба не может быть отнята у нас. Это дар. Данте Алигьери День близился к закату, и пора было отправляться домой. Окажись я в этих местах случайно, как и многие другие неподготовленные путешественники, возможно, и я бы пожала плечами: ну одна руина, ну другая. Но к этой поездке я уже много знала о катарах, поэтому тихо сидела в машине, вновь переживая увиденное: одно дело читать в книгах и совсем другое оказаться в этом месте. Ничего подобного я не видела в своей жизни: руины замков, словно вырастающие из скал, с огромной высоты смотрят на долину и небольшие деревни внизу. – Я обещал сюрприз, – сказал граф. Все ближе подступали Пиренеи, все ниже опускалось солнце. Мне показалось, что впереди выросла скала с зубцами на вершине, но чем ближе мы подъезжали, тем четче вырисовывались башни и зубчатые стены замка, который словно создала сама природа, вылепив солнцем и ветром серые зубцы того же цвета, что и сама скала. Неширокая дорога вела наверх, к замку на самой вершине. Внизу открывались панорамы долины с зелеными лугами и рощами, с одной стороны были четко расчерчены виноградники, с другой – возвышались горы, а здесь, наверху, были только скалы, тяжелые серые камни и небо казалось очень низким, словно до него можно дотронуться рукой. Последнюю, самую тяжелую часть дороги – крутые лестницы – я прошла одна. Ненавижу подниматься на такие вершины, тем более устав после долгого дня в руинах не менее высоко забравшихся замков. Но отказываться было неудобно, зачем-то граф привез меня сюда, оставив этот замок напоследок. Казалось, что крутые лестницы ведут в небо. Я поднялась в зал донжона, окруженный со всех сторон старинными каменными стенами, поддерживаемый колонной, в бойницы проникали лучи заходящего солнца, и в теплом вечернем свете серый камень становился коричневым и теплым. Тишина словно коконом закрыла скалу, грело вечернее солнце. Внизу уже ложились длинные тени, а здесь солнце еще гладило лучами древние руины. В других замках я слушала истории, проникалась моментом, а здесь были только я, руины, небо и уходящий день. Что-то особенное, что не выразишь словами, окутывало и меня, и гору, и замок, забирая усталость и наполняя восторгом – вот сейчас на моих глазах осязаемо заканчивается день, уходит солнце и все меняется. Сказать, что я вздрогнула, – значит не сказать ничего. Уже почти спустившись с крутых лестниц, я наткнулась на седого старика с крепкой палкой в руках, на которую он опирался, смотря вдаль. Палка была совсем не тростью, а толстой, с обрубленными сучками веткой какого-то хвойного дерева. Я чудом не завопила, готовая поверить в материализацию духа просветленного катара, а старик кивнул как-то очень обстоятельно и даже одобрительно и сказал: – Керибюс – это последний замок. – Последний в каком смысле? – Не Монсегюр. – Я не поняла… в смысле последний? Старик указал палкой в темнеющее небо: – Прошло двенадцать лет, прежде чем пал последний замок катаров. Монсегюр был уничтожен в 1243 году, Керибюс – лишь в 1255-м. Здесь служил Жильябер де Кастр, епископ Тулузы, один из последних «Совершенных». Замок охранял рыцарь Шабер де Барбайра. Двенадцать лет хранили они веру после падения Монсегюра. Замок Керибюс. Зал замка Керибюс. – Salut, Nicolas, ça va? – Из-за поворота вышел граф, и я выдохнула. А то ходят тут привидения, палками машут, истории какие-то рассказывают. – Michel! – заулыбался старик, и они обнялись и расцеловались в обе щеки. – Это замок Керибюс, вы так резво рванули вверх, что я не успел ничего рассказать, а я туда уже не заползу, – сказал граф. – Так я ей и рассказываю, – взмахнул рукой месье Николя и вежливо наклонил голову, словно впервые меня увидев: – Мадам! А дальше мне пришлось двадцать пять раз повторить: «Помедленнее, пожалуйста! Не надо так быстро», потому что рассказ понесся с двух сторон. Мужчины словно вспоминали историю, случившуюся с их родственниками неделю, ну, может, месяц назад, бурно обсуждая и перебивая друг друга. Я понимала только отдельные слова, сообразив в конце концов, что они говорят на языке ок. Пришлось просить перейти на французский. – Это каталонский замок. Он был построен в 1021 году графом Бесалу Бернардом Талафером, потом замок унаследовал знаменитый герой Каталонии Рамон Беренгер. Это одна из самых старых Пиренейских крепостей. – Только после сдачи Керибюса было официально объявлено о полном разгроме катаров. – Оливье же знал все ходы и выходы, он был один из нас, ему и удалось захватить замок. – Он все равно не смог бы это сделать, если бы Шабер де Барбайра не сдал замок в обмен на свою свободу. – Погодите, какой еще Оливье? Оказалось, что сын сеньора Терма, Оливье, помыкался, лишившись всего, да и поступил на королевскую службу, стал одним из самых блестящих рыцарей. Оливье де Терму удалось захватить командующего обороной замка Шабера де Барбайра, с которым он сражался раньше рука об руку и хорошо знал, на что способен противник. И лишь тогда замок был сдан. – Повезло, что это был Оливье. – Почему? Его же наверняка считали предателем? – Благодаря ему многие остались в живых, хоть Оливье и раскаялся, отказался от «ереси», но защищал своих пленников и многих спас от смерти. – Николя живет здесь неподалеку, – махнул куда-то неопределенно вдаль граф, – и часто приезжает сюда по вечерам. – Здесь хорошо думается, – сказал месье Николя, – без суеты. Я не спросила, как они познакомились, почему-то была уверена, что и графу здесь думается очень хорошо. – Неужели катары исчезли навсегда? Мне кажется, у всех здесь это в крови. Никто не хотел возродить их учение? – Ну почему же, все время возникают какие-то «новые катары». Но это не имеет ничего общего с учением. Кто же сейчас откажется от земных благ, вы можете представить себе такого человека в полном разуме и здравии? – Боюсь, что нет. – Вера катаров исчезла, потому что зло сокрушило добро, это не сказки, а реальная жизнь. С помощью мощной церковной и королевской военной машины того времени юг был захвачен вместе с его богатствами. Катары были лишь предлогом, – сказал месье Николя. – Я восхищаюсь верой катаров, – добавил граф. – Они сумели жить вместе со своей паствой по божественным законам, а блага мира были презренны в их глазах. Что бы они сказали, увидев нашу сегодняшнюю реальность, где больше нет чести, а есть лишь мысли о прибыли? Катары были чисты. В нашем мире за редким исключением человек уже ничего не стоит. Я облегченно вздохнула, увидев старенькую машину неподалеку от нашего автомобиля. Как минимум старый Николя не материализовался из воздуха, а действительно приехал сюда из соседней деревни. – Тогда, в третью неделю мая 1255 года, все и закончилось. И Окситания больше никогда не была независимой. Теперь я поняла, почему этот замок оставили напоследок. Здесь закончились эпоха и Окситания. В третью неделю мая. – Мадам, – окликнул меня месье Николя, когда все распрощались, обнялись и мы уже садились в машину, а он остался стоять на дороге, опираясь на свою палку. Я обернулась, и месье Николя кивнул в сторону графа: – А он рассказал вам, что его предок погиб здесь, в замке? Я, округлив глаза, уставилась на графа. Тот пожал плечами и молча сел за руль. – Он был старшим сыном Жильябера де Кастра! – крикнул месье Николя нам вслед. Некоторое время мы ехали молча, а потом я спросила: – Разве «совершенные» могли иметь семью? – Мой предок Жан де Сент-Аран был fils majeur Жильябера де Кастра. – Fils majeur – то есть старший сын? – Fils majeur – fils religieux, старший сын – духовный сын. Я не стала спрашивать дальше, а граф, помолчав немного, сказал: – Nous sommes tous des fils de Dieu – мы все дети Божии… Уже дома, в России, я перечитала множество справочной информации, старательно переводя ее с французского языка, и поняла, о чем говорил граф. «Старший сын» в катарской терминологии – это последняя подготовительная ступень перед катарским епископством, а значит, Жан де Сент-Аран был в числе высших катарских духовных лидеров – «совершенных».