Дэниел М. Хаусман, Майкл С. Макферсон. Серьезное отношение к этике: экономическая теория и современная моральная философия[155].

Быть хорошим человеком – значит серьезно относиться к этике. Однако можно ли сказать то же самое в отношении хорошего экономиста! Имеет ли значение мораль для экономического анализа? Было бы бесполезным призывать экономистов тратить значительную часть своего времени на изучение этики или доказывать, что глубокие знания этики могут быть полезнее в одних областях экономической науки, например в политической экономии, чем в других, например в эконометрике. Тем не менее мы хотели бы показать, что некоторая рефлексия относительно связи между экономикой и этикой могла бы помочь многим экономистам работать эффективнее. Мы хотим подчеркнуть значимость этического подхода к исследованию как в позитивной, так и в нормативной экономической науке. Моральные принципы не только важны при проведении оценок и осуществлении политики, они также оказывают влияние на вопросы, которые задают те, кто занимаются позитивной экономической наукой, и на ответы, которые они считают убедительными.

В данной статье сделана попытка представить обзор последних работ экономистов и специалистов в области этики, сделанных на стыке этих двух дисциплин. Ее цель состоит в том, чтобы предложить общее представление об этой теме для широкой аудитории экономистов-практиков и возможные направления исследований для тех, кто интересуется проблематикой «этики и экономики».[156] После вступительных замечаний и обоснования темы во втором параграфе рассматриваются отношения между моралью и рациональностью и проблемы моделирования моральных обязательств. В третьем параграфе, самом объемном, представлены различные взгляды относительно моральной оценки экономических процессов и результатов. Четвертый параграф посвящен моральным аспектам и предпосылкам теории общественного выбора и теории игр.

1. Экономика и этика.

Прежде чем начать, следует сказать несколько общих слов о связи экономической науки и этики. Те, кто считают, что между ними нет ничего общего, вряд ли будут отрицать связь экономической науки и политики, но скажут, вероятно, что экономика играет в этом взаимодействии чисто техническую роль. Она дает знания о последствиях политических решений, что позволяет политикам выбирать эффективные средства достижения своих целей. Этика определяет цели политики, а экономическая наука – средства. Обе они имеют решающее значение для политики, но почти никак не связаны между собой.

Но такие сильно упрощенные представления об экономисте, обеспечивающем политика технической информацией, свободной от ценностных суждений, являются в лучшем случае удобной для критики карикатурой. Такая картина соответствует образу экономиста, подсчитывающего потери в финансовых поступлениях в результате предлагаемого снижения налогов, но не экономиста, которого просят дать совет. В процессе выработки политики никогда не формулируются в явном виде все значимые цели и ограничения и не определяются способы их оценки.[157] Если бы президент Дж. Картер спросил Милтона Фридмена или Пола Самуэльсона: «Каков «наилучший» путь снижения инфляции?», то ни один из экономистов не увидел бы в этом вопросе четко определенной технической проблемы до тех пор, пока не выяснил бы другие цели, поставленные Картером, и их относительную приоритетность. Кроме того, в какой-то момент им наверняка пришлось бы опираться на собственные ценностные приоритеты. Аналогичные вопросы встают при выборе проблем для исследования: экономисты, которые не хотят «пачкать руки» этическими вопросами, не будут знать, какие технические проблемы им необходимо исследовать.

Так же как при выборе объекта исследования или подаваемого совета, проблемы позитивного и нормативного характера могут взаимодействовать и в процессе проведения исследования. Поскольку одни этические взгляды «соответствуют» привычным приемам экономического моделирования лучше других, экономисты могут уделять больше внимания тем этическим взглядам, которые больше соответствуют их теоретическим предубеждениям, или искажать иные этические взгляды, делая их более удобными. Лучшее понимание тех этических взглядов, которые трудно связать с привычными способами экономической аргументации, например таких, которые делают упор на правах или потребностях, способно повлиять на развитие экономической теории, поскольку ее категории в этом случае модифицируются, открывая новые пути для систематизации опыта. Выяснение сущности иных этических взглядов может также подсказать новые экономические проблемы или теоретические формулировки.[158] Направление влияния не обязательно идет от философии к экономической науке. Некоторые выводы в экономической теории, подобные теореме невозможности Кеннета Эрроу или парадоксу либерализма Амартия Сена, заставляют специалистов в области этики пересматривать свои принципы. Представители экономической науки разработали много аналитических инструментов, например, в области теории игр, теории общественного выбора, измерения общественного благосостояния, которые поставили перед философами-этиками задачу более четко сформулировать свои взгляды и помогли им решить ее.[159] Интеллектуальный прогресс как в этике, так и в экономической теории может стимулировать представителей и той, и другой научной дисциплины.

Почему экономистам необходимо внимание к вопросам морали?

Экономистам следует подумать о вопросах морали по крайней мере по следующим четырем причинам:

1. Мораль экономических агентов влияет на их поведение и, следовательно, на результаты их деятельности. Кроме того, собственные этические взгляды экономистов могут влиять на мораль и поведение других как преднамеренным, так и непреднамеренным образом. Поскольку экономистам интересны результаты, им должна быть интересна и мораль.

2. Стандартная экономическая теория благосостояния опирается на сильные и спорные моральные предпосылки. Поэтому оценка и развитие теории благосостояния требуют внимания к проблемам морали.

3. Выводы, вытекающие из экономической теории, должны быть связаны с моральными обязательствами, направляющими государственную политику. Поэтому, чтобы понять, как экономика связана с политикой, необходимо понимать эти моральные обязательства, что, в свою очередь, требует внимания к морали.

4. Позитивная и нормативная экономические теории часто переплетены между собой. Понимание моральной значимости позитивной экономической теории требует понимания моральных принципов, определяющих эту значимость.

Экономическое значение морали. Мораль влияет на результаты экономической деятельности. Мораль, принятая экономическими агентами, влияет на их поведение. Она находится в числе факторов, которые должны исследоваться экономистами. Например, как отмечали Фред Хирш и другие, экономическая эффективность и экономическая политика в критической степени зависят от нравственных ценностей, которые могут быть подорваны развитием рыночной экономики.[160] Без честности, доверия и доброй воли экономическая жизнь зашла бы в тупик. Постольку, поскольку экономисты стремятся объяснить экономические результаты и обеспечить экономическую эффективность, они нуждаются в обращении к природе и источникам полезных или вредных нравственных достоинств или пороков. Можно ли поддерживать устойчивость полезных с экономической точки зрения достоинств с помощью рационального собственного интереса, или экономические успехи зависят в решающей степени от неэгоистичных моральных обязательств? Роль моральных норм при определении экономических результатов привлекает все большее внимание исследователей в области экономики труда, экономики организации, экономического развития. Эти явления будут рассмотрены ниже (см. с. 135–146 наст. изд.).

За ярким примером экономической значимости моральных норм обратимся к работе Ричарда Титмусса,[161] посвященной системам донорства для переливания крови. Титмусс поставил целью показать, что системы добровольного донорства, подобные существующей в Великобритании, более эффективны, чем коммерческие системы, потому что они воплощают и развивают альтруистические коммунитарные ценности. К. Эрроу в своем содержательном и подробном обзоре поддерживает многие доводы Титмусса, в частности, он подчеркивает серьезные недостатки коммерческих систем при несовершенстве методов тестирования крови на инфекцию. Альтруистичные доноры в отличие от коммерческих не имеют стимулов обманывать врачей относительно безопасности своей крови. Эрроу, однако, ставит под вопрос амбициозное утверждение Титмусса, что в США возможность стать донором за плату подрывает желание доноров сдавать кровь бесплатно.[162] По мнению Эрроу, рынки увеличивают свободу и позволяют нам «не истощать безрассудно ограниченные ресурсы альтруистической мотивации».[163] Эрроу не видит смысла в утверждении Титмусса, что рынки «лишают людей свободы выбора сдавать или не сдавать кровь».[164] Но, как отмечали П. Сингер и А. Хиршман,[165] отношение к альтруизму как к ограниченному ресурсу может быть обманчивым, поскольку, подобно умению, количество этого ресурса может увеличиваться в процессе использования. И все же, как ни туманны выражения Титмусса, коммерциализация действительно способна нанести ущерб. Сдать кровь, когда она не может быть куплена, – значит предоставить нечто буквально бесценное, что сами доноры называют «даром жизни». Сдать кровь, когда она покупается, означает предоставить эквивалент 50 долл.[166] Имеют ли эти положения рациональное обоснование или нет, их потенциальные экономические последствия очевидны, и они могут быть поняты лишь в том случае, если экономисты готовы уделить какое-то внимание изучению этики.

Даже если экономисты должны заниматься «социологическими» воздействиями моральных обязательств на экономические результаты, из этого не вытекает, что им нужно беспокоиться о действительной «истинности» или обоснованности этих моральных обязательств. Но, как нам кажется, экономисты могут продвинуться в своей работе, если будут оценивать моральное поведение людей и их идеи, а также прослеживать их последствия. Для экономистов интересоваться тем, в какой мере наблюдаемые (или предполагаемые) моральные обязательства людей «имеют смысл», естественно, полезно и практически неизбежно. Неудовлетворенность Эрроу аргументом Титмусса частично объясняется тем, что он, по-видимому, не видел реальной причины, почему на желание людей сдавать кровь может оказывать влияние существование рынка. Если предполагаемое предпочтение или нравственная позиция иррациональны, их существование и стабильность можно подвергнуть сомнению. Описания моральных стимулов и суждений также имеют оценочный характер и от этого вовсе не всегда становятся менее полезными.

Кроме того, примеры показывают, что моральные убеждения экономических агентов в отличие от таких причинных факторов, как, например, редкость благ, могут подвергаться воздействию со стороны методов, с помощью которых их анализируют и описывают экономисты. Говорить, что человеческое поведение может быть смоделировано так, как если бы оно определялось исключительно своекорыстным интересом (как это делают в особенности экономисты чикагской школы), или определять рациональность как собственный интерес (как Роберт Франк)[167] – значит оправдывать и стимулировать поведение, движимое собственным интересом. В экспериментах, измеряющих склонность к сотрудничеству между людьми, студенты, изучающие экономику и бизнес, проявляют такую склонность в наименьшей степени.[168] По-видимому, изучение экономики способно сделать людей более эгоистичными.[169] Но фактор, который зависит от способа его описания экономистами, является весьма каверзным объектом исследования.

Тот факт, что экономисты практически не могут описывать моральные обязательства без их оценки и что они оказывают воздействие на то, что видят, тем, как они это описывают, дает им основание думать не только о морали, фактически принятой в изучаемом ими обществе, но и о морали, которая, по их мнению, должна быть принята. Размышления о морали важны не только для нормативной, но и для позитивной экономической теории. Моральные принципы, принятые позитивными экономистами, имеют эмпирическое значение, поскольку эти экономисты являются не только теоретиками, но и экономическими агентами. Их теории отражают их собственные моральные обязательства и влияют на действия и моральные обязательства других людей.

Мораль и стандартная экономическая теория благосостояния. У экономистов – представителей теории благосостояния время от времени возникала мысль, что их подходы являются, в сущности, этически нейтральными, поскольку они базируются на безобидных и бесспорных с этической точки зрения предпосылках, подобных принципу Парето. Однако стандартное определение общественного оптимума предполагает сравнение общественных альтернатив исключительно с точки зрения того, насколько хороши их результаты (а не того, насколько правильны их процедуры), а качество оценивается в соответствии со степенью удовлетворения индивидуальных предпочтений. Это стремление ценить только результаты и измерять эти результаты только по индивидуальным полезностям не является ни нейтральным, ни бесспорным.[170] Конечно, экономисты не ограничивают свое участие в выработке политики определением возможности улучшений по Парето. Принципы Парето в чистом виде непригодны для обоснования, например, анализа затрат и результатов или стандартного предпочтения конкурентных рынков. Фактически, развитие самой теории благосостояния за последние 50 лет, в том числе теория «второго лучшего» (theory of the second-best)[171] и критика так называемого принципа компенсации[172] ясно показали отсутствие какой-либо единой, пригодной на все случаи аргументации для этих известных методов и положений (см. с. 171–191 наст. изд.). Однако стратегия отказа выражать свое мнение всякий раз, когда поиск решений, соответствующих принципу Парето в чистом виде, оказывается тщетным, неубедительна. Поскольку нормативные экономисты должны давать оценки экономических процессов и результатов, они не могут избежать этических оценок методов и принципов, на которые они опираются. Можно прибегнуть к обоснованию стандартных политических выводов, исходя из широкого спектра ценностей, например, обосновывать необходимость конкуренции ее ролью и в укреплении личной свободы, и повышении эффективности.[173] Либо можно улучшать известные методы и прийти к иным политическим выводам. Например, можно откорректировать возможное неравенство распределения в неограниченном анализе затрат и результатов.[174] Когда аргументы развиваются подобным образом, неизбежны сомнительные моральные обязательства.

Значительные усилия прикладной экономической теории благосостояния направлены на то, чтобы разложить нормативные проблемы на проблемы, связанные с эффективностью (efficiency), и проблемы, связанные со справедливостью (equity). Эти усилия мотивируются двумя обстоятельствами.[175] Во-первых, экономическая теория дает достаточно четкие и легко воспринимаемые представления об эффективности, в то время как некоторые представления о справедливости туманны и большинство из них никак не пересекается с терминами экономической теории. Во-вторых, ценности, поддерживающие повышение эффективности, представляются менее сомнительными, чем ценности, лежащие в основе возрастания справедливости. Поэтому проблемы эффективности рассматриваются как бесспорные и управляемые, а проблемы справедливости – как сторонние, спорные и не поддающиеся теоретическому решению. Неудивительно поэтому, что стандартная экономическая теория благосостояния концентрирует внимание на эффективности.

Это обстоятельство уже существенным образом требует привлечения этической теории. Какова моральная основа заботы об эффективности? Действительно ли она менее спорна, чем моральные обязательства, лежащие в основе понятия справедливости? Какие посылки используют экономисты, когда расчленяют проблемы экономического благосостояния на вопросы, связанные с эффективностью и справедливостью? Могут ли эти моральные предпосылки быть обоснованы? Подумайте о таком экстремальном примере, как применение анализа затрат и результатов при принятии решения о строительстве атомной электростанции. Как следует учитывать интересы будущих поколений? Применимы ли с моральной точки зрения нормы дисконта и какой величины они могут быть? Каковы надлежащие пути решения вопросов, связанных с громадными неопределенностями отдаленного будущего?[176]

Как сделать экономическую теорию важной для политики. Когда политики и другие лица, не являющиеся экономистами, думают о проблемах благосостояния, они пользуются понятиями, которые не так просто перевести на язык стандартной экономической теории. Администрация Р. Рейгана заявляла об укреплении «страховочной сетки» (safety net). Люди, живущие за чертой бедности, говорят нам о своих нуждах, но не о предпочтениях. В процессе выработки политики понятия честности, возможности, свободы, прав явно имеют большее значение, чем забота о большем удовлетворении индивидуальных предпочтений. Если экономисты хотят помогать в выработке политики, преследующей подобные цели, они должны связать с ними экономическую теорию, а это требует понимания того, что представляют собой эти туманные понятия, так высоко ценимые людьми.

Рассмотрим, например, вопрос о том, должно ли правительство предоставлять бесплатную продовольственную помощь или медицинское обслуживание или вместо этого увеличить денежную поддержку нуждающихся. Большинство экономистов предложат простой аргумент, доказывающий необходимость монетизации льгот.[177] Постройте карту кривых безразличия потребителя, отразив объем медицинской помощи на одной оси и некий комбинированный потребительский товар – на другой. Рост дохода повышает бюджетную линию. Если рост дохода равен ценности бесплатного медицинского обслуживания, потребитель может приобрести то, что правительство предоставило бы ему в соответствии с его предпочтением, либо может вместо этого потребить больше чего-либо другого. Денежная поддержка повышает благосостояние индивида по крайней мере не меньше, чем помощь в натуральной форме. Денежная поддержка не только более Парето-эффективна (Pareto-superior) по сравнению с натуральной, но также благоприятствует свободе, поскольку расширяет возможности индивидуального выбора. Кроме того, более низкие административные издержки позволят снизить налоги и увеличить объем медицинской помощи.

Хотя такой анализ включает в рассмотрение ценность свободы, он оперирует преимущественно понятиями ортодоксальной экономической теории. Здесь нет упоминания о нуждах, о личном достоинстве, о благоприятных возможностях, о правах или о справедливости. Здесь нет связи с нормативными обязательствами, обосновывающими налогообложение индивидов в целях предоставления подобных выгод.[178] Не все аргументы в пользу натуральных льгот, которые могут следовать из этих положений, носят патерналистский характер, однако оправданию патернализма с самого начала не уделяется серьезного внимания, поскольку благосостояние приравнивается к удовлетворению предпочтений (которые могут быть недальновидными или основанными на неосведомленности).[179] Таким образом, даже если бы этот простой аргумент был справедливым, он не был бы решающим. Весомость этого аргумента, которую следует ему придавать при выработке политики, невозможно определить без более широкого учета вопросов этики.

В качестве еще одного примера рассмотрим очевидно иррациональный способ, с помощью которого большинство обществ выделяют ресурсы на охрану жизни и здоровья. Существенного снижения детской смертности можно было бы достичь за счет выделения более значительных средств не на интенсивный уход за новорожденными, а на улучшение обслуживания беременных и менее проблемных новорожденных. Если героические усилия по спасению жертв обрушений угольных шахт были бы вместо этого направлены на повышение общей безопасности угледобычи, смертность среди шахтеров была бы уменьшена. Сотни тысяч долларов были истрачены на спасение ребенка, упавшего в заброшенный колодец, хотя эти деньги могли бы быть использованы для предотвращения десятков несчастных случаев с другими детьми. Очевидно, что некоторые этические теории, например утилитаризм, сочли бы такие расточительные действия неоправданными, как и многие экономисты. Но в каком обществе мы бы оказались, если бы наша гуманность находилась под постоянным контролем рационального расчета, если бы мы сказали матери ребенка или семьям шахтеров, что жертв можно было избежать, но слишком дорогой ценой? Требует ли рациональное милосердие (которое согласно почти всем этическим теориям является добродетелью), чтобы мы «гуманно» закачали отравляющий газ, чтобы сократить страдания попавших в беду шахтеров? Конечно, эти примеры драматизируют дилемму жизни и смерти, но многие экономические решения требуют относительного взвешивания количества смертей и других ценностей или смерти одних людей относительно смерти других (возможно, среди будущих поколений). Экономисты, работающие над подобными проблемами, нуждаются в понимании важнейших моральных ценностей, которые лежат в основе соответствующих решений, и в выработке практических методов оценки этих ценностей.

О переплетении позитивной и нормативной экономической теории. Многие экономисты полагают, что вопросы, которыми занимается позитивная экономическая теория, – как в действительности функционируют экономические системы, каковы последствия той или иной политики – полностью отличаются от вопросов, составляющих предмет нормативной экономической теории, – каким ценностям должно содействовать экономическое устройство общества и какие политические меры следует принимать. Философы вполне обоснованно поставили под вопрос правомерность такого резкого разграничения.[180] Но даже если философы ошибаются, и такая четкая грань в принципе должна быть проведена, факт состоит в том, что в экономической теории позитивные и нормативные проблемы часто оказываются перемешанными.

Например, Пол Самуэльсон начинает свою известную работу «An Exact Consumption-Loan Model of Capital and Interest» с позитивного вопроса о том, как влияет на ставки процента стремление к сбережению для обеспечения жизни после выхода на пенсию, а затем переходит к имеющему нормативное значение теоретическому вопросу об эффективности конкурентных рынков в бесконечномерных экономиках. Два основных первоначальных замечания по поводу этой работы Самуэльсона, сделанные У. Меклингом[181] и А. Лернером,[182] направлены в своей основе, соответственно, на защиту конкурентных рынков и государства благосостояния. Нормативные проблемы продолжали играть важную роль при разработке и оценке моделей с перекрывающимися поколениями.[183]

Если моральные обязательства разделяются всеми членами общества, то позитивные модели могут иметь четкие нормативные последствия. Например, Джордж Акерлоф и Уильям Диккенс [Akerlof, Dickens 1982] предлагают позитивную модель адаптации индивидуальных убеждений (beliefs) с целью сокращения когнитивного диссонанса. Однако возможность такой адаптации заставляет усомниться в отождествлении благосостояния с удовлетворением предпочтений и, следовательно, имеет непосредственные этические последствия. Если в целях сокращения когнитивного диссонанса индивиды корректируют свои убеждения относительно, например, безопасности своего труда, то это может служить сильным аргументом в пользу государственного регулирования безопасности на производстве. Понять, почему позитивная теория о когнитивном диссонансе или других факторах индивидуального принятия решений способна приобрести такое большое нормативное значение, можно лишь приняв во внимание этические предпосылки, служащие основой ее нормативного эффекта.

То же положение может быть сформулировано иным образом. Несмотря на то что экономисты настаивают на том, что им не следует принимать спорные моральные обязательства (или, может быть, благодаря этому), они зачастую говорят о вопросах политики с позиции большого морального авторитета. Каковы этические основы такого кажущегося авторитета? Какие моральные принципы разделяются большинством экономистов? Почему они кажутся настолько бесспорными?

Таким образом, существует ряд веских причин, по которым экономистам следует думать о морали. Ибо только думая о морали они способны понять, почему позитивная теория может иметь большую моральную значимость, какие ценности на деле определяют выработку политики, какие моральные предпосылки лежат в основе экономической теории благосостояния и какие моральные факторы воздействуют на экономические результаты.

Каким должен быть вклад этики?

Экономисты сталкиваются с вопросами этики, но это не значит, что они найдут ответы на них в научных работах философов. Экономическая наука является специализированной дисциплиной со специфическими инструментами наблюдения и анализа, поэтому от экономистов ждут собственных ответов на многие вопросы. И все же экономисты могут быть приятно удивлены тем, насколько полезной может для них быть современная философия. Она содержит не только систематизированные теории, в том числе, например, новые концепции утилитаризма или контрактуализма, но и целое множество узкоспециализированных работ, которые могут принести пользу экономистам. Некоторые аспекты современной моральной философии будут близки и полезны потому, что они разработаны с помощью методов, которые философы заимствовали у экономистов. Знакомство с моральной философией может также помочь изгнать неоправданные сомнения и скепсис (к которым были склонны экономисты) о возможности приложения рациональных аргументов к ценностям. Наконец, литература по этике будет полезна в качестве напоминания о существовании многих параметров моральной оценки и предупреждения против их сведения к одному или двум.

Последний пункт заслуживает более подробного рассмотрения. Философы разработали многие сложные теоретические проблемы этики, далекие от внимания экономистов. Если не рассматривать моральную философию исключительно как априорную дисциплину, что не только необоснованно, но и непопулярно среди философов, то следует признать, что одна из ее задач должна состоять в придании смысла повседневному нравственному опыту и некотором его упорядочении.[184] По поводу одних проблем (например, допустимости абортов) люди имеют строгие убеждения, по другим (например, о правах животных) у них могут быть сомнения. По некоторым вопросам морали (например, можно ли допустить, чтобы бездомные умерли от голода?) люди легко достигают согласия, тогда как по другим разгораются споры. Моральным оценкам подвергаются самые разнообразные «объекты»: мы можем объявить персону, результат, поступок, эмоцию «хорошими» или «плохими» с моральной точки зрения. Сложность и фрагментация фактических моральных оценок ставят существенные задачи перед теорией, и такая ситуация весьма близка экономистам, хотя и в ином контексте. Возникает кажущаяся неизбежной альтернатива между простотой, обобщенностью и теоретической стройностью, с одной стороны, и правдоподобностью, признанием сложности и «запутанности» – с другой.

Этот вызов ощущается и экономистами, и моральными философами. Но философы могут оказать реальную услугу экономистам в той мере, в какой их работы привлекают внимание к сложности и множественности параметров моральной оценки. Эта услуга отчасти носит негативный характер, поскольку состоит в том, чтобы предупредить экономистов от необдуманных или слишком скорых обобщений. Но она включает также и положительный момент, предоставляя экономистам разнообразие нормативных явлений, к которым они могут приложить свое умение моделировать. Представляется вполне обоснованным предположить, что и экономисты, и философы могут внести большой вклад в улучшение нашего понимания этических проблем, анализируя их отдельные стороны, как кусочки паззла, и тем самым развивая более общие теории морали. Именно такой характер носят многие исследования, которые мы будем далее обсуждать.

2. Мораль и рациональность.

В своем обыденном применении оба определения – «моральный» и «рациональный» – являются нормативными и выразительными: определить выбор как иррациональный или аморальный – значит не просто его охарактеризовать, а вынести о нем отрицательное суждение.[185] Поскольку современной экономической теории свойственно заниматься определением специфических характеристик рационального поведения, постольку ей свойственно и изучать определенные нормы индивидуального рационального выбора. Как эти нормы соотносятся с моральными нормами, и как моральные нормы влияют на действия людей? Ясно, что попытки включить «в картину» категорию морали экономического актора вызывают ряд вопросов.

Чтобы их рассортировать, может быть полезным пойти по двум самостоятельным путям исследования. Один из них заключается в направлении усилий экономистов на эмпирическое изучение влияния моральных норм на человеческое поведение. Такой подход отталкивается от того очевидного факта, что экономическое поведение людей находится под влиянием их моральных убеждений, он стремится выяснить, какое влияние эти убеждения оказывают на экономические результаты. По крайней мере, начать можно с того, чтобы применить такой подход в чисто «позитивном» смысле, – выясняя не то, оправданы данные моральные убеждения или нет, а лишь то, насколько они влияют на поведение. Довольно скоро, однако, такое исследование обращается к вопросу о том, в какой мере наблюдаемые моральные обязательства являются экономически выгодными или наносящими ущерб, и в этом пункте нормативные и позитивные параметры переплетаются. Работа, ведущаяся в этом направлении, склоняется к использованию неточных, приблизительных концепций экономической рациональности и морали, ее цель состоит в поиске категорий, помогающих рассортировать эмпирические феномены.

Другой путь исследования осознанно более теоретичен и концептуален. Каково с абстрактной точки зрения взаимоотношение между моралью и предпочтениями индивидов? Можно ли и нужно ли предлагать концепцию экономической рациональности, придающую смысл разграничению между моральным поведением и максимизацией полезности? Если существуют конкретные ситуации, о которых можно сказать, что в них критерии нравственного поведения и максимизации полезности расходятся, означает ли это, что в некоторых случаях нравственные действия иррациональны или рациональные действия аморальны?

Будет полезно, прежде чем проследить эти два пути исследования, кратко, в основных чертах рассмотреть стандартный взгляд на экономическую рациональность.

Экономическая рациональность.

Экономическая теория изображает экономических агентов, совершающих рациональный выбор. Многие обобщенные представления о реальном выборе, совершаемом людьми, являются одновременно и правилами рационального выбора. Это отличает экономическую науку от естественных, в которых частицы не делают никакого выбора и теории не имеют нормативного аспекта. Для экономистов выбор связан с ограничениями, предпочтениями, ожиданиями или убеждениями. При этом предпочтения они рассматривают как данность, не подлежащую рациональной оценке. Однако и акты выбора, и наборы убеждений и предпочтений могут быть как рациональными, так и иррациональными. Выбор является рациональным, когда он определяется рациональным набором убеждений и предпочтений. Рациональность наборов предпочтений и убеждений определяется в рамках теории полезности.

Определенность и теория ординальной полезности. В условиях определенности экономические агенты обычно рассматриваются как имеющие рациональные предпочтения, если эти предпочтения характеризуются свойствами полноты и транзитивности, и как делающие рациональный выбор, если их предпочтения рациональны и нет другой реальной альтернативы выбора, которую они могли бы предпочесть выбранной. Многие экономисты в соответствии с теорией выявленных предпочтений по определению отождествляют предпочтение и выбор (при соблюдении условий непротиворечивости). Но отождествление предпочтения и выбора исключает из рассмотрения слишком много вопросов. Сохранение различий между ними полезно как для уточнения значения того и другого, так и для того, чтобы оставить пространство для формулирования альтернативных точек зрения на рациональность, предполагающих возможность выбора, не максимизирующего удовлетворение предпочтений.[186] Такое представление о рациональности, каким бы слабым оно ни казалось, может стать слишком обязывающим, и существует целый ряд более слабых концепций, которые мы не можем здесь обсуждать.[187]

Полнота и транзитивность в совокупности создают слабую упорядоченность любого конечного набора альтернатив. Альтернативам могут быть приданы численные значения таким образом, что предпочтительные альтернативы получают большее значение, а безразличные альтернативы получают одинаковые значения. Любое подобное придание численных значений представляет собой функцию ординальной полезности. Согласно теореме об ординальном представлении, если предпочтения индивида являются полными, транзитивными и непрерывными, они могут быть представлены непрерывной функцией полезности, состоящей из действительных чисел.[188]

Максимизировать полезность – значит просто выбрать из возможных наиболее предпочтительную альтернативу (или одну из набора максимально предпочтительных альтернатив). Хотя терминология полезности была унаследована у теоретиков утилитаризма, а некоторые из них рассматривали полезность как ощущение с определенной интенсивностью, продолжительностью, чистотой и близостью (propinquity)[189] в современной теории такой смысл отсутствует. Рассмотрение индивидов как нацеленных на максимизацию полезности или стремящихся к возрастанию полезности может привести к ошибочному заключению, что полезность является объектом выбора, некоей безусловно хорошей вещью, которую люди желают в придачу к здоровым детям или лучшего качества телевизору. Но теория рационального выбора не предписывает никаких особенных целей. Этот факт особенно важен для моральной теории, поскольку теория полезности как таковая никак не связана с какой-либо гедонистической психологией.

Стоит подчеркнуть, что несмотря на тот факт, что теория полезности не рекомендует каких-либо конкретных целей, она остается скорее нормативной, чем позитивной теорией, моделью или дефиницией. Она не может быть позитивной теорией без дальнейших предположений относительно сферы человеческой рациональности, она не может быть только моделью или дефиницией, поскольку рациональность сама является нормативным понятием. Определить, что есть рациональное предпочтение и рациональный выбор, значит фактически сказать, как должно предпочитать и выбирать рационально. Поскольку теория полезности не устанавливает ограничений на возможные желания индивидов, она имеет значительно более широкий предмет, чем экономические теории.

Теория ожидаемой полезности. Теория рациональности в условиях определенности является центральным элементом микроэкономики, но это узкая теория. Однако эта теория может быть расширена, с тем чтобы включить в рассмотрение случаи риска и неопределенности.[190] Если действия не ведут с определенностью к какому-либо конкретному результату, они могут рассматриваться как лотереи с результатами в виде призов. В рамках нормативной теории принятия решений в условиях риска и неопределенности прежде всего принимается, что предпочтения между лотереями являются неограниченными, транзитивными и непрерывными. Кроме того, здесь необходим постулат редукции, отождествляющий сложные лотереи с простыми, имеющими аналогичные вероятности и призы (Джон Харсаньи назвал его «соглашением об обозначениях»).[191] И наконец, здесь необходим так называемый принцип независимости, или надежности, согласно которому, если две лотереи различаются только одним призом, то предпочтения А между лотереями соответствуют предпочтениям А между призами. Согласно теореме о кардинальном представлении, если предпочтения агента являются полными, транзитивными и непрерывными и удовлетворяют постулату редукции и принципу независимости, то эти предпочтения могут быть представлены функцией полезности, которая обладает свойством ожидаемой полезности и однозначна вплоть до положительного аффинного (линейного) преобразования. Функция полезности обладает свойством ожидаемой полезности тогда и только тогда, когда (ожидаемая) полезность любой лотереи равна сумме полезностей ее результатов, взвешенных по их вероятностям. Теорема о кардинальном представлении устанавливает, что сравнения различий в полезности не зависят от выбранной шкалы. Хотя ожидаемые полезности выражены количественно, они не сравнимы в межличностном плане (по крайней мере без дальнейшего доказательства). Как и в случае теории полезности с выбором в ситуации определенности, выбор отождествляется с предпочтением при допущении, что индивиды делают выбор в пользу той осуществимой альтернативы, которая имеет наивысший рейтинг в их предпочтении, либо в случае наличия связей – одну из альтернатив из их оптимального множества. Вероятность в рамках теории ожидаемой полезности может быть представлена объективными показателями частоты (как у фон Неймана и Моргенштерна),[192] но обычно выражается как субъективная вероятность, отражающая степени убежденности индивидов (веры в определенный исход), при этом согласно аксиомам рационального выбора в условиях неопределенности эти степени убежденности будут удовлетворять аксиомам теории вероятностей. Кроме того, можно показать, что если степени убежденности индивида не удовлетворяют аксиомам теории вероятностей, то индивид может склониться к тому, чтобы сделать ставки относительно некоторого случайного события, которые приведут к потерям независимо от того, произойдет событие или нет.[193] Таким образом, теория ожидаемой полезности является не только теорией рационального предпочтения и выбора, но также может служить в качестве узкой теории рациональных убеждений.

Вопросы, касающиеся теории полезности. Теория ожидаемой полезности придает большую схематичность индивидуальной рациональности, чем теория полезности в условиях определенности, и оказывается значительно более спорной. Психологи и экономисты подвергли теорию ожидаемой полезности экспериментальным проверкам, и результаты часто оказывались неблагоприятными для нее. Некоторые результаты показывают не только, что люди не всегда рациональны, но и что теория ожидаемой полезности ошибочна как теория рациональности. Эти эмпирические аномалии наряду с общей критикой ожидаемой полезности[194] стимулировали появление нескольких менее амбициозных альтернативных теорий рациональности в условиях неопределенности.[195]

Мы не можем рассматривать здесь спорные вопросы, касающиеся теории ожидаемой полезности и альтернативных теорий, укажем лишь, что они непосредственно относятся как к экономической науке, так и к этике. Так, теория ожидаемой полезности используется при обосновании этических выводов, подобных примечательным «доказательствам» утилитаризма Флеминга,[196] Харсаньи[197] и Уильяма Викри,[198] или теории справедливости на основе торга Давида Готье.[199] Альтернативные теории рациональности не только опровергают эти аргументы, но в некоторых случаях[200] опровергают возможность и привлекательность конкретных этических концепций, подобных утилитаризму. Некоторые из этих альтернативных взглядов на рациональность, имеющие более теоретический характер, например концепция «решительного выбора» Э. Маккленнена, предлагают новые варианты концептуализации и преодоления противоречий между индивидуальной рациональностью и общественной оптимальностью. Маккленнен доказывает рациональность «решительного» выбора курса действий, например кооперирования в серии игр вроде «дилеммы заключенных» (см. с. 203–213 наст, изд.), и отказа (кроме случая с появлением непредвиденной информации) от внесения изменений, направленных на оптимизацию планов. Так, лица, совершающие решительный выбор, могли бы не уклоняться от кооперативной стратегии в последнем, по их убеждению, раунде итеративной дилеммы заключенных, и при этом аргумент «обратной индукции», предположительно доказывающий рациональность того, чтобы не кооперироваться в каждом раунде, не мог бы начать действовать. Столкнувшись с возможностью непоследовательности действий во времени,[201] индивид не испытывает потребности в корректировке текущих решений в свете того, что он предпочтет позднее. Он может также выбрать курс действий и твердо следовать ему.

Кроме того, хотя проблемы, связанные с теорией ожидаемой полезности, являются сугубо теоретическими, они имеют непосредственное практическое значение, поскольку альтернативные теории могут давать иные рекомендации относительно того, как действовать рационально. Например, при рассмотрении упомянутого выше вопроса об атомной энергетике (который со всей очевидностью характеризуется не только риском, но и неопределенностью) следует ли нам полагаться на благоприятные прогнозы будущих последствий и стремиться максимизировать ожидаемую полезность или признать свое неведение относительно связанных с таким решением вероятностей и использовать какие-либо иные критерии выбора?[202]

Помимо этих спорных вопросов, моральные философы указали также на существование иррациональных предпочтений, не говоря уже о вопросах, связанных с непоследовательностью поведения.[203] Например, Д. Парфит отмечает, что «иррационально желать чего-либо, что ни в каком отношении этого не заслуживает...».[204] Он дает пример индивида, который предпочитает большее несчастье в следующий вторник меньшему несчастью в нынешнюю среду просто по той причине, что его не беспокоит то, что может случиться в следующий вторник. Как отмечает Парфит, «...тот факт, что страдание наступит во вторник, не является основанием для такого предпочтения. Предпочтение худшего из двух несчастий без причины иррационально».[205] Джеймс Гриффин настаивает на том, что определенные классы явлений, такие как достижение, удовольствие, «глубокие личные отношения», должны являться объектами предпочтения для всех рациональных людей, тогда как другие предпочтения являются рациональными только в том случае, если может быть показана та или иная их связь с названными выше «объективными» ценностями.[206] Такие взгляды находятся в противоречии с образом мысли экономистов в рамках теории полезности, хотя их можно трактовать не как отказ от основополагающей точки зрения экономистов на рациональность, а просто как дополнительные ограничения.[207]

Действительно, даже такой философ, как Готье, который строит теорию ценности на теории ожидаемой полезности и энергично критикует объективный взгляд на ценность, отмечает, что теория ожидаемой полезности является слишком слабой. Готье полагает, что рациональные предпочтения должны отражать опыт и рефлекс самосохранения, и что предпочтения, раскрываемые индивидом в его поведении, должны соответствовать его позициям, провозглашаемым вербально. На основе подобных критериев Готье отличает ценности от простых вкусов.

Принятие теории полезности также ставит серьезную проблему для морали и благоразумия всякий раз, когда предпочтения меняются. Как отметили Ричард Брандт и Парфит, чтобы считать нечто благом для индивида, недостаточно принять во внимание его установленные предпочтения, какими бы «очищенными» они ни были. Ведь если рейтинг установленных предпочтений меняется, становится неясным, принесет ли индивиду пользу удовлетворение или крушение первоначальных предпочтений.[208] Представляется, что приемлемый взгляд на рациональность и благосостояние должен проникать дальше и глубже установленных предпочтений.[209] Это положение имеет четкую связь с политикой, если институты или принципы оказывают систематическое воздействие на формируемые людьми предпочтения. В этом случае оценка политики требует либо решения о том, каким предпочтениям содействовать, либо принимаемого на процедурных основаниях выбора институциональной структуры, создающей необходимые условия для реализации желаемых предпочтений.[210] Необходимо также принимать во внимание наличие конфликтов между предпочтениями первого порядка (например, о сорте сигарет) и так называемыми метапредпочтениями, или предпочтениями относительно предпочтений (см. с. 141–146 наст. изд.).

Включение морального поведения в экономическую теорию.

Теперь мы можем приступить к рассмотрению того, как моральные характеристики поведения могли бы быть соотнесены со стандартной точкой зрения на рациональность. Полезную отправную точку дает литература, в которой делаются попытки включить моральные критерии поведения в позитивное описание экономических явлений.[211] Эта литература эклектически заимствует идеи, касающиеся нравственного поведения, из социологии, истории, из наблюдений и даже экспериментов, с тем чтобы выработать новые теоретические взгляды на поведение домашних хозяйств, фирм и, следовательно, хозяйственных систем. Во многих исследованиях подчеркивалось, что моральные ограничения поведения могут иметь инструментальное значение для обеспечения экономической эффективности, хотя в то же время можно исследовать и вопрос о том, как моральное поведение может стать помехой для экономического развития.[212] Кроме того, воздействие моральных обязательств на характер экономических результатов представляет интерес и при отсутствии связи с эффективностью.

Воздействие моральных обязательств. Моральные нормы могут оказывать значительное влияние на предоставление общественных благ, на голосование, на виды деятельности, ведущие к образованию экстерналий.[213] Но, вероятно, наиболее аргументированные и полезные исследования воздействия морали на экономическое поведение были связаны с трудовой мотивацией и организацией фирмы. По крайней мере со времени К. Маркса и Дж. С. Милля экономисты признавали, что результаты труда рабочих тесно связаны с их восприятием легитимности управленческой власти и справедливости распределения.

В конце XX в. исследования этих проблем начинаются с признания того, что трудовые контракты неизбежно являются неполными, а мониторинг результатов труда – несовершенным и дорогостоящим. Любой тип контракта, учитывающего результаты труда, вызывает проблемы морального риска с обеих сторон: работники стремятся к меньшим усилиям по сравнению с оговоренными в контракте, а работодатели хотят занизить показатели результатов их труда. Было опробовано множество способов преодоления этих проблем, в том числе основанных непосредственно на эгоистических стимулах с обеих сторон.[214] Однако и повседневный опыт, и многочисленные социологические исследования указывают на значительное влияние моральных норм и предпочтений.[215] Акерлоф[216] подчеркивал роль норм справедливости – «справедливой продолжительности рабочего дня при справедливой дневной оплате труда» – в управлении интенсивностью труда и утверждал, что для поддержания этих норм необходимо, чтобы рабочие и работодатели рассматривали часть обмена между ними как обмен «дарами» – даровые трудовые усилия сверх вынуждаемых условиями найма и даровая оплата сверх требований рынка труда.[217] Связанный с этим, но иной аспект затрагивает роль доверия в управлении отношениями между рабочими и работодателями.[218] Доверие особенно важно в долгосрочных трудовых отношениях, где вознаграждение за добросовестную работу может быть отложено на длительный срок. Исследователи японской экономики обнаружили в ней наличие особых культурных норм, регулирующих сотрудничество и трудовые усилия и составляющих важный элемент в функционировании японских фирм.[219]

Экономисты также отмечали, что моральные нормы влияют на сравнительную эффективность различных моделей организации производственного предприятия.[220] Утверждалось, что права рабочего контроля по отношению к принятию связанных с трудом решений и убеждения работников относительно справедливости распределения результатов труда существенно влияют на сравнительную производительность труда в фирмах, контролируемых предпринимателем, и фирмах, контролируемых работниками. Общая точка зрения, восходящая еще к Дж. С. Миллю, состоит в том, что рабочие более склонны к интенсивному труду в тех условиях, когда они имеют голос в управлении предприятием и когда существуют веские основания верить в то, что общие усилия ведут к росту вознаграждения для членов группы.[221]

Социологические и нормативные аспекты трудовых отношений могут также влиять на рынки труда.[222] Действительно, социальные нормы на рабочем месте могут послужить объяснением «застывшего» уровня оплаты труда и стойкой безработицы. «Обмен дарами» или трудовые отношения, определяемые иными, более общими нормами, служат стимулом к более производительному труду и объясняют существование заработной платы, превышающей уровень рыночного равновесия.[223] Такой «эффективный уровень оплаты» может служить фактором устойчивого избытка предложения рабочей силы, но устойчивость этого уровня создает свои проблемы. Почему безработные не стремятся сбить этот уровень, предлагая свой труд по более низкой цене? Почему работодатели не ищут подобных предложений? Роберт Солоу[224] и Йорген Вейбулл[225] полагают, что здесь на сцену выступают новые социальные нормы – норма среди рабочих, не позволяющая применять такие методы против своих работающих товарищей, и норма среди работодателей, не позволяющая снижать оплату действующей рабочей силы.

Эти направления анализа указывают на важность определяемых нормами ограничений на стремление к максимизации при рассмотрении поведения фирм и рынков труда. Они ставят дальнейшие вопросы относительно происхождения и устойчивости этих норм, а также относительно экономической эффективности их соблюдения и их моральной оправданности.[226]

Если моральные установки экономических агентов влияют на результаты, то экономисты, занимающиеся вопросами государственной политики и общественного благосостояния, могут озаботиться вопросом о том, должна ли государственная политика стимулировать определенный тип морального поведения. В этом случае эмпирический подход к моральным критериям индивидуального поведения может оказать влияние на отношение экономистов к институтам или направлениям политики. Простой пример дан Мелвином Редером, анализировавшим «экономику честности».[227] Редер предложил измерять честность индивида размером вознаграждения, необходимого, чтобы побудить его лгать.[228] При прочих равных условиях, чем выше честность, тем ниже расходы, связанные с заключением контрактов и реализацией политики, следовательно, меры, способствующие повышению честности, будут также повышать чистый выпуск экономически. Редер выдвигает это соображение в качестве экономического оправдания общественных инвестиций в школы и церкви.[229]

Здесь ценность моральных установок и стимулирующих их институтов рассматривается как инструментальная по отношению к заданным экономическим целям. Такое встраивание морального поведения в известную схему экономической оценки дает существенные преимущества, и такой подход совместим с влиятельными философскими взглядами на роль морали в общественной жизни. Философы в рамках как утилитаристской, так и контрактуалистской традиций отмечали, что моральные ограничения оправданы тем фактом, что преследование собственных интересов может вести к неоптимальным общественным результатам.[230]

Существуют различные способы, с помощью которых моральные установки и убеждения могут быть оценены инструментально. Возможно, простейший путь состоит в принятии экономической эффективности в качестве главной цели (как это делает Редер). Однако моральные установки экономических агентов могут также воздействовать на результаты распределительных процессов, и таким образом в инструментальной оценке морального поведения наряду с критериями эффективности могут участвовать и критерии справедливости. Сюда же вторгаются вопросы о власти, что подчеркивают радикальные экономисты, утверждающие, что тенденция «уклоняться от работы», свойственная рабочим при капиталистической организации труда, является оправданной реакцией на угнетающие условия труда.[231]

Точка зрения на моральные нормы как на факторы, способствующие общественному благосостоянию, полезна при их соотнесении с привычными методами экономического анализа и, кроме того, вызвала к жизни ряд замечательных эволюционных построений.[232] Однако такой взгляд на моральные нормы ставит серьезные вопросы об отношении между рациональностью и моралью. Как отметил МакКин,[233] эта инструментальная точка зрения рассматривает моральные установки как средства удовлетворения определенных предпочтений. Но как склонность к соблюдению моральных норм входит в круг предпочтений экономических агентов? Если она составляет часть их системы предпочтений, то, по-видимому, существует некий логический круг в воздействии на интенсивность склонности (предпочтения) к соблюдению моральных норм как части стратегии максимизации суммарного удовлетворения предпочтений. Но если моральные установки не являются частью системы предпочтений, то ответ на вопрос о том, служит ли общая практика соблюдения норм полезной общественной функцией, остается открытым в зависимости от того, в какой мере соблюдение моральных норм является для отдельных лиц индивидуально рациональным.

Моделирование морального обязательства. Эти сложные вопросы вновь возвращают к концептуальным проблемам взаимоотношений морали и рациональности. Центральным является вопрос о наличии какого-либо противоречия между экономически рациональным действием и морально мотивированным поведением. На первый взгляд представляется, что между теорией полезности и требованиями морали нет органического несоответствия. Ведь теория полезности не налагает никаких ограничений на объекты предпочтений. Предпочтения могут одинаково успешно отражать и веления разума, и побуждения либидо.[234]

Несмотря на гибкость теории полезности, весь спектр известных нам моральных явлений вряд ли может быть согласован с ней. Согласно аксиомам транзитивности и полноты, люди должны иметь четкое представление о правильных действиях в любой ситуации и о значимости моральных соображений при любом конкретном выборе. Поскольку проблемы морального отступничества, безволия и нерешительности характерны для нравственного опыта каждого человека, очевидно, что рационализация выбора, совершаемого агентами, которые руководствуются моральными соображениями, с помощью функции полного и транзитивного предпочтения невозможна и нереальна.[235]

Но даже если максимизация полезности и нравственно мотивированное поведение формально не противоречат друг другу, все же остается вопрос, помогает ли теория полезности при анализе морального поведения. Как отмечал А. Сен,[236] несмотря на то что теория полезности в некоторых отношениях требует слишком многого, она в то же время не располагает достаточными средствами для структурирования проблем выбора, необходимыми для продуктивного анализа морального поведения. Например, вопрос, которым мы завершили предыдущий раздел, – «Согласуется ли следование моральным нормам с индивидуальной рациональностью?» – теряет свой смысл, если моральные заботы людей автоматически встраиваются в их функции предпочтения. Терминология, с помощью которой описываются предпочтения и выбор, нуждается в расширении.

Одним из очевидных шагов в этом направлении является проведение различия между направленными на себя, или эгоистическими, и направленными на других, или альтруистическими, предпочтениями. Включение полезности или уровней потребления других индивидов в функцию полезности данного индивида не встречает никаких особых формальных трудностей.[237] С терминологической точки зрения полезно отметить это различие, определив удовлетворение эгоистических предпочтений каким-либо термином, например, «личные интересы» или «уровень жизни», учитывая, что он будет отличаться от общего уровня удовлетворения, включая удовлетворение сочувствия.[238] Однако понятия сочувствия или альтруизма не охватывают всех неэгоистических интересов. Во-первых, индивид может быть заинтересован не только в уровне благосостояния или потребления другого индивида, но и в том, каким образом этот уровень достигнут. Индивид может желать внести активный вклад в благосостояние другого. Как отметил Эрроу, желание внести такой вклад может иметь существенно иные последствия, чем простой альтруизм. Если многие состоятельные люди предпочитают высокий уровень потребления для бедных, то уровень потребления бедных является общественным благом для состоятельных. Если же каждый желает внести вклад в помощь бедным, то проблема общественных благ исчезает.[239] В более общем виде этот аспект индивидуальной мотивации, связанный с агентскими отношениями, – желание делать что-либо, а не просто пользоваться результатами того, что делается, – имеет важные последствия для моделирования предпочтений и выбора.[240]

Сен выдвигает еще одно различие – между сочувствием (sympathy) и «обязательством» (commitment). Рассмотрим пример солдата, выполняющего обязанности часового. Его мотивация стояния на посту может включать эгоистический страх наказания и сочувственную заботу о благе тех, кого он охраняет. Но его мотивация может также включать и желание исполнить свой долг, действовать согласно признаваемому обязательным для себя кодексу поведения. Сен предлагает определять «обязательство» в терминах желания осуществлять действие (в данном случае – стоять на посту) даже в том случае, если бы благосостояние часового, включая компоненты и эгоизма, и сочувствия, в результате сократилось.[241] Экономисты, выученные теорией выявленных предпочтений, могут поддаться искушению и начать доказывать, что если агент делает выбор в пользу стояния на посту, то он, должно быть, предпочел это делать, и это повышает его благосостояние. Но определение предпочтения, выбора и уровня благосостояния вызывает слишком много важных вопросов. Даже если было бы возможно формально смоделировать выполняющего обязательства агента как максимизирующего полезность, представляется целесообразным не делать этого. Ибо тогда можно начать рассуждать о том, какую роль могла бы играть мораль в ограничении выбора, и признать связанные с выполнением обязанностей особые проблемы самоконтроля и слабости воли.

Следует ли определить действие индивида, совершаемое против собственных узких интересов из сочувствия или долга, как иррациональное? Этот вопрос решится, если уточнить структуру внутренней мотивации. Если позиция состоит в том, что рациональное действие означает действие в соответствии с эгоистическими предпочтениями, то ответ – «да». Если целевая функция, максимизируемая агентом, включает элемент сочувствия, но исключает элемент «обязательства», то ответ также будет положительным. Но если принципиальная позиция состоит в том, что рациональное действие означает действие на основании понимания субъектом добра, то ответ будет «нет».[242] Важно уметь провести эти различия, хотя бы потому, что заявляемая «иррациональность» морального обязательства должна быть отделена от иррациональности страсти, кровной мести или шизофрении.

До сих пор речь шла о действиях индивида с набором сложных, но предположительно фиксированных мотиваций. Однако может возникнуть также проблема обдумывания, оценки, а иногда и пересмотра мотивов или оснований для действий. В этом отношении особенно полезными могут быть методы множественных систем предпочтений и предпочтений высшего порядка. Множественные системы предпочтений весьма натурально моделируют внутренний конфликт, связанный, например, с таким личностным выбором, как курить или не курить,[243] или с таким имеющим большее отношение к морали выбором, как вкладывать ли средства в благотворительность или нет.[244] Некоторые исследователи показали, что направляемый моралью выбор индивидов вообще лучше моделируется в рамках множественной полезности.[245] Однако такой подход также ставит сложные вопросы, поскольку в рамках множественной полезности не ясно, как определить, какой метод ранжирования более соответствует тем или иным условиям. Действительно, если выбор, в свою очередь, осуществляется с помощью последовательной схемы предпочтений, существующей на высшем уровне предпочтений, то, вероятно, имеет смысл применить стандартную теорию полезности на этом высшем уровне.

В современной экономике «экономический человек» («homo economicus») – это «человек рациональный» («homo rationalis»). В этом факте отражается приверженность как к определенному способу моделирования, так и к нормативной теории предусмотрительности. Теория рациональности уже является элементом теории морали. Но представление о рациональности, которого придерживаются экономисты, – теория полезности – может и не согласовываться с нравственным поведением, оно не дает достаточно полной картины индивидуального выбора, которая позволила бы рассматривать характер, причины и последствия морального поведения. Конечно, экономистам нет нужды стремиться дать общую теорию человеческого действия. Тем не менее они не должны пожимать плечами, наблюдая сложности смешения морального поведения с экономической рациональностью. Ибо очевидно, что моральное поведение может оказывать значительное воздействие на экономические результаты, и экспансия теории полезности имеет серьезные последствия в области морали.

3. Оценка экономических явлений.

Нахождение различий между лучшей и худшей экономической политикой и соответствующими результатами составляет основную задачу нормативной экономической теории, решение которой неминуемо опирается на моральные суждения. Моральные оценки экономических явлений встроены в экономическую теорию благосостояния, присутствуют в политических дебатах. Поскольку эти моральные оценки пронизывают всю экономическую теорию, полезно сделать их как можно более адекватными.

Критерии оценки.

Когда люди думают о моральной философии, они представляют ее в виде попыток разработки и применения универсальной системы моральных принципов и методов. Такое представление разумно, когда речь идет о выдающихся образцах вроде этики Канта или утилитаризма, а также о многих современных теориях, таких как теория справедливости Ролза, теория титульного владения (или теория, основанная на титулах собственности) Нозика и неоклассическая теория благосостояния. Поскольку подобные теории носят широкий и систематизированный характер и каждая теория предлагает свою интерпретацию важнейших понятий, таких как «благосостояние», «равенство» или «права», они представляют трудность для анализа и сравнения. С нашей точки зрения отдельные части этических теорий, которые мы здесь рассмотрим, могут представлять больший интерес для экономистов, чем этические системы в целом.

Теория полезности и человеческое благо. Все убедительные концепции морали содержат в качестве важного элемента понятия индивидуального блага, благополучия или благосостояния. Это в наибольшей степени относится к утилитаризму, который считает, что мораль максимизирует некоторую функцию благосостояния индивидуальных членов общества. Но и неутилитаристские подходы, подчеркивающие роль гражданских прав и справедливости, не могут обойтись без концепции человеческого благополучия. В них не только признается достоинство благотворительности, что требует, чтобы существовало понятие человеческого блага, но и их ключевые понятия связаны с благосостоянием. Так, например, справедливость в различных ее проявлениях понимается как надлежащее отношение к интересам людей, а правильное действие часто означает непричинение вреда другим. При этом понятия интереса и вреда четко связываются с понятием человеческого благополучия.

Поскольку экономисты привержены теории полезности в качестве объяснения человеческого выбора, вполне естественно, что они прибегают к критериям полезности или удовлетворенности предпочтений также в качестве фундаментальных показателей оценки человеческого благосостояния.[246] Правда, в прикладных исследованиях экономисты часто полагаются не на критерии полезности, а на более объективные критерии «реального дохода». Этот шаг, однако, обычно рассматривается просто как уступка ограниченности данных: реальный доход принимается как показатель, дающий приблизительное представление об удовлетворении предпочтений.[247]

Однако неочевидно, что удовлетворение предпочтений является адекватным критерием индивидуального благосостояния. Измерение благосостояния преследует многие цели – установление ориентира для достижения равенства, оценку прогресса с течением времени, сравнение уровней жизни в различных сообществах, взвешивание претензий отдельных индивидов на получение общественных ресурсов, и т. д. Различные концепции могут служить различным целям, но для некоторых целей, важных для моральной аргументации, предпочтения не могут составлять пригодной основы.[248]

Невозможность надежного обслуживания некоторых из этих целей с помощью критериев удовлетворения предпочтений обосновывалась, помимо сложностей измерения, и другими причинами. Прежде всего это причины, ставящие под сомнение принципиальную возможность в каких-либо условиях корректной оценки благосостояния на основе удовлетворения предпочтений, поскольку в основе предпочтений могут оказаться ошибочные представления. Благосостояние индивида не может быть повышено за счет удовлетворения предпочтения в стакане яда на основании ложного представления о нем как о стакане воды или эликсире бессмертия. Большинство философов, ассоциирующих благосостояние с удовлетворением предпочтений, в результате требуют, чтобы предпочтения были должным образом «откорректированы». Тем самым в критерий, основанный на предпочтениях, вводится объективный элемент обоснованного или верного представления.[249]

Но это не решает проблем, ибо предпочтения, которые не основаны на бесспорно ложных представлениях, могут тем не менее быть идиосинкратическими или основанными на чрезвычайно сомнительных представлениях. Даже если предпочтения человека, страдающего от голода, который просит милостыню для того, чтобы сделать пожертвование своему богу, хорошо обоснованы, из этого не следует, что удовлетворение этих предпочтений повысит его благосостояние. Если понятие личного благосостояния используется в качестве средства оценки интенсивности претензий на социальное обеспечение, то оно предполагает и достижение разумного общественного соглашения по поводу базовых компонентов благосостояния и относительной «неотложности» претензий на различные блага.[250] Таким образом, можно было бы признать моральное обязательство обеспечить человека пропитанием, но не финансировать отправление им религиозного культа.[251] Обратим внимание на то, что приверженец субъективизма мог бы утверждать, что такое сопротивление признанию идиосинкратических предпочтений имеет чисто практическое значение: если мы позволим субъективным интерпретациям человеческих потребностей управлять распределением общественных благ, мы тем самым откроем возможности для всяческого манипулирования и обмана.[252]

Далее, существуют причины, заставляющие сомневаться в том, что представление о благосостоянии как об удовлетворении предпочтений приемлемо для оценки претензий на ограниченные ресурсы. Например, лица, имеющие дорогостоящие вкусы, могут предъявлять несправедливо завышенные запросы. Лицо, привыкшее к вину из особых сортов винограда и яйцам редких птиц,[253] без них может чувствовать себя несчастным, в худшем положении, чем тот, кто наслаждается сосисками с фасолью.[254] Должна ли социальная политика реагировать на подобные предпочтения? Исследователи, стоящие на позиции удовлетворения предпочтений, могут возразить, что суть вопроса в справедливости, а не в концепции благосостояния: наш индивид действительно несчастен без деликатесов, но политики не должны обращать на это внимания. В ответ сторонники более объективного подхода к благосостоянию могут просто заявить, что уровень жизни или благосостояния капризного едока вовсе не низок, и нет никакой необходимости оправдывать наше безразличие к его «затруднениям». Аналогичным образом, как отмечал Дж. Харсаньи и другие, сомнительно, что удовлетворение расистских, садистских или других подобных антиобщественных предпочтений должно рассматриваться как вклад в увеличение личного благосостояния.[255]

Наконец, еще одна сложность связана с воздействием культуры на предпочтения и с проблемой «адаптивных предпочтений».[256] Например, женщины, которые систематически отказываются от участия в общественной жизни или в получении равной с мужчинами доли потребляемых благ, могут научиться (в духе Синида О’Коннора) не желать того, чего у них нет. Их [субъективная] полезность может быть вполне высокой, но объективно их жизненный уровень или уровень благосостояния может быть низким.

Затруднения, связанные с концепцией благосостояния, основанной на удовлетворении субъективных предпочтений, вызвали появление двух основных типов ответных реакций. Один из них состоял в том, чтобы упорно придерживаться этой концепции, отклонив или разрешив некоторые из затруднений, с одной стороны, или «очистив» предпочтения от дурных характеристик – с другой. Насколько успешны были ответы этого типа – спорный вопрос.[257] Альтернативный подход состоит в предложении иной концепции благосостояния. Здесь имеются не только традиционные гедонистические и гибридные взгляды,[258] но также и «перфекционистские» взгляды,[259] согласно которым принимаемые во внимание желания и их относительная значимость зависят от объективной ценности соответствующих целей. В действительности этот подход, который Парфит называет подходом на основе «прейскуранта целей»,[260] отвергает все связи с желаниями или целями агента.

Объективный взгляд, который может быть более значим для экономистов, представлен Джоном Ролзом в книге «Теория справедливости». Хотя Ролз рассматривает благосостояние как удовлетворение рационального предпочтения или желания, он не считает эту концепцию подходящей для теории справедливости. Вместо нее Ролз предложил измерять благосостояние с помощью индекса «первичных общественных благ». Такие блага, как образование или доход, являются универсальными ценностями, или, согласно определению Ролза, «объектами ваших желаний независимо от любых других объектов ваших желаний».[261] Ролз не видит в первичных общественных благах приближения к показателю полезности. Напротив, согласно его точке зрения, они представляют альтернативную основу для более прочного общественного соглашения относительно того, что имеет значение для благосостояния.[262] Такой подход позволяет избежать проблемы дорогостоящих вкусов и антиобщественных предпочтений и, как отмечает Ролз, кроме того, обеспечивает более беспристрастный взгляд при сравнении благосостояния различных индивидов по сравнению с подходом, основанным на удовлетворении предпочтений.

Амартия Сен[263] критикует подход первичных благ как сконцентрированный не на задатках, позволяющих достигать различных функциональных возможностей, а на внешних средствах, с помощью которых люди добиваются этих возможностей.[264] Концентрируясь на первичных внешних благах, он оставляет в стороне многие внутренние факторы и обстоятельства индивида, например, физические недостатки, которые могут оказать существенное влияние на благосостояние. Концентрируясь на первичных внешних общественных благах, подход Ролза также может не работать эффективно при сравнении уровней благосостояния, значительно превышающих минимальный уровень. Альтернативный подход Сена состоит в определении благосостояния в терминах набора «функциональных возможностей», достигаемых индивидом. Хорошо питаться – пример функциональной возможности, достижение которой может быть ухудшено из-за внутренних (например, расстройства пищеварения) или внешних (отсутствия денег для покупки продовольствия) препятствий. Функциональные возможности, безусловно, являются векторами (хорошее питание, чтение книг, хороший сон), и их объединение в показатель благосостояния ставит серьезную проблему расчета числовых индексов, решение которой требует определения весов, придаваемых различным потенциалам и функциональным возможностям.[265]

Даже если проблемы взвешивания и измерения компонентов благосостояния сложнее при таких более «объективных» подходах, чем в случае стандартной теории полезности (что не факт), можно тем не менее отметить вслед за Сеном, что «лучше быть приблизительно правым, чем в точности ошибочным». В частности, эти подходы фокусируют исследования проблем благосостояния на различных направлениях, естественным путем связанных с нормативными понятиями, в которых происходит обсуждение политики.

Еще одним важным преимуществом более объективных подходов является их свобода от проблем межличностных сравнений, возникающих при определении благосостояния и полезности (в виде индекса удовлетворения предпочтений). В прошлом такие экономисты, как А. Пигу, утверждали, что общее благосостояние достигнет максимума при уравнивании доходов до такого уровня, при котором не нарушатся стимулы к производству. Используя аргумент убывающей предельной полезности дохода, они доказывали (не без оснований), что дополнительные 100 долл. дают меньший вклад в благосостояние индивида с доходом в 50 тыс. долл., чем в благосостояние индивида с доходом в 5 тыс. долл. При прочих равных условиях более равномерное распределение доходов увеличит общее благосостояние.

Какими бы достоинствами ни обладал этот аргумент в случае интерпретации благосостояния как некоего общего материального благополучия, в случае интерпретации благосостояния как удовлетворения предпочтений его ценность (без дополнительных этических предпосылок) невелика.[266] Лайонел Роббинс убедительно доказывал, что, поскольку ранжирование предпочтений абсолютно субъективно и интроспективно, нельзя сравнивать место А в рейтинге предпочтений А с местом В в рейтинге предпочтений В.[267] Тот факт, продолжал Роббинс, что люди тем не менее проводят межличностные сравнения благосостояния, обусловлен ценностным суждением, согласно которому предпочтения людей, находящихся в аналогичных обстоятельствах, удовлетворяются аналогичным образом. (Вместо этого можно задать вопрос, и на наш взгляд более обоснованно, являются ли такие сравнения благосостояния сравнениями удовлетворения предпочтений.).

Однако Роббинс убедил не всех. Харсаньи, например, так же как Эрроу и С.К. Кольм, утверждал, что в действительности существует одна функция полезности, которая зависит не только от целей выбора, но и от причинных переменных, воздействующих на делающего выбор и фактически идентифицирующих его. Поскольку психологическая теория еще не способна точно определить эту основную функцию полезности, аналитику приходится использовать свою способность к сопереживанию для определения «расширенных» предпочтений между упорядоченными парами опция – агент вроде <x, Norma> и <y, Grover>. Суждения, вытекающие из подобным образом осуществляемой постановки себя на чужое место, могут быть использованы для конструирования межличностных сравнений.[268] Найти точку опоры для проведения межличностных сравнений полезностей возможно также, если интерпретировать полезность не как чистое предпочтение, а в психологических терминах. Так, если высокий уровень полезности соответствует определенному настроению (или набору возможных настроений), то может иметь смысл по крайней мере частичная межличностная сопоставимость.[269]

Отождествление благосостояния с удовлетворением предпочтений сомнительно само по себе. Оно ставит трудноразрешимые проблемы межличностных сравнений, ведет к искажениям из-за адаптивности предпочтений и не связано с нормативными терминами, в которых ведутся политические дебаты. Кроме того, полезность в ее стандартном понимании с трудом поддается измерению, но если бы даже поддавалась, то экономисты не могли бы обосновать критерий личного благосостояния в качестве подходящего приближенного заменителя, не имея концепции того, заменителем чего он предназначен служить. Единственным реальным преимуществом отождествления благосостояния с удовлетворением предпочтений является то, что оно несомненно связывает проблемы благосостояния непосредственно с фундаментальной экономической теорией. Но эта связь фиктивна, если теоретические проблемы «благосостояния» не являются подлинными проблемами человеческого благосостояния или благополучия.

Свобода и права. Концепция человеческого благосостояния занимает центральное место в этической теории, но это не единственная концепция, имеющая этическое значение. Даже если бы экономисты имели более убедительное толкование благосостояния, они все равно испытывали бы огромные затруднения, оценивая экономические результаты без привлечения других этических понятий.

Одним из таких важных других понятий является свобода. Многие люди, в том числе многие экономисты, полагают, что обеспечение известных свобод имеет важное моральное значение, не обращая внимания на тот факт, что это не всегда ведет к росту благосостояния. Так, многие выступают против законов, имеющих излишне регламентирующий характер, например законов, обязывающих использовать ремни безопасности, на том основании, что они являются посягательством на свободу, независимо от того, как такие законы влияют на благосостояние. Социология в отличие от экономической теории благосостояния часто рассматривает обеспечение свободы и подъем благосостояния как независимые друг от друга цели.

По иронии судьбы экономическая теория благосостояния концентрирует внимание почти исключительно на концепции Парето-эффективности, поскольку экономисты, как правило, ценят индивидуальную свободу. И значительная часть традиционной аргументации в защиту капитализма состояла не столько в его способности «доставлять товары», сколько в защите индивидуальной свободы, обеспечиваемой разделением экономической и политической власти.[270] Экономисты предпочитают налогообложение отходов производства прямому государственному регулированию загрязнения окружающей среды не только потому, что налоги по идее эффективнее с точки зрения принципов Парето, но и потому, что регулирование представляет угрозу для свободы. К тому же аргумент эффективности был и является составным элементом «научной» экономики благосостояния, поскольку он выступает лишь как следствие непротиворечивых моральных предпосылок, тогда как аргументация, формулируемая в терминах свободы, остается уделом эссеистов и идеологов, поскольку ее моральные предпосылки выглядят более «философскими».

Поскольку соображения, связанные со свободой, подкрепляют нормативные суждения экономистов, они должны систематическим образом быть включены в методологию экономической оценки. В связи с этим встают проблемы дефиниции, этического обоснования и интеграции. Иными словами: 1) что такое свобода? 2) как может быть обосновано моральное значение свободы? 3) каким образом свободы могут быть интегрированы наряду с другими ценностями в последовательную схему этической оценки?

Общеизвестно, что термин «свобода» весьма коварен. И. Берлин[271] провел следующее различие между «негативной» и «позитивной» свободой. Негативная свобода – это свобода от вмешательства, свобода действовать, не подвергаясь общественным санкциям. Позитивную свободу Берлин определил как автономию или самоопределение, другие же авторы рассматривали позитивную свободу скорее как набор и качество доступных для индивида альтернатив.[272]

Сложно отделить представление о негативной свободе от представлений о свободе в более широком смысле. Ролз попытался преодолеть эту сложность путем отделения «свободы», понимаемой в формальном смысле, от «ценности свободы». Другие исследователи различали «формальную» свободу и «эффективную» («реальную») свободу. Концепция функциональных возможностей Сена (см. с. 146–154 наст, изд.) дает одно из возможных представлений о позитивной свободе. Автономия, которая часто рассматривается как центральный элемент позитивной свободы, является комплексным понятием, опирающимся на другие понятия свободы.[273] Кроме того, можно также выделить способность к автономии, с одной стороны, и автономию как достижение – с другой.[274] Две концепции свободы не исчерпывают всех аспектов, представляющих интерес.

Почему свобода в этих нескольких смыслах имеет моральное значение? Негативные аспекты свободы важны, поскольку помогают людям добиться желаемого. Они способствуют не только благосостоянию, но также и честности, достоинству и самой автономии. Можно выдвинуть аналогичные инструментальные доводы и в пользу позитивной свободы. Ряд классических выступлений в пользу свободы, включая работы Милля[275] и Хайека,[276] носят почти исключительно инструментальный характер: принуждение дорого, опасно и открывает путь к злоупотреблениям. В долгосрочной перспективе прогресс связан с развитием личности, которая может процветать только в условиях свободы.

Таким образом, хотя свободу можно ценить безотносительно к ее внутренней ценности, многие идут дальше и утверждают, что позитивная свобода, понимаемая как самоопределение или автономия, сама по себе обладает внутренней ценностью.[277] Действительно, автономия как рациональное саморегулирование, согласно взглядам Иммануила Канта,[278] является, вероятно, основной моральной ценностью. Тот факт, что свобода и, соответственно, предотвращение нарушения прав могут быть оценены как инструментально, так и по собственной внутренней ценности, ведет к осложнениям, связанным с включением свободы и прав в общие схемы этической оценки. Мы вернемся к этим проблемам после рассмотрения определения и обоснования прав.

Хотя вполне очевидно, что права и справедливость вносят вклад в благосостояние, многие люди, в том числе многие экономисты, убеждены, что нравственное значение прав не исчерпывается их инструментальной ролью. Даже если дозволение рабства могло бы сделать нас богаче, это означало бы нарушение прав и не может быть допустимо.

Права часто связываются со свободами, и вполне обоснованно. Некоторые виды прав (например, право машин «Скорой помощи» на повышенную скорость) просто являются свободами, и свободы составляют важный элемент стандартных «прав-требований».[279] Права-(требования) лица ? по отношению к объекту X включают как свободу поиска, приобретения, владения или пользования X, так и некоторые обязанности по отношению к другим лицам, куда могут входить положительные обязанности, например, предоставление услуг согласно контракту или отрицательные обязанности невмешательства. Юридические права определяют, какие действия разрешены лицу без угрозы юридического наказания, какие требования имеют юридическую защиту и, следовательно, что должны и не должны делать другие лица или органы государственного управления. Моральные права таким же образом определяют разрешения, гарантии, запреты и необходимые условия как моральные принципы, а не положения законодательства.

Свободы важны с точки зрения не только дефиниции прав, но также, по крайней мере в рамках кантовской традиции, с точки зрения спецификации и обоснования прав. Согласно взглядам таких философов, как Герберт Харт,[280] ограничения, которые накладываются правами-требованиями ? на других лиц, должны быть оправданы их вкладом в свободу Р. Права определяют распределение свободы. Либертарианские аргументы в пользу предоставления контроля в руки ? оправдывают тем самым обязанности, которые это право накладывает на других. Даже если злоумышленники, покушающиеся на имущество Р, платят ему компенсацию, восстанавливающую его уровень благосостояния, они согласно этим взглядам тем не менее нарушают его права собственности. «Не противоречит ли сама идея принудительной передачи прав собственности идее автономии или свободы, основополагающей для понятия прав?»[281]

Тем не менее многие философы отметили бы, что и другие интересы, помимо заинтересованности ? в свободе, также могут служить основанием для прав ? и вытекающих из них обязанностей других лиц. В обосновании моральных прав присутствует замысловатый аргумент, опирающийся на консеквенционалистскую этику,[282] который восходит к Сиджуику и Миллю.[283] С утилитаристской точки зрения права выступают в качестве правил, которые должны тщательно вырабатываться с тем, чтобы содействовать благосостоянию. Но даже и неутилитаристы нередко обосновывают права в терминах широкого набора индивидуальных интересов. Например, как считает Рац, «если индивид обладает правом, то определенные аспекты его благосостояния служат причиной существования обязанностей со стороны других индивидов».[284] Такая точка зрения на права как на выгоды сходна с мнением утилитаристов, но оставляет открытым вопрос о том, когда интерес потенциального обладателя прав достаточен для наложения обязанностей на других. Права могут в зависимости от обстоятельств оправдывать наложение различных обязанностей на различных индивидов. Примером может служить множество обязанностей, оправдание для которых можно найти в праве ребенка на образование. Следует обратить внимание на то обстоятельство, что право на образование может найти обоснование в заинтересованности ребенка не только в будущем благосостоянии, но и в автономии.

Остается проблема систематической интеграции прав и свободы в моральную оценку. Эта проблема принимает различные формы в зависимости от того, почему права и свободы считаются ценными. С инструментальной или консеквенциалистской точки зрения проблема формулирования прав может рассматриваться как проблема отбора правил, максимизирующих положительные последствия. Это в принципе прямолинейный подход, хотя при разработке эффективных правил могут возникать сложные проблемы стратегической координации. На выбор правил могут также повлиять ограниченные аналитические способности индивидов.

Что можно сказать о тех случаях, когда защита прав рассматривается как ценность сама по себе? Одна из возможностей здесь состоит в том, чтобы просто включить случаи защиты прав (либо нарушения прав или потери свободы) в последствия, взвесив их каким-либо способом, отражающим их значение относительно других последствий. Такой подход по всей видимости отражает ценность защиты прав лишь частично. Дело в том, что в ситуации, когда совершение одного серьезного зла, например применения пытки по отношению к ребенку, предотвратит совершение другими лицами двух столь же серьезных зол, такой подход легализовал бы применение пытки. Но многие скажут, что подобные действия сами по себе суть зло независимо от их последствий или, во всяком случае, что личностный моральный запрет на совершение подобного зла сильнее безличностного взвешивания последствий. Консеквенциалистский подход не улавливает воздействия нравственного императива, согласно которому я не должен пытать ребенка.[285]

Один из путей сохранения более радикального неконсеквенциалистского подхода к защите прав состоит в том, чтобы принять точку зрения Роберта Нозика на моральные права как абсолютно «внешние ограничители» действий.[286] Согласно этой точке зрения обязанность индивида состоит не в том, чтобы добиваться минимизации нарушений прав или максимизации любой функции общественного благосостояния, а в том, что агенты могут поступать согласно своей воле в рамках ограничений, накладываемых правами. Если каждый поступает морально, то не будет нарушений прав. Однако недопустимо кому-либо нарушать права в целях предотвращения нарушений других прав. Права просто не могут нарушаться. Это абсолютное отсутствие альтернатив не только между правами и другими добродетелями, но и между меньшими нарушениями прав по отношению к большим – и есть один из выводов из позиции Нозика, который тревожит многих философов (например, Нейджела[287] ), и мы полагаем, что большинство экономистов с этим согласятся.

Амартия Сен предложил другой путь интегрирования проблемы моральных прав в оценку индивидами того, как им следует себя вести, – путь, который не связан с жестким отказом от компромиссного выбора, характерным для концепции Нозика. Согласно этому подходу оценка того, что хорошо и что плохо в данной ситуации (или в ряде последствий), допускает изменения в зависимости от точки зрения индивида, осуществляющего оценку. В примере с пыткой наблюдатель может легко прийти к выводу, что с моральной точки зрения лучше, если истязанию подвергается один ребенок, чем два. Но с точки зрения лица, осуществляющего пытку, вопрос состоит в его собственном действии – истязать или нет ребенка. Такое лицо может действовать на основе приверженности соблюдению прав и прийти к выводу, что, несмотря на благие последствия истязания, это действие есть зло. Каждый может согласиться с любым из этих суждений: с нейтральной точки зрения два истязания хуже, чем одно; с точки зрения лица, перед которым стоит перспектива осуществления пытки одного ребенка, моральная оценка такого действия будет суровее, чем оценка неспособности предотвратить две пытки. Такие соображения остаются, по сути, в рамках консеквенциализма, но ставят оценку последствий в зависимость от позиции оценщика.[288]

Некоторые из этих трудностей, вероятно, неизбежны в любой теории, серьезно относящейся к проблеме прав. Однако вероятно, что отмеченная Сеном относительность оценки в зависимости от позиции оценивающего в области государственной политики будет играть меньшую роль, чем в области личной морали, поскольку в первом случае цель будет состоять в оценке правовых систем, по возможности с безличной точки зрения. По этой причине во многих случаях адекватным окажется либо инструментальное рассмотрение прав, либо интеграция их защиты в качестве внутренней ценности в консеквенциалистскую схему моральной оценки, нейтральную по отношению к оценивающему.

Равенство. В последнее время ведутся энергичные дебаты относительно концепций равенства, которые в общих чертах соответствуют проблематике различий между основанными на предпочтениях и более объективными концепциями благосостояния, описанными выше. Концепции благосостояния, основанной на предпочтениях, соответствуют концепции равенства благосостояния, а более объективным взглядам – концепция (или группа концепций) равенства ресурсов (возможностей).[289] Это соответствие весьма приблизительно, поскольку благосостояние не следует идентифицировать с удовлетворением предпочтений, а ресурсы могут быть представлены не как элемент более объективного понятия благосостояния, а как сырые материалы, с помощью которых индивиды достигают того или иного уровня благосостояния.[290]

Несмотря на эти нюансы, на интуитивном уровне контраст между равенством благосостояния и равенством ресурсов достаточно ясен.[291] Согласно взглядам, опирающимся на благосостояние, в моральной оценке реальное значение в конечном счете имеют уровни благосостояния (обычно понимаемого как удовлетворение предпочтений), и, следовательно, коль скоро речь идет о равенстве, задача должна заключаться в выравнивании благосостояния. Согласно взглядам, основывающимся на ресурсах, достигаемые людьми уровни благосостояния зависят от личного выбора и характеристик, не связанных с социальной политикой или общественной моральной оценкой. Надлежащей заботой эгалитариста должно быть не благосостояние, а ресурсы, которыми располагают люди, преследующие собственные цели, какими бы они ни были.[292] «Ресурсный эгалитаризм» обращается к тем же интуитивным аргументам, что и довольно нечеткая идея равных возможностей.[293] Поскольку эгалитаристы, проповедующие равенство ресурсов и благосостояния, могут придерживаться различных теорий благосостояния, в этих дебатах возможно наличие множества позиций.

Одной из причин этих сложностей является потребность анализировать как внешние, так и внутренние ресурсы. Равное распределение ресурсов, таких как, например, рис или тракторы, может быть достигнуто путем равного деления товаров. Получаемое в результате распределение, как правило, не будет эффективным, однако такое равное деление может стать отправной точкой для конкурентного обмена, ведущего к сохранению равенства в ресурсах. Фактически, когда все ресурсы являются внешними и отчуждаемыми, можно показать, что конкурентное равновесие, получаемое таким путем, будет как Парето-оптимальным, так и «свободным от зависти» в том смысле, что никто не предпочтет чужой набор товаров своему. Хэл Вариан назвал свободный от зависти Парето-оптимум «честным» и доказывал этическую привлекательность такой концепции справедливости.[294] Важным стимулом к изучению свободного от зависти распределения ресурсов послужила очевидная способность такого честного распределения обеспечить норму [правовой] справедливости (equity), не связанную с межличностными сравнениями благосостояния.

Не ясно, как определить равенство ресурсов в случае, когда некоторые ресурсы являются внутренними. Возьмем, например, различия в человеческих способностях. Ясно, что равное распределение способностей невозможно. Можно было бы сказать, что ресурсы равны тогда, когда люди обладают равными объемами благ и равными объемами свободного времени.[295] К сожалению, если вкусы людей различны, то такой итог, как правило, не будет эффективным, и обменные операции, ведущие от начальной точки такого равенства ресурсов, могут разрушить равенство в том смысле, что конкурентное равновесие в результате не будет свободным от зависти.[296] Это затруднение заставило экономистов выдвинуть два альтернативных определения такого равенства ресурсов, которое не нарушается вследствие обмена.

Первое из таких определений связано с идеей «честного распределения по вкладу».[297] Предположим, что имеет место уравнивание внешних ресурсов, принадлежащих людям, которые в то же время пользуются плодами различий в своих способностях. Возникающее в результате конкурентное равновесие не будет свободным от зависти, поскольку очевидно, что более способные люди станут обладать в комплексе такими наборами потребительских благ и свободного времени, которые станут предметами зависти со стороны других людей. Однако равновесие будет свободным от зависти в сфере наборов потребительских благ. Иначе говоря, ни один агент не захочет обмениваться местами с другим, когда его позиция позволяет ему не только получать такой же набор потребительских благ, как у другого, но и производить столько же, сколько другой. «Честное распределение по вкладу», по существу, оставляет способности или внутренние ресурсы вне набора объектов, подлежащих уравниванию, и одновременно признает справедливым неравенство, возникающее в результате конкурентного вознаграждения за способности. Очевидно, что это не соответствует представлениям многих людей о равенстве ресурсов.

Можно также определить «честное распределение по доходу».[298] Наиболее простой путь к его пониманию состоит в том, чтобы представить, что каждый обладает равными долями рабочей силы (и, следовательно, способностей) каждого. Эти доли, как и все внешние ресурсы, разделены равным образом. Если кто-либо желает дополнительного свободного времени по отношению к принадлежащей ему доле его собственной рабочей силы (которая в большом обществе будет очень мала), он должен будет выкупить его у других. Если мы определим, что «полный доход» индивида включает рыночную ценность его свободного времени, то получаемое в результате конкурентное равновесие будет означать уравнивание полных доходов, отсюда термин «честное распределение по доходу». Заметим, однако, что свободное время способных людей – высоко ценимый товар. Способному индивиду приобретение любого данного объема свободного времени обойдется дороже, чем другим. Таким образом, если вкусы в рамках некоторой общности постоянны, то способные люди, обладая равными полными доходами и более дорогим свободным временем, оказываются в худшем положении – равенство ресурсов в этом смысле дает преимущество неспособным по критерию равенства благосостояния![299]

Но надо ли остановиться, включив в ресурсы внутренние качества, подобные способностям? Как отмечал Рёмер,[300] Роналд Дворкин отстаивает перераспределение результатов неравенства способностей, но считает приемлемым неравенство, вытекающее из различий в стремлениях. Однако различия в стремлениях индивидов к дополнительным усилиям, так же как и различия в способностях, должны в конечном счете вытекать из определенных различий в их биологических и личностных характеристиках. Чем в этом смысле способность быть амбициозным отличается от ресурсов? Ведь некоторые люди могут обладать ферментами, позволяющими им извлекать больше питательных элементов из пищи или больше удовольствия от просмотра кинофильма. Почему бы не подумать и об этих различиях как о скрытых ресурсах? Легко видеть, что идя по этому пути, можно утверждать, что любое различие в имеющихся уровнях благосостояния, полученное при предположительно равных ресурсах, в действительности есть продукт скрытых различий в ресурсах.

Рёмер доказал несколько замечательных теорем, показывающих, что единственным распределением, отвечающим ряду выглядящих обоснованными требований к механизму уравнивания ресурсов, является равенство благосостояния. Рёмер справедливо представляет этот результат не как доказательство того, что равенство благосостояния является единственным подходящим стандартом, а как работу, проведенную с целью прояснения важных проблем, связанных с разграничением точки зрения сторонников ресурсного подхода и точки зрения сторонников подхода, основанного на благосостоянии. По его мнению, это проблемы двух типов. Первый из них связан с несоответствием между идеальными рассуждениями о справедливом распределении и реальными ограничениями информации. Уравнивание благосостояния требует огромных объемов информации не только о распределении ресурсов, но и о том, что происходит в головах людей. Если к этим проблемам добавить стимулы к искажению информации, создаваемые всякой системой уравнивания благосостояния, то в качестве приемлемого компромисса может выступить некоторая упрощенная версия ресурсного эгалитаризма.

Проблема второго типа носит в большей мере философский характер. Разграничение между теми внутренними ресурсами, которые общество может пожелать компенсировать, и другими внутренними различиями, которые ему не следует компенсировать, должно основываться на мнениях относительно характера индивидуальной ответственности и о свойствах данной личности. Мы можем хотеть предоставить компенсацию людям, слепым от рождения, но не людям, родившимся без честолюбия. Мы можем считать целесообразным действие по предоставлению компенсации лицу, страдающему от постоянной боли в связи с болезнью, но не лицу, подвергающему себя страданию по религиозным соображениям. Четкое формулирование и последовательное отстаивание такого разграничения представляют собой большую задачу, далекую от завершения.[301]

С этих позиций доверие к предпочтениям даже в пределах свободного от зависти распределения представляется проблематичным. Вся задача, состоящая в определении, что считать ресурсами, и в решении, какие весовые коэффициенты придавать различным ресурсам при оценке отклонений от равенства, в целом требует большей объективности. Перечень ресурсов и оценка их относительных весов должны быть предметом рассмотрения с точки зрения общественной морали. Как и в случае с первичными благами Ролза и задатками Сена, оценка этих ресурсов должна зависеть от их важности как средств достижения различных аспектов высокого уровня жизни. Свидетельства об уровне удовлетворения предпочтений или уровне рыночной ценности, придаваемой тому или иному ресурсу, должны учитываться, но не определять суждения относительно ценности ресурсов.

В дополнение ко всем этим быстро развивающимся исследованиям, затрагивающим вопрос о том, что следует уравнивать, продолжаются дискуссии о том, следует ли уравнивать вообще, почему и в какой степени. Суждения о степени уравнивания прямо зависят от роли, придаваемой равенству в общих схемах моральной оценки. Приверженность моральному и политическому равенству глубоко укоренена в американской политической традиции и в кантовской этике, но влияние этой приверженности на экономическое равенство, по существу, противоречиво. Некоторые теоретики, в том числе Дворкин и Ролз, фактически утверждают, что те же фундаментальные принципы, которые лежат в основе поддержки морального и политического равенства, должны вести нас к принятию экономического равенства в качестве базисной нормы, которая ценна сама по себе и отказаться от которой можно только ценой высоких затрат. С точки зрения этих теоретиков, основополагающие моральные принципы беспристрастности и взаимного уважения влияют на уровень морально допустимого экономического неравенства. Однако другие теоретики отрицают, что экономическое равенство так таковое имеет какое-либо моральное значение.[302] Заметим, что со скептической точкой зрения на внутреннюю моральную ценность экономического равенства согласуется и мнение о наличии у него существенной инструментальной ценности на том основании, что экономическое неравенство имеет тенденцию вызывать другие серьезные пороки, такие как массовая бедность, неравенство политической власти, политическая и социальная нестабильность. Эти инструментальные проблемы ведут к постановке эмпирических вопросов, например, о политическом влиянии богатых слоев общества, о влиянии экономического неравенства на социальную стабильность, а также теоретических вопросов, связанных с самим разделением политической и экономической жизни. Хотя, например, Майкл Уолцер, защищая плюралистическое общество, в котором политическое равенство и экономическое неравенство сосуществуют, утверждает, что авторитарная структура экономических корпораций является скорее политической, чем экономической, и так же несовместима с политическим равенством, как города, которыми владеют и которые контролируют корпорации.[303] В условиях резкого роста экономического неравенства за последнее десятилетие и очевидного влияния богатства на результаты выборов, эти вопросы неизбежно станут все более важной частью повестки дня нормативной экономической теории.

Справедливость. Справедливость – последний критерий оценки, который мы рассмотрим. Некоторые исследователи употребляют этот термин как наиболее широкий, охватывающий все критерии оценки помимо эффективности. Однако здесь в центре внимания окажутся те проблемы справедливости, которые остались незатронутыми в предыдущем обсуждении равенства, прав и свободы.

В нашем обществе люди привержены целому ряду принципов справедливости, на основании которых они оценивают экономические институты и результаты. В качестве первого примера рассмотрим некоторые из тех принципов, которые принимаются как очевидные и влияют на то, как работники оценивают справедливость уровня оплаты своего труда:

1. Более сложные, неприятные или опасные виды работ должны оплачиваться более высоко.

2. Должности, связанные с большей ответственностью, должны оплачиваться более высоко.

3. Трудовое усердие должно вознаграждаться.

4. Справедливо вознаграждение за трудовой стаж. Те, кто работают на данного работодателя длительное время, должны оплачиваться более высоко.

5. Уровень заработной платы не должен зависеть от расовой принадлежности, пола работника или от случайной прихоти работодателя.

Это всего лишь некоторые из многих подобных принципов, существуют и другие, которые устанавливают приоритеты в случае возникновения конфликта между перечисленными выше. Кроме того, не все эти принципы имеют четкую связь с положениями этики, и у экономистов и философов может возникнуть желание подвергнуть сомнению некоторые из них или конкретные способы их реализации.[304] Некоторые экономисты могли бы задать вопрос, намного ли уместнее предлагать оценивать с моральных позиций уровень заработной платы, чем цену ножниц или количества снега, выпавшего в Буффало (штат Нью-Йорк). Однако не подлежит сомнению, что моральные суждения относительно заработной платы согласно упомянутым выше принципам часто делаются работниками (а иногда и работодателями), а оценка подобных моральных суждений может оказаться релевантной при рассмотрении значимости и прочности обязательств, взятых на себя экономическими агентами. Отрицание такого рода моральной оценки само покоится на некоторых принципах справедливости, которые нуждаются в обосновании.

Принципы справедливости влияют на оценки и других аспектов экономической жизни. Возьмем, например, равенство возможностей. Хотя никто не станет подвергать сомнению его важность, относительно содержания этого понятия существуют большие разногласия. Вытекает ли политическая программа ликвидации расовой дискриминации из равенства возможностей или же противоречит ему? Требует ли равенство возможностей выделения дополнительных ресурсов на образование относительно обездоленных? Требует ли равенство возможностей более высокого уровня реального равноправия, включая равенство ресурсов? Вопросы относительно масштабов влияния экономической политики на равенство возможностей вряд ли смогут быть внесены на обсуждение до тех пор, пока не будет прояснена сама концепция.

Существует, кроме того, большое единодушие в оценке необходимости создания «страховочной сетки» для неимущих слоев, предоставления минимальной поддержки тем, кто не в состоянии обеспечить себя самостоятельно. Можно было бы предположить, что этот консенсус базируется главным образом на принципах благотворительности, однако Ролз выдвинул убедительный «контрактный» аргумент в пользу как можно более высокого социального минимума. Согласно его взглядам (рассматриваемым далее см. с. 184–191 наст, изд.), беспристрастные рациональные индивиды выбрали бы максимизацию пожизненных ожиданий первичных благ для наименее состоятельного репрезентативного индивида. Если взять доход в качестве показателя, дающего приближенную оценку первичным благам, то это означает, что доход наименее состоятельного репрезентативного индивида должен быть максимизирован. Хотя этот принцип распределения, названный Ролзом «принципом различия», обладает некоторыми спорными чертами, Ролз предложил важный способ доказательства в защиту не только благотворительного характера, но и справедливости социального минимума.

В качестве последнего примера рассмотрим эксплуатацию. Порочность эксплуатации проявляется в том, что одни люди несправедливо получают преимущества за счет других. Однако традиционные теории экономической эксплуатации не прояснили, каким образом рассматриваемый ими вид эксплуатации связан с таким несправедливым присвоением преимуществ. В марксистской концепции эксплуатация выражается в том факте, что величина оплаты труда меньше общей суммы дохода за вычетом нетрудовых издержек. Однако не очевидно, что эксплуатация в этом смысле является плохим делом. Та же трудность возникает при развитии неоклассической теории, например концепции эксплуатации Джоан Робинсон,[305] в соответствии с которой владельцы факторов производства подвергаются эксплуатации, если они оплачиваются в размере меньшем, чем ценность предельных продуктов соответствующих факторов.

Джон Рёмер значительно продвинул обсуждение этих проблем, рассмотрев традиционную марксистскую концепцию эксплуатации и предложив ее объяснение или новую формулировку на основе теории прав собственности. Согласно его точке зрения, капиталистическая эксплуатация (а есть и другие виды) имеет место, если положение одной группы – рабочих – улучшилось бы, если бы они вышли из отношений найма вместе со своей среднедушевой долей средств производства, а положение другой группы – капиталистов – ухудшилось бы.[306] Этот взгляд на эксплуатацию, подобно другим, оставляет открытым вопрос: «В чем же здесь несправедливость?» Рёмер дает замечательный ответ: «Все зависит от того, откуда это происходит». Не капиталистическая эксплуатация сама по себе, а неравное исходное распределение – вот что морально неприемлемо. Если бы капиталистическая эксплуатация изначально возникла через добровольные трансакции индивидов, чьи исходные авуары были бы морально легитимны, то в ней не было бы ничего несправедливого.[307] Согласно взглядам Рёмера, моральная оценка эксплуатации ведет к историческому подходу к справедливости, подобному подходу Нозика (см. ниже с. 174–177 наст, изд.), и уводит от «структурного» («patterned») подхода.

Четыре основания для общих моральных суждений.

Хотя, как мы полагаем, детальные трактовки некоторых этических проблем и концепций готовы для прямого использования экономистами, в любом обзоре нельзя не обратить внимания на обсуждение этических теорий, используемых экономистами и другими исследователями в качестве ориентира для общей оценки экономических институтов и результатов. Дело в том, что существуют не только многие оригинальные этические теории, но и их разновидности. Чтобы ограничить наш обзор, мы включим в него лишь образцы, относящиеся к следующим четырем направлениям этических теорий: 1) теориям, концентрирующимся на эффективности: 2) либертарианским теориям; 3) утилитаристским и консеквенциалистским теориям; 4) контрактивистским теориям.[308]

Эффективность и Парето-оптималъностъ. Если кто-либо обладает хотя бы минимальной благожелательностью и хотел бы повышения благосостояния людей, то при прочих равных условиях он должен согласиться с принципом (названным Джоном Брумом «принципом личного добра»), согласно которому «если два варианта будущего одинаково хороши для всех, то оба они в равной степени хороши, если же один из двух вариантов для кого-либо лучше, чем другой, и столь же хорош для всех остальных, то он лучше».[309] Если, в дополнение к этому, этот человек идентифицирует повышение благосостояния с приростом полезности, то (при прочих равных условиях) он будет поддерживать улучшения по Парето и эффективные (или оптимальные по Парето) аллокации. Кроме того, в соответствии с данным принципом можно доказывать, что равновесие в условиях совершенной конкуренции является своего рода нравственным идеалом (при прочих равных условиях). Поскольку состояния конкурентного равновесия при отсутствии экстерналий, общественных благ, информационных ограничений и т. д. согласно первой теореме благосостояния являются эффективными по Парето, они будут (при прочих равных условиях) морально хорошими состояниями экономики, а провалы рынка при этом можно характеризовать как плохие явления. Далее, согласно второй теореме благосостояния, эффективный экономический результат, ведущий к любому желаемому распределению благосостояния, может быть достигнут за счет действия конкурентного рынка при условии справедливого начального распределения ресурсов между агентами. Таким образом, без всяких этических предпосылок, менее очевидных, чем минимальная благожелательность, хотя и используя спорную концепцию индивидуального благосостояния, экономисты могут предложить моральную оценку по одному существенному критерию.

Однако принцип Парето может оказаться непривлекательным, когда он связан с признанием предпочтений относительно поведения других людей, когда люди «суют нос в чужие дела» (см. ниже обсуждение парадокса свободы Сена, с. 192–203 наст. изд.). Кроме того, было показано, что принцип Парето несовместим с комбинацией индивидуальной и коллективной рациональности в условиях неопределенности.[310] Проблема заключается в том, что единодушие индивидуальных рейтингов может вызываться расхождениями в субъективных оценках вероятности и различиями в отношении к вариантам, не несущим неопределенности.[311]

Помимо всех указанных проблем принцип Парето или принципы, соответствующие различным взглядам на благосостояние, имеют весьма ограниченную применимость, поскольку экономические изменения, как правило, означают появление как выигравших, так и проигравших. Экономисты не склонны принимать строгие ограничения, накладываемые на оценки эффективности критерием Парето, и многие годы пытались решить проблему поиска какого-либо способа, который позволил бы проводить оценки в условиях существования компромиссного выбора между индивидами без привлечения межличностных сравнений полезности. Они надеялись на возможность получить одобрение «потенциальных улучшений по Парето», с тем чтобы выгоды выигравших в терминах полезности были бы достаточны для компенсации проигравших и без фактического осуществления компенсации.[312] Вывод состоял в том, что подобное безоговорочное одобрение невозможно, отчасти из-за технической несостоятельности предлагаемых методов идентификации улучшений, но главным образом по той простой причине, что нет способа оценить изменения, которые воздействуют на распределение, оставаясь нейтральными по отношению к принципам распределения.[313] Но остановиться на этом значило бы практически лишить экономистов – теоретиков благосостояния возможности сказать что-либо, в то время как практическое применение теории благосостояния в форме анализа «затраты – выгоды» должно продолжаться. С этими сложностями пытались справиться двумя не слишком удовлетворительными способами. Один из них заключался в том, чтобы умерить притязания: нельзя всегда одобрять потенциальные улучшения по Парето, но экономисты могут по крайней мере идентифицировать их и предоставить решение политикам. Другой, очевидно, состоял в том, что экономисты – теоретики благосостояния имплицитно двигались к объединению требований эффективности и справедливости. Безоговорочное одобрение потенциальных улучшений по Парето не может быть обосновано, но поскольку существуют различные теоретические способы приспособления таких мер к соображениям справедливости, может быть выдвинут тезис о том, что потенциальные улучшения по Парето с учетом требований справедливости могут получить последовательную поддержку. Однако экономисты не достигли согласия относительно поддержки какого-либо одного способа учета фактора справедливости.[314]

Либертарианство. Либертарианство (libertarianism) – это и политическая программа, и философская позиция, которая интересует нас прежде всего. 1970-1980-е годы были свидетелями рождения либертарианства, «доктрины, в соответствии с которой единственным существенным основанием для политических решений является свобода личности».[315] В работах представителей этой концепции свобода как основополагающая ценность обычно связывается с правовым подходом к справедливости. Политические меры и человеческие действия справедливы тогда и только тогда, когда они не нарушают чьих-либо прав. Более того, обязанности, которые вытекают из прав, рассматриваются как почти исключительно отрицательные обязанности, состоящие в невмешательстве. Например, право на жизнь – это право не быть убитым, но не право на предоставление средств существования. Эта позиция либертарианцев не означает, что они всегда поддерживают эгоизм, хотя некоторые «объективисты», как например А. Рэнд,[316] это делают. Большинство их расценивают милосердие и благотворительность как добродетели. Они лишь настаивают на том, что индивиды не должны принуждаться к оказанию милосердия и благотворительности. А некоторые, например Лорен Ломаски, даже отстаивают минимальные права на «положительную» помощь, в том числе право на справедливый суд и право младенца быть выкормленным.[317] Ломаски, однако, хочет ограничить подобные права узкими рамками. Обязанности по предоставлению таких конкретных льгот, так же как и обязанности по невмешательсту, легко соблюдать, не нанося ущерба чьим-либо планам, а льготы являются ключевым условием самой возможности осуществления любых планов.

Совсем не очевидно, что придание свободе значения основополагающей ценности автоматически заставляет перейти на правовой подход к нравственности или на точку зрения, согласно которой права редко обязывают оказывать другим положительную поддержку. Рац действительно доказывал, что придание высокой ценности автономии требует поддержки важной роли правительства по обеспечению общественных благ, которые способствуют достижению автономии.[318] Но такие доводы сложны, и либертарианская аргументация оказывается основанной на проблематичной концепции свободы.

Согласно широко известной версии либертарианства, выдвинутой Робертом Нозиком, естественные права, т. е. права, которые не зависят от последствий, обеспечивают автономию личности. Справедливость заключается в том, чтобы соблюдать права. В соответствии с теорией Нозика о справедливости, основанной на титульном присвоении собственности, результат справедлив тогда и только тогда, когда он является следствием справедливого присвоения того, что ранее не принадлежало никому, или добровольной передачи того, что ранее справедливо принадлежало другому лицу. Справедливое присвоение – это приобретение, которое не нарушает ничьих прав, а передача в данном случае добровольна, если не вызывает никаких ограничений индивидуального выбора из-за нарушений прав.[319] Справедливость относится к присвоению и зависит от совершившихся событий, а вовсе не от результирующего состояния. Всякое перераспределение может быть оправдано только потребностью в исправлении прошлых несправедливостей. Один из наиболее поразительных аргументов Нозика в пользу «концепции справедливости, основанной на титульном присвоении», заключается в попытке показать, что даже минимальные усилия по регулированию итоговых результатов распределения связаны со значительно более масштабным вмешательством в жизнь людей, чем могло бы показаться на первый взгляд. Либертарианская система прав обладает привлекательными свойствами логической обоснованности и целостности. Поскольку для Нозика и большинства других представителей этой концепции смысл прав состоит в обеспечении свободы и предоставлении индивидам возможности добиваться реализации своих намерений, постольку соображения, связанные с благосостоянием, никак не оправдывают вмешательство в индивидуальную свободу. По мнению Нозика, оправданным может быть только самое минимальное государство.[320]

Приверженность философов-либертарианцев свободе в принципе не связана с какими-либо последствиями для человеческого благосостояния, хотя либертарианцы хотели бы доказать, что защита свободы также повышает благосостояние людей, и им еще нужно доказать, что некоторые из их наиболее радикальных предложений, таких, например, как приватизация всех улиц и шоссе,[321] не приведет к катастрофическим последствиям. Кроме того, некоторые теоретики, которые не являются либертарианцами в строго антиконсеквенциалистском смысле, рассмотренном выше, могли бы быть отнесены к таковым по политическим мотивам. Например, Фридрих Хайек отмечал, что широкий спектр важных ценностей, включая экономическое процветание, социальные инновации и политическую демократию, наилучшим образом обеспечивается при сведении государственной политики к минимуму.[322] Большинство экономистов-либертарианцев, вероятно, подвержены влиянию не столько специальных философских концепций, сколько конкретных аргументов, ставящих под сомнение действенность правительственного вмешательства для повышения эффективности экономики или перераспределения доходов.[323]

Возрождение утилитаризма и консеквенциализма. Консеквенциализм – этическая теория, согласно которой действие, правило или политика морально допустимы или правильны тогда и только тогда, когда им нет альтернативы, имеющей более благоприятные последствия. Разные направления консеквенциализма различаются своим отношением к тому, что является «лучшими последствиями». Этические теории, опирающиеся на понятие благосостояния, утверждают, что в конечном счете значение имеют только последствия для индивидуального благосостояния, а другие категории, такие как права или добродетели, рассматриваются строго как средства обеспечения благосостояния. Утилитаризм, в свою очередь, представляет собой подвид доктрины благосостояния, в соответствии с которым значимы только сумма или среднее значение индивидуальных уровней благосостояния. Ведущие утилитаристы XIX в. (прежде всего Бентам, Милль и Сиджуик) понимали под полезностью счастье или наслаждение.[324] Но полезность можно также рассматривать, как это делают экономисты, как показатель удовлетворения предпочтений или желаний.

В течение нескольких десятилетий, предшествовавших 1980-м годам, утилитаризм, казалось, почти прекратил свое существование. Систематизированная моральная философия утратила свою привлекательность с развитием логического позитивизма и его субъективистского и нонкогнитивистского подхода к этике. Дополнительный удар утилитаризму нанесла критика Джорджем Э. Муром так называемой натуралистической ошибки, состоящей в утверждении, что добро может быть определено не как этический, а как «натуральный» феномен. Хотя утилитаризм продолжал оказывать влияние на политиков, большинство философов не воспринимало его в качестве глубокой моральной философии. Даже экономисты отказались от утилитаризма перед лицом проблем межличностного сравнения полезностей. И последний гвоздь в гроб утилитаризма был вбит Джоном Ролзом, который в своей книге «Теория справедливости» дал не только систематическую критику, но и альтернативную теорию, пригодную как руководство для выработки политики.[325] Возрождение практической моральной философии, которое было столь явным в 1970-е годы, способствовало скорее безоговорочному восприятию элементов правового подхода, чем какого бы то ни было направления консеквенциализма.

Однако к концу 1980-х годов утилитаризм и консеквенциализм снова ожили и, как можно утверждать, заняли доминирующее положение и в теоретической, и в прикладной моральной философии. В разнообразных работах многих авторов, среди которых Р. Брандт, Д. Брум, Д. Гриффин, Р. Хардин, Р. Хэар, Д. Харсаньи, Ш. Каган, Д. Парфит, П. Рэйлтон, А. Сен,[326] консеквенциализм был возрожден и трансформирован. Эти авторы отстаивали весьма различные этические теории. Например, Брандт разрабатывал усложненный, психологический вариант утилитаризма, а Сен развивал консеквенциализм, в котором ведущую роль играет не счастье, а права, способности и функциональные возможности. Тем не менее, несмотря на это в их работах есть общие черты, которые придают им особый интерес и привлекательность для экономистов.

1. Большинство из этих авторов проводят специфическую связь между этикой и теорией рациональности. Широко признано, что если кто-либо отказывается от компромиссного выбора между различными целями и максимизации усилий целевой функции, он может быть обвинен в иррациональности. Согласно терминологии Сэмюэла Шеффлера, деонтологические (неконсеквенциальные) этические теории используют как понятие «прерогативы агента» (которые иногда позволяют агентам не действовать с целью максимизации добра), так и понятие «ограничения агента» (которые иногда запрещают агентам действовать с целью максимизации добра). Хотя Шеффлер утверждает, что такие ценности, как честность, доказывают существование прерогатив агента, с чем обстоятельно спорит Каган, оба они не находят доказательств в пользу ограничений агента.

Так или иначе, в этой дискуссии нонконсеквенциалисты заняли оборонительные позиции, а теория максимизации, которой давно уже поддались экономисты, стала действовать и на философов. Таким образом, в значительной части эти новые этические теории более близки экономистам и лучше интегрируются в нормативную экономическую теорию. Можно быть уверенным в том, что ни одна из этих работ не может легко найти практическое применение, но также и в том, что эти трудности применения в прикладной нормативной теории преодолимы. Несомненно также, что некоторые из этих работ, например труды Харсаньи, во многих случаях могли бы служить обоснованием возврата к старомодному утилитаристскому анализу политики.

2. Ни один из известных сегодня теоретиков, за исключением Ричарда Брандта, не защищает гедонистическую концепцию полезности. Все остальные утилитаристы согласны с экономистами, рассматривая полезность не как самостоятельную величину, а как показатель удовлетворения предпочтений. Тем не менее ни один из них не присоединяется к экономистам, рассматривающим полезность как показатель удовлетворения фактических предпочтений. Несмотря на то что отказ от отождествления благосостояния с удовлетворением фактических предпочтений отдаляет моральных философов от большинства экономистов – теоретиков благосостояния, эта дистанция значительно меньше, чем в случае с представителями правовой теории или гедонистами, и есть большая вероятность наведения мостов. Например, можно было бы операционализировать некоторые условия, налагаемые моральными философами на «рациональные» (Харсаньи) и «хорошо информированные» (Гриффин, Рэйлтон) предпочтения, и, таким образом, укрепить моральные основы выводов экономической теории благосостояния.

3. Некоторые из новых работ в русле утилитаризма и консеквенциализма питаются информацией и испытывают влияние новейших достижений экономической теории и теории игр, причем это влияние могло бы быть и большим. Например, в утилитаристских работах Рассела Хардина человеческое незнание последствий, а также трудности измерения и сравнения полезностей занимают центральное место, используются различные концепции теории кооперативных и некооперативных игр при разработке основных положений утилитаристской теории прав собственности и их ограничений. Но использование Хардином теории игр и его выводы носят неформальный характер. Существуют значительные возможности для сотрудничества между экономистами и философами в исследовании институциональных последствий утилитаризма в условиях ограниченности ресурсов, неопределенности, оппортунистического поведения и т. д. (Об этих возможностях будет сказано дополнительно ниже, см. с. 192–213 наст, изд.).

4. Особый интерес указанное возрождение консеквенциализма вызывает в связи с развитием консеквенциалистских этических теорий, которые не являются утилитаристскими, – теорий, которые считают добром, достойным максимизации, иные последствия, нежели счастье или удовлетворение предпочтений.[327] Несмотря на сложность выявления эмпирических критериев, способных дать приближенное представление о некоторых из таких хороших последствий, можно сказать, что чем более объективно добро, подлежащее максимизации, тем больше возможностей (при прочих равных условиях) для эмпирического применения. Если философы смогут установить четко определимое и измеримое добро в качестве цели, которую следует достичь, то затем в работу может включиться экономист – теоретик благосостояния и решать, как наилучшим образом ее достичь.

Во многих из этих теорий существенным видом объективного добра является удовлетворение потребностей, даже утилитаристы выделяют его, хотя, разумеется, и не в качестве основополагающего и внутреннего блага. Так, например, хотя Джеймс Гриффин является утилитаристом – сторонником концепции предпочтений, он считает, что при выработке социальной политики потребностям должно придаваться большое значение на том основании, что правительствам значительно проще заявить о потребностях людей, чем о возможных путях удовлетворения их обоснованных предпочтений.[328] Такое внимание к эмпирической трактовке потребностей несколько парадоксально, если учесть традиционную антипатию, которую экономисты испытывали к разграничению потребностей и простых желаний. Однако эта антипатия, по-видимому, возникла в основном не из-за эмпирических сложностей изучения потребностей, а в результате опасений относительно сложностей, которые такое разграничение внесло бы в экономическую теорию, а также теоретических возражений против него и против придания потребностям каких-либо удельных весов. Как нам представляется, здесь имеет место случай, когда моральные философы оказываются более практичными, чем экономисты! В политических дебатах об экономической политике проблема человеческих потребностей уже стала повсеместной, и если философы смогут дать как обоснование серьезного подхода к потребностям в практике выработки социальной политики, так и принципиальный подход к разграничению потребностей и желании в таком контексте,[329] то экономисты смогут применить свои инструменты моделирования в процессе выработки такой политики, которая будет направлена на удовлетворение потребностей.

Утилитаризм, разумеется, неоднократно подвергался критике. Некоторые из критических атак, вроде характеристики его как «свинской философии», несправедливы, даже когда их объектом были традиционные гедонистические направления, и совершенно неприложимы к наиболее распространенному сегодня утилитаризму предпочтений. В то же время утилитаристов продолжают преследовать трудности, связанные с межличностными сравнениями полезностей. Однако наиболее значимые возражения против утилитаризма всегда были интуитивными. Морально недопустимо убивать ужасного соседа Макса, даже если без него всеобщего счастья будет больше. Хотя эти возражения не могут быть полностью отметены, философы много поработали над тем, чтобы ответить на них. Ролз в своей известной работе «Две концепции правил»[330] отмечал, что необходимо различать вопросы о конструкции институтов от вопросов, связанных с правоприменением институциональных норм. Даже если убийство Макса максимизировало бы полезность, убийство запрещено законом и обычаем. И никакой утилитарист (как и никто другой) не приветствовал бы новые законы и обычаи, допускающие убийство, даже при полной убежденности в том, что это привело бы к максимизации полезности. Действительно, Ричард Хэар[331] полагает, что необходимо четко различать критический уровень этического мышления (который, как правило, вне возможностей человека), позволяющий, подобно архангелу, взвешивать все последствия альтернативных действий, с одной стороны, и интуитивный уровень, на котором этическое мышление направляется жесткими принципами, свойственными человеческой психологии, – с другой. Хэар убедительно доказывает, что утилитарист хотел бы развития у индивидов таких интуитивных представлений, которые запрещали бы всякое, в том числе максимизирующее полезность, убийство. Более того, как указывает Хардин,[332] такие гипотетические примеры обычно предполагают наличие знаний, которые просто недостижимы. Утилитаризм остается непритягательным для большинства людей (хотя, возможно, что и не для большинства экономистов), но очевидно, что его трудности не больше, чем трудности альтернативных этических теорий.

Традиционно большинство консеквенциальных этических теорий предлагали весьма ограниченные концепции оценки последствий. Они также выдвинули, явно или имплицитно, различного рода условия нейтральности – например, что оценка положения дел должна быть независимой от того, кто проводит оценку, или чьи действия привели к оцениваемому положению дел. Так, утилитаристу должно быть безразлично – была ли Дездемона задавлена повозкой, запряженной волами, или задушена Отелло, за исключением различий в правовых последствиях этих видов смерти.

Как мы уже отмечали выше, Амартия Сен[333] убедительно доказал отсутствие концептуальных причин для таких скромных притязаний консеквенциалистских взглядов. В принципе, любая характеристика, которая может быть интегрирована в описание положения дел, может быть объектом консеквенциальной моральной оценки. Последствия могут включать такие пункты, как нарушения прав (см. с. 161–168 наст. изд.), число и распределение функциональных возможностей между членами общества. Нет также и концептуальных препятствий для возможных различий в оценках, проводимых разными оценивающими, поэтому Отелло не обязан оценивать смерть Дездемоны с нейтральных позиций.

Одна из причин важности такого расширения понятия консеквенциализма заключается в том, что некоторые видные этические теории, не относящиеся к утилитаризму, содержат значительную консеквенциальную компоненту. Например, теория справедливости Джона Ролза включает проблему определения такого набора институтов, который будет максимизировать достижение равных основных свобод и в соответствии с этим условием максимизировать первичные блага наименее благополучной части общества. Притом, что оба эти критерия являются в полной мере консеквенциальными целями.

Важно различать концептуальную возможность включения чрезвычайно широкого спектра суждений в консеквенциальную точку зрения от морального вопроса о том, какие суждения подходят для моральной оценки. Так, например, можно определить такую консеквенциальную точку зрения, в которой убийства, совершаемые по вторникам, будут морально допустимыми, в отличие от убийств в другие дни. Однако оценки, чувствительные к таким произвольным условиям, морально неприемлемы. Возражения против деонтологических взглядов, высказанные такими разными теоретиками, как Каган[334] и Шеффлер,[335] также вполне могут быть направлены против расширенных форм консеквенциализма.[336]

Контрактуализм (договорная концепция). Понятие конграктуализма относится скорее к методу достижения моральных суждений, чем к субстанциональной этической теории. Ключевая идея контрактуалистского подхода к нравственности состоит в том, что приемлемые для общества этические взгляды должны в некотором смысле отражать соглашение между членами этого общества [общественный договор]. Привлекательность этой ключевой идеи связана частично с привлекательностью согласия[337] – людей должно объединять только то, с чем они согласны, и частично с обращением к рациональности; мораль же, с которой рациональные агенты готовы согласиться при надлежащих условиях, сама является рациональной. Полезно вслед за Барри[338] провести различие между двумя основными направлениями контрактуалистской этической теории, особенно в приложении к теории справедливости. Первое направление, представленное Гоббсом и Юмом, склоняется к отождествлению рациональности с собственным интересом и согласия с результатом торга, что ведет к мысли о справедливости как взаимной выгоде. Другое направление, представленное Кантом и Руссо, склоняется к отождествлению рациональности с автономным преследованием целей (которые могут не быть эгоистичными) и согласия с результатом совместного поиска общих принципов, что ведет к представлению о справедливости как беспристрастности.[339] Обе теории нашли многообразное применение в экономической аргументации.

Так, ранняя и влиятельная попытка формализовать идею справедливости как беспристрастности была сделана независимо двумя последователями утилитаризма Харсаньи[340] и Викри.[341] Идея беспристрастности раскрывается ими при рассмотрении вопроса, с какими моральными принципами согласились бы рациональные агенты: а) если бы они были лишены знания о своем положении в обществе и б) если бы (как следствие применения принципа безразличия) они считали равновероятной свою принадлежность к любой социальной позиции. Как отмечалось, при таких условиях люди максимизировали бы ожидаемую полезность путем принятия утилитаристского принципа для общества в целом: максимизации среднего уровня благосостояния его членов.[342] Такой контрактуалистский подход естественным образом ведет к «среднему» утилитаризму – максимизации среднего благосостояния, а не к классическому утилитаризму – максимизации совокупного благосостояния.[343] В его рамках следует определить, какой выбор сделают движимые собственным интересом люди в этой гипотетической ситуации, однако в реальной жизни решение о приспособлении поведения к результирующему принципу не может быть объяснено собственным интересом: ничто не говорит о том, что мой интерес всегда наилучшим образом удовлетворяется путем максимизации средней полезности.[344]

Со времени классических статей Харсаньи и Викри были выдвинуты различные дополнения и возражения по поводу их условия начальной ситуации, в которой должно быть достигнуто беспристрастное соглашение. Наиболее известное принадлежит Джону Ролзу По его мнению, рациональные акторы, скрытые за «занавесом неведения» относительно собственного положения, не сделали бы выбор в пользу утилитаризма. Ролз устанавливает условия изначальной ситуации и характеристики акторов в этой ситуации более детально, нежели это сделали Харсаньи и Викри, а также делает две особенно важные модификации. Во-первых, Ролз полагает, что агенты, находящиеся за занавесом неведения, будут делать выбор между принципами, определяющими их жизненные шансы, и на этой основе наилучшим образом обеспечат основные средства (первичные блага), необходимые, чтобы осуществить любой из ряда рациональных жизненных планов. Не зная ни своего положения, ни своих предпочтений, они не являются и не могут быть максимизаторами полезности. Во-вторых, Ролз считает, что рациональные акторы, находящиеся, согласно его определению, в «исходном положении», не будут полагаться на принцип безразличия, тем самым еще более «спрямляет» аргумент в пользу утилитаризма.

Вместо того чтобы максимизировать полезность, утверждает Ролз, акторы, испытывающие радикальную неопределенность относительно своего изначального положения и сознающие свою фундаментальную заинтересованность в обеспечении средств для приличной жизни, соглашаясь с принципами справедливости, приняли бы стратегию «безопасность прежде всего». На первое место они поставили бы защиту своих основных политических и личных свобод, а затем уже в соответствии с этим ограничением судили бы о базовых социальных и экономических институтах, содействуя интересам наименее благополучных членов общества. Мотивация в пользу такой максиминной стратегии состоит в том, что она защищает от несчастного случая попадания в такую обездоленную группу.

В своей полной формулировке принципы справедливости Ролза гласят:

«Во-первых, каждый индивид должен обладать равным правом на максимально обширную основную свободу, совместимую с такой же свободой для всех остальных людей».

[Во-вторых, ] «социальные и экономические неравенства должны быть устроены таким образом, чтобы они одновременно (а) вели к наибольшей выгоде для наименее благополучных и (б) были связаны с должностями и позициями, открытыми для всех при условии справедливого равенства возможностей».[345]

Кроме того, Ролз уточняет, что первый принцип в социальных условиях, подобных нашим, лексически предшествует второму. Эти принципы выдвигают вопросы относительно связей между свободами и экономическим благосостоянием, относительно роли рынка и нерыночных институтов в распределении благ, относительно сбережений для будущих поколений. Первый принцип «приоритета свободы», как его иногда называют, нелегко воплотить в экономических моделях, и с его лексикографическим приоритетом экономистам трудно согласиться.[346] Однако второй принцип в части (а) – что общество должно максимизировать благосостояние наименее благополучных – имеет элегантную формальную интерпретацию как «максиминный» стандарт. Он подразумевает, что (в соответствии с первым принципом и частью (б) второго принципа) общество должно максимизировать первичные блага для наименее благополучных. Хотя, если сосредоточить внимание только на этом аспекте теории Ролза, можно получить до некоторой степени искаженное представление о подлинных его взглядах, такая «максиминная» интерпретация справедливости по Ролзу привела к ряду простых и ценных сравнений между концепцией Ролза и утилитаристским анализом идеальной организации экономики.[347]

Как утилитаризм, так и концепция справедливости как честности Ролза открывают значительный простор для перераспределительных мер со стороны правительств с целью повышения среднего уровня благосостояния или защиты наименее благополучных. Такой результат характерен для теорий, подчеркивающих определение справедливости как беспристрастности. Обратим внимание, что аргумент состоит не в том, что перераспределительное налогообложение в интересах тех, кто должен платить налоги, а в том, что налогоплательщики должны сознавать, что при беспристрастном взгляде их обязанность платить является честной. При этом подходе мотивация людей в поддержку такого налогообложения состоит не в собственном интересе, а в той или иной форме морального участия.[348]

Теории справедливости как взаимной выгоды придают собственному интересу более значительную роль. Правила справедливости рассматриваются как результат рационального соглашения между хорошо осведомленными и движимыми собственным интересом акторами. Как полагает, например, Готье, если мы предположим, что у таких агентов нет средств для проведения межличностных сравнений полезностей, то они согласятся распределять выгоды от сотрудничества в соответствии с принципом «минимаксной относительной уступки».[349] Готье отмечает, что этот принцип способствовал бы справедливому распределению выгод, получаемых за счет социального взаимодействия, по сравнению с ситуацией, которая доминировала бы при отсутствии соглашения. Поскольку, согласно точке зрения Готье, эта ситуация несогласия сама по себе отражала бы существенное неравенство, в значительной степени сохраняющееся в справедливом обществе (иначе это не было бы в интересах всех), возможные масштабы перераспределительной деятельности правительства здесь намного меньше, чем в концепции утилитаризма или теории Ролза.

Готье, как и другие исследователи, стремящиеся охарактеризовать справедливость как результат взаимовыгодного соглашения, достигнутого на основе торга, не хочет, объясняя склонность людей к соблюдению справедливости, прибегать к независимой моральной мотивации. Проблема достаточно сложна, поскольку присутствие правил справедливости создает классическую дилемму заключенных: даже если вы и я вместе извлекаем выгоду из правил, я получу еще большую выгоду, если вы соблюдаете их, а я нарушаю тогда, когда это соответствует моим интересам. Готье отмечает, что при определенных обстоятельствах воспитание в себе черт характера, способствующих соблюдению правил справедливости, будет соответствовать моему рациональному собственному интересу, даже если обладание этими чертами в некоторых случаях может лишить меня возможности «безбилетничества». Для такого решения важно, чтобы другие члены общества были способны достаточно часто обнаруживать свойства моего характера и соответствующим образом вознаграждать или наказывать меня, т. е. иметь или не иметь со мной дело в зависимости от того, что им удалось обнаружить. Эта проблема – когда можно рационально с позиций собственного интереса культивировать наклонности, которые мешают действовать в соответствии с собственным интересом, удостоилась внимания со стороны экономистов.[350]

Джеймс Бьюкенен и его коллеги с несколько иных позиций отмечают в качестве эмпирической проблемы, что агенты, движимые собственным интересом, перед которыми стоит «конституционный» выбор – выбор, присутствующий при установлении общих правил игры, – сталкиваются с таким количеством неопределенностей, что также могут оказаться за «занавесом неведения» Ролза. Поскольку выгоды, получаемые в результате конституционного выбора, могут быть очень большими, эгоистические агенты должны быть заинтересованы в этих проблемах и поэтому имеют основание зайти за «занавес неопределенности» (пользуясь выражением Джеффри Бреннана и Джеймса Бьюкенена).[351] Однако с точки зрения Бьюкенена, рациональные агенты, находящиеся за занавесом неопределенности, будут значительно более осторожны в отношении перераспределения, поскольку они будут моделировать и экономическое, и политическое поведение как движимое собственным интересом. Они будут исходить отчасти из реализма и отчасти из того положения, что, по словам Юма, при выработке конституций «каждого человека следует считать мошенником».[352] Таким образом, даже если предположить, что перераспределение рыночных доходов в пользу бедных желательно, вовсе не очевидно, что политические институты, такие как мажоритарная демократия, будут порождать такое перераспределение.[353] Учитывая превратности политической жизни, индивиды, придерживающиеся конституционалистской точки зрения, вряд ли захотят оставить перераспределение на усмотрение эгоистически заинтересованных политиков. Если же они в целом поддерживают уравнительные меры, они могут предпочесть включить непосредственно в конституцию конкретные правила распределения, например, негативный подоходный налог, включенный в единую налоговую ставку. Такие конституционные правила распределения фактически не должны были бы рассматриваться как перераспределительные, поскольку они фигурировали бы в изначальном определении прав собственности.

Общая идея о том, что моральные принципы или социальные нормы могут быть с пользой интерпретированы как результат эгоистического торга, получила широкое признание. Наряду с Д. Готье и Дж. Бьюкененом над общей теорией справедливости работали, опираясь на положения Гоббса, Джин Хамптон[354] и Грегори Кавка.[355] Та же общая идея была использована при рассмотрении вопроса о том, какие детальные правила или договоренности выработали бы агенты при различных взаимоотношениях друг с другом. Так, Эндрю Шоттер,[356] Роберт Сагден[357] и Майкл Тейлор[358] рассматривают периодически возникающие проблемы координации и разрешения конфликтов, с которыми сталкиваются индивиды, а также характер институтов и соглашений, используемых ими в этих целях. Кен Бинмор полагает, что несовершенно рациональные агенты при решении периодических проблем достижения соглашений придут к решению, основанному на утилитаризме. Такого рода дезагрегирующий контрактуализм придает большую роль инструментам теории игр (см. ниже с. 203–213 наст. изд.). Его выводы могут иметь как объяснительное, так и нормативное значение.

Даже те экономисты, которые не интересуются фундаментальными вопросами, связанными с контрактуалистскими теориями справедливости, вероятно, более заинтересованы в прикладных аспектах конкурирующих контрактуалистских взглядов для экономической политики и институтов. В 1970-е годы отмечался значительный интерес к разработкам в области влияния принципов распределения Ролза и утилитаризма на налоговую политику.[359] Убедительные контрактуалистские аргументы Джеймса Бьюкенена[360] послужили толчком к аналитической работе в более «политэкономическом» направлении, в том числе к разработке проблемы равновесного поведения альтернативных конституционных режимов на основе предпосылки о собственном интересе акторов как в политике, так и в экономике.

Заключительные замечания относительно оценки.

Немногих экономистов миновала необходимость в тот или иной момент оценивать экономические результаты или институты, и, вынося такие суждения, они неизбежно опирались в той или иной степени на моральную философию. Наиболее очевидный путь для экономистов в данном случае состоит в том, чтобы воспользоваться наиболее устойчивыми и наименее спорными положениями этической теории из всех возможных. Такая стратегия хороша для многих целей, хотя мнения экономистов о том, что спорно и что нет, могут быть искажены их собственными теоретическими установками. Однако для тех экономистов, кто глубоко заинтересован в подобной оценке, такая стратегия минимизации зависимости от превратностей аргументации моральной философии неизбежно будет неудовлетворительной. В области этики очень немногое является абсолютно бесспорным, но можно сказать, что и в области экономической теории очень немногое основывается на бесспорных этических положениях. Экономисты, заинтересованные в моральной оценке, не должны бояться замочить свои стопы в болотах моральной философии. Мы попытались представить лишь приблизительную карту этой сложной и запутанной территории, и мы не гарантируем, что те, кто рискнут на это путешествие, не встретятся с сюрпризами.

4. Технические аспекты прикладной этической теории.

На протяжении четырех последних десятилетий (1950 – 1980-е годы) экономисты и теоретики принятия решений достигли замечательных успехов в исследовании формальных характеристик индивидуального и общественного выбора, стратегического взаимодействия и в разработке связанных с ними концепций. Очевидно, что значительная часть этой работы была связана с моральной философией. Формальные модели рациональности и исследования стимулов в рамках теории игр дают надежду на то, что они заменят собой старые головоломки об отношениях между моралью, рациональностью и своекорыстием. Идеи честного, или свободного от зависти распределения, рассмотренные выше (см. с. 161–168 наст, изд.), способствуют четкому формулированию и оценке эгалитаризма. Решения, предлагаемые теорией игр, способны обогатить положения контрактуалистской теории, согласно которым мораль основывается на соглашении или оправдывается ссылкой на него. Формальные результаты теории общественного выбора могут служить проверкой состоятельности традиционных принципов, согласно которым социальная политика должна реагировать на индивидуальные интересы и соблюдать права личности. Мы испытываем затруднение перед лицом всего этого богатства и можем предложить лишь ограниченный обзор некоторых из этих направлений в их связи с моральной философией.

Теория общественного выбора.

Теория общественного выбора выросла из формулировок «функции общественного благосостояния» Абрама Бергсона[361] и Пола Самуэльсона[362] и получила решающий импульс благодаря книге Кеннета Эрроу «Коллективный выбор и индивидуальные ценности».[363] Теория общественного выбора оказала огромное влияние на подходы экономистов к проблемам нормативной теории, а также и на современную моральную философию. Однако интерпретация теорем общественного выбора и даже дефиниции этого предмета оставались уклончивыми и спорными.

Как отмечал А. Сен, теория общественного выбора может быть охарактеризована своим методом или предметом исследования. Сен определил ее предмет исследования следующим образом: «Проблемы общественного выбора возникают при агрегировании интересов, предпочтений, суждений или взглядов различных индивидов (или групп) в конкретном обществе».[364] Поскольку агрегирование интересов и разрешение конфликтов представляют собой центральные проблемы моральной философии, предмет исследования теории общественного выбора в значительной части совпадает с предметом моральной философии. Но методы теории общественного выбора существенно отличаются своей формальностью и аксиоматичностью. Большинство работ в области теории общественного выбора посвящены доказательству теорем.

Хотя теорию общественного выбора, как предлагает Сен, можно с пользой рассматривать в качестве совокупности предмета и метода исследования, большинство людей представляют ее в виде точки пересечения различных подходов, доказательств и интерпретаций теорем, относящихся к общественному агрегированию предпочтений, суждений и интересов. Релевантность теорем общественного выбора по отношению к морали зависит непосредственно от того, какие убеждения или суждения подвергаются агрегированию и с какой целью. Сен выделил две основные цели агрегирования: принятие решения и оценивание. Так, механизм агрегирования может понадобиться для того, чтобы решить, какой фильм пойдет смотреть группа людей, или определить, какой фильм из просмотренных группой лучше с эстетической, моральной, политической или юмористической точек зрения. Критерии вынесения суждения о качестве рассматриваемого механизма для двух указанных целей могут быть весьма различными.[365] Например, критерий транзитивности представляется неизбежным в случае вынесения коллективных оценок, тогда как для коллективных решений более необходим принцип Парето.[366]

Как показывает пример с кинофильмом, ситуации могут различаться также тем, что является объектом агрегирования. А. Сен выделяет в качестве объектов агрегирования «интересы, предпочтения, суждения и взгляды». Этот перечень, безусловно, мог бы быть расширен, включив природные способности, потенциалы и т. д. Любое из этих свойств индивидов может быть агрегировано в целях как принятия коллективного решения, так и выработки оценочного суждения. В значительном числе работ по проблематике общественного выбора в качестве объектов агрегирования рассматриваются предпочтения.

Постольку, поскольку теория коллективного выбора направлена на решение проблемы общественной оценки, основанной на параметрах индивидуального благосостояния, она является ветвью моральной философии, и ее теоремы могут пролить свет на неясности или скрытые следствия моральной философии и ее принципов. Простым примером механизма агрегирования интересов, основанного на нормативном принципе, является утилитаристская функция общественного благосостояния, которая в качестве наилучшего социального результата принимает максимизацию суммы индивидуальных полезностей (где принимаемый показатель индивидуальной полезности может различаться в соответствии с различными вариантами утилитаризма). Важно иметь полную ясность относительно того, что здесь имеется в виду не попытка агрегирования индивидуальных нормативных суждений о том, что является наилучшим для общества, в общественное суждение; просто утилитаризм предполагает, что наилучшее общественное суждение, – это то, которое максимизирует агрегатную полезность.[367]

При оценке конкретных теорем общественного выбора моральная аргументация играет ключевую роль. В наиболее явном виде эта роль проявляется при оценке аксиом – при ответе на вопрос, отражают ли они приемлемые нормативные принципы. Однако моральные предпосылки могут быть также заключены и в более тонких формальных моментах. Например, рассмотрение связи между структурой индивидуальных предпочтений и общественным выбором как функции предполагает однозначность общественного выбора. Кроме того, индивидуальной моральной оценке подвергаются не только отдельные черты формальной системы. Так, можно поставить вопрос о моральной обоснованности конкретного механизма агрегирования как способа получения решения или оценочного суждения. Можно, например, отвергнуть процесс агрегирования интересов, проводимый с целью принятия решения, на том основании, что он нечестен, поскольку недостаточно учитывает миноритарные интересы. Можно возразить против процесса агрегирования индивидуальных нормативных суждений в коллективное суждение на том основании, что он неразумен, поскольку не реагирует на качество аргументов, поддерживающих конкретное суждение. Наконец, моральная аргументация может также включаться в исследование отдельных объектов, входящих в механизм агрегирования. Выше мы уже рассматривали возможную необходимость «отмывки» индивидуальных предпочтений, прежде чем они станут приемлемыми объектами для придания моральных «весов»; в какой-то мере аналогичный процесс на моральных основаниях может быть применен к интересам, взглядам или суждениям. Например, может возникнуть желание убедиться в адекватности информационной основы указанных объектов.

Если аксиомы и формальный механизм успешно проходят предварительное тестирование, то порядок зависимости может быть изменен на обратный, и результаты теории общественного выбора использованы как аргументы для моральных выводов. Ведь доказательства – это тоже аргументы. И если аксиомы конкретной социальной теории корректны с моральной точки зрения, а доказательство обоснованно, то и теорема должна быть также морально корректна. Применительно к этическим выводам были выдвинуты такие различные аксиоматические аргументы подобного рода, как утилитаризм,[368] «лексиминная» полезность[369] и эгалитаристская концепция благосостояния.[370] Например, Харсаньи показал, что если (1) личные и моральные предпочтения удовлетворяют аксиомам теории ожидаемой полезности,

(2) предпочтения различных людей рассматриваются симметрично и.

(3) принцип Парето удовлетворяется, то коллективный выбор должен быть утилитаристским.[371]

Хотя теория общественного выбора в значительной своей части состоит из формальных аргументов в пользу моральных принципов, мы сомневаемся, что в этом состоит ее главное достоинство. Логическая обоснованность аргументов указывает лишь на то, что нельзя одновременно принять все их исходные положения и отвергнуть какие-либо из их выводов. При наличии убежденности в правильности исходных положений такие аргументы способны заставить принять выводы, но равным образом справедливо и то, что при наличии убежденности в неправильности выводов есть основания сомневаться в исходных положениях. Котаро Судзумура[372] приводит следующее высказывание П. Самуэльсона:[373] «Классическое выражение „познай их по делам их“ применимо прежде всего к системе аксиом». Вообще говоря, наше доверие к аксиомам происходит как из представлений о том, насколько обоснованными они выглядят сами по себе, так и из наших представлений об обоснованности и моральной привлекательности теорем, к которым они ведут. Если окажется, что аксиомы ведут к морально дискомфортному с нашей точки зрения выводу, у нас возникнет стимул к более тщательному их рассмотрению и размышлению относительно обоснованности нашей негативной реакции.

Мы полагаем, что наибольшее достижение теоретиков общественного выбора при рассмотрении примеров моральных принципов состояло в раскрытии неоднозначности и противоречивости этих принципов, кажущихся внешне правдоподобными. Эти проявления неоднозначности и противоречивости были выявлены еще более убедительно на примерах, показывающих, что множества правдоподобных принципов могут быть логически непоследовательными. Наиболее известным из таких примеров является общая теорема невозможности Эрроу. Эрроу показал невозможность существования такого метода агрегирования индивидуальных показателей ранжирования общественных альтернатив, который отвечал бы определенным, на первый взгляд очевидным, критериям. Однако нелегко сказать с точностью, какие моральные уроки должны быть извлечены из этой знаменитой теоремы.

Многое зависит от того, как интерпретируются индивидуальные ранжирования. Один из возможных вариантов состоит в том, чтобы рассматривать их как показатели воздействия общественных альтернатив на индивидуальные уровни благосостояния. Тогда, как показал Эрроу, индивидуальные ординальные ранжирования не могут служить приемлемой основой для согласования противоречий между индивидуальными интересами или для принятия решений относительно распределения благосостояния. Однако, как отмечал Сен, такая невозможность не слишком удивительна, поскольку индивидуальные порядковые ранжирования дают немного информации об относительной значимости различных интересов. Если допустимы межличностные сравнения интенсивности предпочтений или если допустима информация, не относящаяся к предпочтениям (например, о сравнительных уровнях доходов или ресурсов), то вывод о невозможности в такой ситуации может потерять свое значение.[374]

Другой вариант интерпретации состоит в том, что индивидуальные ранжирования отражают индивидуальные суждения о том, что лучше для общества, и мы можем рассматривать их как моральные суждения индивидов о общественных альтернативах. В этом случае избежать проблемы Эрроу путем введения того или иного типа межличностного сравнения не так просто, как при агрегировании интересов, в частности, не ясно, следует ли интенсивность, с которой индивид придерживается своего взгляда, учитывать при оценке его «веса» для общественного суждения или принятия решения. Смысл теоремы Эрроу состоит в том, что нет приемлемой схемы агрегирования этих индивидуальных моральных суждений, которая могла бы дать согласованный набор суждений для сообщества в целом. Этот результат опять-таки неудивителен, если вспомнить, что одно из условий, сформулированных Эрроу, состоит в том, что схема агрегирования должна быть применима ко всем возможным структурам предпочтений. В таком случае теорема говорит о том, что никакая схема агрегирования не может дать согласованного набора моральных суждений о коллективных альтернативах, стоящих перед обществом независимо от того, каковы моральные суждения индивидов. Условия Эрроу не позволяют исключить какие-либо агрегаты моральных ранжирований как неуместные, и они также не позволяют ввести никаких поправок в индивидуальные моральные взгляды в ответ на их обсуждение.[375] Если на структуру предпочтений накладываются ограничения, подобные «однопиковости», то выводы теоремы невозможности теряют свое значение. Таким образом, теорема невозможности Эрроу вовсе не отменяет такие распространенные методы выработки моральных суждений об общественных проблемах, как определение относительной значимости конкурирующих интересов или рассмотрение убедительности моральных суждений и аргументов конкретных людей (чего Эрроу никогда и не предлагал).

Еще большее влияние на проблемы общественной нравственности, чем теорема невозможности Эрроу, оказал знаменитый парадокс Сена о «паретианском либерале». Сен показал, что предположительно слабое необходимое условие о соблюдении свободы личности, – состоящее в том, что каждый из двух индивидов имеет твердое решение относительно собственной единственной пары альтернатив, которые различаются только в некоторых чисто личных аспектах, – несовместимо с достижением оптимальности по Парето, если люди придерживаются определенных правдоподобных ранжирований касательно общественных альтернатив.[376] В приводимом Сеном примере за каждым из двух людей признается право читать или не читать любую произвольно заданную книгу, при этом эти двое имеют противоречивые предпочтения в отношении того, как должен поступить другой с книгой эротического содержания. Распутник скорее всего предпочтет, чтобы оба – и он, и его коллега-ханжа – прочли «Любовника леди Чаттерлей». Если же, однако, книга доступна только одному, то распутник пожелает, чтобы читателем стал его чопорный друг, так как это «смягчит» его. Последний же предпочтет в качестве лучшего варианта, чтобы никто не читал книгу, но в крайнем случае станет читать ее сам, лишь бы уберечь своего друга от дальнейшего развращения. Ясно, что здесь при решении, основанном на принципе Парето, читать книгу будет ханжа, а при решении, основанном на соблюдении прав, – распутник.

Аллан Гиббард отметил, что если усилить условие Сена о минимальном соблюдении свободы до предоставления возможности двум людям принимать решения по всем парам альтернатив, различающихся только по чисто личностным аспектам, то тогда определенные комбинации предпочтений исключат возможность любого общественного выбора независимо от соображений оптимальности по Парето. В примере Гиббарда[377] действуют нонконформист и миссис Гранди.[378]

Нонконформист хочет, чтобы его спальня была выкрашена в цвет, отличающийся от спальни миссис Гранди, а она, напротив, чтобы цвета совпадали. Если каждый вправе принимать решение по общественным альтернативам, отличающимся только цветом стен соответствующей спальни, то любой возможный результат обернется вето, наложенным одним из участников.

Интерпретируя значение вывода Сена и расширительного ответа на него, следует отметить, что и пример, и теорема ориентированы только на один тип свободы, а именно свободу личности в отношении «частных» вопросов.[379] Одна из существенных черт, ведущих к парадоксу, состоит в следующем факте: предполагается, что люди обладают предпочтениями, распространяющимися на результаты, которые должным образом – в соответствии с принципом свободы – принадлежат к чьей-то другой защищенной сфере. Действительно, как показал Джулиан Блау,[380] парадокс Сена не возникает в ситуации с двумя участниками, если по крайней мере один из них не имеет предпочтений в формальном смысле «вмешивающихся не в свои дела». С точки зрения принципа Парето при его применении в данном контексте эти предпочтения рассматриваются как равные (паритетные) с личностно ориентированными предпочтениями.

В ряде ответов на этот парадокс была предпринята попытка устранить его путем модификации прав и свобод личности таким образом, чтобы защитить принцип Парето перед лицом такого рода предпочтений, затрагивающих чужие дела. Например, Блау[381] предложил принять, что либертарианские права действуют в отношении конкретного лица только тогда, когда предпочтения других лиц в отношении последствий для «защищенной сферы» данного лица не слишком сильны. Гиббард, Нозик и другие указывали, что парадокс возникает из ошибочного истолкования прав.[382] Обладание правом на неприкосновенность личной жизни означает обладание определенной свободой поступать согласно собственному желанию, но не правом принимать решения по проблемам общественного выбора. Права могут моделироваться как «формы игры»,[383] а не как ограничение на общественный выбор. У меня есть право определять цвет моих стен, если мне доступны определенные стратегии. Тот факт, что миссис Гранди будет копировать мои действия, не означает нарушения моих прав. Толкование прав в игровой форме не только устранило бы парадокс Гиббарда, но и дало бы возможность индивидам заключить сделки или контракты, позволяющие прийти к оптимуму по Парето. В примере с ханжой и распутником ханжа мог бы заключить соглашение о чтении книги при условии, что распутник не будет ее читать. Достижению такого оптимума могут помешать несовершенство информации и трансакционные издержки, но общая несовместимость между свободой и эффективностью была бы устранена.

Однако при этом возникли бы серьезные проблемы правоприменения, поскольку, как показал Райли,[384] в играх, соответствующих проблемам коллективного выбора, в которых имеет место конфликт между правами и оптимальностью по Парето, результаты, учитывающие права, не будут равновесны по Нэшу (см. ниже примечания 239 и 250). Как отмечал Сен, существуют вопросы относительно желательности таких контрактов или принуждения к исполнению с моральной точки зрения, особенно поскольку принуждение потребовало бы тщательного надзора за тем, что по общему согласию является частными делами. Кроме того, по мнению Сена, интерпретация прав в игровой форме может быть слишком слабой. Вряд ли какая-либо система прав, обеспечивающая реальную защиту свободы личности, могла бы оказаться неспособной удовлетворить поставленное Сеном минимальное условие свободы – обеспечить по крайней мере двум индивидам право принятия решения в отношении единственной изолированной пары общественных альтернатив. Мораль всей этой истории, согласно Сену, состоит в том, что нормативная социальная политика не может быть основана только на предпочтениях.

Другое очевидное направление поиска решения либерального парадокса состоит в ослаблении принципа Парето. Нет никаких моральных требований, безусловно определяющих, что предпочтениям в отношении частных дел других людей будет придаваться такое же моральное значение, как и предпочтениям относительно собственных дел индивида или общественных вопросов.[385] Действительно, признание за индивидом частной сферы ведет к предположению, что этим предпочтениям должно придаваться относительно меньшее значение. Дополнительные моральные аргументы были выдвинуты в пользу снижения значимости предпочтений в отношении других лиц при принятии общественных решений.[386] Из этих сомнений по поводу принципа Парето не следует, что «вмешивающиеся не в свои дела» предпочтения должны полностью игнорироваться, как и то, что в каждом случае их относительная значимость может быть определена с помощью некоей простой формулы. Однако дело в том, что парадокс Сена подчеркивает важность учета кроме предпочтений и других вещей. В частности, можно захотеть исследовать мотивацию, стоящую за предпочтениями, при определении роли, которую они должны играть в принятии коллективных решений и моральных суждений, на что мы неоднократно обращали внимание в данной работе.

Что говорят нам примеры, подобные парадоксам Эрроу и Сена, и доказательства альтернативных моральных систем из набора аксиом о плодотворности теории общественного выбора для прояснения этических проблем? Хотя предмет этой теории – проблема соединения индивидуальных суждений или интересов в общественные оценки – неизбежно присутствует и требует решения, аксиоматический подход, который характеризует большинство усилий в этой области, вызывает в большей мере двойственное отношение.

Как показывает литература, посвященная либеральному парадоксу, точность формулировок и строгость аргументации, вызванные формальным подходом, могут привести к важным уяснениям и стимулировать новое понимание глубины проблем. В то же время абстрактный характер рассматриваемых методов имеет свои ловушки. Как отмечал Сен, «Эрроу несомненно был прав, когда говорил, что "одно из огромных преимуществ методов абстрактного постулирования состоит в том, что одной и той же системе могут быть даны несколько различных интерпретаций, что дает существенную экономию времени".[387] Возможно, однако, что в этом состоит также один из огромных недостатков этих методов».[388] Значительная путаница возникла, особенно в рамках дискуссии по теореме Эрроу, из-за неспособности провести различие между альтернативными интерпретациями как агрегируемых объектов, так и целей агрегирования. После тщательного знакомства с литературой по общественному выбору трудно не заметить несоразмерность между огромным вниманием, уделяемым выведению теорем, и незначительным вниманием, уделяемым интерпретации предпосылок и смысла расчетов. Теория общественного выбора, не подкрепленная искусностью этики, может выродиться в пустое формальное упражнение. Однако было бы несправедливо винить в этом одних лишь теоретиков общественного выбора. Моральные философы также обязаны расширить свое участие в этой работе. Ибо если формализация правдоподобных моральных принципов ведет к противоречиям или к неприемлемым выводам, то эти моральные принципы, вероятно, нуждаются в переделке.

Теория игр.

Теория игр исследует проблемы стратегических взаимодействий между индивидами, являющимися рациональными в определенных пределах. Взаимодействие между индивидами является стратегическим, если выбор одних индивидов зависит от выбора других. Теория игр в основном использует стандартные концепции рациональности.

Существует практически неограниченное разнообразие стратегических условий, в которых могут взаимодействовать индивиды. Чтобы сделать эти проблемы поддающимися формализации, теоретики, как правило, принимают, что релевантными свойствами индивидуальных стратегий[389] являются только (а) их причинные следствия для действий, предпринимаемых другими, и (б) полезности результатов различных комбинаций стратегий – «матрица выплат». В теории игр игроки обладают знанием о возможных стратегиях и, как минимум, о распределении вероятностей возможных результирующих полезностей. Теория игр в основном исходит также из условия «общего знания», согласно которому игроки знают, что знают другие, в том числе, что другие знают, что они это знают, и т. д.

Теория игр в основном не направлена на решение моральных проблем, и моральная философия не имеет здесь прямого отношения к рассмотрению систем аксиом, как это происходит с теорией общественного выбора. Тем не менее моральные проблемы, касающиеся благоразумия, доброжелательности и справедливости, релевантны и в данном случае. Теория игр не только определяет ценности и выбор агентов в терминах удовлетворения предпочтений, ее теоретический анализ социальных взаимодействий предполагает имплицитную склонность к весьма спорным ответам на ряд в высшей степени острых и глубоких вопросов, относящихся к нормативной социальной и политической философии. Речь идет о точке зрения, согласно которой единственной (и, следовательно, правильной) перспективой для индивидов в процессе их социальных взаимодействий является максимизация их индивидуальных целевых функций. Такая перспектива не исключает альтруизма или сочувствия и в принципе не устраняет морального обязательства (см. выше с. 141–146 наст, изд.), но она устраняет коллективную перспективу, перспективу рассмотрения того, что мы должны делать и какими будут последствия для нас. Существует мнение, что такая коллективная перспектива существенна для самого понятия социального взаимодействия,[390] а также для объяснения, почему реальные люди играют в простые игры совсем не так, как это предписывалось и предсказывалось бы теорией игр.[391]

Значимость теории игр для моральной философии с наибольшей очевидностью проявляется в нормативных приложениях теории игр к определению «правильных» и «наилучших» решений проблем стратегического взаимодействия.[392] Но позитивные применения теории игр к определению способов решения стратегических проблем более или менее рациональными индивидами также могут иметь моральное значение. Поскольку, как полагают представители контрактуализма, правильным с моральной точки зрения является то, с чем согласятся рациональные агенты при соответствующих обстоятельствах, и теория игр может определить содержание таких соглашений, то, следовательно, теория игр может играть свою роль при определении того, что является правильным с моральной точки зрения. Мы кратко рассмотрим, как Давид Готье применил теорию игр для обоснования принципов справедливости. Как уже отмечалось выше (см. с. 184–191 наст, изд.), теория игр занимает центральное место в попытках применить конкретные моральные принципы к решению детализированных проблем взаимодействия. Теория игр также имеет отношение к вопросу о совместимости решений, диктуемых индивидуальной рациональностью, с требованиями морали.

Человеческое процветание зависит от общественного сотрудничества, однако, как давно отмечали философы, такое сотрудничество проблематично. В описываемом Томасом Гоббсом естественном состоянии при отсутствии сотрудничества «жизнь человека одинока, бедна, непристойна, жестока и коротка».[393] Значение теории игр для моральной философии особенно велико в области исследования проблем взаимодействия, связанных с принципами морали.[394] Предположим, что каждый из индивидов J и K имеет выбор из двух вариантов действий А и В, и что соответствующие величины полезности выглядят следующим образом:

В этом случае J и K имеют доминантную стратегию: вариант В, и мы имеем дело с дилеммой заключенных. Каждый, преследуя лучший для себя вариант, получает в итоге субоптимальный результат. Дилемма заключенных показала себя не только как выдающийся способ презентации проблем общественного сотрудничества, «безбилетничества» и предоставления общественных благ, но и как эффективный инструмент формулирования проблем, связанных с сотрудничеством как моральной проблемой. Например, Дерек Парфит[395] отмечал, что конструкция, лежащая в основе дилеммы заключенных, возникает не только при противопоставлении морального и эгоистического поведения, но также и в рамках структуры самой моральной идеи. Например, каждая мать, пытающаяся спасти своего ребенка, тонущего на пляже, возможно, достигнет меньшего успеха, чем могли бы достичь все вместе, если бы скооперировались в спасении всех детей. Связанное с этой проблемой коллективное поражение моральных обязательств (подобно парадоксам человеколюбия, см. выше с. 115–125 наст. изд.), вызывает беспокойство, в связи с чем может возникнуть желание потребовать, чтобы приемлемые моральные взгляды не были обречены на поражение. Однако многие известные моральные аксиомы оказываются как раз опровергнутыми.

Не все проблемы социального взаимодействия имеют структуру дилеммы заключенных. Существуют также чисто координационные проблемы,[396] например, определение, по какой стороне дороги осуществлять движение. Эти проблемы проще в том смысле, что они могут иметь спонтанно возникающие и реализующиеся решения. Однако они в то же время в меньшей степени связаны с моральными проблемами, которые содержат конфликты интересов, требующие разрешения. При этом конфликты интересов не всегда носят характер дилеммы заключенных.[397] Предположим, например, что J ? К имеют следующую структуру полезностей:

В этом примере J и K оба могут желать внести свою часть усилий по предоставлению некоторого коллективного блага, которое требует таких совместных усилий. Здесь мы сталкиваемся с «дилеммой доверия»,[398] при которой препятствия на пути общественной кооперации не так значительны, как при дилемме заключенных, и перспективы согласования индивидуальных рациональностей и достижения коллективной оптимальности значительно благоприятнее. Фактически одна из стратегий преодоления социальных последствий дилеммы заключенных состоит в ее преобразовании в дилемму доверия путем изменения либо [внешних] стимулов, либо личностных мотивов.

Предположим вместо этого, что полезности выглядят следующим образом:

Как и в игре с дилеммой доверия, здесь J и К не имеют доминантной стратегии, но теперь они предпочитают играть вариант А тогда и только тогда, когда другой играет В. Такая игра, как «ястреб и голубок», может легко возникнуть, например, когда имеют место дорогостоящие конфликты по поводу предметов собственности. VU,nK – оба хотели бы, чтобы один и тот же район рыболовного промысла принадлежал им целиком. Но совместное пользование лучше, чем уступка другому, а хуже всего борьба. В таких играх кооперация может быть индивидуально рациональной, особенно, как отмечал Сагден, если позиции взаимодействующих участников не полностью симметричны, так что могут возникать соглашения, заставляющие тех, кто занимает различные позиции, осуществлять различные стратегии. В качестве таких соглашений могут выступать права собственности, хотя они, разумеется, определяются в явной форме законодательством.

В действительности даже конструкция дилеммы заключенных не препятствует эгоистичным рациональным агентам сотрудничать, если взаимодействия носят повторяющийся характер. Предположим, что участники игры с дилеммой заключенных расположены сыграть еще раз. Уклонение от кооперации больше не является доминантной стратегией, может установиться суррогатная кооперация этих абсолютно эгоистично ориентированных агентов. Формальный анализ повторяющихся игр сложен, однако, как показала компьютерная имитация, простые стратегии, вроде «как ты мне, так и я тебе» (услуга за услугу, т. е. сотрудничество при первом ходе, а затем делать все, что делал оппонент при предыдущем ходе), имеют хорошие результаты по широкому спектру альтернатив.[399] Действительно, при условии, что вероятность повторной игры достаточно велика, небольшая группа индивидов, играющих по стратегии «как ты мне, так и я тебе», может «атаковать» группу игроков, которые уклоняются от кооперации, с каждым ходом и, если «выживание» зависит от успеха, в конце концов, может заставить тех, кто отступает, выйти из игры.[400] Таким образом, кооперация может развиваться среди рациональных эгоистичных агентов, в связи с чем у наблюдателя может возникнуть соблазн рассматривать большую часть морали как итог повторяющихся игр с различной структурой.

Однако возникает вопрос, насколько действительно теория игр полезна с точки зрения целей моральной философии. И здесь присутствует не только вполне оправданная забота о принятии общеизвестных истин. Использование теории игр в решении этических проблем также входит в резкое столкновение с критикой, которую выдвинул Сен против концепции благосостояния за то, что она опирается только на информацию о полезностях результатов. Теория игр не находится в строгом согласии с теорией благосостояния, ибо возможные стратегии и их результирующие полезности определяются не предпочтениями, а другой информацией. Однако можно с основанием утверждать, что она отчасти ею проникнута, поскольку другие этически значимые факторы – права, способности, нужды, мотивы – не присутствуют в явной форме и их роль сильно ограничена.[401] Например, если стратегическая проблема заключается в распределении некоторого набора потребительских товаров, ее решение будет одинаковым при любом товаре, если нет разницы в допустимом наборе аллокаций и функциях полезности. Но человеческие суждения о справедливости распределения зависят от того, какие именно товары будут распределяться, и, кроме того, как мы увидим в дальнейшем, результаты, полученные при экспериментальном тестировании теории торга, зависят от информации, не связанной с благосостоянием.[402]

Приложения теории игр к сфере этики, кроме того, могут быть сомнительными, поскольку среди представителей теории игр нет согласия. Если в теории рационального выбора в условиях неопределенности бурлят разногласия, то и в теории игр положение не лучше. Здесь возникают не только проблемы, связанные с включением несовершенного знания и несовершенной рациональности, но и расхождения во взглядах на адекватность понятий решения игры даже в условиях совершенного знания и рациональности. Традиционное понятие решения в теории некооперативных игр связано с определением равновесия по Нэшу.[403] Большинство представителей этой теории[404] сочтут такое решение безусловно необходимым условием, однако это не есть достаточное условие: не все точки равновесия по Нэшу являются рациональными решениями.[405] Но относительно принятия более совершенных концепций решения согласия нет.

Более того, стандартная теория игр имеет парадоксальные следствия. В игре с дилеммой заключенных и конечным числом повторений при известном числе итераций так называемый аргумент обратной индукции с очевидностью демонстрирует, что единственная рациональная стратегия состоит в уклонении от сотрудничества на каждом ходе. Реальные люди не играют таким образом, они имеют значительно лучшие исходы, чем если бы играли по такой стратегии, претендующей на уникальную рациональность. Неприменимость на практике аргумента обратной индукции может быть предположительно объяснена неопределенностью относительно количества игр, в которых будут участвовать стороны. Но эксперименты показывают, что если индивидам разрешается формировать личные связи (которые, однако, не затрагивают каких-либо обещаний или соглашений в отношении игры), то они, как правило, кооперируются даже при одноразовой игре с дилеммой заключенных.[406] Аргумент обратной индукции сам по себе приводит в замешательство, так как основан на очевидно нелогичной и искусственной аргументации. При том, что все участники знают о совершенной рациональности всех участников, предполагается, что каждый из них задается вопросом, как вел бы себя оппонент в искусственной ситуации, которая не может создаться совершенно рациональными игроками, обладающими знанием о своей совершенной рациональности.[407] В значительной своей части теория игр в настоящее время слишком противоречива, чтобы дать возможность делать этические выводы с какой-либо степенью достоверности.

Остановимся на одном из вариантов теории игр, имеющем свои противоречия, но удачно примененном к этическим проблемам: кооперативной переговорной теории игры с двумя участниками. Согласно классическому анализу Джона Нэша, предполагается, что две стороны обладают кардинальными и не пригодными для межличностного сравнения полезностями. Проблема торга состоит в нахождении точки на закрытом выпуклом множестве S результирующих полезностей, содержащем точку угрозы d, координаты которой – это полезности, которые имели бы два участника при отсутствии сделки. Нэш доказал, что если решение переговорной проблемы удовлетворяет четырем явным условиям (оптимальности по Парето, симметрии, независимости от нерелевантных альтернатив и независимости от позитивных линейных преобразований полезности), то решение максимизирует произведение выигрышей полезности в результате торга.[408] Хотя у решения Нэша есть много защитников, оно ведет к затруднительным последствиям, так как, если осуществимое множество результирующих полезностей расширяется в пользу индивида А, то результат может состоять в том, что А получит меньше, чем раньше.[409] Решение Нэша может быть, кроме того, нежелательным с моральной точки зрения в той мере, в какой оно ставит в невыгодное положение неимущих и не склонных к риску.

Еще одна проблема состоит в том, что согласно эмпирическим исследованиям результаты торга, достигаемые индивидами, систематически отличаются от решений Нэша, даже когда оба участника имеют совершенное знание своих функций полезности. В так называемых бинарных лотерейных играх индивиды договариваются о распределении лотерейных билетов. Поскольку межличностное сравнение функций полезности невозможно, можно выставить условие, что при отсутствии билетов полезность для каждого индивида равна нулю, т. е. вероятность выигрыша равна нулю, а полезность для каждого, выигрывающего приз, равна 1. Тогда полезность у каждого игрока равна процентной доле находящихся у них лотерейных билетов. Решение по Нэшу (а также по Калаи и Смородински) состоит в равном распределении билетов. Это верно, независимо от того, являются ли призы, которые могут выиграть участники, одинаковыми или нет. Если призы различны, то реальные решения переговорных игр содержат два способа – как решение по Нэшу, так и решение, уравнивающее денежные поступления. Элвин Рот, Майкл Малуф и Кейт Мерниган[410] убедительно доказывали, что моральные нормы справедливого распределения оказывают влияние на результаты торга. Индивид, который имеет больше шансов выиграть крупный приз, рассматривается как имеющий более слабые моральные притязания на обладание лотерейными билетами, по сравнению с менее обеспеченным индивидом. Таким образом, представляется, что даже чисто позитивная теория торга должна учитывать моральные обязательства участников переговоров, но при этом совершенно не известно, как этого достичь каким-либо формализованным способом.[411]

Альтернатива решению Нэша, разработанная Калаи и Смородински, послужила основой для предпринятой Готье в русле контрактуалистской теории попытки вывести справедливость из рационального выбора. В решении Калаи и Смородински, названном Готье «относительной минимаксной уступкой», сформулированная Нэшем независимость от нерелевантных альтернатив заменена требованием монотонности. Относительная уступка каждого участника торга составляет (umax – u) (umax – ud), где umax – наибольшая реальная полезность, доступная индивиду, u – полезность при достижении данного соглашения, и ud – полезность в точке угрозы, т. е. в случае отсутствия соглашения. Относительная минимаксная уступка минимизирует самую крупную уступку, которую был бы вынужден сделать кто-либо из участников. Если равная относительная уступка оптимальна по Парето, она совпадает с минимаксной относительной уступкой. Готье полагает, что рациональные индивиды, которые обладают знанием о своей собственной рациональности и о рациональности других, а также о последствиях для полезности в результате ведения торгов, примут решение на основе минимаксной относительной уступки.[412] С точки зрения Готье, этот аргумент достаточен для доказательства справедливости такого решения, хотя он также отмечает, что это решение удовлетворяет таким считавшимся корректными условиям, определяющим понятия справедливости, как, например, беспристрастность.[413] Как уже отмечалось выше (см. с. 184–191 наст, изд.), Готье также считает, что ограничение индивидуальной максимизации и твердое следование такому торгу соответствуют индивидуальной рациональности.[414]

Аргументы Готье встретили сильные возражения,[415] и эти разногласия указывают на сложные взаимосвязи между теорией игр и моральной философией. Ибо характеристика индивидуальной рациональности, на которую опирается Готье, релевантность решений проблемы торга в условиях полной информации, конкретная концепция решения, ограничение, накладываемое на информацию, – все это является спорным. Этот перечень не должен восприниматься как критика новаторской работы Готье или аргумент против применения теории игр к решению этических проблем. Несомненно, что именно благодаря усилиям Готье стали ясны эти аспекты контрактуалистского обоснования принципов справедливости. Даже если сегодня теория игр не располагает возможностями для решения моральных проблем, когда-нибудь она, возможно, сумеет это сделать, но и при ее сегодняшнем состоянии она предоставляет полноценные средства для постановки и обдумывания проблем.

5. Заключительные замечания.

За последние двадцать лет (1970–1980 гг.) экономисты и моральные философы возобновили обсуждение, прерванное в период расцвета в обеих науках позитивистской методологии. Хотя между этикой и экономической теорией остаются значительные разрывы в способах выражения идей и традиционных направлениях мысли, что несомненно может подтвердить каждый, прочитавший данную статью, мы надеемся, что она также показала наличие значительного потенциала для продуктивного междисциплинарного общения. Для тех, кто намерен проводить исследования в данной области, наш обзор предлагает ряд многообещающих направлений. Их спектр очень широк – от исследования преимущественно технических аспектов теории игр и общественного выбора до получения ответов на концептуальные и эмпирические вопросы о природе равенства, благосостояния и других морально значимых понятий. Хотя здесь мы не останавливались на них подробно, приложения этической аргументации к противоречивым аспектам государственной политики, в том числе, например, в области ликвидации расовой дискриминации, природоохранного регулирования, мер социального обеспечения, также представляют актуальные направления исследований.

Лучшее понимание связей между этикой и экономической теорией может также принести пользу многим экономистам, которые вовсе не собираются посвятить свои исследования непосредственно проблемам морали. Ясное понимание моральных перспектив, лежащих у истоков ведущих направлений экономического анализа, может помочь экономистам в работе над ценностными аспектами их исследований. Сказанное Маршаллом об экономической теории – что она «не масса конкретных истин, а средство для открытия конкретной истины»[416] – приложимо также и к этическим рассуждениям. Экономическая теория, активно и самокритично занимающаяся моральными аспектами своего предмета исследования, неизбежно станет более интересной, более поучительной и, в конечном счете, более полезной.

Перевод с англ. И.Г. Минервина под ред. B.C. Автономова.

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011.

Литература.

Ackerman 1981 – Ackerman В. Social Justice in the Liberal State. New Haven: Yale University Press, 1981.

Akerlof 1983 – Akerlof G. Loyalty Filters //American Economic Review. 1983. March. Vol. 73. No. 1. P. 54–63.

Akerlof 1984 – Akerlof G. Gift Exchange and Efficiency-Wage Theory: Four Views //American Economic Review. 1984. May. Vol. 74. No. 2. P. 79–83.

Akerlof, Dickens 1982 – Akerlof G, Dickens W.T. The Economic Consequences of Cognitive Dissonance // American Economic Review. 1982. June. Vol. 73. No. 3. P. 307–319.

Akerlof, Yellen 1986 – Akerlof G, Yellen J. Introduction // Efficiency Wage Models of the Labor Market / ed. by G. Akerlof, J. Yellen. ?. ?: Cambridge University Press, 1986. P. 1–21.

Alexander 1974 – Alexander S.S. Social Evaluation through Notional Choice // Quarterly Journal of Economics. 1974. November. Vol. 88. No. 4. P. 597–624.

Allais 1979 – Allais M. The Foundations of a Positive Theory of Choice Involving Risk and a Criticism of the Postulates and Axioms of the American School (1952). Переиздание: Expected Utility Hypotheses and the Allais Paradox / ed. by M. Allais, О. Hagen. Dordrecht: Reidel, 1979. P. 27–145.

Arneson 1989 – Arneson R. Equality and Eaual Opportunity for Welfare // Philosophical Studies. 1989. May. Vol. 56. No. 1. P. 77–93.

Arneson 1990 – Arneson R. Liberalism, Distributive Subjectivism, and Eaual Opportunity for Welfare // Philosophy and Public Affairs. 1990. Spring. Vol. 19. No. 2. P. 158–194.

Arrow 1963 – Arrow K. Social Choice and Individual Values. N.Y: Willey, 1963 [1951] (ЭрроуК. Коллективный выбор и индивидуальные ценности. М.:РУ ВШЭ, 2004).

Arrow 1972 – Arrow К. Gifts and Exchanges // Philosophy and Public Affairs. 1972. Summer. Vol. 1. No. 4. P. 343–362.

Arrow 1973 – Arrow K. Some Ordinalist-Utilitarian Notes on Rawl's Theory of Justice // Journal of Philosophy. 1973. May. Vol. 70. No. 9. P. 245–263.

Arrow 1974 – Arrow K. The Limits of Organization. 1st ed. NY: Norton, 1974.

Arrow 1978 – Arrow K. Extended Sympathe and the Possibility of Social Choice // Philosophia. 1978. June. Vol. 7. P. 223–237.

D'Aspremont, Gevers 1977 – D Aspremont C. de, Gevers L. Equity and the Informational Basis of Collective Choice // Review of Economic Studies. 1977. June. Vol. 44. No. 2. P. 199–209.

Atkinson 1970 – Atkinson A.B. On the Measurement of Inequality // Journal of Economic Theory. 1970. September. Vol. 2. No. 3. P. 244–263.

Axelrod 1984 – Axelrod R. The Evolution of Cooperation. N.Y.: Basic Books, 1984.

Baier 1958 – BaierK. The Moral Point of View: ARational Basis of Ethics. Ithaca: Cornell University Press, 1958.

Baker, Jensen, Murphy 1988 – Baker G.P., Jensen M.C., Murphy K.J. Compensation and Incentives: Practice vs. Theory // Journal of Finance. 1988. July. Vol. 43. No. 30. P. 593–616.

Banfield 1958 – BanfieldE. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe (IL): Free Press, 1958.

Barry 1965 – Barry ?.?. Political Argument. L.: Rougledge, 1965.

Barry 1989 – Barry ?.?. A Treatise on Social Justice. Vol. 1. Theories of Justice. Berkeley (CA): University of California Press, 1989.

Basu 1984 – Basu КThe Right to Give Up Rights // Economica. 1984. November. Vol. 51. No. 504. P. 413^22.

Baum?l 1986 – Baumol W. Superfairness: Applications and theory. Cambridge (MA): MIT Press, 1986.

Becker 1981 – Becker G. A Treatise on the Family. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1981.

Beitz 1986 – Beitz Ch. Review of Amartya Sen's Resources, Values, and Development // Economics and Philosophy. 1986. October. Vol. 2. No. 2. P. 282–291.

Bentham 1967 – Bentham J. An Introduction to the Principles of Morals and Legislation / ed. by W. Harrison. Oxford: Basil Blackwell, 1967 [1789] .

Bergson 1938 – Bergson ?. ? Reformulation of Certain Aspects of Welfare Economics //Quarterly Journal of Economics. 1938. Vol. 52. No. 2. P. 310–334.

Berlin 1969 – BerlinI. Two Concepts of Liberty // Idem. Four Essays on Liberty. Oxford: Oxford University Press, 1969. P. 118–172.

Bicchieri 1988 – Bicchieri C. Self-Refuting Theories of Strategic Interaction: A Paradox of Common Knowledge // Erkenntnis. 1988. February. Vol. 29. No. LP 69–85.

Bicchieri 1990 – Bicchieri C. Paradoxes of Rationality // Midwest Studies in Philosophy. 1990. Vol. 15. P. 65–79.

Binmore 1987 – Binmore КModeling Rational Players: Part I // Economics and Philosophy. 1987. October. Vol. 3. No. 2. P. 179–214.

Binmore 1988 – Binmore КModeling Rational Players: Part II // Economics and Philosophy. 1988. April. Vol. 4. No. 1. P. 9–56.

Binmore 1990 – Binmore КEvolution and Utilitarianism // Constitutional Political Economy. 1990. Spring/Summer. Vol. 1. No. 2. P. 1–26.

Blackorby, Donaldson 1988 – Blackorby Ch., Donaldson D. Cash versus Kind, Self-selection, and Efficient Transfers // American Economic Review. 1988. September. Vol. 78. No. 4. P. 691–700.

Blau 1975 – Blau J.H. Liberal Values and Independence // Review of Economic Studies. 1975. July. Vol. 42. No. 3. P. 395–401.

Blinder, Choi 1990 – Blinder A.S., Choi D.H. A Shred of Evidence on Theories of Wage Stickiness // Quarterly Journal of Economics. 1990. November. Vol. 105. No. 4. P. 1003–1015.

Block 1982 – Block W. AFree Market inRoads // [Machan (ed.) 1982, 164–183].

Bonnano 1991 – Bonnano G The Logic of Rational Play in Games of Perfect Information // Economics and Philosophy. 1991. April. Vol. 7. No. 1. P. 37–66.

Boulding 1973 – Boulding K. The Economy of Love and Fear: A Preface to Grants Economics. Belmont (CA): Wadsworth, 1973.

Bowles 1985 – Bowles S. The Production Process in a Competitive Economy: Walrasian, Neo-Hobbesian and Marxian Models //American Economic Review. 1985. March. Vol. 75. No. 1. P. 16–36.

Bowles, Gintis 1990 – Bowles S., Gintis H. The Democratic Firm: An Agency-Theoretic Evaluation. Amherst: Department of Economics University of Massachusetts. May 1990.

Brandt 1979 – Brandt R.B. A Theory of the Right and the Good. Oxford: Oxford University Press, 1979.

Braverman 1974 – Braverman H. Labor and Monopoly Capital. N.Y.: Monthly Review Press, 1974.

Braybrooke 1987 – Braybrooke D. Meeting Needs. Princeton: Princeton University Press, 1987.

Brennan, Buchanan 1985 – BrennanG, Buchanan J. The Reason of Rules: Constitutional Political Economy. N.Y.: Cambridge University Press, 1985.

Broome 1989 – Broome J. Should Social Preferences Be Consistent? //Economics and Philosophy. 1989. April. Vol. 5. No. 1. P. 7–17.

Broome 1991a – Broome J. Utility // Economics and Philosophy. 1991a. April. Vol. 7. No. LP 1-12.

Broome 19916 – Broome J. Weighing Goods. Oxford: Basil Blackwell, 1991Й.

Buchanan 1985 – Buchanan A.E. Ethics, Efficiency, and the Market. Totowa (NT): Rowman & Allanheld, 1985.

Buchanan 1989 – Buchanan A.E. Assessing the Communitarian Critique of Liberalism//Ethics. 1989. July. Vol. 99. No. 4. P. 852–882.

Buchanan 1975 – Buchanan J.M. The Limits of Liberty: Between Anarchy and Leviathan. Chicago: University of Chicago Press, 1975.

Buchanan, Tullock 1962 – Buchanan J.M., Tullock G The Calculus of Consent. Ann Arbor: University of Mchigan Press, 1962.

Calabresi, Melamed 1972 – Calabresi G, Me lamed D. Property Rules, Liability Rules, and Inalienability: One View of the Cathedral // Harvard Law Review. 1972. April. Vol. 85. No. 6. P. 1089–1128.

Carens 1985 – Carens J. Compensatory Justice and Social Institutions // Economics and Philosophy. 1985. April. Vol. 1. No. 1. P. 39–67.

Coase 1960 – Coase R. The Problem of Social Cost // Journal of Law and Economics. 1960. October. Vol. 3. No. 1. P. 1^14.

Cohen 1982 – Cohen G.A. Functional Explanation, Consequence Explanation, and Marxism//Inquiry. 1982. March. Vol. 25. No. 1. P. 27–56.

Cohen 1986 – Cohen J. An Epistemic Conception of Democracy // Ethics. 1986. October. Vol. 97. No. 1. P. 26–38.

Cohen 1989 – Cohen J. Deliberation and Democratic Legitimacy // The Good Polity: Normative Analysis of the State / ed. by A. Hamlin, Ph. Pettit. N. Y.: Basil Blackwell, 1989. P. 17–34.

Coleman, Ferejohn 1986 – Coleman J., FerejohnJ. Democracy and Social Choice // Ethics. 1986. October. Vol. 97. No. 1. P. 6–25.

Coleman, Kraus 1986 – Coleman J.L., Kraus J. Rethinking the Theory of Legal Rights // Yale Law Review. 1986. June. Vol. 95. No. 7. P. 1335–1371. Переиздание: Markets, Morals and the Law. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 28–63.

Collard 1978 – Collard D. Altruism and Economy: A Study in Non-Selfish Economics. N.Y: Oxford University Press, 1978.

Cooter 1989 – Cooler R. Rawls's Lexical Orderings Are Good Economics // Economics and Philosophy. 1989. April. Vol. 5. No. 1. P. 47–54.

Cooter, Rappoport 1984 – Cooter R., Rappoport P. Were the Ordinalists Wrong About Welfare Economics? // Journal of Economic Literature. 1984. June. Vol. 22. No. 2. P. 507–530.

Daniels 1979 – Daniels N. Wide Reflective Equilibrium and Theory Acceptance in Ethics // Journal of Philosophy. 1979. May. Vol. 76. No. 5. P. 256–282.

Dasgupta 1982 – Dasgupta P. The Control of Resources. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1982.

Dasgupta, Hammond, Maskin 1979 – Dasgupta P., Hammond P., Maskin E. The Implementation of Social Choice Rules: Some General Results on Incentive Compatibility // Review of Economic Studies. 1979. April. Vol. 46. No. 143. P. 185–216.

Dawes, Van de Kragt, Orbell 1990 – Dawes R., Van de Kragt ?., OrbellJ. Cooperation for the Benefit of Us-Not Me, or My Conscience // Beyond self-interest / ed. by J.J. Mansbridge. Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 97–110.

Debreu 1959 – Debreu G Theory of Value. N.Y: Wiley, 1959.

Dore 1987 – Dore R. Taking Japan Seriously: A Confucian Perspective on Leading Economic issues. L.: The Athlone Press, 1987.

Dunlop 1957 – Dunlop J. Т. The Task of Contemporary Wage Theory // The Theory of Wage Determination / ed. by J.T. Dunlop. N.Y.: St. Martin 's Press, 1957. P. 3–27.

Dworkin 1971 – Dworkin G Paternalism // Morality and the Law / ed. by R. Wasserstrom. Belmont (CA): Wadsworth Pub. Co., 1971. P. 107–136.

Dworkin 1988 – Dworkin G The Theory and Practice of Autonomy. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Dworkin, Bermant, Brown (eds) 1977 – Dworkin G., Bermant G., Brown PG. (eds). Markets and Morals. Washington: Hemisphere Pub. Corp.; N.Y.: distributed solely by Halsted Press, 1977.

Dworkin 1977 – Dworkin R. Taking Rights Seriously. Cambridge: Harvard University Press, 1977 (Дворкин Р. О правах всерьез. M.: РОССПЭН, 2005).

Dworkin 1981? – Dworkin R. What is Equality? Part 1: Equality of Welfare // Philosophy and Public Affairs. 1981a. Spring. Vol. 10. No. 3. P. 185–246.

Dworkin 1981? – Dworkin R. What is Equality? Part 2: Equality of Resources // Philosophy and Public Affairs. 1981?. Summer. Vol. 10. No. 4. P. 283–345.

Dworkin 1990 – Dworkin R. Foundations of Liberal Equality // The Tanner Lectures on Human Values. Vol. XI / ed. by GB. Peterson. Salt Lake City: University of Utah Press, 1990. P. 1–119.

Edwards 1979 – Edwards R. Contested Terrain: The Transformation of the Workplace in the Twentieth Century. N.Y.: Basic Books, 1979.

Ellsberg 1961 – Ellsberg D. Risk, Ambiguity, and the Savage Axioms // Quarterly Journal of Economics. 1961. November. Vol. 75. No. 4. P. 643–699.

Elster 1979 – Elster J. Ulysses and the Sirens: Studies in Rationality and Irrationality. N.Y.: Cambridge University Press, 1979.

Elster 1983 – Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Elster 1986 – Elster J. The Market and the Forum: Three Varieties of Political Theory // [Elster, Hylland (eds) 1986, 103–132].

Elster 1989? – Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989a.

Elster 1989? – Elster J. Social Norms and Economic Theory // Journal of Economic Perspectives. 1989?. Fall. Vol. 3. No. 4. P. 99–117.

Elster, Hylland (eds) 1986 – Elster J., Hylland A. (eds). Foundations of Social Choice Theory. N.Y: Cambridge University Press, 1986.

Elster, Roemer (eds) 1991 – Elster J., Roemer J. (eds). Interpersonal Comparisons of Well-Being. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Estlund 1990 – Estlund D. Democracy Without Preference // Philosophical Review. 1990. July. Vol. 99. No. 3. P. 397–123.

Etzioni 1986 – EtzioniA. The Case for a Multiple-Utility Conception // Economics and Philosophy. 1986. October. Vol. 2. No. 2. P. 159–183.

Etzioni 1988 – Etzioni A. The Moral Dimension. Toward a New Economics. N. Y.: Macmillan, 1988.

Feinberg 1973 – Feinberg J. Social Philosophy. Englewood Cliffs (NT): Prentice-Hall, 1973.

Feinberg 1986 – Feinberg J. Harm to self. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Fleming 1952 – Fleming J.M. A Cardinal Concept of Welfare // Quarterly Journal of Economics. 1952. August. Vol. 66. No. 3. P. 366–384.

Foley 1967 – Foley D. Resource Allocation and the Public Sector // Yale Economic.

Essays. 1967. Spring. Vol. 7. P. 45–98. Fox 1974 – Fox A. Beyond Contract: Work, Power and Trust Relations. L.: Faber, 1974.

Frank 1988 – Frank R. Passions within Reason: The Strategic Role of the Emotions. NY: WW Norton, 1988.

Frankfurt 1971 – FrankfurtH. Freedom of Will and the Concept of a Person // Journal of Philosophy. 1971. January. Vol. 68. No. 1. P. 5–20.

Frankfurt 1987 – FrankfurtH. Equality as a Moral Ideal // Ethics. 1987. October. Vol. 98. No. 1. P. 21–43.

Friedman 1962 – Friedman M. Capitalism and Freedom. Chicago: University of Chicago Press, 1962 (ФридманМ. Капитализм и свобода. M.: Новое изд-во, 2006).

Gaertner, Pattanaik, Suzumura 1992 – Gaertner W., Pattanaik P., Suzumura K.Individual Rights Revisited//Economica. 1992. May. Vol. 59. No. 234. P. 161–177.

Gambetta (ed.) 1988 – Gambetta D. (ed.). Trust: Making and Breaking Cooperative Relations. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

Gardenfors 1981 – Gardenfors ? Rights, Games and Social Choice //Nous. 1981. September. Vol. 15. No. 3. P. 341–356.

Gauthier 1982 – Gauthier D. On the Refutation of Utilitarianism // [Mller, Williams (eds) 1982].

Gauthier 1986 – Gauthier D. Morals by Agreement. Oxford: Clarendon Press, 1986.

Gibbard 1974 – Gibbard A. A Pareto-Consistent Libertarian Claim // Journal of Economic Theory. 1974. April. Vol. 7. No. 4. P. 388–410.

Gibbard 1986 – Gibbard A. Interpersonal Comparisons: Preference, Good, and the Intrinsic Reward of a Life // [Elster, Ну Hand (eds) 1986, 165–194].

Gibbard 1990 – Gibbard A. Wise Choices, Apt Feelings: A Theory of Normative Judgment. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1990.

Gilbert 1990 – Gilbert M. Walking Together: A Paradigmatic Social Phenomenon // Mdwest Studies in Philosophy. Vol. 15: The Philosophy of the Human Sciences / ed. by P. French, T. Uehling, H. Wettstein. Notre Dame (IN): University of Notre Dame Press, 1990. P. 1–14.

Graaff 1957 – GraaffJ. de van. Theoretical Welfare Economics. Cambridge: Cambridge University Press, 1957.

Griffm 1986 – GriffinJ. Well-being: Its Meaning, Measurement and Moral Importance. Oxford: Clarendon Press, 1986.

Gul 1991 – GulF.A. A Theory of Disappointment Aversion //Econometrica. 1991. May. Vol. 59. No. 3. P. 667–686.

Hamlin 1986 – Hamlin A. Ethics, Economics, and the State. N.Y.: St. Martin 's Press, 1986.

Hammond 1976a – Hammond P.J. Changing Tastes and Coherent Dynamic Choice //Review of Economic Studies. 1976a. Vol. 43. No. 1. P. 159–173.

Hammond 1976Й – HammondP.J. Equity, Arrow's Conditions, and Rawls' Difference Principle // Econometrica. 1976Й. July. Vol. 44. No. 4. P. 793–804.

Hammond 1983 – HammondP.J. Ex-Post Optimality as a Dynamically Consistent Objective for Collective Choice under Uncertainty // Social Choice and Welfare / ed. by P. Pattanaik, M. Salles. Amsterdam: North-Holland, 1983. P. 175–205.

Hammond 1988 – Hammond P.J. Consequentialist Foundations for Expected Utility //Theory and Decision. 1988. January. Vol. 25. No. 1. P. 25–78.

Hampton 1986 – HamptonJ. Hobbes and the Social Contract Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Hampton 1987 – Hampton J. Free-Rider Problems in the Production of Collective Goods //Economics and Philosophy. 1987. October. Vol. 3. No. 2. P. 245–273.

Hands 1988 – Hands D.W. Ad Hocness in Economics and the Popperian Tradition // The Popperian Legacy in Economics / ed. by N. de Margin. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 121–137.

Harberger 1978 – Harberger A.C. On the Use of Distributional Weights in Social Cost-Benefit Analysis // Journal of Political Economy. 1978. April. Vol. 86. No. 2. P. 87–120.

Hardin 1982 – Hardin R. Collective Action. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1982.

Hardin 1988 – Hardin R. Morality within the Limits of Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Hare 1981 – Hare R.M. Moral Thinking: Its Levels, Method, and Point. Oxford: Oxford University Press, 1981.

Harrod 1936 – Harrod R. Utilitarianism Revised // Mind. 1936. April. Vol. 45. No. 178. P. 137–156.

Harsanyi 1955 – Harsanyi J. Cardinal Welfare, Individualistic Ethics and Interpersonal Comparisons of Utility // Journal of Political Economy. 1955. August. Vol. 63. No. 4. P. 309–321.

Harsanyi 1977a – Harsanyi J. Morality and the Theory of Rational Behavior // Social Research. 1977'a. Winter. Vol. 44. No. 4. P. 623–656; переиздание: [Sen, Williams (eds) 1982, 39–62].

Harsanyi 1977'b – Harsanyi J. Rational Behavior and Bargaining Equilibrium in Games and Social Situations. Cambridge: Cambridge University Press, 1977Й.

Hart 1955 – Hart H.L.A. Are There any Natural Rights? // Philosophical Review. 1955. April. Vol. 64. No. 2. P. 175–191; переиздание: [Waldron (ed.) 1984,77–90].

Haslett 1990 – Haslett D.W. What is Utility? // Economics and Philosophy. 1990. April. Vol. 6. No. 1. P. 65–94.

Hausman 1992 – Hausman D. The Inexact and Separate Science of Economics. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Hayek 1960 – Hayek F. von. The Constitution of Liberty. Chicago: University of Chicago Press, 1960.

Hayek 1967 – Hayek F. von. The Moral Element in Free Enterprise // Studies in Philosophy, Politics and Economics. Chicago: University of Chicago Press, 1967. P. 229–236.

Hayek 1976 – Hayek F. von. The Mirage of Social Justice. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Hayek 1988 – Hayek F. von. The Fatal Conceit: The Errors of Socialism. // Collected works of FA Hayek. Vol. 1. L.: Routledge, 1988 (Хайек Ф.А. фон. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма. М.: Новости, 1992).

Herstein, Milnor 1953 – Herstein I., Milnor J. W. An Axiomatic Approach to Measurable Utility //Econometnca. 1953. April. Vol. 21. No. 2. P. 291–297.

Hicks 1939 – Hicks J. The Foundations of Welfare Economics //Economic Journal. 1939. December. Vol. 49. No. 196. P. 696–712.

Hicks 1940 – Hicks J. The Valuation of Social Income // Economica N.S. 1940. May. Vol. 7. P. 105–124.

Hirsch 1976 – Hirsch F. Social Limits to Growth. Cambridge: Harvard University Press, 1976.

Hirschman 1985 – Hirschman A.O. Against Parsimony: Three Easy Ways of Complicating Some Categories of Economic Discourse // Economics and Philosophy. 1985. April. Vol. 1. No. 1. P. 7–21.

Hobbes 1962 – Hobbes T. Leaviathan, or the Matter, form and Power of a Commonwealth Ecclesiastical and Civil. NY.: Collier Books, 1962 [1651] (Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Он же. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991).

Hochman, Rogers 1969 – Hochman H.M., Rogers J.D. Pareto Optimal Redistribution//American Economic Review. 1969. September. Vol. 59. No. 4. P. 542–557.

Hodgson 1991 – Hodgson GM. Hayek's Theory of Cultural Evolution: An Evaluation in the Light of Vanberg's Critique // Economics and Philosophy. 1991. April. Vol. 7. No. 1. P. 67–82.

Hohfeld 1923 – Hohfeld W. Fundamental Legal Conceptions. New Haven: Yale University Press, 1923.

Hurley 1989 – Hurley S.L. Natural Reasons: Personality and Polity. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Jensen 1955 – Jensen N. An Introduction to Bernoullian Utility Theory: I. Utility Functions // Swedish Journal of Economy. 1967. September. Vol. 69. P. 163–183.

Kagan 1989 – Kagan Sh. The Limits of Morality. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Kaldor 1939 – Kaldor N. Welfare Propositions of Economics and Interpersonal Comparisons of Utility //Economic Jounal. 1939. September. Vol. 49. No. 195. P. 549–552.

Kant 1948 – Kant I. Groundwork of the metaphysics of morals / transi, by H. Paton. N.Y.: Harper & Row, 1948 [1785] (Кант И. Основы метафизики нравственности // Он же. Соч.: в 6 т. Т. 4. Ч. 1. М.: Мысль, 1965).

Kavka 1986 – Kavka GS. Hobbesian Moral and Political Theory. Princeton: Princeton University Press, 1986.

Kelman 1986 – Kelman S. A Case for In-Kind Transfers // Economics and Philosophy. 1986. April. Vol. 2. No. 1. P. 55–73.

Knight 1971 – Knight EH Risk, Uncertainty and Profit. Chicago: University of Chicago Press, 1971 [1921] (Ha?m ?. Риск, неопределенность и прибыль. M.: Дело, 2003).

Knight 1935 – Knight EH The Ethics of Competition, and other Essays. NY.; L.: Harper & Brothers, 1935.

Kolm 1972 – Kolm S.-Ch. Justice et Equit?. P.: Editions du Centre National de la Recherche Scientifique, 1972.

Kraus, Coleman 1987 – Kraus J., Coleman J. Morality and the Theory of Rational Choice //Ethics. 1987. July. Vol. 97. No. 4. P. 715–749.

Kreps et al. 1982 – Kreps D.M. et al. Rational Cooperation in the Finitely Repeated Prisoners' Dilemma // Journal of Economic Theory. 1982. August. Vol. 27. No. 2. P. 245–252.

Kreps, Wilson 1982 – Kreps D., Wilson R. Sequential Equilibria // Econometrica. 1982. July. Vol. 50. No. 4. P. 863–894.

Leibenstein 1976 – LeibensteinH. Beyond Economic Man: ANew Foundation for Economics. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1976.

Leibenstein 1979 – Leibenstein H. ABranch of Economies is Missing: Micro-Micro Theory // Journal of Economic Literature. 1979. June. Vol. 17. No. 2. P. 477–502.

Lerner 1959 – Lerner A. Consumption-Loan Interest and Money // Journal of Political Economy. 1959. October. Vol. 67. No. 5. P. 512–525.

Levi 1980 – Levi I. The Enterprise of Knowledge. Cambridge (MA): MIT Press, 1980.

Levi 1986a – Levi I. Hard Choices: Decision-Making under Unresolved Conflict. Cambridge: Cambridge University Press, 1986a.

Levi 1986a – Levi I. The Paradoxes of Allais and Ellsberg // Economics and Philosophy. 1986Й. April. Vol. 2. No. 1. P. 23–53.

Levi 1990 – Levi I. Pareto Unanimity and Consensus // Journal of Philosophy. 1990. September. Vol. 89. No. 9. P. 481–492.

Lewis 1969 – Lewis D. Convention. A Philosophical Study. Cambridge: Harvard University Press, 1969.

Lind et al. 1982 – Lind R.C. et al. Discounting for Time and Risk in Energy Policy. Washington (DC): Resources for the Future; distributed by Johns Hopkins University Press, Baltimore, 1982.

Lipsey, Lancaster 1956 – Lipsey R., Lancaster K. The General Theory of Second Best // Review of Economic Studies. 1956. October. Vol. 24. No. 1. P. 11–32.

Little 1957 – Little I. A Critique of Welfare Economics. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1957.

Lomasky 1987 – Lomasky L. Persons, Rights and the Moral Community. N.Y.: Oxford University Press, 1987.

Loomes, Sugden 1982 – Loomes G., Sugden R. Regret Theory: An Alternative Theory of Rational Choice under Uncertainty // Economic Journal. 1982. December. Vol. 92. No. 368. P. 805–824.

Luce, Raiffa 1957 – Luce R.D., RaiffaH. Games and Decisions. N.Y.: Wiley, 1957.

Lyons 1977 – Lyons D. Human Rights and the General Welfare // Philosophy and Public Affairs. 1977. Winter. Vol. 6. No. 1. P. 113–129.

Machan (ed.) 1982 – Machan T.R. (ed.) The Libertarian reader. Totowa (NJ): Rowman & Littlefield, 1982.

Machina 1987 – Machina M. Choice under Uncertainty: Problems Solved and Unsolved // Journal of Economic Perspectives. 1987. Summer. Vol. 1. No. LP 121–154.

Machina 1989 – Machina M. Dynamic Consistency and Non-Expected Utility Models of Choice Under Uncertainty // Journal of Economic Literature. 1989. December. Vol. 27. No. 4. P. 1622–1668.

Machlup 1969 – Machlup F. Positive and Normative Economics // Economic Means and Social Ends: Essays in Political Economics / ed. by R. Heilbroner. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1969. P. 99–129.

Macintyre 1981 – Macintyre A.C. After Virtue: A Study in Moral Theory. L.: Duckworth, 1981 (Макинтайр А. После добродетели. Исследования теории морали. M.: Академический проект, 2000).

Mackay 1986 – Mackay A. Extended Sympathy and Interpersonal Utility Comparisons //Journal of Philosophy. 1986. June. Vol. 83. No. 6. P. 305–322.

Mackie 1977 – Mackie J. Ethics: Inventing Right and Wrong. Harmondsworth: Penguin, 1977.

Maclean, Brown (eds) 1983 – Maclean D., Brown P. (eds). Energy and the Future. Totowa (NJ): Rowman & Little field, 1983.

Mansbridge 1990 – Mansbridge J.J. Expanding the Range of Formal Modeling // Beyond Self-interest / ed. by J. Mansbridge. Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 254–263.

Margolis 1982 – Margolis H. Selfishness, Altruism, and Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Marshall 1925 – Marshall A. The Present Position of Economics [1885] // Memorials of Alfred Marshall / ed. by A.C. Pigou. L.: Macmillan, 1925. P. 152–174.

Marshall 1925 – Marshall A. A Fair Rate of Wages [1887] //Memorials of Alfred Marshall/ed. by A.C. Pigou. L.: Macmillan, 1925. P. 212–226.

Marwell, Ames 1981 – Marwell G., Ames R. Economists Free Ride. Does Anyone Else? Experiments on the Provision of Public Goods. IV // Journal of Public Economy. 1981. June. Vol. 15. No. 3. P. 295–310.

Maskin 1985 – Maskin E. The Theory of Implementation in Nash Equilibrium // Social Goals and Social Organization: Essays in Memory of Elisha Pazner / ed. by L. Hurwicz, D. Schmeidler, H. Sonnenschein. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 173–204.

Maclennen 1990 – Maclennen E. Rationality and Dynamic Choice: Foundational Explorations. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Mcdowell 1978 – Mcdowell J. Are Moral Requirements Pothetical Imperatives? // Proceedings of the Aristotlian Society Supplementary volume. 1978. P. 13–29.

Mckean 1975 – Mckean R.N. Economics of Trust, Altruism, and Corporate Responsibility // Altruism, Morality and Economic Theory / ed. by E.S. Phelps. N.Y.: Russell Sage Foundation, 1975. P. 29–44.

Mcpherson 1982 – Mcpherson M. Mill's Moral Theory and the Problem of Preference Change //Ethics. 1982. January. Vol. 92. No. 1. P. 252–273.

Mcpherson 1983a – Mcpherson M. Efficiency and Liberty in the Productive Enterprise: Recent Work in the Economics of Work Organization // Philosophy and Public Affairs. 1983a. Fall. Vol. 12. No. 4. P. 354–368.

Mcpherson 19836 – Mcpherson M. Want Formation, Morality, and Some 'Interpretive' Aspects of Economic Inquiry // Social Science as Moral Inquiry / ed. by N. Haan et al. N. Y.: Columbia University Press, 1983 a. P. 96–124.

Mcpherson 1984 – Mcpherson M. Limits on Self-seeking: The Role of Morality in Economic Life // Neoclassical Political Economy / ed. by D. Colander. Boston: Bollinger Press, 1984. P. 71–85.

Meckling 1960 – Meckling W. An Exoct Consumption-Loon Model of Interest: A Comment // Journol of Politicol Economy. 1960. Februory. Vol. 68. No. LP 72–76.

Mill 1985 – Mill J.S. On Liberty. [1859] / ed. by C.V. Shields. N.Y.: Mocmillon, 1985 (Милль Дж. С. О свободе // Антология заподноевропейской клоссической либерольной мысли. М.: Ноуко, 1995. С. 288–392).

Mill 1976 – Mill J.S. Principles of Politicol Economy. 7th ed. / ed. by W.J. Ashley [1871] . 1909; переиздание: NY: A.M. Kelley, 1976 (Миллъ Дж. С. Принципы политической экономии. М.: Ноуко, 1991).

Miller, Wilhoms (eds) 1982 – Miller H.B., Wilhoms W.H. (eds). The Limits of Utilitorionism. Minneopolis: University of Minnesota Press, 1982.

Mirrlees 1976 – Mirrlees J.A. Optimol Tox Theory: A Synthesis // Journol of Public Economy. 1976. November. Vol. 6. No. 4. P. 327–358.

Morishimo 1982 – Morishima M. Why hos Jopon Succeeded? N.Y: Combridge University Press, 1982.

Moore 1902 – MooreG.E. Principio Ethico. Combridge: Combridge University Press, 1902; переиздание: 1959, 1984.

Mueller 1974 – Mueller D. Intergenerotionol Justice and the Sociol Discount Rote // Theory and Decision. 1974. October. Vol. 5. No. 3. P. 263–273.

Musgrove 1974 – Musgrave R. Moximin, Uncertainty, and the Leisure Trode-Off//Quorterly Journol of Economics. 1974. November. Vol. 88. No. 4. P. 625–632.

Nogel 1970 – Nagel T. The Possibility of Altruism. Oxford: Clorendon Press, 1970.

Nogel 1980 – Nagel T. The Limits of Objectivity // The Tonner Lectures on Humon Volues. Vol. 1 / ed. by S.M. Mcmurrin. Solt Loke City: University of Utah Press, 1980. P. 75–139.

Nogel 1981 – Nagel T. Libertorionism Without Foundotions // Reoding Nozick: Essoys on Anorchy, State, and Utopio / ed. by J. Poul. Oxford: Bosil Blockwell, 1981. P. 191–205.

Norveson 1988 – Narveson J. The Libertorion Ideo. Philodelphio: Temple University Press, 1988.

Nosh 1950 – Nash J. The Borgoining Problem // Econometrico. 1950. Jonuory. Vol. 18. No. LP 155–162.

Nelson 1988 – Nelson A. Economic Rotionolity and Morality // Philosophy and Public Affairs. 1988. Spring. Vol. 17 (2). P. 149–166.

Neumann, Morgenstern 1947 – Neumann J. von, Morgenstern O. Theory of Games and Economic Behavior. 2nd ed. Princeton: Princeton Univeristy Press, 1947.

Nozick 1974 – Nozick R. Anarchy, State, and Utopia. N.Y.: Basic Books, 1974 (Нозик Р. Анархия, государство и утопия. М.: ИРИСЭН, 2008).

Nutzinger 1976 – Nutzinger H.G. The Firm as a Social Institution: The Failure of a Contractarian Viewpoint //Alfred Weber Institute, University of Heidelberg. 1976. Working Paper No. 52.

Okun 1975 – Ohm A. Equality and Efficiency: The Big Tradeoff. Washington (DC): Brookings Institution, 1975.

Parfit 1979 – Parfit D. Prudence, Morality and the Prisoners' Dilemma // Proceedings of the British Academy. 1979.

Parfit 1984 – Parfit D. Reasons and Persons. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Parij s 1989 – Parijs Ph. Van. On the Ethical Foundations of Basic Income // Institut Sup?rieur de Philosophie, Universite Catholique de Louvain, 1989. Working Paper No. CMID 32.

Parijs 1990 – Parijs Ph. Van. The Second Marriage of Justice and Efficiency // Journal of Social Policy. 1990. Vol. 19. P. 1–25.

Parijs 1991 – Parijs Ph. Van. Why Surfers Should Be Fed: The Liberal Case for an Unconditional Basic Income // Philosophy and Public Affairs. 1991. Spring. Vol. 20. No. 2. P. 101–131.

Paul et al. (eds) 1988 – Paul E.F. et al. (eds). The New Social Contract: Essays on Gauthier. Oxford: Blackwell, 1988.

Peleg 1984 – Peleg B. Game Theoretic Analysis of Voting in Committees. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Pettit 1990 – Pettit Ph. Virtus Normativa: Rational Choice Perspectives // Ethics. 1990. July. Vol. 100. No. 4. P. 725–755.

Pettit, Sugden 1989 – Pettit Ph., Sugden R. The Backward Induction Paradox // Journal of Philosophy. 1989. April. Vol. 86. No. 4. P. 169–182.

Phelps 1973 – Phelps E.S. Taxation of Wage Income for Economic Justice // Quarterly Journal of Economics. 1973. August. Vol. 87. No. 3. P. 331–354.

Poly any i 1944 – Polyanyi K. The Great Transformation. N.Y.; Toronto: Farrar & Rinehart, 1944 (Поланъи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002).

Posner 1979 – Posner R. Utilitarianism, Economics, and Legal Theory // Journal of Legal Studies. 1979. January. Vol. 8. No. 1. P. 103–140.

Putnam 1981 – Putnam H. Reason, Truth and History. Cambridge: Cambridge University Press, 1981 (Патнэм X. Разум, истина и история. M.: Праксис, 2002).

Putterman 1984 – Putterman L. On Some Recent Explanations of Why Capital Hires Labor //Economic Inquiry. 1984. April. Vol. 22. No. 2. P. 171–187.

Railton 1984 – Railton P. Alienation, Consequentialism, and the Demands of Morality // Philosophy and Public Affairs. 1984. Spring. Vol. 13. No. 2. P. 134–171.

Ramsey 1926 – Ramsey F. Truth and Probability // The foundations of mathematics and other logical essays / ed. by R.B. Braithwaite. L.: Routledge & KeganPaul, 1926. P. 156–198 (Рамсей Ф.П. Истина и вероятность // С. A2Q-ATX наст. изд.).

Rand 1964 – RandA. The Virtue of Selfishness. N.Y.: Signet Books, 1964.

Rawls 1951 – RawlsJ. Outline of a Decision Procedure for Ethics //Philosophical Review. 1951. April. Vol. 60. No. 2. P. 177–197.

Rawls 1955 – Rawls J. Two Concepts of Rules // Philosophical Review. 1955. April. Vol. 64. No. LP 3-33.

Rawls 1971 – Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1971 (Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск: Изд-во НГУ, 1995).

Rawls 1982 – Rawls J. Social Unity and Primary Goods // [Sen, Williams (eds) 1982, 159–186].

Raz 1986 – Raz J. The Morality of Freedom. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Reder 1979 – RederM. The Place of Ethics in the Theory of Production // Economics and Human Welfare: Essays in Honor of Tibor Scitovsky / ed. by M. Boskm. NY: Academic Press, 1979. P. 133–146.

Regan 1980 – Regan D. Utilitarianism and Cooperation. Oxford: Clarendon Press, 1980.

Regan 1983 – Regan D. Against Evaluator Relativity: A Response to Sen // Philosophy and Public Affairs. 1983. Spring. Vol. 12. No. 2. P. 93–112.

Reich, Devine 1981 – Reich M., Devine J. The Microeconomics of Conflict and Hierarchy in Capitalist Production // Review of Radical Political Economy. 1981. Winter. Vol. 12. No. 1. P. 27–45.

Riley 1989 – Riley J. Rights to Liberty in Purely Private Matters, Part I // Economics and Philosophy. 1989. October. Vol. 5. No. 2. P. 121–166.

Riley 1990 – Riley J. Rights to Liberty in Purely Private Matters, Part II // Economics and Philosophy. 1990. April. Vol. 6. No. 1. P. 27–64.

Robbins 1935 – Robbins L. An Essay on the Nature and Significance of Economic Science. 2nd ed. L.: Macmillan, 1935 [1932] .

Robinson 1933 – Robinson J. The Economics of Imperfect Competition. L.: Macmillan, 1933.

Roemer 1982 – Roemer J. A General Theory of Exploitation and Class. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1982.

Roemer 1985a – Roemer J. Equality of Talent// Economics and Philosophy. 1985a. October. Vol. 1. No. 2. P. 151–188.

Roemer 1985о – Roemer J. Should Marxists Be Interested in Exploitation? // Philosophy and Public Affairs. 1985?. Winter. Vol. 14. No. 1. P. 30–65.

Roemer 1986a – Roemer J. The Mismarriage of Bargaining Theory and Distributive Justice //Ethics. 1986a. October. Vol. 97. No. 1. P. 88–110.

Roemer 1986? – Roemer J. Equality of Resources Implies Equality of Welfare // Quarterly Journal of Economics. 1986?. November. Vol. 101. No. 4. P. 751–784.

Roemer 1987 – Roemer J. Egalitarianism, Responsibility, and Information // Economics and Philosophy. 1987. October. Vol. 3. No. 2. P. 215–244.

Roemer 1988 – Roemer J. Free to Lose. Cambridge: Harvard University Press, 1988.

Roemer 1989 – Roemer J. What Is Exploitation? Reply to Jeffrey Reiman // Philosophy and Public Affairs. 1989. Winter. Vol. 18. No. 1. P. 90–97.

Rorty 1982 – Rorty R. The Consequences of Pragmatism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982.

Roth, Malouf 1979 – Roth ?., Malouf M. Game Theoretical Models and the Role of Information in Bargaining // Psychological Review. 1979. November. Vol. 86. No. 6. P. 574–594.

Roth, Malouf, Murnighan 1981 – Roth ?., Malouf M., Murnighan J.K. Sociological versus Strategic Factors in Bargaining // Journal of Economic Behavior & Organisation. 1981. June. Vol. 2. No. 2. P. 153–177.

Sagoff 1986 – Sagoff M. Values and Preferences // Ethics. 1986. January. Vol. 96. No. 2. P. 301–316.

Samuelson 1947 – Samuelson P. Foundations of Economic Analysis. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1947 (Самуэльсон77. Основания экономического анализа. M.: Альпина Бизнес Букс, 2009).

Samuelson 1950 – Samuelson P. Evaluation of Real National Income // Oxford Economic Papers. New Series. 1950. January. Vol. 2. No. 1. P. 1–29.

Samuelson 1958 – Samuelson P. An Exact Consumption-Loan Model of Interest with or without the Social Contrivance of Money // Journal of Political Economy. 1958. December. Vol. 66. No. 6. P. 467–482.

Samuelson 1977 – Samuelson P. Reaffirming the Existence of «Reasonable» Bergson-Samuelson Social Welfare Functions // Economica N.S. 1977. February. Vol. 44. No. 173. P. 81–88.

Sandel 1982 – Sandel M. Liberalism and the Limits of Justice. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Savage 1972 – Savage L. The Foundations of Statistics. N.Y.: Dover, 1972.

Scanlon 1975 – Scanlon T. Preference and Urgency //Journal of Philosophy. 1975. November. Vol. 75. No. 22. P. 655–670.

Scanlon 1982 – Scanlon T. Contractualism and Utilitarianism // [Sen, Williams (eds) 1982, 103–128].

Scanion 1986 – Scanion Т. Equality of Resources and Equality of Welfare: A Forced Marriage? //Ethics. 1986. October. Vol. 97. No. 1. P. 111–118.

Scheffler 1982 – Scheffler S. The Rejection of Consequentialism: A Philosophical Investigation of the Considerations Underlying Rival Moral Conceptions. Oxford: Clarendon Press, 1982.

Scheffler 1988 – Scheffler S. (ed.). Consequentialism and its Critics. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Schelling 1978 – Schelling T. Micromotives and Macrobehavior. N.Y.: Norton, 1978.

Schelling 1984 – Schelling T. Choice and Consequence. Cambridge: Harvard University Press, 1984.

Schick 1986 – Schick F. Dutch Bookies and Money Pumps // Journal of Philosophy. 1986. February. Vol. 83. No. 2. P. 112–119.

Schmeidler, Pazner 1974 – Schmeidler D., Pazner E.A. A Difficulty in the Concept of Fairness //Review of Economic Studies. 1974. July. Vol. 41. No. 3. p. 441–443.

Schotter 1981 – Schotter A. The Economic Theory of Social Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Schwartz 1982 – Schwartz T. What Welfare Is Not // [Miller, Williams (eds) 1982, 195–206].

Seidenfeld, Kadane, Schervish 1989 – Seidenfeld T., Kadane J., Schervish M. On the Shared Preferences of Two Bayesian Decision Makers // Journal of Philosophy. 1989. May. Vol. 86. No. 5. P. 225–244.

Selten 1975 – Selten R. Re-examination of the Perfectness Concept for Equilibrium in Extensive Games // International Journal of Game Theory. 1975. Vol. 4. P. 22–25.

Sen 1967 – Sen A. Isolation, Assurance, and the Social Rate of Discount // Quarterly Journal of Economics. 1967. February. Vol. 81. No. 1. P. 112–124.

Sen 1970a – Sen A. Collective Choice and Social Welfare. San Francisco: Holden Day, 1970a.

Sen 1970a – Sen A. The Impossibility of a Paretian Liberal // Journal of Political Economy. 1970Й. Vol. 78. No. LP 152–157; переиздание: [Sen 1982a, 285–290].

Sen 1971 – Sen A. Choice Functions and Revealed Preference // Review of Economic Studies. 1971. July. Vol. 38. No. 115. P. 307–317.

Sen 1973a – Sen A. Behaviour and the Concept of Preference // Economica N.S. 1973a. August. Vol. 40. No. 159. P. 241–259.

Sen 19736 – Sen A. On Economic Inequality. Oxford: Clarendon Press, 19736.

Sen 1976a – Sen A. Liberty, Unanimity and Rights // Economica. 1976a. August. Vol. 43. No. 171. P. 217–245.

Sen 1976a – Sen A. Real National Income // Review of Economic Studies. 1976Й. February. Vol. 43. No. 1. P. 19–39; переиздание: [Sen 1982a, 388–415].

Sen 1911 a – Sen A. Rational Fools // Philosophy and Public Affairs. 1911 a. Summer. Vol. 6. No. 4. P. 317–344; переиздание: [Sen 1982a, 84-106].

Sen 1911b – Sen A. On Weights and Measures: Informational Constraints in Social Welfare Analysis // Econometrica. 1911b. October. Vol. 45. No. 7. P. 1539–1572; переиздание: [Sen 1982a, 226–263].

Sen 1911c – Sen A. Social Choice Theory: A Re-examination // Econometrica. 1977c. January. Vol. 45. No. 1. P. 53–89; переиздание: [Sen 1982a, 158–200].

Sen 1979a – Sen A. Utilitarianism and Welfarism // Journal of Philosophy. 1979a. September. Vol. 76. No. 9. P. 463–489.

Sen 1919b – Sen A. The Welfare Basis of Real Income Comparisons // Journal of Economic Literature. 1979?. March. Vol. 17. No. 1. P. 1–45.

Sen 1979c – Sen A. Interpersonal Comparisons of Welfare // Economics and Human Welfare: Essays in Honor of Tibor Scitovsky / ed. by M. Boskin. N.Y.: Academic Press, 1979c. P. 183–201; переиздание: [Sen 1982a, 264–281].

Sen 1982a – Sen A. Choice, Welfare and Measurement. Cambridge (MA): MIT Press, 1982a.

Sen 1982o – Sen A. Rights and Agency // Philosophy and Public Affairs. 1982?. Winter. Vol. 11. No. LP 3-39.

Sen 1983a – Sen A. Evaluator Relativity and Consequential Evaluation // Philosophy and Public Affairs. 1983a. Spring. Vol. 12. No. 2. P. 113–132.

Sen 1983o – Sen A. Liberty and Social Choice // Journal of Philosophy. 1983?. Vol. 80. No. LP 5-28.

Sen 1985a – Sen A. Commodities and Capabilities. Vol. 7. Professor Dr. P. Hennipman Lectures m Economics, Theory, Institutions, Policy. Amsterdam: North-Holland, 1985a.

Sen 1985o – Sen A. Rationality and Uncertainty // Theory and Decision. 1985o. March. Vol. 18. No. 2. P. 109–128.

Sen 1984 – Sen A. Well-being, Agency, and Freedom: The Dewey Lectures 1984 // Journal of Philosophy. 1985c. April. Vol. 82. No. 4. P. 169–203.

Sen 1986a – Sen A. Foundations of Social Choice Theory: An Epilogue // Foundations of Social Choice Theory / ed. by J. Elster, А. Ну Hand. Cambridge: Cambridge University Press, 1986 a. ? 213–248.

Sen 1986o – Sen A. Information and Invariance in Normative Choice // Social Choice and Public Decision Making: Essays in Honor of K.J. Arrow. Vol. 1 / ed. by W Heller, R.M. Starr, D. Starrett. Cambridge: Cambridge University Press, 1986?. ? 29–55.

Sen 1987a – Sen A. On Ethics and Economics. Oxford: Blackwell, 1987? (Сен А. Об этике и экономике. М.: Наука, 1996).

Sen 1987a – Sen A. The Standard of Living: Lecture I, Concepts and Critiques // [Senetal. 1987a, 1-19].

Sen 1987a – Sen A. The Standard of Living: Lecture II, Lives and Capabilities // [Senetal. 1987a, 30–38].

Sen 1990 – Sen A. Gender and Cooperative Conflicts // Persistent Inequalities / ed. by I. Tinker. L.: Oxford University Press, 1990. P. 123–149.

Sen 1992a – Sen A. Inequality Reexamined. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1992.

Sen 1992a – Sen A. Minimal Liberty //Economica. 1992. May. Vol. 59. No. 234. P. 139–159.

Sen et al. 1987 – Sen A. et al. The Standard of Living / ed. by G. Hawthorn. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Sen, Williams (eds) 1982 – Sen ?., Williams B. (eds). Utilitarianism and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Sidgwick 1901 – SidgwickH. The Methods of Ethics. 6th ed. L.: Macmillan, 1901.

Singer 1973 – Singer P. Altruism and Commerce: A Defense of Titmuss against Arrow // Philosophy and Public Affairs. 1973. Spring. Vol. 2. No. 3. P. 312–320.

Singer 1977 – Singer P. Freedoms and Utilities in the Distribution of Health Care // [Dworkin, Bermant, Brown (eds) 1977, 149–173].

Smith 1976 – Smith A. The Theory of Moral Sentiments / ed. by D.D. Raphael, A.L. Macfie. Oxford: Clarendon Press, 1976 (Смит А. Теория нравственных чувств. M.: Республика, 1997).

Smith 1976 – Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / ed. by R.H. Campbell, A.S. Skinner; Oxford: Clarendon Press, 1976 [1776] (Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ЭКСМО, 2007).

Solow 1981 – Solow R. Wage Bargaining and Unemployment // American Economic Review. 1981. December. Vol. 71. No. 5. P. 898–908.

Solow 1990 – Solow R. The Labor Market as a Social Institution. Oxford: Basil Blackwell, 1990.

Stewart 1989 – Stewart H. Taking Goals Seriously: A Reconsideration of Rationality in Economics. Ph.D. dissertation. Harvard University, 1989.

Stigler 1978 – Stigler G. Wealth and Possibly Liberty // Journal of Legal Studies. 1978. June.

Strasnick 1976 – Strasnick S. Social Choice and the Derivation of Rawls's Difference Principle // Journal of Philosophy. 1976. February. Vol. 73. No. 4. P. 85–99.

Stasnick 1981 – Stasnick S. Neo-Utilitarian Ethics and the Ordinal Representation Assumption // Philosophy in Economics: Papers Deriving from and Related to a Workshop of Testability and Explanation in Economics / ed. by J.C. Pitt. Boston: D. Reidel, 1981. P. 63–92.

Streeten 1953 – Streeten P. Appendix: Recent Controversies // The Political Element in the Development of Economic Theory by Gunnar Myrdal / transi, by P. Streeten. L.: Routledge & Kegan Paul, 1953. P. 208–217.

Strotz 1956 – Strotz R. Myopia and Inconsistency in Dynamic Utility Maximization//Review of Economic Studies. 1956. Vol. 23. No. 3. P. 165–180.

Sugden 1985 – Sugden R. Liberty, Preference, and Choice // Economic and Philosophy. 1985. October. P. 213–229.

Sugden 1986 – Sugden R. The Economics of Rights, Cooperation, and Welfare. N.Y.: Blackwell, 1986.

Sugden 1989 – Sugden R. Spontaneous Order // Journal of Economic Perspectives. 1989. Fall. Vol. 3. No. 4. P. 85–97.

Sugden 1990 – Sugden R. Contractarianism and Norms // Ethics. 1990. July. Vol. 100. No. 4. P. 768–786.

Suzumura 1983 – Suzumura K. Rational Choice, Collective Decisions, and Social Welfare. N.Y.: Cambridge University Press, 1983.

Taylor 1979 – Taylor C. Hegel and Modern Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Taylor 1989 – Taylor C. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1989.

Taylor 1987 – Taylor M.C. The Possibility of Cooperation. N.Y.: Cambridge University Press, 1987.

Thomson 1987 – Thomson G. Needs. L.: Routledge, 1987.

Thomson, Lensberg 1989 – Thomson W., Lensberg ? Axiomatic Theory of Bargaining with a Variable Number of Agents. N.Y.: Cambridge University Press, 1989.

Thurow 1977 – Thurow L.C. Government Expenditures: Cash or In-Kind Aid // [Dworkin, Berman, Brown (eds) 1977, 85-106].

Titmuss 1971 – Titmuss R. The Gift Relationship: From Human Blood to Social Policy. N.Y: Random House, 1971.

Tversky, Kahneman 1979 – Tversky A., Kahneman D. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk//Econometrica. 1979. March. Vol. 47. No. 2. P. 263–291.

Vanberg 1986 – Vanberg V. Spontaneous Market Order and Social Rules: A Critical Examination of F.A. Hayek's Theory of Cultural Evolution // Economics and Philosophy. 1986. April. Vol. 2. No. 1. P. 75–100.

Varian 1974 – Varian H. Equity, Envy, and Efficiency // Journal of Economic Theory. 1974. September. Vol. 9. No. 1. P. 63–91.

Varian 1975 – Varian H. Distributive Justice, Welfare, Economics, and the Theory of Fairness //Philosophy and Public Affairs. 1975. Spring. Vol. 4. No. 3. P. 223–247.

Varian 1985 – Varian H. Dworkin on Equality of Resources //Economics and Philosophy. 1985. April. Vol. l.No. LP 110–125.

Vickrey 1945 – Vickrey W. Measuring Marginal Utility by Reactions to Risk // Econometrica. 1945. October. Vol. 13. No. 4. P. 319–333.

Vickrey 1960 – Vickrey W. Utility, Strategy, and Social Decision Rules // Quarterly Journal of Economics. 1960. November. Vol. 74. No. 4. P. 507–535.

Waldron (ed.) 1984 – Waldron J. (ed.). Theories of Rights. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Walzer 1983 – Walzer M. Spheres of justice. N.Y.: Basic Books, 1983.

Warr, Wright 1981 – Warr P.G., Wright B.D. The Isolation Paradox and the Discount Rate for Benefit-Cost Analysis // Quarterly Journal of Economics. 1981. February. Vol. 96. No. 1. P. 129–145.

Weibull 1987 – Weibull J. Persistent Unemployment as Subgame Perfect Equilibrium // Seminar Paper. 1987. May. No. 381. The Institute for International Economic Studies. Stockholm.

Weston 1994 – Weston S. Toward a Better Understanding of the Postitive/Normative Distinction in Economics // Economics and Philosophy. 1994. April. Vol. 10. No. LP. 1-17.

Weymark 1991 – Weymark J. A Reconsideration of the Harsanyi-Sen Debate on Utilitarianism // [Elster, Roemer (eds) 1991, 255–320].

Williams 1973 – Williams B. A Critique of Utilitarianism // Utilitarianism: For and against / ed. by J.J.C. Smart, B. Williams. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. P. 77–150.

Williams 1987 – Williams B. The Standard of Living: Interests and Capabilities // [Senetal. 1987,94-102].

Williamson 1980 – Williamson O. The Organization of Work: A Comparative Institutional Assessment // Journal of Economic Behavior & Organization. 1980. Vol. l.No. LP 5-38.

Yaari, Bar-Hillel 1984 – Yaari M., Bar-Hillel M. On Dividing Justly // Sociological Choice and Welfare. 1984. Vol. 1. No. 1. P. 1–24.