Дж. М. Кейнс и вероятность.

Наталия А. Макашева. Введение. От «логики вероятности» к «экономической теории неопределенности»: где искать философскую основу экономической теории Дж. М. Кейнса?

В этом разделе альманаха «Истоки» впервые на русском языке представлены переводы трех глав из фундаментального исследования Дж. М. Кейнса «Трактат о вероятности» (1921)[622] и статьи Ф. Рамсея[623] «Истина и вероятность» (1926), вместе с двумя небольшими дополнениями к ней, написанными соответственно в 1928 и 1929 гг.[624] Эти работы относятся к философии и логике и дают представление об основных идеях Дж. М. Кейнса в этих областях, а также об их критике Рамсеем. В работах отражаются различные и в определенном смысле противоположные подходы к понятию вероятности, которые получили заметный отклик в философии и логике первой половины XX в. Для экономистов эти работы интересны уже тем, что они относятся к области, которая была первой областью научных интересов Дж. М. Кейнса.

Повторение старого: «Das Keynes Problem».

Кейнс оказал такое большое влияние на современную нам экономическую и социальную жизнь, что никакие его идеи, в том числе относящиеся к области философии, теперь невозможно рассматривать вне связи с системой его экономических взглядов. В то же время его занятия экономикой были хронологически и содержательно отделены от исследований в области философии. По аналогии с «Das Smith Problem», которой в истории экономической мысли обозначают проблему связи нравственной философии А. Смита и его экономического учения, можно говорить о «Das Keynes Problem» как о проблеме связи между взглядами Кейнса в области вероятности и логики и его экономической теорией.[625] Сегодня вопрос обычно формулируется таким образом: в какой мере ранние философские идеи Кейнса повлияли на его экономическую теорию и могут ли они, хотя бы в некоторой степени, рассматриваться как ее философское основание?

Историки экономической мысли и методологи нередко предпринимают усилия, чтобы выяснить, какой философский и методологический background скрывается за собственно экономическими воззрениями того или иного экономиста. Как показывает история, сделать это далеко не всегда просто, причем даже тогда, когда у экономиста были философские работы. В случае Смита исследователей больше всего интересовало, как согласовать явно выраженную этическую направленность «Теории нравственных чувств», в которой рассуждения строились вокруг таких понятий, как симпатия, сочувствие, внутренний наблюдатель и т. д., и сосредоточенность на корыстном интересе как движущей силе человека в экономической сфере, характерную для «Богатства народов». В случае Кейнса мы также имеем дело главным образом с двумя работами: «Трактатом о вероятности» и «Общей теорией занятости, процента и денег». Однако в отличие от «Das Smith Problem» в случае Кейнса речь идет не столько о проблемах этики, хотя проблема этики и возникает,[626] сколько о вероятности и неопределенности как о характеристиках реальности и процесса познания.

До некоторой степени аналогия со Смитом прослеживается и в судьбе соответствующих работ. Известно, что Смит многие годы продолжал работать над «Теорией нравственных чувств» и после ее публикации в 1759 г., несмотря на то что она была высоко оценена современниками и он сам считал эту работу едва ли не самой важной, в истории науки он известен преимущественно как автор «Богатства народов». Работа над «Трактатом о вероятности», если считать от первого обращения к этой теме до публикации книги, заняла у Кейнса 17 лет, т. е. гораздо больше, чем любая другая его работа, включая и «Общую теорию». Она была с интересом, хотя и не без сомнений, принята современниками, но долгое время не привлекала внимания экономистов.

«Трактат о вероятности»: на стыке этики и теории знания.

Окончательный вариант «Трактата о вероятности» был готов в 1913 г.,[627] но опубликована книга была только в 1921 г. Значительный интерес к этой работе, свидетельством чего являются и статьи Рамсея, был связан по крайней мере с двумя обстоятельствами: повышенным интересом к проблемам эпистемологии в целом, который был инициирован достижениями естественных наук, прежде всего физики, а также статистики и математики; и оригинальностью подхода Кейнса, который понимал свою задачу как совершенствование современной ему теории знания и устранение в ней пробелов.[628] Он стремился развеять иллюзию точного знания, полученного на основе статистических исследований и эконометрики, которые предполагали простой переход от статистического описания к индуктивным обобщениям и создавали видимость причинно-следственных зависимостей, и показать необоснованность доверия к построенным на такой основе прогнозам. Можно сказать, что отрицание частотной концепции вероятности как важной составляющей статистических исследований предвосхищало будущее осторожно-скептическое отношение Кейнса к эконометрике, и в определенной степени повлияло на стиль его экономических произведений.

Заметим, что интерес к проблемам неопределенности, риска и вероятности проявляли в этот период не только физики и философы, но и некоторые экономисты. Свидетельством может служить классическая работа Ф. Найта «Риск, неопределенность и прибыль»,[629] опубликованная в тот же год, что и «Трактат» Кейнса. Книга Найта была, по существу, первой и долгое время оставалась единственной значительной работой в области экономики, посвященной проблемам неопределенности и риска,[630] в которой эти проблемы рассматривались в связи с исследованием поведения экономических субъектов, прежде всего предпринимателей.

Интерес Кейнса к философии подтвержден не только библиографией, но и фактами биографии. Достаточно упомянуть имена Г. Седжвика, А. Маршалла, Д. Мура, наконец, Дж. Невилла Кейнса, чтобы представить интеллектуальную атмосферу, окружавшую молодого Кейнса, атмосферу, которая была пропитана философией, этикой, математикой и экономикой. Несмотря на рано проявившиеся способности к математике, Кейнс не посвятил себя этой дисциплине. Его удерживал от этого интерес к наукам о человеке и искусству, возникший еще в студенческие годы и сохранявшийся на протяжении всей жизни. Поэтому, если что-то и требовало объяснения, так это его обращение к занятиям экономикой. Окончательный поворот к экономике произошел, по-видимому, в начале 1920-х годов, хотя еще за 10 лет до этого появились его первые экономические работы, он стал читать лекции по экономике (главным образом по теории денег) и обратился к статистике и вероятности в связи с обсуждением уравнения денежного обращения. Кейнс не был экономистом-теоретиком в современном смысле слова, он был представителем еще того поколения, для которого широта подхода и обширность познаний в разных областях вполне сочеталась с представлениями о профессионализме, а признание социальной направленности экономической науки считалось само собою разумеющимся.[631] Поэтому его обращение к области экономики можно трактовать как поворот в сторону философии средств от философии целей.[632]

В том, что Кейнс стал размышлять над проблемами вероятности и логики, важную роль сыграл Дж. Мур, в начале XX в. бывший кумиром многих студентов Кембриджа, а его книга «Принципы этики»[633] – одной из самых обсуждаемых. По мнению Р. Скидельски, именно этические проблемы и прежде всего конфликт между «вероятным» и «должным», который Мур не смог разрешить, побудили Кейнса заняться проблемой вероятности. «Согласно Муру, мы должны действовать таким образом, чтобы принести в мир наибольшее возможное количество добра. Но наше знание последствий наших действий неизбежно ограничено, и в лучшем случае оно вероятностное. Самое большее, на что мы можем надеяться, – это ожидание или вера (belief[634] ) в то, что за действием А последует результат В. Но что же делает эту веру рациональной? Именно то, что Мур не смог дать удовлетворительный ответ на этот вопрос, и побудило Кейнса к интеллектуальным изысканиям».[635]

Усилия Кейнса в области этики в 1905–1910 гг. были направлены на продолжение дела Мура по расширению поля «возможностей для индивидуальных суждений» относительно моральных норм и преодолению ограничений, накладываемых на поведение человека любыми установленными нормами, в данном случае – нормами викторианской утилитаристской морали. В определенном смысле можно сказать, что Кейнс поддерживал традицию английского интуитивизма против утилитаризма.

Таким образом, можно указать две основные силы, побудившие Кейнса написать «Трактат»: стремление заполнить брешь в теории знания и решить этическую проблему, оставленную Муром. Представление о вероятности как о категории, связанной с верой, или уверенностью (belief) людей, а не с внешней эмпирической реальностью, вполне соответствовало этим устремлениям.

Главное, что объединяет различные стороны деятельности Кейнса, как мне представляется, заключено в его стремлении к новаторству. В философии он пытался создать принципиально новую логику – вероятностную логику, имеющую дело с неокончательными, частичными следствиями и устанавливающую вероятностные отношения между суждениями и тем самым пробивающую брешь в стене, разделяющей логику и реальность. В области экономики усилия Кейнса были направлены на создание теории денежной экономики, в которой уровень выпуска и занятости не является однозначно определенным объемом имеющихся ресурсов, а зависит от действий индивидов, руководствующихся не очень надежными прогнозами и осознающих эту ненадежность; таким образом Кейнс преодолевал «стерильность» неоклассической теории.

От философии к экономике.

Опубликовав «Трактат», Кейнс завершил многолетнее дело. К этому времени стало очевидно, – и война со всей безжалостностью это подтвердила – что чистое философствование, хотя, возможно, и позволяет отдельному человеку «быть лучше» (именно такой была этическая максима последователей Мура), не очень способствует совершенствованию мира, и отстраниться от проблем этого мира человеку, который «стал лучше», становится все труднее. Закономерно, что в его системе научных приоритетов философия и логика отошли на второй план, а вместе с ними и проблема вероятности как логического отношения, уступив место проблеме безработицы не только как социальной проблеме, но как проблеме экономической теории, решение которой предполагало признание новых реалий и учет факторов риска и неопределенности.

Возможно, переключение внимания на экономику было связано также и с возникшими под влиянием критики, прежде всего со стороны молодого поколения кембриджских интеллектуалов, сомнениями в успешности его «Трактата» с точки зрения реализации амбициозного плана по созданию новой логики. Так, в 1926 г. в письме к немецкому переводчику Ф. Урбану Кейнс писал: «Я чувствую, что в этой книге есть много того, что меня не удовлетворяет, и на самом деле, я это чувствовал и когда писал ее... Но я все еще думаю, что проблемы, как я их тогда поставил, могут быть правильной отправной точкой дальнейших исследований... Они (студенты. – H. M) инстинктивно чувствовали возможность того, что некоторый тип частотной теории в конце концов является более фундаментальным в отношении всей концепции вероятности, чем я полагал. Я не удивлюсь, если они окажутся правы. Однако подозреваю, что первый шаг, который следует сделать, будет связан с прогрессом в области психологии неявного знания, и что дальнейшее развитие в области логики придется отложить до того момента, когда будет разграничена вероятностная логика и то, что я назвал теорией неявного знания».[636] Откликаясь на посмертно опубликованные в 1930 г. работы Рамсея, в которых содержалась, впрочем, известная ему и ранее критика «Трактата», Кейнс, хотя и в мягкой форме, отчасти уступает своему молодому критику.[637]

Ученые до сих пор спорят, было ли приведенное выше высказывание Кейнса своеобразным актом капитуляции и признанием того, что Рамсей был прав или, по крайней мере, указал правильное направление дальнейших поисков, или оно было скорее проявлением уважения к памяти молодого ученого, таланту которого не суждено было в полной мере проявиться.

Независимо от того, как Кейнс оценивал критику его «Трактата о вероятности», объективная ситуация в Англии складывалась таким образом, что экономические проблемы стали все больше привлекать его внимание. Война породила множество экономических проблем, прежде всего инфляцию, но и мир не принес стабильности: отказ Англии от золотого стандарта, кризис 1920–1921 гг. и общее беспокойство относительно экономических перспектив страны, возвращение к золотому стандарту в 1925 г. и острые дискуссии по этому поводу, в которых Кейнс участвовал в роли критика правительства, всеобщая стачка 1926 г. – все это выглядит убедительным доводом в пользу занятий экономикой. События последующих лет, в том числе и относящиеся к спорам в области экономической теории, еще больше отдалили Кейнса от проблем философии и логики. В период с 1928 по 1930 г. он был занят работой над новым экономическим трактатом – фундаментальным двухтомным «Трактатом о деньгах»,[638] в котором он сделал важный шаг в направлении пересмотра сложившихся представлений о роли денег. Начавшаяся Великая депрессия придала некоторым теоретическим вопросам особую практическую значимость, а обсуждение насущных экономических вопросов привело к возобновлению старых споров между представителями либеральной партии (к которой примыкал Кейнс) и Казначейством по вопросу о кредитно-денежной политике. И хотя во время встреч Кейнса с Л. Витгенштейном, Ф. Рамсеем и Р. Брейтвейтом проблемы вероятности и логики и обсуждалась, для Кейнса это было скорее неким интеллектуальным отвлечением от всепоглощающих актуальных экономических проблем, чем возвращение к старым сюжетам с целью пересмотра и развития того, что было сделано еще до войны.

Поскольку сам Кейнс отошел от проблем, которые составляли предмет «Трактата о вероятности», было бы странно обвинять экономистов в том, что они не очень интересовались этой работой и всем, что с ней было связано.[639] Проблематика неопределенности и вероятности не очень вписывалась в то направление развития его теории, которому следовали его молодые сторонники. Долгое время она оставалась в стороне от магистральной линии развития экономической теории.[640]

«Das Keynes Problem» и проблема неопределенности в экономической науке.

Ренессанс исследований философских взглядов Кейнса начался в 1980-е годы. Отчасти он был подготовлен тем, что еще в конце 1960-х – 1970-х годов на волне «борьбы за истинного Кейнса», которую вели его последователи против тех, кто сводил его теорию к простым, хотя и полезным моделям, была предложена новая интерпретация кейнсианских идей, в которой неопределенности было отведено весьма почетное место.[641]

Что касается «Das Keynes Problem», то, если не учитывать рецензию Тауншенда на книгу Шэкла,[642] опубликованную в 1938 г., где в одном абзаце автор касается вопроса об исчислении вероятности и оценке ее достоверности у Кейнса и Шэкла, первой работой, посвященной этой проблеме, по видимому, можно считать статью И. Хисиямы, опубликованную в 1969 г.[643] В этой статье автор пытался построить «мостик» между представлениями Кейнса о вероятности и некоторыми базисными положениями «Общей теории», относящимися к функции потребления, предложив рассматривать проблему агрегирования с позиции вероятностной логики.

В 1976 г. была написана работа Тьюлип Микс (опубликованная лишь в 1991 г.), в которой предпринималась попытка примирить представление о неопределенности и ограниченности знания индивидов, принимающих инвестиционные решения, и принцип рационального поведения последних, обращаясь к понятию конвенциональности.[644] Затем последовали публикации Т. Лоусона (1985), А. Карабелли (1988), Р. О'Доннелла (1989), Дж. Дэвиса (1994), Б. Бейтмана (1996), Дж. Коатса (1996)[645] и др., в которых с различной степенью подробности излагались основные идеи «Трактата о вероятности», обсуждалась их связь с «Общей теорией» и значение для всей системы взглядов Кейнса.

В ходе многолетней дискуссии, посвященной «Das Keynes Problem», были поставлены, в частности, следующие вопросы: в чем суть новаторства Кейнса в области теории вероятности и логики и как он трактовал вероятность и неопределенность, в том числе и в сравнении с другими авторами, прежде всего Рамсеем и Найтом; в какой степени и в каком направлении Кейнс изменил (если это произошло) свои представления о природе вероятности после критики Рамсея и (или) под влиянием других обстоятельств; в какой мере и в какой форме его ранние представления о неопределенности, вероятности, рациональности, индукции и других подобных вещах нашли отражение в «Трактате о деньгах» и «Общей теории»; как ранние представления о вероятности повлияли на признание неопределенности сущностной характеристикой экономических процессов как протяженных во времени.

Дискуссия по этим вопросам продолжается и сегодня, поскольку ни на один из них до сих пор не получено однозначного ответа. Эти вопросы, как мне представляется, выходят за рамки исследования собственно наследия Кейнса, но при этом имеют определенное значение с точки зрения сегодняшнего развития экономической науки.

Что касается вопроса преемственности взглядов, то сегодня практически никто не считает, что занятия логикой и вероятностью вообще не оказали никакого влияния на дальнейшие исследования Кейнса и его взгляды в целом и по экономическим вопросам в частности. В то же время никто не рассматривает его экономическую теорию как прямое следствие его идей в области философии и логики. Различия позиций касаются степени и формы проявления связи между двумя областями.

Некоторые исследователи признают существование общего контекста или, может быть, мировоззренческого каркаса, объединяющего взгляды Кейнса в различных областях и представленные в разные периоды. Эту точку зрения отстаивает, например, Р. О'Доннелл: «Рамсей действительно оказал влияние на Кейнса, но это влияние не означало полного поворота к субъективизму в вопросе о вероятности или о чем-либо еще, и было скорее непрямым, чем прямым. По сути, оно способствовало расширению кругозора Кейнса в рамках его системы взглядов и большему вниманию к различным проявлениям "слабой ?ациональности"».[646]

Идею принципиального методологического единства философских и экономических взглядов Кейнса можно обосновывать, как это делает А. Карабелли, и иначе, а именно ссылаясь на то, что в обеих областях Кейнс демонстрировал неприятие эмпиризма и принципа верификации, что он с самого начала, хотя и не всегда явно, признавал субъективную природу вероятности. Более того, по мнению Карабелли, Кейнс всегда рассматривал экономику в широком мировоззренческом контексте, не проводил непроходимой границы между экономической наукой и этикой, и все это было связано с его представлениями о вероятности и неопределенности.[647]

Существует также точка зрения, в соответствии с которой философская и экономическая линии исследований Кейнса практически не пересекались, и влияние его философских идей на экономическую теорию было минимальным. Идею «разрыва» поддерживают, например, Б. Бейтман, Дж. Дэвис и Д. Гиллис. Так, Бейтман полагал, что философские работы Кейнса в некотором смысле являются не более чем этапом его интеллектуального взросления.[648]

Вероятность и вероятностная логика: о чем спорили Кейнс и его критики?

«Трактат» начинается с обсуждения вероятности, однако, речь идет не о расчете вероятности, что всегда интересовало математиков и статистиков, а о сущности этого понятия. Кейнс полагал, что вероятность следует рассматривать не как характеристику реальных событий, а как меру логического отношения между суждениями, выраженную степенью рациональной веры, или разумной уверенности (rational belief) в истинность данного суждения. Он также считал, что это отношение аналогично логическому следствию, но не предполагает строгое следование, а вероятность свидетельствует о некоторой степени уверенности – меньшей, чем достоверность.

Таким образом, предметная область данной работы – это область не вероятности, а логики (в каком-то смысле ее название неточно), и это делает задачу соотнесения ее с работами, относящимися к области экономики, довольно затруднительной.

Логика частичного следования рассматривалась Кейнсом как обобщение дедуктивной логики, а представление о вероятности как о логическом отношении, по его мнению, позволяло распространить понятие вероятности на ситуации, к которым понятие частоты неприложимо (событие уникально, неизвестны все исходы и т. д.), т. е. к ситуациям неопределенности, которые очень интересны экономистам. Очевидно, что числовое выражение вероятности, или степени рациональной веры, в данной ситуации установить невозможно, однако, как полагал Кейнс, возможно сравнение подобных вероятностей и логические действия с ними. Более того, понимаемая таким образом вероятность представлялась Кейнсу объективной, поскольку он обращался не просто к вере (или уверенности) отдельного человека, которая вполне может быть и скорее всего является субъективной, а к рациональной вере, отражающей полное и разумное использование имеющейся и относящейся к делу информации.

Сходным образом о вероятности как о связанной с некоторой степенью разумной уверенности, размышляли примерно в то же самое время и некоторые другие авторы, например, Д. Ринч и X. Джеффрис, но Кейнс был первым, кто заявил, что частичная уверенность должна подтверждаться знанием логического вероятностного отношения. При таком подходе, с одной стороны, логика распространяется на область вероятного, а с другой – поскольку предметом теории вероятности становятся не только повторяющиеся множественные события, когда вероятность наступления события определенного класса характеризуется частотой, она проникает в область гносеологии.

Критики Кейнса атаковали его по нескольким направлениям: за принижение значимости частотной теории вероятности, лишение ее специфической области применения, за представление об объективных основах рациональной веры; высказывались соображения, что с вероятностью Кейнса невозможно «работать» ни по правилам логики, ни по правилам математики. Для Кейнса разумные основания веры имеют объективный характер и определены, с одной стороны, природной способностью человека делать обобщения и выводы, а с другой – наличием некоторого доступного и имеющего отношение к рассматриваемой ситуации запаса знания. Важно (и для экономиста в первую очередь), что рациональная вера в то, что некое суждение истинно, прямо не связана с его «настоящей» истинностью. При некотором объеме доступного знания, может быть, вполне разумно верить в нечто, что при изменившихся условиях, например после получения дополнительной информации, окажется ложным. Факт опровержения некого суждения сегодня никак не влияет на обоснованность веры в его истинность в прошлом, т. е. не превращает рациональную веру в нерациональную только потому, что суждение, с ней связанное, оказалось ложным в результате появления новой информации. Подобная точка зрения, очевидно, предполагает иной, нежели принятый, подход к истории науки, но дает ли она достаточные основания для того, чтобы верить в существование того, что у Кейнса называется отношением вероятности, или вероятностным отношением?

Рамсей считал, что таких оснований нет. По его мнению, Кейнс утверждает, что «по-видимому, на самом деле не существует ничего такого, что он описывает как вероятностные отношения. Он полагает, что, по крайней мере в некоторых случаях, они могут быть объектом восприятия, но если говорить обо мне, то я совершенно уверен, что это не так. Я не воспринимаю их, и чтобы меня убедить в их существовании, необходимо привести аргументы; более того, я сильно сомневаюсь в том, что и другие люди их воспринимают, потому что они демонстрируют очень мало согласия относительно того, какое из этих отношений связывает любые два суждения» (см. с. 424–425 наст. изд.). И Кейнсу пришлось прислушаться к этому мнению, поскольку, по существу, он не привел убедительного доказательства существования подобного объективного логического отношения.

Критике была подвергнута и позиция Кейнса, касающаяся проблемы измерения и сравнения степеней веры. Кейнс полагал, что это сравнение возможно (в терминах «больше» и «меньше»), хотя и не существует числового выражения степеней уверенности, или рациональной веры. Для подтверждения своей точки зрения Кейнс приводит пример нашего восприятия интенсивности цвета, он говорит, в частности, что мы вполне можем сказать, что эта вещь более зеленая, чем другая, не уточняя, на сколько или во сколько она более зеленая. Однако ему возражали на это, что «больше» и «меньше» предполагают количественную меру (в данном случае интенсивности), хотя мы можем ее и не знать.

Рамсей и некоторые другие критики Кейнса исходили из того, что степень уверенности имеет отношение к характеристике внешнего мира, а в случае объективной вероятности – это обычное отношение благоприятных исходов ко всем возможным, хотя существует и субъективная интерпретации вероятности, которая относится уже к области не логики, а психологии. В отличие от рациональной (объективной) степени веры, которая близка у всех разумных людей, владеющих сходной информацией, субъективная вера различна, но при этом ее можно измерить, а при определенных условиях интерпретировать как вероятность. Рамсей указывал и на способ, которым это можно сделать, – предложить пари. И если ставки пари таковы, что никто не может проиграть или выиграть независимо от действий других, т. е. если ставки непротиворечивы, их можно интерпретировать как вероятности. В этом и состоит смысл теоремы Рамсея – де Финети, которая лежит в основе субъективной теории вероятности. Доказательству обоснованности этой точки зрения в основном и посвящены работы Рамсея, представленные в данном разделе.

По мнению Рамсея, основным пороком рассуждений Кейнса было то, что он смешивал формальную логику и логику человеческого поведения. Действительно, с точки зрения обычной человеческой логики мы чаще всего делаем заключения типа: если имеет место А, скорее всего будет (или не будет) В. Но, по Рамсею, это частичное следование не имеет отношения к логике, устанавливающей принципы построения рассуждений, хотя и отражает реальное поведение людей, не обладающих достаточным знанием или способностями, чтобы установить строгое следование.

Если таким образом интерпретировать позиции Рамсея и Кейнса, то утверждение Д. Гиллеса о том, что после критики Рамсея Кейнс занял некоторую среднюю позицию между «изначальной логической теорией вероятности и субъективной теорией»,[649] может выглядеть убедительным только благодаря неясности смысла «средняя» в данном контексте. Интереснее другое, а именно то, что Гиллес, как и много лет назад Хисияма, обращает внимание на то, что Кейнс в «Общей теории» определенно интересуется поведением не столько отдельных экономических агентов, сколько групп, и на уровне агрегатов он мог бы трактовать вероятность как объективную характеристику.

Неопределенность в «Трактате» и «Общей теории».

Для экономистов «Трактат о вероятности» представляет интерес как предтеча экономической теории Кейнса, прежде всего в той ее части, которая имеет дело с неопределенностью. Фактор неопределенности рассматривается многими как «наиболее фундаментальный элемент „кейнсианской революции“»,[650] поэтому стремление выяснить смысл этого понятия, опираясь на «Трактат», вполне естественно и оправданно. Однако Кейнс непосредственно проблемой неопределенности не занимался, а этот термин если и употреблял, то в качестве прилагательного «неопределенный» (uncertain). Достоверность (certainty) трактовалась как максимум на шкале вероятности, противоположный конец которой занимала не неопределенность, а невозможность. Поэтому представляется не очень убедительным вывод, который из правильной посылки делает О'Доннелл: «...вероятность есть мера „степени достоверности“ и, следовательно, – неопределенности».[651] Кейнса интересовали точки, расположенные на шкале достоверности внутри отрезка от нуля до единицы, и то, каким образом мы получаем знание о некотором суждении – непосредственно или опосредовано, т. е. полагаясь на знание некоторого другого суждения и отношения между ними, какова природа этого отношения и каким способом мы получаем знание о нем, а также знание суждений и знание о суждениях. Собственно говоря, этим вопросам и посвящен «Трактат о вероятности».

Вопрос же об отношении Кейнса к неопределенности в «Трактате» остается открытым.[652] Не случайно при изложении точки зрения Кейнса на проблему неопределенности авторы либо обращаются к высказываниям Кейнса из его экономических работ, в которых непосредственно затрагивается эта проблема, либо предлагают реконструкцию его возможной точки зрения, основанную на идеях «Трактата».

Одну из таких реконструкций предложил О'Доннелл. С его точки зрения неопределенность связана с ограниченностью познавательных возможностей человека и информации, которой он располагает. В терминах «Трактата» это означает, что мы не знаем, истинно или ложно некое суждение; информация, которой мы руководствуется (что выражается в весах очевидности), ограниченна; мы не знаем вероятностного отношения между суждениями. Эта линия рассуждения позволяет связать идеи «Трактата» и трактовку неопределенности в «Общей теории».

Представление о неопределенности как о связанной с ограниченностью знания в изменяющемся мире и трактовку вероятности как «оценки весомости мнения» мы встречаем у Ф. Найта, позиция которого во многом близка раннему Кейнсу и в то же время созвучна его более поздним представлениям. «Мы живем, – пишет Найт, – в мире, подверженном изменениям, в царстве неопределенности. Кое-что мы знаем о будущем, но не более того; и наши жизненные проблемы, по крайней мере в части целенаправленного поведения, вырастают именно из того факта, что мы знаем так мало... По существу, мы действуем, руководствуясь мнением, которое может быть обосновано в большей ли меньшей степени и представлять большую или меньшую ценность;... мы не пребываем в полном неведении, но и не имеем полной и совершенной информации, а владеем только лишь частичным знанием».[653]

Для Найта различие между риском и неопределенностью заключается в том, что риск можно трактовать как «измеримую неопределенность» и относить его к ситуациям, «когда распределение исходов в группе случаев известно либо благодаря априорным расчетам, либо из статистических данных прошлого опыта. В случае неопределенности событие уникально и не может быть отнесено к какой-либо группе»33.

Хотя экономисту это может показаться странным, но по вопросу о неопределенности обнаруживается некоторая близость позиций Л. фон Мизеса и Кейнса. Специфика оценки неопределенности, согласно Мизесу, заключается в том, что, во-первых, люди оценивают не события, а мнения о событиях (здесь близость Кейнсу очевидна), а во-вторых, независимо от того, дают ли они этим оценкам числовое выражение, эти оценки не являются количественными оценками вероятности (здесь Мизес расходится с Кейнсом). Слово «вероятность» в данном случае, как считает Мизес, является лишь метафорой и широко распространено, поскольку «так уж сложилось, что математическая дисциплина является более популярной, чем анализ эпистемологической природы понимания».

Кейнс в «Трактате» употребляет слово «вероятность», конечно же, не метафорически, поскольку он по-другому трактует это понятие. Но что касается ситуации неопределенности, то он также не предполагает ее численной оценки, в других же случаях, которые, с точки зрения как Найта, так и Мизеса, относятся к ситуации риска, или измеримой неопределенности, вероятность (в том числе и в смысле Кейнса) вполне может быть представлена числом.

Основная проблема и для Найта, и для Мизеса состояла не только в том, чтобы выяснить, что такое неопределенность, риск и вероятность, сколько в том, чтобы понять, как они воспринимаются экономическими агентами и каким образом агенты действуют в тех или иных ситуациях. Эти авторы с самого начала рассматривали все эти понятия, имея в виду экономику. Разумеется, наиболее сложной является ситуация неопределенности, ключевой вопрос при анализе которой состоит в определении степени уникальности того или иного события и возможности его классификации, т. е. отнесения к некоему классу событий, в отношении которого существуют обоснованные представления о закономерностях поведения его элементов. С точки зрения Найта, мир в принципе познаваем, и в нем сохраняют силу законы логики (имеется в виду обычная дедуктивная логика), но человек не всегда может «избавиться» от неопределенности, и тогда его решения определяются психологическими факторами. В этом случае не приходится говорить о числовом измерении, но, как пишет Найт, человеку в подобной ситуации «практически безразлично, измерима ли эта неопределенность или нет».[654]

Таким образом, хотя Найт и Мизес придерживались иной, нежели Кейнс, трактовки понятия «вероятность» и, следовательно, их позиции существенно отличались от представлений Кейнса в «Трактате о вероятности», в трактовке неопределенности они оказались близки Кейнсу, во всяком случае тому, что он писал о неопределенности в «Общей теории».

Что осталось за кадром?

Вопрос о сущности понятия вероятности не исчерпывает всего многообразия проблем, поставленных как самим Кейнсом в «Трактате о вероятности», так и обсуждаемых в связи с этой работой. Поскольку эти сюжеты не затрагиваются в приведенных в данном разделе материалах, обозначим лишь некоторые из них.

Целый раздел «Трактата» посвящен проблеме индукции. Это вполне объяснимо, поскольку она, говоря словами самого Кейнса, представляет собой «важнейшую и привычную составляющую мыслительной машины».[655] Здесь Кейнс противостоит Дж. С. Миллю и традиции, идущей от Ф. Бэкона и отчасти связанной с Д. Юмом. Он полагает, что нельзя оценивать индукцию с точки зрения ее способности давать достоверное знание, в противном случае она автоматически превращается во «второсортный» метод. Опираясь на собственное представление о вероятности, Кейнс не только стремится «реабилитировать» индукцию как надежный способ получения вероятностного знания, позволяющий прийти к «приблизительным обобщениям», но пытается продемонстрировать, что наше доверие к методу (любому и этому в частности) зависит от того, что мы наблюдали в прошлом.[656] Он утверждает, что в каком-то смысле наша способность делать выводы является следствием применения индукции и аналогии, поскольку мы прибегаем к ним всякий раз, когда учимся на опыте. Обучение же на опыте – это не что иное, как получение выводов из повторяющихся наблюдений.

В «Трактате» заключен и новый взгляд на проблему рациональности, который проявился в «Общей теории» при исследовании поведения инвесторов и финансовых спекулянтов. С точки зрения Кейнса, одной из наиболее важных черт поведения этих экономических агентов является то, что они пытаются справиться с неопределенностью и ограниченностью знания, опираясь не на строгий расчет, а на интуицию и конвенции, и действуют не только по законам экономической теории, но и психологии. В «Общей теории занятости, процента и денег», в статьях «Общая теория занятости», «Экономические возможности наших внуков» и «Мои ранние убеждения»[657] Кейнс касается вопроса о психологической основе стремления людей к обладанию деньгами. Он утверждает, что люди склонны верить в деньги как средство, способное уменьшить если не саму неопределенность, то по крайней мере ее последствия для отдельного человека. Но возникает вопрос, можно ли, и если да, то всегда ли, считать такую веру рациональной! В этом, на мой взгляд, и состоит главная загадка связи между «Трактатом» и «Общей теорией». Однозначного ответа на этот вопрос мы у Кейнса не находим. Однако некоторые рассуждения в его экономических работах, показывающие, что основанное на индивидуальных оценках поведение может приводить к потерям для всей группы, дают определенные основания полагать, что ответ мог быть отрицательным. Во всяком случае, с точки зрения морали Кейнс осуждает погоню за деньгами и ставит под сомнение их способность выполнять роль якоря стабильности в мире неопределенности.

Неопределенность, ее восприятие участниками рынка и реакция на нее, ее последствия для экономики в целом – все эти вопросы сегодня приобретают особый смысл и, можно сказать, бросают вызов экономической теории. Кризисные явления последних лет не только побуждают к обсуждению вопросов эффективности регулирования и совершенствования его инструментов, но заставляют более внимательно отнестись к философским и методологическим основам экономической науки, в конечном счете, признать, что «метод имеет значение».[658] В этом контексте изыскания Кейнса в области философии и логики предстают как интеллектуальная подготовка к возможному будущему прорыву в экономической науке.

Комментарий по поводу перевода термина «belief».

При подготовке текстов этого раздела мы столкнулись с проблемой перевода нескольких важных терминов: «belief», «rational belief» и «degree of rational belief», которая породила дискуссию между экономистами и философами, принимавшими участие в подготовке текстов.[659] Заметим, что до тех пор, пока мы имели дело с экономическими работами Кейнса, проблема перевода слова «belief» не возникала. Хотя оно неоднократно встречалось, например, в «Общей теории», но употреблялось скорее в обыденном, нежели философском, смысле и переводилось как «мнение», «уверенность», «представление», «вера». Так, в издании 1978 г. «Общей теории занятости, процента и денег» в главе 2 читаем: «А вера в то, что работники всегда в состоянии определить свою реальную заработную плату, поддерживалась из-за смешения этого положения с другим...».[660] В главе 22: «Иногда эта точка зрения порождается представлением, что во время бума...» (курсив. – Н. М).[661] И подобных примеров можно привести более десятка.

Интересно, что в главе 12, посвященной долгосрочным ожиданиям и содержащей единственную в работе отсылку к «Трактату о вероятности», в тех местах, где можно было ожидать увидеть в оригинале «belief», Кейнс использует «confidence», «state of confidence», соответственно переведенные как «уверенность», «состояние уверенности».[662] Таким образом, Кейнс – экономист, по крайней мере в терминологии, дистанцируется от Кейнса-философа. Означает ли это, что он признал сам термин «belief» не очень удачным для экономической теории или же хотел подчеркнуть, что для экономистов в отличие от философов тонкости смысла не так важны, – сказать трудно.

Сегодня в экономических текстах, или, лучше сказать, в текстах для экономистов, можно встретить различные переводы слова «belief», – «вера», «уверенность», «убежденность»[663] и даже «верования» (в том числе «вероятностные верования»[664] ), причем, похоже, экономистов это не очень беспокоит.

Однако для философов проблема, по-видимому, существует. В Философской энциклопедии, изданной в 1960-е годы, «belief» переводится как «уверенность» и соответственно «degree of rational belief» – как «степень разумной уверенности» (см.: Пятницын В. Вероятностная логика; Яглов А. Вероятность // ФЭ. Т. 1. С. 242–244, 244–247). В Новой философской энциклопедии (М., 2010) мы вновь встречаемся со «степенью уверенности» (Васюков В.Л. Вероятностная логика. Т. 1. С. 386–387), но также находим и «степень подтверждения» (Сачков Ю.Б. Вероятность // Там же. С. 387–388/ Проблема перевода этого термина возникла не только при работе над текстами Кейнса. При издании на русском языке «Начал прагматизма» Ч.С. Пирса переводчики объяснили свой выбор русского слова «убеждение» тем, что, во-первых, по их мнению, для Пирса между «belief» и «faith» разницы не было, а во-вторых, в отличие от «веры» слово «убеждение» в русском языке имеет множественное число и выражает завершенность действия, т. е. соответствует приставке «be» в слове «belief». При этом переводчики текста Пирса признали, что глагол «верить» более гибкий, чем любая глагольная конструкция со словом «убеждение», и что в некоторых случаях в работах Пирса присутствует перевод «belief» как «вера».[665]

Л.Б. Макеева, переводившая работы Ф. Рамсея и консультировавшая перевод глав из «Трактата о вероятности», признавая трудности перевода и отсутствие адекватного термина в русском языке, высказалась в пользу слова «вера», сославшись на определенную философскую и логическую традицию, в рамках которой работал Кейнс. В этой традиции «belief» трактуется как отношение, выражаемое словами «считать, что р» или «полагать, что р», где рвыражает мысленное содержание, которое в логике называется суждением. Смысл в том, что у человека есть основания, но неполные, принимать р, т. е. он принимает ? на веру; данное отношение является скорее отношением не между человеком и p, амежду сведениями, которыми располагает человек, и р. т. е. оно является объективным логическим отношением в том смысле, что оно не зависит от человека; если основания для веры в это отношение разумные, то вера является рациональной, а ее степень, согласно Кейнсу, и выражает понятие вероятности. Слово «уверенность», как считает Л.Б. Макеева, в этом контексте подходит меньше, поскольку оно больше ассоциируется с психологическими особенностями человека, что противоречит логической традиции, в которой работал Кейнс и в которой психологизм недопустим.

В итоге мы пришли к тому, чтобы в представленных текстах в основном использовать термин «вера». В отдельных случаях там, где это предпочтительнее с точки зрения русского языка, использовались «уверенность», «убежденность», которые для экономиста и человека, не вникающего в тонкости философии, звучат более привычно и воспринимаются в этом контексте как синонимы «веры». Впрочем, с различными вариантами перевода термина «belief» читатель встретится на страницах и других разделов этого выпуска альманаха.

©Макашева H.A., 2011.

Джон М. Кейнс. Трактат о вероятности (избранные главы)[666].

Глава I. Значение вероятности.

J'ai dit d'une fois qu'il faudrait une nouvelle esp?ce de logique, qui traiteroit des degrees de Probabilit? Leibniz

1. Часть нашего знания мы получаем непосредственно, другую же часть – путем рассуждения. Теория вероятности имеет отношение к этой, приобретаемой путем рассуждения части нашего знания, и рассматривает, в какой степени полученные таким образом выводы являются обоснованными или необоснованными.

В большинстве разделов традиционной академической логики, таких, как теория силлогизмов или геометрия идеального пространства, все рассуждения направлены на то, чтобы продемонстрировать достоверность вывода. Эти рассуждения считаются доказательными. Однако и многие другие рассуждения, которые не претендуют на достоверность, являются вполне рациональными и важными. В метафизике, в науке и в жизни большинство рассуждений, на которых мы по обыкновению основываем нашу рациональную веру, признаются недоказанными в большей или меньшей степени. Таким образом, для философского осмысления этих разделов знания необходимо обратиться к исследованию вероятности.

Путь, который в истории мысли прошла логика, способствовал распространению точки зрения, что вызывающие сомнения утверждения не относятся к ее [логики] предмету. Однако в действительности в нашей интеллектуальной практике мы не уповаем на достоверность и не считаем неразумным прибегать к рассуждениям, которые не являются абсолютно надежными. Если логика исследует общие принципы правильного мышления, то изучение рассуждений, которым разумно придать некоторый вес, относится к ней в той же мере, что и изучение демонстративных рассуждений.

2. Термины достоверный (certain) и вероятный (probable) характеризуют различные степени рациональной веры в отношении некоторого суждения, которую мы испытываем в силу имеющихся у нас разных объемов знания. Все суждения являются истинными или ложными, однако наше знание о них зависит от обстоятельств, в которых мы находимся; и хотя часто удобно говорить о тех или иных суждениях как о достоверных или как о вероятных, такие формулировки отражают связь этих суждений со всем корпусом знания, действительного или гипотетического, но при этом не характеризуют суждения как таковые. В зависимости от того, с каким именно знанием связано это суждение, оно допускает различную степень этой связи, поэтому бессмысленно называть это суждение вероятным, пока не будет определено знание, с которым мы его соотносим.

В этом отношении, следовательно, вероятность может быть названа субъективной. Однако в том значении, которое важно с точки зрения логики, вероятность не субъективна, т. е. она не зависит от человеческих прихотей. Суждение не является вероятным потому, что мы его таковым считаем. Как только факты, определяющие наше знание, даны, тотчас же объективно устанавливается то, что вероятно, а что невероятно при данных обстоятельствах, причем от нашего мнения это уже не зависит. Теория вероятности является, следовательно, логической теорией потому, что она изучает степень веры, которая рациональна в данных условиях, а не просто убеждения отдельных индивидов, которые могут быть, а могут и не быть рациональными.

При данном корпусе непосредственного знания, которое составляет наши исходные посылки, эта теория говорит нам, какие еще разумные заключения, достоверные или вероятные, могут быть посредством правильного рассуждения получены из нашего непосредственного знания. Это предполагает использование чисто логических отношений между суждениями, воплощающими наше непосредственное знание, и суждениями, выражающими опосредованное знание, к которому мы стремимся. Какие именно суждения мы принимаем в качестве посылок в наших рассуждениях, разумеется, зависит от характерных для нас субъективных факторов; но отношения, в которых данные суждения находятся к другим суждениям и которые позволяют нам получать вероятные заключения, являются объективными и логическими.

3. Пусть наши посылки представляют множество суждений h, а заключение – множество суждений а, тогда, если знание h обосновывает рациональную веру степени ? в а, мы будем говорить, что существует вероятностное отношение степени а между а и А.[667]

В обыденной речи мы нередко характеризуем заключение как вызывающее сомнения, недостоверное или только вероятное. Однако, строго говоря, эти термины следует использовать либо применительно к степени нашей рациональной веры (rational belief) в данное заключение, либо применительно к отношению между двумя множествами суждений, знание которого дает нам основание иметь соответствующую степень рациональной веры.[668]

4. От термина «событие», игравшего до сих пор такую важную роль в научном лексиконе рассматриваемой нами области знания, я полностью отказываюсь.[669] Авторы, писавшие о вероятности, обычно обращаются к тому, что они называют «наступлением события». В рамках проблем, которые они сначала исследовали, это не влекло за собой отхода от повседневного словоупотребления. Однако теперь эти выражения оказываются весьма расплывчатыми и двусмысленными; и обсуждение истинности и вероятности суждений, а не вероятности событий, оказывается чем-то большим, нежели просто вербальным уточнением и улучшением.[670]

5. Эти общие соображения вряд ли вызовут серьезные возражения. В ходе обычных рассуждений мы постоянно предполагаем, что знание одного утверждения не доказывает истинности второго, и все же дает некоторые основания, чтобы принять его на веру. Мы утверждаем, что нам следовало бы на основании таких-то данных предпочесть такое-то суждение. Мы требуем рационального обоснования тех утверждений, строгое доказательство которых отсутствует. По сути дела, мы допускаем, что некоторые положения могут быть недоказанными, не будучи тем не менее необоснованными. И по зрелом размышлении оказывается, что информация, передаваемая нами при помощи этих положений, не является абсолютно субъективной. Когда мы утверждаем, что Дарвин приводит веские доводы, чтобы мы согласились с его теорией естественного отбора, мы не просто имеем в виду нашу психологическую склонность к тому, чтобы присоединиться к его точке зрения; очевидно, мы намереваемся при этом выразить нашу уверенность в том, что мы ведем себя рационально, рассматривая его теорию как весьма вероятную. Мы считаем, что имеется некоторое реальное объективное отношение между данными, известными Дарвину, и его выводами; оно не зависит от простого факта нашей веры в него и является таким же реальным и объективным, пусть и в иной степени, как и отношение, которое существовало бы, будь обоснование таким же доказательным, как силлогизм. По сути дела, мы претендуем на правильное постижение логической связи между одним множеством суждений, которые мы называем свидетельствами (evidence) и которые, как мы полагаем, нам известны, и другим множеством суждений, которые мы называем нашими заключениями и которым мы придаем больший или меньший вес в зависимости от оснований, сообщаемых первым множеством. Именно на этом типе объективной связи между множествами суждений – типе, который, как мы считаем, правильно нами понимается, когда мы делаем подобные утверждения, – и должно быть сосредоточено внимание читателя.

6. Мы не исказим смысла слов, если будем говорить об этом как о вероятностном отношении. Верно, что математики использовали этот термин в более узком смысле, поскольку они часто ограничивали его применение специальным классом случаев, при которых оно допускает алгебраическое выражение. Однако как общеупотребимое это слово никогда не имело такого узкого значения.

Те, кто изучают вероятность в том смысле, который имеют в виду авторы стандартных трактатов по Wahrscheinlichkeitsrechnung или Calcul des probabilit?s,[671] найдут, что в конечном счете я касаюсь знакомых им сюжетов. Однако, пытаясь разобраться с принципиальными трудностями, с которыми сталкиваются все, изучающие математическую теорию вероятностей, и которые, как известно, остаются нерешенными, мы должны начать с начала (или почти с начала) и рассмотреть наш предмет более широко. Как только математическая вероятность перестает быть самой обычной алгеброй или начинает претендовать на руководство нашими решениями, она немедленно сталкивается с проблемами, против которых ее собственное оружие оказывается совершенно бессильным. И даже если мы в дальнейшем хотели бы использовать понятие вероятности в узком смысле, все же полезно вначале узнать, что оно значит при более широком толковании.

7. Итак, между двумя множествами суждений существует отношение, в силу которого, если нам известно первое из множеств, мы можем соотнести со вторым некоторую степень рациональной веры. Это отношение и составляет предмет вероятностной логики.

Множество недоразумений и ошибок возникло из-за неспособности должным образом учесть этот реляционный аспект вероятности. Из посылок: «из а вытекает о» и «а истинно» мы можем заключить нечто о b – а именно, что о истинно – причем это нечто не будет связано с а. Но если а связано с о так, что знание об а делает веру в вероятность о рациональной, мы не можем заключить о b ничего, что не отсылало бы нас к a; и неверно, что любое множество совместимых друг с другом посылок, которое содержит а, имеет одно и то же отношение к b. Поэтому говорить: «о вероятно», так же бесполезно, как говорить: «о равно» или «о больше, чем», а утверждать, что поскольку а делает о вероятным, то a и с вместе делают о вероятным, так же безосновательно, как и утверждать, что поскольку а меньше о, то ? и с вместе меньше о.

Таким образом, если в обыденной речи мы именуем некую точку зрения вероятной без дальнейших уточнений, то чаще всего мы выражаемся эллиптически.[672] Мы считаем ее вероятной, когда в нашем сознании явно или неявно присутствуют некоторые соображения, которые мы принимаем в расчет. Мы используем это слово (вероятная) для краткости точно так же, как, например, говорим, что некоторая местность в трех милях, подразумевая, что она в трех милях от того места, где мы находимся, или от некоторой исходной точки, которую имеем в виду. Ни одно высказывание не является само по себе ни вероятным, ни невероятным точно так же, как ни одно место не может быть «удаленным» само по себе; и вероятность определенного утверждения варьируется в зависимости от представленных фактов и доказательств, которые являются, так сказать, исходным пунктом, к которому оно отсылает. Мы можем сосредоточить внимание на имеющемся у нас знании и, относясь к нему как к исходному пункту, рассмотреть вероятности всех остальных предположений (в соответствии с обычной практикой, которая ведет к эллиптической форме обыденной речи). Точно таким же образом мы можем сосредоточиться на предлагаемом заключении и рассмотреть, какую степень вероятности можно было бы ему придать при различных наборах посылок, которые могут образовать корпус знания, имеющегося у нас или у других, а могут быть просто гипотезами.

Можно показать, что этот подход вполне согласуется с тем, что нам известно из опыта. Нет ничего нового в предположении, что вероятность того, что теория истинна, зависит от фактов, свидетельствующих в ее пользу; и часто утверждают, что некоторая точка зрения была вероятной на основании первых попавшихся фактов, однако после получения дополнительной информации оказалась неправомерной. Если знание или гипотезы изменяются, наши заключения получают новые вероятности, но не сами по себе, а по отношению к новым посылкам. Становятся важными новые логические отношения, а именно между заключениями, которые мы исследуем, и нашими новыми предположениями; однако старые отношения между заключениями и прежними предположениями по-прежнему существуют и являются такими же реальными, как и новые. Отрицать, что некоторая точка зрения была вероятной до того, как на более позднем этапе выявились определенные противоречащие ей сведения, было бы так же абсурдно, как и отрицать, прибыв на место назначения, что оно когда-то было отдалено от нас на расстояние в три мили; и эта точка зрения по-прежнему является вероятной по отношению к прежним гипотезам, подобно тому как место назначения по-прежнему отстоит на три мили от нашего исходного пункта.

8. Дать определение вероятности невозможно, если только мы не примем определение степеней вероятностного отношения через степени рациональной веры. Мы не можем анализировать вероятностное отношение, используя более простые понятия. Как только мы перейдем от логики импликаций и категорий истины и лжи к логике вероятности и категориям знания, незнания и рациональной веры, так в центре внимания окажется новое логическое отношение, к которому мы прежде не проявляли никакого интереса, хотя оно и является логическим, и которое невозможно объяснить или определить, пользуясь прежней системой понятий.

Сущность рассматриваемой проблемы не позволяет строго доказать эту точку зрения. Доводы в ее пользу отчасти проистекают из невозможности дать соответствующее определение, отчасти же – из того, что соответствующее понятие представляется нам чем-то новым и независимым. Если утверждение о том, что некоторая точка зрения была вероятной на основании первых попавшихся фактов, однако после получения дополнительной информации оказалась неправомерной, связано не только с психологической уверенностью, то возникает вопрос, как следует определять элемент логического сомнения, или как должна быть выражена его сущность в терминах других неопределяемых понятий формальной логики. Предпринятые до сих пор попытки дать это определение критически рассмотрены в последующих главах. Я не думаю, что хотя бы одна из них адекватно отражает то особое логическое отношение, которое возникает в нашем сознании, когда мы говорим о вероятности того или иного вывода.

По-видимому, в подавляющем большинстве случаев термин «вероятный» используется разными людьми для характеристики одного и того же понятия. Мне представляется, что причина различий во мнениях кроется не в многозначности языка. В любом случае, потребность уменьшить число неопределяемых понятий логики часто может зайти слишком далеко. Даже если в конце концов определение может быть найдено, нет ничего плохого в том, чтобы отложить это до того момента, когда мы достаточно углубимся в предмет нашего исследования. Когда речь идет о «вероятности», объект, возникающий в нашем сознании, настолько хорошо знаком, что опасность из-за отсутствия определения неверно его охарактеризовать меньше, чем если бы речь шла о чем-то весьма абстрактном, непривычном для нашего мышления.

9. Эта глава была нам нужна, чтобы кратко охарактеризовать, хотя и не определить точно, предмет данной книги. Ее задачей было подчеркнуть существование логического отношения между двумя множествами суждений в случае, когда невозможно осуществить доказательный переход от одному к другому. Эта точка зрения имеет принципиальное значение. Она не является совершенно новой, однако редко была должным образом представлена, на нее часто не обращали внимания, а иногда и не признавали за ней права на существование. Будет ли принята точка зрения, согласно которой вероятность проистекает из существования особого отношения между посылкой и заключением, зависит от понимания истинного характера понятия вероятности. Объектом нашего обсуждения под названием «Вероятность» будут основные свойства данного отношения. Однако вначале нам следует отступить от [заявленного] порядка рассмотрения и кратко остановиться на том, что мы понимаем под знанием, рациональной верой и рассуждением.

Глава 2. Вероятность и теория познания.

1. Я не хотел бы углубляться в вопросы эпистемологии, ответы на которые мне неизвестны; кроме того, мне хотелось бы как можно скорее подойти к особому разделу философии или логики, являющемуся предметом этой книги. Но некоторое объяснение необходимо, чтобы читатель понимал, из чего исходит автор; поэтому я выйду за пределы того, что было намечено или предполагалось в первой главе.

2. Прежде всего существует различие между той частью нашей веры, которая является рациональной, и той частью, которая таковой не является. Если человек в чем-то уверен, имея для этого нелепые основания или вовсе их не имея, а то, в чем он уверен, оказывается истинным по какой-то неизвестной ему причине, нельзя сказать, что его вера в это является рациональной, хотя то, чему он верил, в самом деле истинно. Вместе с тем человек может на разумных основаниях считать какое-то суждение вероятным, хотя на самом деле оно ложно. Таким образом, различие между рациональной верой и просто верой – не то же самое, что различие между истинным и ложным мнением. Наивысшая степень рациональной веры, именуемая достоверной рациональной верой, соответствует знанию. Можно сказать, что мы знаем нечто, если мы обладаем достоверной рациональной верой в это, и наоборот. По некоторым причинам, которые станут понятными после того, как в следующем параграфе мы рассмотрим степени рациональной веры, знание предпочтительно рассматривать как фундаментальную [категорию] и через нее определять рациональную веру.

3. Далее мы рассмотрим различие между той частью рациональной веры, которая достоверна, и той, что является лишь вероятной. Вера, рациональна она или нет, допускает различные степени. Наивысшая степень рациональной веры, или рациональная достоверность нашей веры, и ее отношение к знанию были рассмотрены выше. Каково же отношение к знанию различных степеней рациональной веры?

Суждение (например, q), которое составляет предмет нашего знания в этом случае, не тождественно суждению (например, р), в отношении которого у нас имеется рациональная вера определенной степени (скажем, ?). Если свидетельства, на которых мы основываем нашу веру – это h, тогда т?, что мы знаем, а именно q, состоит в том, что суждение р находится в вероятностном отношении степени ? ко множеству суждений h; и это наше знание оправдывает нашу рациональную веру степени ? в суждение р. Удобно называть суждения, такие, как р, которые не содержат утверждений о вероятностных отношениях, «первичными суждениями»; в то время как суждения такие, как q, которые утверждают существование вероятностного отношения, – «вторичными суждениями».[673]

4. Таким образом, знание суждения всегда соответствует достоверной рациональной вере в него и одновременно означает истинность самого этого суждения. Мы не можем знать суждение, если оно не является на самом деле истинным. Вместе с тем вероятностная степень рациональной веры в суждение имеет своим источником знание некоторого соответствующего вторичного суждения. Человек может рационально считать некое суждение вероятным, когда оно на самом деле ложно, если вторичное суждение, на которое оно опирается, истинно и достоверно; в то же время нельзя рационально считать суждение вероятным, даже если на самом деле оно истинно, если вторичное суждение, на которое мы опираемся, не является истинным. Таким образом, рациональная вера любой степени может возникать только на основе знания, хотя это знание может быть знанием суждения, являющегося вторичным в указанном выше смысле по отношению к суждению – предмету нашей рациональной веры.

5. На данном этапе желательно соотнести те три значения, в которых до сих пор мы использовали термин «вероятность». Я полагаю, что в своем наиболее фундаментальном смысле этот термин обозначает логическое отношение между двумя множествами высказываний, которое в первой главе (пункт 4) я назвал вероятностным отношением. Именно оно и будет меня интересовать в большей части данного трактата. В качестве производного мы принимаем тот смысл термина «вероятный», в котором он, как и ранее, употребляется для обозначения степеней рациональной веры, возникающих на основе знания вторичных суждений, утверждающих существование вероятностных отношений в фундаментальном логическом смысле. Кроме того, часто оказывается удобным, и это не обязательно приводит к ошибкам, использовать термин «вероятный» применительно к суждению, которое является предметом рациональной веры, имеющей некоторую степень вероятности, и которое находится в вероятностном отношении к суждениям, содержащим свидетельства в его пользу.

6. Теперь я перехожу к различиям между непосредственным и опосредованным знанием, т. е. в том, во что мы рационально верим, мы будем различать часть, которая непосредственно нам известна, и часть, которую мы получаем путем рассуждения.

Мы начинаем с предметов, относящихся к различным классам, с которыми, как я буду говорить, не используя другие значения этого термина, мы непосредственно знакомы. Знакомство с подобными предметами само по себе не составляет знания, хотя знание возникает из знакомства с ними. Наиболее важные классы предметов, с которыми мы непосредственно знакомы, это наши собственные ощущения, которые мы, можно сказать, испытываем, идеи или значения, о которых мы размышляем и которые мы, как можно выразиться, понимаем, а также факты, характеристики и отношения чувственных данных или значений, которые мы, можно сказать, воспринимаем. Таким образом, опыт, понимание и восприятие оказываются тремя формами непосредственного знакомства.

Объекты знания и веры – в противоположность объектам непосредственного знакомства, которые я именую ощущениями, значениями и восприятиями – я буду называть суждениями.

Наше знание суждений мы получаем, по-видимому, двумя способами: напрямую, путем созерцания объектов ознакомления; и опосредовано, путем рассуждения, через восприятие вероятностного отношения суждения, знание которого мы пытаемся получить, к другим суждениям. В последнем случае мы получаем, по крайней мере вначале, знание не самого этого суждения, а вторичного суждения, его содержащего. Если нам известно вторичное суждение, содержащее суждение ? в качестве предмета, то можно сказать, что мы обладаем косвенным знанием о р.

Опосредованное знание о р может при подходящих условиях привести к рациональной вере в р соответствующей степени. Если эта степень соответствует достоверности, то у нас имеется не просто опосредованное знание о р (about p), но и опосредованное знание самого р (of p).

7. Приведем примеры опосредованного знания. От знакомства с ощущением желтого я могу непосредственно перейти к знанию суждения: «У меня есть ощущение желтого». От знакомства с ощущением желтизны, а также понимая смысл слов «желтый», «цвет», «существование», я способен перейти к непосредственному знанию суждений: «я понимаю значение «желтого», "мое ощущение желтого существует", "желтый – это цвет"». Таким образом, в ходе некоторого мыслительного процесса, который сложно описать, мы способны перейти от непосредственного знакомства с предметами к знанию суждений о тех вещах, которые мы ощущаем и значение которых мы понимаем.

Далее, размышляя о суждениях, которые являются предметом нашего непосредственного знания, мы способны опосредованно перейти к знанию других суждений или к знанию о них. Мыслительный процесс, посредством которого мы переходим от непосредственного знания к опосредованному, в некоторых случаях и до определенной степени поддается анализу. Мы переходим от знания суждения а к знанию о суждении b, когда осознаем логическое отношение между ними. С этим логическим отношением мы знакомы непосредственно. Логика познания обычно занимается изучением тех логических отношений, непосредственное знакомство с которыми позволяет получить непосредственное знание вторичного суждения, утверждающего о наличии вероятностного отношения, а значит, и опосредованное знание о первичном суждении (а в некоторых случаях и знание самого этого суждения).

Однако в случае опосредованного знания не всегда можно проанализировать мыслительный процесс или указать, благодаря восприятию какого логического отношения мы перешли от знания одного суждения к знанию о другом. Но хотя в некоторых случаях мы, как кажется. непосредственно переходим от одного суждения к другому, я склонен полагать, что во всех допустимых переходах такого рода между суждениями должно существовать некоторое логическое отношение соответствующего типа, даже когда мы явным образом его не осознаем. В любом случае, каждый раз, когда мы переходим к знанию об одном суждении, размышляя о нем в его отношении к другому суждению, которое мы знаем – даже если этот процесс невозможно проанализировать, – я называю его рассуждением. Знание, подобное тому, которым мы обладаем в обыденной жизни, когда переходим от одного высказывания к другому, не будучи в состоянии сказать, какие логические отношения между ними (если таковые вообще существуют) мы осознаем, – такое знание можно назвать незавершенным. Знание же, которое является результатом четкого понимания значимых логических отношений, можно назвать знанием в собственном смысле слова.

8. Таким образом, я различаю непосредственное и опосредованное знание, т. е. рациональную веру, основанную на непосредственном знании, и рациональную веру, основанную на рассуждении. Нелегко установить, суждение о каких типах предметов мы можем знать непосредственно. Чаще всего соглашаются с тем, что мы имеем непосредственное знание о нашем собственном существовании, наших чувственных данных, о некоторых логических идеях и логических отношениях. Чаще всего полагают, что мы не имеем непосредственного знания о законе гравитации, о том, как выглядит обратная сторона луны, о лечении туберкулеза или о содержимом справочника Брэдшоу.[674] Однако возникает множество вопросов. Невозможно дать однозначный ответ на вопросы о том, с какими логическими идеями и отношениями мы знакомы непосредственно, можем ли мы вообще непосредственно знать о существовании других людей, когда мы знаем суждения чувственных данных непосредственно или когда интерпретируем их. Более того, существует еще один весьма своеобразный вид производного знания – знания по памяти.

В любой момент в нашей памяти содержится значительная часть знания, которое не является ни непосредственным, ни полученным путем рассуждения – мы просто помним нечто. Мы можем помнить это как знание, но забыть о том, как мы его получили изначально. То, что мы когда-то знали, а теперь осознанно помним, вполне может быть названо знанием. Однако нелегко провести границу между осознанной памятью, неосознанной памятью, или привычкой, и чистым инстинктом, или иррациональными ассоциациями идей (приобретенных или унаследованных) – последние нельзя называть знанием, ибо в отличие от первых двух инстинкт (по крайней мере у нас) не возникает на основе знания. Особенно сложно разграничить разные способы возникновения наших мнений в случае, когда речь идет о том, что говорят нам наши глаза. Таким образом, мы не всегда можем сказать, что является знанием нашей памяти, а что не является знанием вообще; а когда знание содержится в памяти, мы не всегда помним, было ли оно изначально непосредственным или опосредованным.

Хотя в этой книге я в основном буду заниматься знанием, полученным путем рассуждения, существует одна разновидность непосредственного знания, а именно знание вторичных суждений, которого я не могу не коснуться. В любом рассуждении знание вторичного суждения, которое делает само рассуждение правомерным и рациональным, может быть только непосредственным. Если у нас имеется знание о чем-то, полученное путем рассуждения, то это неизбежно происходит благодаря непосредственному ознакомлению с логическом отношением между заключением и посылкой. Таким образом, в любом знании существует элемент непосредственного; и логика никогда не может быть чисто механической. Все, на что она способна, – это упорядочить рассуждение таким образом, чтобы логические отношения, которые должны восприниматься непосредственно, стали явными и простыми.

9. Следует добавить, что термин «достоверность» (certainty) иногда используется в психологическом смысле как уверенность, чтобы описать состояние сознания, не обращаясь к логическим основам рациональной веры. Подобными вопросами я не занимаюсь. Термин «достоверность» (certainty) используют для описания наивысшей степени рациональной веры; именно такой смысл соответствует нашей цели. Своеобразие достоверности состоит в том, что достоверное знание вторичного суждения наряду со знанием того, что для этого вторичного суждения выступает в качестве свидетельства, ведет к знанию соответствующего первичного суждения, а не просто к знанию о нем. Вместе с тем знание вторичного суждения, предполагающее степень вероятности более низкую, чем достоверность, наряду со знанием посылки для вторичного суждения, ведет лишь к рациональной вере соответствующей степени в это первичное суждение. Знание, присутствующее во втором случае, я назвал знанием о (about) первичном суждении, или заключением из рассуждения, в отличие от знания самого суждения (of).

Мы можем сказать о вероятности лишь то, что она представляет собой более низкую степень рациональной веры, нежели достоверность; и если угодно, можно утверждать, что она имеет отношение к степени достоверности.[675] Или же мы можем считать вероятность более фундаментальной категорией из этих двух и рассматривать достоверность как частный случай вероятности, фактически как максимальную вероятность. Выражаясь не очень строго, мы можем сказать, что если наши посылки делают заключение достоверным, то оно следует из посылок; а если они делают его весьма вероятным, то оно почти следует из них.

Иногда полезно употреблять термин «невозможность» как негативный коррелят «достоверности», хотя он порой вызывает иные ассоциации. Если а достоверно, то суждение, противоречащее а, невозможно. Если знание а делает b достоверным, то оно же делает суждение, противоречащее b, невозможным. Таким образом, суждение невозможно по отношению к данной посылке, если оно ею опровергается; при этом отношение невозможности есть отношение минимальной вероятности.[676]

10. Мы разграничили веру рациональную и иррациональную, а также указали на различие между тем, чему мы верим и что является достоверным, и тем, чему мы рационально верим и что является только вероятным. Мы разграничили знание в зависимости от того, является ли оно непосредственным или опосредованным, является ли оно знанием первичных или вторичных суждений, и является ли оно знанием предмета или только знанием о предмете.

Для того чтобы мы могли обладать рациональной верой в суждение р, имеющей степень достоверности, необходимо, чтобы выполнялось одно из двух условий: i) чтобы мы имели непосредственное знание p; или ii) чтобы мы знали множество суждений h, а также некоторое вторичное сужение q, утверждающее существование отношения достоверности между p и h. В последнем случае h может содержать как вторичное, так и первичное суждение, однако необходимо, чтобы все они были известными. Чтобы мы могли иметь рациональную веру в p меньшей степени вероятности, чем достоверность, необходимо, чтобы мы знали множество суждений h, а также некоторое вторичное суждение q, утверждающее наличие вероятностного отношения между p и h.

В приведенном выше изложении не была учтена еще одна возможность. Предполагалось, что мы не можем обладать рациональной верой в р, имеющей степень меньшую, чем достоверность, иначе как зная вторичное суждение предписанного типа. Подобная вера может возникнуть только, так сказать, посредством восприятия некоторого вероятностного отношения. Говоря обычным языком (хотя использование терминов в общеупотребимом смысле идет вразрез с тем, что было одобрено выше), я предполагал, что все непосредственное знание достоверно. Все знание, которое получено, так сказать, в результате непосредственно созерцания без примеси каких-либо рассуждений или рассмотрения логического отношения какого-либо другого знания к данному, соответствует достоверной рациональной вере, а не просто вероятностной степени рациональной веры. Верно, что когда источником нашей веры является только лишь знание-знакомство, кажется, что можно говорить о степенях знания и рациональной веры, подобно тому как это имеет место, когда знание получено путем рассуждения. Но я полагаю, что подобное представление порождено отчасти сложностью разграничения непосредственного и опосредованного знания, а отчасти смешением вероятного знания и неопределенного (vague) знания. У меня нет возможности здесь анализировать значение последнего. Но, разумеется, это не то же самое, что знание в собственном смысле, будь-то вероятное или достоверное, и его, видимо, вряд ли можно подвергнуть строгому логическому анализу. Но как бы то ни было, я не знаю, как рассматривать такое знание, и, несмотря на его важность, не стану еще более усложнять свой предмет, пытаясь дать адекватную трактовку неопределенного знания.

Я допускаю, что только истинные суждения могут быть известными, что термин «вероятное знание» должен быть заменен термином «вероятная степень рациональной веры» и что вероятная степень рациональной веры не может возникнуть непосредственно, но только в результате рассуждений, на основе знания, так сказать, вторичного суждения, утверждающего наличие некоторого логического вероятностного отношения, в котором предмет веры находится к некоторому известному суждению. Но моя теория не может в неизменном виде применяться к рассуждениям (если таковые имеются), которые могут быть названы «вероятным знанием» и исходные посылки которых получены иным способом, нежели описанный выше.

Для обозначения объектов достоверной рациональной веры, которая основана на непосредственном знании, в отличие от достоверной рациональной веры, возникшей опосредованно, имеется устоявшееся выражение; суждения, в которых наша рациональная вера является одновременно достоверной и непосредственной, принято называть самоочевидными.

11. В заключение можно кратко коснуться относительности знания отдельного индивида. Некоторая область знания – знание о нашем собственном существовании или о данных наших ощущений – очевидно относится лишь к нашему индивидуальному опыту. Мы не можем говорить о знании в абсолютном смысле, а лишь о знании отдельного человека. Другие области знания, например, знание логических аксиом, может казаться более объективным. Но я думаю, следует признать, что и оно должно рассматриваться как относительное – связанное со складом ума человека, который может до некоторой степени варьироваться от одного индивида к другому. То, что является само собой разумеющимся для меня, и что я действительно знаю, может быть для вас лишь вероятным или вообще не принадлежать к тому, что составляет предмет вашей рациональной веры. И это может быть справедливо не только в отношении таких вещей, как мое существование, но и некоторых логических аксиом. Некоторые люди – и это действительно так – могут обладать более развитой логической интуицией, чем другие. Более того, различие между теми разновидностями суждений, которые, по-видимому, подвластны человеческой интуиции, и теми, о которых этого сказать нельзя, может всецело зависеть от склада нашего ума и не иметь никакого значения для совершенно объективной логики. Мы можем предполагать, что все истинные вторичные суждения являются или должны быть всем известны, но для этого у нас не больше оснований, чем для предположения о том, что нам известны все истинные первичные суждения. Восприятие некоторых вероятностных отношений может оказаться непосильным для некоторых из нас или вообще для всех.

То, что мы знаем, и то, какую вероятность мы можем приписать нашим рациональным мнениям, является, таким образом, субъективным, т. е. зависящим от индивида. Однако при данной совокупности посылок, которые определяются нашими субъективными способностями и другими обстоятельствами, а также при заданном типе логических отношений, на которых могут основываться наши рассуждения и которые мы способны воспринять, заключения, к которым мы можем рационально прийти, находятся по отношению к исходным посылкам в совершенно логическом и объективном отношении. Логика изучает, как из ограниченной совокупности посылок при помощи последовательности строго определенных шагов прийти к заключениям.

После этих кратких замечаний по поводу отношения вероятности, как я ее понимаю, к теории знания я перехожу от проблем первоначального анализа и определений, которые не являются основным предметом моей книги, к логической теории и надстройке, которые занимают промежуточное положение между этими элементарными проблемами и следствиями теории, принимают ли они обобщенную математическую форму или являются частными и конкретными. Я бы лишь усложнил изложение, не добавив ему ясности и четкости, если бы стал использовать абсолютно строгие термины и мельчайшие нюансы языка, которые необходимы при фундаментальных исследованиях. Стремясь не допустить ни малейшего расхождения между тем, что было сказано в этой главе, и тем, что последует, и стремясь использовать только перифразы, которые можно при желании выразить совершенно точно, я не буду отказываться от удобных, но не совсем точных выражений, которые обычно использовались авторами, писавшими на эти темы раньше, и которые имели то преимущество, что они, по крайней мере в целом, легко воспринимались читателем.[677]

Глава 3. Измерение вероятностей.

1. Я говорил о вероятности как об относящейся к степеням рациональной веры. Эта формулировка предполагает, что вероятность в некотором смысле носит количественный характер и поддается точному измерению. Поэтому теория вероятностных суждений должна была бы заниматься в основном сравнением суждений по степени их «весомости». На этом вопросе мы сейчас и сосредоточимся.

До сих пор считалось очевидным, что вероятность в полном и буквальном смысле этого слова измерима. Мне придется не расширить, а сузить распространенные концепции. Оставляя пока в стороне мои собственные соображения, я начну с рассмотрения некоторых точек зрения на эту проблему.

2. Иногда предполагается, что провести численное сравнение степеней вероятности двух любых событий возможно не только теоретически, но и практически. К примеру, Бентам в своей работе «Логическое обоснование судебного доказательства»[678] предложил шкалу, на которой свидетельства можно было бы располагать сообразно степени их достоверности, а остальные ученые всерьез предлагали ввести «барометр вероятности».[679]

Было широко распространено представление, согласно которому такое сравнение теоретически возможно вне зависимости от того, можем ли мы в действительности осуществить его в каждом конкретном случае. Следующая цитата[680] наилучшим образом выражает эту точку зрения:

«Я не вижу, на основании чего можно сомневаться в том, что каждое состояние веры в истинность выдвинутой гипотезы само по себе может быть выражено численно, как бы трудно или невозможно ни было определение его конкретного значения. Сложно оценить в цифрах vis viva (жизненную силу) всех частиц человеческого тела в любой момент времени; но никто не усомнится в том, что она может иметь численное выражение. Я упоминаю об этом, поскольку не уверен, что профессор Форбс различает трудность установления факта численного значения в некоторых случаях и предполагаемую трудность выражения с помощью чисел. Первая трудность действительно существует, но зависит лишь от наших знаний и умений; а вторая, если бы она существовала, имела бы абсолютный характер и была бы неотъемлемой частью предмета исследования, в действительности же, как мне представляется, дело обстоит не так».

Де Морган также придерживался этого мнения на том основании, что тогда, когда мы имеем дело с какой-либо градацией, численное сравнение должно быть теоретически возможно.[681] Иными словами, он допускает, что все вероятности могут быть упорядочены, и заключает из этого, что они должны быть исчисляемы. Однако философы, являющиеся математиками, едва ли согласятся с тем, что, даже если посылка верна, то заключение с необходимостью следует из нее. Объекты могут быть расположены в таком порядке, который можно назвать порядком степени или значения, и при этом невозможно представить себе систему, позволяющую измерить различия между отдельными объектами.

Такого мнения могли придерживаться и другие, помимо Де Моргана, отчасти из-за узкого понимания вероятности. Исчислению вероятности было уделено гораздо больше внимания, чем ее логике, и математики, не будучи обязаны исследовать предмет в целом, естественным образом сосредоточили свое внимание на тех особых случаях, существование которых будет продемонстрировано позже, когда станет возможным их алгебраическое выражение. Поэтому теоретики стали связывать вероятность с теми проблемами, при рассмотрении которых мы имеем дело со взаимоисключающими равновероятными альтернативами; и принципы, применяемые при исследовании таких случаев, почти без дальнейшего анализа были признаны общезначимыми.

3. Дело еще и в том, что были предложены и получили распространение такие теории вероятности, согласно которым количественный характер вероятности с необходимостью проявился в самом ее определении. Например, часто говорят, что вероятность – это отношение числа «благоприятных исходов» к их общему числу. Если это определение точно, из него следует, что каждое значение вероятности может быть представлено числом и фактически числом иявляется; поскольку отношение – это вовсе не количество. Так же и в случае с определениями, основанными на статистической частоте, – там каждому значению вероятности должно соответствовать численное отношение. Эти определения и основанные на них теории будут рассмотрены в главе 8, они связаны с фундаментальными разногласиями среди ученых, перегружать которыми данное рассуждение нет необходимости.

4. Если перейти от воззрений теоретиков к опыту, который имеется у людей, связанных с практикой, то, возможно, следует сказать, что здесь предпочтение числового измерения вероятности может быть связано с практикой заключения страховых договоров и с готовностью компании Ллойда страховать практически любой риск. Можно при желании убедиться в том, что страховщики действительно готовы в любом случае объявить численную величину и подкрепить свою точку зрения деньгами. Но эта практика указывает лишь на то, что зачастую вероятности больше или меньше определенного числового значения, а не на то, что сами они могут быть численно определены. Для страховщика достаточно того, чтобы страховой взнос, который он устанавливает, покрывал возможный риск. Но помимо этого у меня возникает сомнение, всегда ли размышления страховщика, которые предшествуют установлению страховой премии, совершенно рациональны и обоснованны; или что два одинаково сообразительных брокера, действующих на основе одних и тех же фактов, всегда придут к одному и тому же результату. Например, когда речь идет о включении в бюджет страховых сумм, соответствующие цифры неизбежно будут отчасти произвольными. В них заключен элемент случайности, и умонастроение брокера в тот момент, когда он их определяет, подобно состоянию букмекера, когда тот рассчитывает ставку. И хотя брокер может быть уверен в получении прибыли, исходя из правил букмекерства, все же индивидуальные суммы, составляющие страховой фонд, остаются до некоторой степени произвольными. Он может быть почти уверен, что новые налоги не будут введены на более чем один из товаров: чай, сахар или виски; или же может быть распространено мнение, обоснованное или нет, что вероятность возрастает в следующем порядке – виски, чай, сахар; и, следовательно, страховщик может заключить договор страхования на суммы, находящиеся в соответствующей пропорции, т. е., соответственно, со ставками 30, 40 и 45 %. Таким образом, он может быть уверен в 15-процентной прибыли, какими бы абсурдными и произвольными ни были его ставки. Для успеха страхования на основании этих величин не обязательно, чтобы вероятности новых налогов действительно соответствовали цифрам 3/10, 4/10 и 45/100; достаточно лишь наличия коммерсантов, желающих заключать договор страхования по этим ставкам. Более того, эти коммерсанты, будучи вполне благоразумными, могут согласиться на заключение договора страхования, даже если ставки отчасти произвольны; поскольку всегда остается риск банкротства в том случае, если сумма их возможных потерь не является ограниченной. Принцип подобной сделки очень похож на принципы работы букмекера – об этом свидетельствует тот факт, что если существует особенно высокий спрос на страхование от одного из рисков, то тарифы растут; вероятность не изменилась, но появилась опасность того, что сформированный из взносов страховой фонд может не покрыть необходимых выплат Президентские выборы в США дают более яркий пример. 23 августа 1912 г. у Ллойда был заключен договор на следующих условиях: 60-процентное возмещение в случае победы доктора Вудро Вильсона, 30-процентное – в случае победы г-на Тафта и 20-процентное – в случае победы г-на Рузвельта. Брокер, который мог бы заключить страховые договора при равных ставках на каждого из кандидатов, несомненно, получил бы 10-процентную прибыль. Последующие изменения этих условий во многом зависели бы от количества желающих заключить страховой договор на того или иного кандидата. Можно ли утверждать, что эти цифры представляют собой хоть сколько-нибудь обоснованные числовые оценки вероятности?

В некоторых страховых случаях элемент произвольности кажется даже более значительным. Возьмем, например, ставки перестрахования для «Waratah», судна, которое исчезло в водах Южной Африки.[682] По мере того как шло время, ставки росли; отправление кораблей в поисках судна вызвало их понижение; если находили какие-то материальные свидетельства неизвестного кораблекрушения, ставки вновь росли; когда появилась информация о том, что при подобных же обстоятельствах 30 лет назад судно, беспомощное, но без серьезных повреждений, дрейфовало в течение двух месяцев, ставки упали. Можно ли представить, что эти ставки, менявшиеся изо дня в день, – 75, 83, 78 % – были рационально обоснованы или все же реальные цифры в большой степени произвольны и зависят от настроения людей? В действительности страховщики сами определяют те риски, которые могут быть должным образом застрахованы, либо потому, что их вероятность можно оценить в сравнительно узких числовых границах, либо потому, что можно составить страховой фонд, учитывающий все возможности; и те риски, с которыми нельзя работать подобным образом и которые не могут создать основу для стабильного страхового бизнеса, хотя один раз можно позволить себе «сыграть в рулетку». Таким образом, я полагаю, что практика страховщиков скорее свидетельствует против, нежели в пользу утверждения о том, что все вероятности могут быть просчитаны и численно оценены.

5. Представители деятельности другого рода – адвокаты – оказываются в подобных вопросах проницательнее философов.[683] Интересующее нас в данном случае различие между теми вероятностями, которые могут быть установлены в узких пределах, и теми, которые не могут, возникло в результате принятия ряда судебных решений, касающихся возмещения убытков. В следующем отрывке из «Times Law Reports»,[684] как мне кажется, вопрос логики обсуждается на смеси разговорного и профессионального юридического языков:

Было рассмотрено судебное дело о возмещении убытков, которые понес заводчик скаковых лошадей в результате нарушения условий контракта. Согласно этим условиям Силена, скакового жеребца, принадлежавшего ответчику, должны были в сезон 1909 г. случить с одной из кобыл истца. Летом 1908 г. ответчик без согласия истца продал Силена за 30 тыс. фунтов в Южную Америку. Истец потребовал сумму, равную средней прибыли, которую он получил за четыре прошедших года, когда кобылу случали с Силеном. В течение тех четырех лет на свет появилось четыре жеребенка, которых он продал за 3,3 тыс. фунтов. Таким образом, его убыток составил 700 гиней.

Судья Джелф заявил, что он желал бы, если это было возможно, найти законный способ заставить ответчика возместить убытки истца; но рассмотрение вопроса об убытках сталкивается с серьезными и, по его мнению, непреодолимыми трудностями. Убытки, если таковые вообще были, в случае их возмещения должны быть оценены либо как упущенная выгода, либо вообще как условные. Оценка могла производиться только с учетом последовательности непредвиденных обстоятельств. Таким образом, необходимо было допустить, что (inter alia[685] ) Силен был бы жив и здоров ко времени запланированной случки; что предназначенная ему кобыла была бы хорошей породы и способна дать потомство; что у нее не случилось бы выкидыша, и жеребенок родился бы живым и здоровым. В такого рода случае истец мог надеяться только на оценку шансов; и закон, как правило, рассматривал убытки, основанные на оценке шансов, как слишком незначительные, и, следовательно, не подлежащие возмещению. Закон проводил границу между оценкой ущерба, основанного на вероятностях (как в деле «Симпсон против Железнодорожной Компании Н.В.», при рассмотрении которого судья Кокберн заявил: «В некоторой степени убыток, несомненно, является умозрительным, но это не может служить основанием, чтобы не возмещать его вообще»), и требованием возместить убытки крайне проблематичного характера. Судья Джелф полагал, что данный случай являлся беспрецедентным. Ссылаясь на «Mayne on Damages», он обратил внимание на то, что в деле «Уотсон против Железнодорожной компании Амберга» судья Паттерсон, кажется, полагал, что шанс выиграть приз может учитываться при оценке убытков из-за нарушения контракта, когда машину для погрузки барж отправили на выставку поездом со слишком большим опозданием; но судья Эрл посчитал этот убыток слишком отдаленной перспективой. По мнению Его Светлости, в момент заключения контракта шанс на выигрыш приза не был еще достаточно четко оценен обеими сторонами. Более того, в данном случае непредвиденные обстоятельства были слишком многочисленными и неопределенными. Судья вынес решение о номинальных убытках истца – и это было все, на что он имел право. Они были оценены в 1 шиллинг.

Для дальнейшего разъяснения того же вопроса можно сослаться еще на одно похожее дело, к тому же оно иллюстрирует и другой аспект – важность выяснения тех предположений, относительно которых вычисляется вероятность. Это дело[686] возникло в связи с конкурсом красоты, объявленным «Daily Express».[687] Из 6 тыс. представленных на конкурс фотографий несколько было отобрано и напечатано в газете согласно следующему принципу.

Территория Великобритании была условно поделена на округа, и фотографии участниц, живших в том или ином округе, должны были быть представлены читателям газеты этого округа – им и предлагалось голосованием избрать тех, кого они считали самыми красивыми. В итоге мистер Сеймур Хикс должен был назначить встречу 50 участницам, набравшим наибольшее число голосов, и затем лично отобрать 12 из них. Девушка, которая победила в одном из округов, подала в суд иск, согласно которому ее лишили справедливой возможности прийти на встречу (с Хиксом), вместе с тем упали и ее шансы выиграть один из 12 призов, и она потребовала соответствующего возмещения ущерба. Суд заключил, что ответчик не принял должных мер, чтобы предоставить истице возможность участия в отборе, и определил величину нанесенного ущерба (при условии, что этот ущерб вообще возможно оценить) в 100 фунтов, при этом рассмотрение вопроса о возможности оценки было отложено. Это решение было оспорено перед судьей Пикфордом и позже в Апелляционном суде перед лордами-судьями Воаном Уильямсом, Флетчером Маултоном и Фарвелом. Возникли два вопроса: относительно чего должна быть рассчитана вероятность, и может ли она быть численно измерима? Адвокат ответчика заявил: «Если и оценивать числовое значение вероятности успеха истицы, то лишь то, которым она обладала в начале конкурса, а не то, которое она приобрела, выйдя в число 50 финалисток. Так как в конкурсе участвовало 6 тыс. фотографий, а на решение, принятое главным арбитром-ответчиком, влияли его личные предпочтения, то вероятность успеха истицы в действительности подсчитать просто невозможно». Первый тезис адвоката о том, что необходимо оценивать шансы истицы на успех исходя из ее статуса одной из 6 тыс. участниц, а не одной из 50 финалисток, очевидно, совершенно нелепо и не могло ввести суд в заблуждение. Но второй – о личных предпочтениях арбитра – вызвал больше сомнений. Следует ли суду, оценивая шансы истицы на победу, принять во внимание факт субъективных предпочтений арбитра относительно различных типов женской красоты? Судья Пикфорд, не прояснив сути вопроса, предположил, что величина ущерба может быть подсчитана. Принимая решение по данному делу, лорд-судья Воан Уильямс высказался следующим образом:

Насколько он понял, около 50 человек соревновались за право получить один из 12 равноценных призов. Таким образом, шансы на успех каждого участника в среднем составляли 1 к 4. Тогда ему на это ответили, что вопросов, которые могли возникнуть у тех, кто должен был принимать решение по этому делу, было так много, что невозможно применять принцип средних значений. Однако он с этим не согласился. Затем было сказано, что поскольку никакой ясности и определенности в этом деле нет, правильнее было бы охарактеризовать ущерб как неисчислимый. Он согласился с тем, что в некоторых случаях величину ущерба бывает настолько сложно установить, что принцип средних значений оказывается вовсе неприменимым, поскольку числовых данных, которые при этом следует использовать, еще не существует. В судебных отчетах можно найти несколько дел, в которых ситуация была именно такой, однако судья не посчитал, что из-за отсутствия точности и определенности данных суд не обязан или не уполномочен определять величину ущерба. Он (лорд-судья) заявил, что простой факт невозможности точной оценки компенсации не освобождает виновного от ответственности за нарушение им своих обязательств. Он не стал бы утверждать, что при рассмотрении любого дела следует поручать суду оценку величины ущерба: существуют дела, в которых величина ущерба настолько зависит от неограниченной воли другого человека, что дать сколько-нибудь обоснованную оценку ущерба от нарушения обязательств попросту невозможно. Безусловно, в этом случае не было ничего похожего на рынок – право на участие в состязании принадлежало определенному лицу и не могло быть никому передано. Судья не мог допустить, что участница, обнаружив себя в числе 50 финалисток, явилась бы на рынок и продала свое право на участие в отборе. Однако в то же время суду следовало бы задаться вопросом, могло ли право на участие в соревновании, если таковое имелось, быть передано, и за какую цену. В связи с этими обстоятельствами он полагал, это дело подлежало рассмотрению в суде.

Точка зрения судьи ясна. Истица, очевидно, понесла убытки, и правосудие требует, чтобы они были компенсированы. Однако было так же ясно и то, что, учитывая наиболее полную доступную информацию и факт личной пристрастности арбитра, вероятность никаким образом невозможно численно оценить. Далее, невозможно было сказать, насколько значимым являлось то обстоятельство, что подавшая иск девушка была первой в своем округе (всего округов меньше 50); однако было ясно, что благодаря этому ее шансы были выше, чем шансы других 50 участниц, которые не были первыми в своих округах. Так пусть же тогда правосудие будет осуществлено, хотя бы и в приблизительной форме. Давайте упростим дело, оставив в стороне некоторые свидетельства. Для этого вполне применим принцип средних значений, или, другими словами, ущерб истицы может быть оценен как 12/50 от размера приза.[688]

6. Что же из этого следует? Вне зависимости от того, может или нет такого рода ситуация быть рассмотрена на теоретическом уровне, невозможно никакое практическое суждение, с помощью которого было бы реально придать числовое значение вероятности каждого довода. До сих пор при имеющихся у нас возможностях измерения вероятности не было даже ясно, всегда ли мы сможем расположить их в порядке возрастания. Для осуществления этой процедуры не было предложено никаких теоретических критериев.

Сомнения в том, что, исходя из изложенного выше, две вероятности в любом случае даже теоретически могут быть сравнимы численно, никогда не были предметом серьезного рассмотрения. Однако, на мой взгляд, есть весьма важные причины, заставляющие принимать эти сомнения во внимание. Давайте рассмотрим еще несколько примеров.

7. Рассмотрим индукцию, или обобщение. Обычно считается, что любой дополнительный пример повышает вероятность правильного обобщения. Заключение, основанное на трех случаях, в которых варьируются несущественные условия, заслуживает большего доверия, чем в случае, если бы оно было основано на двух. Но на каком основании или по какому принципу можно приписать этому возрастанию точное числовое значение?[689]

Аналогичным образом при рассмотрении примеров другого рода у нас иногда имеются некоторые основания предполагать, что некий объект принадлежит к определенной категории, если у него есть схожие черты с другими известными объектами, принадлежащими к этой категории (к примеру, если мы рассматриваем вопрос о том, принадлежит ли данная картина перу некоего художника), и чем больше сходство, тем больше вероятность истинности нашего заключения. Но мы не можем в таких случаях измерить увеличение этой вероятности; мы можем сказать, что наличие определенных отличительных характеристик повышает вероятность того, что художник, манере которого присущи такие черты, написал эту картину, но мы не можем сказать, что присутствие этих черт делает вероятность того, что наша атрибуция верна, в 2,3 или более раз большей, чем если бы их не было. Мы можем сказать, что какая-то одна вещь больше похожа на другую, чем на третью; но редко имеет смысл говорить, что она в 2 раза больше похожа. В том, что касается измерения, вероятность аналогична сходству.[690]

Теперь рассмотрим обычные жизненные обстоятельства. Предположим, что мы на прогулке: какова вероятность того, что мы вернемся домой живыми? Всегда ли эту вероятность можно численно измерить? Если разразится гроза, эта вероятность уменьшится; но изменилась ли она на определенную численную величину? Конечно, можно найти данные, которые позволили бы сравнить эти вероятности численно. Можно предположить, что знание статистики смертельных случаев от удара молнии делает это сравнение возможным. Но если подобная информация не является частью знания, к которому относится интересующая нас вероятность, этот факт вообще не имеет отношения к рассматриваемой вероятности и не может повлиять на ее числовое значение. Более того, в некоторых случаях, когда доступны общие статистические данные, числовая вероятность, которая может быть получена на их основе, неприменима из-за наличия дополнительной информации, касающейся конкретного случая. Гиббон рассчитал продолжительность своей жизни, используя огромное количество данных демографической статистики и расчеты актуариев. Но если бы на помощь ему призвали доктора, то вся точность этих расчетов оказалась бы бесполезной; перспективы продолжительности жизни Гиббона могли стать лучше или хуже, чем раньше, однако, у него не появилось бы больше возможности за день или неделю рассчитать период, в течение которого у него будет шанс выжить.

Рассматривая эти случаи, возможно, мы сможем расположить вероятности в порядке возрастания и заявить, что новые данные усиливают или ослабляют наше утверждение, хотя нет никакого основания для того, чтобы оценить, насколько новое утверждение более или менее обосновано. Но возможно ли в примерах другого рода хотя бы расположить вероятности в порядке возрастания или сказать, что одни из них больше, а другие меньше?

8. Рассмотрим три серии экспериментов, каждая из которых направлена на то, чтобы можно было сделать обобщение. Первая серия содержит наибольшее количество элементов; во второй непринципиальные условия немного варьируются; в третьем случае, по-видимому, можно сделать более масштабное обобщение, чем в двух предыдущих. Какое же из этих обобщений, исходя из приведенных данных, можно назвать более вероятным? Разумеется, на этот вопрос нет ответа; между данными трех экспериментов нет ни равенства, ни неравенства. Мы никогда не можем сравнивать аналогию с индуктивным заключением, или масштаб обобщения с объемом свидетельств, его подтверждающих. Если у нас появляется больше оснований, чем раньше, сравнение будет возможно; но если в двух случаях основания достаточно сильно различаются, даже сравнение по критерию «больше/меньше», не говоря уже о числовом измерении, окажутся невозможными.

Все это заставляет нас обратиться к обсуждению точки зрения, которую, как я знаю, многие поддерживают: согласно ей, хотя мы и не можем осуществить всех измерений и сравнений вероятностей, тем не менее, применительно к каждому суждению мы можем сказать, является ли оно более или менее правдоподобным (likely). Является ли наше ожидание дождя, когда мы выходим на улицу, более правдоподобным, менее правдоподобным или равно правдоподобным и неправдоподобным? Я готов утверждать, что в ряде случаев ни одна из этих характеристик непригодна, и что решение о том, брать ли с собой зонт, будет произвольным. Если стрелка барометра стоит высоко, но небо покрыто темными тучами, не всегда будет рационально считать, что один признак преобладает над другим или что они равнозначимы, рационально положиться на произвольное решение и не терять время на обсуждение.

9. В некоторых случаях, следовательно, нельзя найти никакой рациональной основы для численного сравнения. Речь не идет о том, что метод вычисления, предписываемый теорией, для нас недоступен или слишком трудоемок. Никакого метода вычисления, даже очень трудного для применения, и предложено не было. Нет у нас и никаких prima facie (внешних) указаний на существование общей единицы измерения, которая естественным образом могла быть отнесена к вероятности. Степень вероятности не является чем-то внутренне однородным, она не может быть разделена на схожие по своей природе составляющие. Утверждение, согласно которому величина той или иной вероятности находится в численном отношении к любой другой, представляется, следовательно, лишенным того рода оснований, которые обычно присутствуют, когда имеют дело с величинами, измеримость которых невозможно отрицать. Конечно, дело обстоит иначе, если используется одно из современных определений вероятности, о которых речь пойдет позже.

10. Представляется, что существует четыре альтернативы. Или в некоторых случаях вероятность вообще не существует; или не все вероятности принадлежат к одной серии величин, измеримых в одних и тех же единицах; или эти величины всегда существуют, но во многих случаях являются и непременно будут оставаться неизвестными; или же вероятности принадлежат к подобной серии, а их величины в принципе могут быть определены нами, хотя мы не всегда способны сделать это практически.

11. Лаплас и его последователи исключали две первые альтернативы. Они заявили, что каждому умозаключению соответствует точка на численной шкале вероятностей от 0 до 1, но только если мы знаем ее. Так они разработали свою теорию неизвестных вероятностей.

Рассматривая эту позицию, мы должны четко представлять себе, что мы подразумеваем, говоря, что вероятность неизвестна. Понимаем ли мы неизвестное как недостаток (нашего) умения делать заключения на основе некоторых фактов, или неизвестное – следствие недостатка самих фактов? Допустимо здесь только первое, поскольку новые факты дали бы нам и новую вероятность, а не более полное знание старой; мы не получим вероятность суждения, основанного на данном факте, определив его вероятность по отношению к совершенно другому факту. Мы не должны позволять теории неизвестных вероятностей завоевать доверие благодаря тому, что предполагается второе значение понятия «неизвестный».

Отношение вероятности, как правило, не несет ценной информации, если только оно не предполагает, что вероятность тех или иных заключений может быть локализована в узком числовом интервале. Следовательно, в повседневной жизни, если мы не можем оценить вероятность того или иного заключения численно, мы не считаем, что знаем эту вероятность. Иными словами, мы склонны ограничить использование слова «вероятно» этими числовыми случаями, а в других случаях утверждать, что вероятность неизвестна. Мы можем сказать, например, что, когда мы отправляемся в путешествие на поезде, нам неизвестна вероятность смерти в железнодорожной катастрофе, если только нам не сообщили статистики несчастных случаев в предыдущие годы; или что мы не знаем своих шансов на выигрыш в лотерее, если только нам не сообщили количества лотерейных билетов. Но по размышлении должно быть понятно, что если мы используем термин «вероятность» в этом смысле, – который, без сомнения, является совершенно законным, – то мы должны говорить, что в некоторых случаях отношение вероятности не существует, а не то, что оно неизвестно. Ведь это не та вероятность, которую мы обнаружили, когда появление новых фактов позволило сделать числовую оценку.

Возможно, эта теория неизвестных вероятностей может также получить поддержку со стороны нашей практики оценивающих суждений, которые, как я полагаю, не содержат никакой числовой оценки, путем отсылки на те суждения, которые ее имеют. Мы составляем два идеальных рассуждения, т. е. таких, в которых общий характер фактов во многом напоминает то, что мы действительно знаем, но устройство которых таково, что они несут в себе числовую оценку, и мы делаем вывод, что вероятность реального суждения находится между этими двумя вероятностями. Следовательно, поскольку наши критерии предполагают числовое измерение даже в тех случаях, когда реальное измерение невозможно, и поскольку вероятность лежит между двумя численными значениями, мы приходим к убеждению, что и она сама, если только она нам известна, должна обладать такого рода мерой.

12. Таким образом, сказать, что вероятность неизвестна, означает, что она неизвестна из-за недостатка умения рассуждать на основе известных нам фактов. Факт подтверждает некоторую степень нашего знания, но ограниченность способностей нашего разума не дает нам узнать, какова эта степень. В лучшем случае иногда мы лишь смутно представляем себе, с какой степенью вероятности первоначальные посылки определяют вывод. Очевидно, что здесь вероятности могут быть неизвестны или известны с меньшей определенностью, чем это позволяет установить рассуждение. Глупость может не позволить нам дать какую-либо оценку вероятности, равным образом мы можем по той же причине оценить эту вероятность неправильно. Как только мы начинаем различать степень веры, которую рационально испытывать, и степень веры, которую мы уже испытываем, мы должны, в сущности, признать, что истинная вероятность известна далеко не всем.

Но нельзя допускать, чтобы это признание завело нас слишком далеко. Вероятность (см. гл. 2, пункт 11) имеет отношение к законам человеческого разума. Степень вероятности, которую нам рационально принять, не предполагает строго логичного рассмотрения и отчасти относится к вторичным суждениям, которые нам в действительности известны; не зависит она и от возможности или невозможности более строгого логического рассуждения. Это такая степень вероятности, к которой ведут логические процедуры, доступные нашему разуму, или, используя терминологию второй главы, такая, которую подтверждают вторичные суждения, нам в действительности известные. Если мы не принимаем такое представление о вероятности, если мы не ограничиваем ее таким образом и не соотносим ее с человеческими способностями, мы погружаемся в область неизвестного; ибо мы не можем даже знать, какая степень вероятности подтверждалась бы воспринимаемыми нами логическими отношениями, которые мы не способны и, должно быть, никогда не будем способны постичь.

13. Я уверен, что те, кто полагают, что, если мы не можем установить числовую вероятность, но не потому, что таковой не существует, но просто потому, что мы ее не знаем, на самом деле предполагают, что благодаря некоторому увеличению нашего знания эту вероятность будет можно установить, т. е. что наши выводы будут иметь числовую вероятность по отношению к несколько иным предпосылкам. Следовательно, если только читатель не слишком настаивает на том, что в любом из примеров, которые я разбирал в предыдущих положениях этой главы, теоретически возможно на основании имевшихся фактов установить числовое значение вероятности, нам остаются лишь две первые альтернативы, описанные в пункте 10: либо в некоторых случаях вероятности вовсе не существует; либо не все вероятности принадлежат к одному множеству величин, измеримых в одних и тех же единицах. Было бы затруднительно настаивать на том, что не существует каких-либо логических отношений, связывающих предпосылки и выводы в тех случаях, когда мы не можем установить числовое значение вероятности; и если это так, то проблема в действительности состоит в том, имеют ли эти логические отношения какие-либо характеристики, кроме измеримости, которые могли бы убедить нас в том, что к ним применимо понятие вероятности. Следовательно, предпочтение, которое мы отдаем одной из этих двух альтернатив – отчасти лишь вопрос определения. Иными словами, мы можем выделить среди вероятностей (в широком смысле этого слова) множество, если таковое существует, все элементы которого будут измеримы в одних и тех же единицах, и назвать их и только их вероятностями (в узком смысле этого слова). Ограничивать употребление слова «вероятность» таким образом привело бы, думаю, к большому неудобству. Как будет показано далее, поскольку можно найти несколько множеств, элементы каждого из которых будут измеримы в единицах, применимых к остальным элементам того же множества, наш выбор множества будет до некоторой степени произвольным.[691] Более того, различие между вероятностями, которые окажутся измеренными таким образом, и теми, которые измерению поддаваться не будут, не является принципиальным.

В любом случае я стремлюсь рассматривать вероятность в самом широком значении этого термина и не хотел бы ограничивать сферу его применения лишь некоторыми типами рассуждений. Если мнение о том, что не все вероятности могут быть измеримы, выглядит парадоксальным, то, возможно, это связано с тем, что этот термин употребляется не в том значении, которое ожидает читатель. Обыденное употребление термина, даже если и допускает намек на числовое измерение, всецело не исключает вероятности, которые такому измерению не поддаются. Предпринятые до сих пор неудачные попытки рассмотрения численно неопределенных вероятностей как неизвестных вероятностей показывают, как сложно удержать обсуждение в изначально намеченных рамках, если понятие изначально определено слишком узко.

14. В дальнейшем я буду настаивать на том, что существуют некие пары вероятностей, между членами которых невозможно никакое сравнение по величине; но что мы можем, говорить о некоторых парах отношений вероятностей, из которых одна будет больше, а другая меньше, хотя и невозможно измерить разницу между ними, и что в особых случаях, о которых я буду говорить позже, сравнению по величине не может быть придано числовое значение. Я думаю, что результаты наблюдений, примеры которых были приведены выше в этой главе, согласуются с этой точкой зрения.

Говоря о том, что не все вероятности измеримы, я имею в виду, что невозможно в отношении любой пары выводов, о которых мы располагаем неким знанием, сказать, что степень нашей рациональной веры в одном находится в численном отношении к степени веры в другом; и говоря, что не все вероятности могут быть сравнимы по критерию «больше/меньше», я имею в виду, что не всегда можно сказать, что степень нашей рациональной веры в один исход равна, больше или меньше, степени нашей веры в другой исход.

Мы должны теперь рассмотреть философскую теорию количественных характеристик вероятности, которая объясняла и подтверждала бы выводы, к которым приводят рассуждения (если сказанное выше верно) из повседневной практики. Следует иметь в виду, что наша теория должна быть применима ко всем типам вероятностей, а не только к ограниченной группе, и что, если мы не принимаем определение вероятности, которое предполагает ее числовую измеримость, мы не можем в своих рассуждениях идти от различий в степени вероятности к числовым измерениям этих различий. Это тонкая и сложная проблема, я с большой осторожностью предлагаю ниже ее решение, однако я убежден в том, что нечто, напоминающее представленные здесь выводы, верно.

15. Так называемые уровни или степени знания, или вероятности, благодаря которым можно говорить, что одно больше, а другое меньше, в действительности возникают из порядка, в котором возможно их расположить. Например, достоверность, невозможность и вероятность, которая занимает промежуточное положение, составляют упорядоченную последовательность, в которой вероятность находится между достоверностью и невозможностью. Аналогично, может существовать вторая вероятность, которая будет располагаться между достоверностью и первой вероятностью. Поэтому когда мы говорим, что одна вероятность больше, чем другая, это определенно означает, что степень нашей рациональной веры в первом случае находится между достоверностью и степенью нашей рациональной веры во втором случае.

Основываясь на этой теории, нетрудно увидеть, почему сравнения по критерию «больше/меньше» не всегда возможны. Они существуют между двумя вероятностями, только когда они и достоверность находятся внутри одной и той же упорядоченной последовательности. Однако если существует более чем одна последовательность вероятностей, очевидно, что только те, которые принадлежат к одной и той же последовательности, подлежат сравнению. Если признак «больший», сопровождающий один из двух элементов [последовательности], возникает исключительно из относительного порядка элементов в последовательности, тогда сравнения по критерию «больше/меньше» должны всегда быть возможны между элементами, которые являются членами одной и той же последовательности, и никогда не будут возможны в противном случае. Некоторые вероятности несопоставимы по критерию «больше/меньше», потому что они лежат на различных, если так можно сказать, линиях между доказательством и опровержением, между достоверностью и невозможностью; и ни одна из двух вероятностей, которые находятся на разных линиях, не придает другой отношения «между», которое необходимо для количественного сравнения.

Если мы сравниваем вероятности двух суждений, при этом выводы обоих совпадают, а свидетельств в пользу одного больше, чем в пользу другого, потому что в суждения включены некоторые релевантные подтверждающие факты, то в этом случае кажется ясным, что между этими двумя суждениями существует некоторое отношение, которое указывает, что одно из них ближе к достоверности, чем другое. Можно привести в качестве примера несколько типов суждений, в которых существование такого отношения так же явственно, [как и в описанном случае]. Но мы не можем допустить его существования в каждом случае или при определении большей или меньшей вероятности для любой пары суждений.

16. Аналогичные примеры отнюдь не редки – в них в силу обычной небрежности фразы о количестве употребляются так же произвольно, как и в случае с вероятностью. Простейший пример – цвет. Когда мы описываем цвет одного объекта как более синий, чем цвет другого, или говорим, что в нем больше зеленого, мы не имеем в виду, что существуют количественные характеристики синего и зеленого, которыми цвет объекта наделен в большей или меньшей степени; мы имеем в виду, что цвет [объекта] занимает определенную позицию в порядке цветов и что он находится ближе к некоему стандартизированному цвету, чем цвет, с которым мы его сравниваем.

Другой пример – количественные числительные. Мы говорим, что число «3» больше, чем число «2», но мы не имеем в виду, что эти числа являются количествами, одно из которых по величине больше, чем другое. Одно число больше, чем другое потому, что оно занимает определенное место в общем порядке чисел; оно более удалено от исходной точки нуля. Одно число больше, чем другое, если второе находится между нулем и первым.

Но самую близкую аналогию дает случай подобия. Когда мы говорим о трех объектах: А, В и С, что В больше похоже на А, чем С, мы имеем в виду не то, что существует некое отношение, в котором В само по себе количественно больше, чем С, но то, что если три объекта размещены в порядке возрастания подобия, тогда В находится ближе к А, чем С. Здесь, как и в случае с вероятностью, существуют разные порядки подобия. Например, книга в голубом сафьяновом переплете больше похожа на книгу в красном сафьяновом переплете, чем если бы она [первая книга] была в голубом кожаном переплете; а книга в красном кожаном переплете больше похожа на книгу в красном сафьяновом переплете, чем если бы она была в голубом кожаном переплете. Но может и не быть сравнения между степенью подобия, которая существует между книгами в красном и голубом сафьяне, и той, которая существует между книгами в красном сафьяне и красной коже.

Эта иллюстрация заслуживает особого внимания, так как аналогия между порядками подобия и вероятности настолько велика, что ее понимание может существенно помочь понять идеи, которые я хочу здесь представить. Мы говорим, что одно суждение более вероятно, чем другое (т. е. что оно находится ближе к достоверности) подобно тому, как мы можем описать один объект как более похожий на стандартный объект сравнения, чем другой.

17. До сих пор ничего еще не было сказано о том, поддаются ли вероятности хоть какому-то численному сравнению. Верно, что в некоторых типах упорядоченных последовательностей наряду с порядком существуют измеримые дистанции между их членами, и что отношение одного из членов к началу координат может быть численно сравнено с отношением другого члена к той же точке. Но законность таких сравнений в каждом случае должна стать предметом особого рассмотрения.

Пока мы не дойдем до второй части этой книги, невозможно будет объяснить, как и в каком смысле в ряде случаев вероятности может быть придано числовое значение. Но эта глава будет более завершенной, если я кратко сформулирую выводы, к которым мы придем позже. Я покажу, что процесс исчисления вероятностей может быть определен с помощью таких характеристик, что его можно будет назвать сложением. Как следствие может иметь место ситуация, когда мы сможем сказать, что вероятность C равна сумме двух вероятностей A и B, т. е. C = A + B. Если в этом случае A и B равны, мы можем записать это выражение в виде C = 2A и сказать, что C – это удвоенное A. Аналогично, если D = C + A, мы можем выразить D как равное 3A, и т. д. Поэтому мы можем приписать смысл равенству P = n A, где P и A – отношения вероятности, а n – некоторое число. В таких условных измерителях достоверности соответствует единица. Следовательно, если P выражает достоверность, пользуясь обыденным языком, мы можем сказать, что величина вероятности A равна 1/n. Далее будет также показано, что мы можем дать определение применимой к вероятностям процедуры, имеющей свойства арифметического умножения. Там, где числовое измерение возможно, мы можем производить алгебраические действия значительной сложности. Большое внимание, которое было уделено одному ограниченному классу исчисляемых вероятностей (не связано с реальной значимостью вероятностей этого типа, но вызвано теми математическими преобразованиями, которые можно над ними производить), отчасти объясняет распространенную веру в то, что все вероятности должны принадлежать к этому классу – доказательство ошибочности этой веры и составляет основной предмет этой главы.

18. Мы должны рассматривать количественные характеристики вероятности следующим образом. Мы можем представить некоторые множества вероятностей в виде упорядоченных последовательностей, о любой паре из которых можно сказать, что один ее элемент находится ближе к достоверности, чем другой и что суждение в одном случае является более доказательным, чем в другом и что один вывод более основателен, чем другой. Но мы можем лишь выстраивать эти упорядоченные последовательности в особых случаях. Если нам даны два различных суждения, нет никакого общего основания для того, чтобы их вероятности и достоверность могли бы быть упорядочены. В каждом конкретном случае нам приходится самим устанавливать существование такого порядка. Далее будет предпринята попытка объяснить, как и при каких обстоятельствах такие порядки могут быть установлены, и основная идея изложенной здесь теории – получение дополнительного обоснования. Сейчас же было показано, что утверждение о том, что в одних случаях порядок [последовательности] существует, а в других – нет, согласуется со здравым смыслом.

19. Вот каковы некоторые принципиальные свойства упорядоченных последовательностей вероятностей:

1. Каждая вероятность находится на отрезке между невозможностью и достоверностью; о ее степени, которая не идентична ни невозможности, ни достоверности, всегда будет правильно сказать, что она находится между ними. Таким образом, достоверность, невозможность и любая другая степень вероятности образуют упорядоченную последовательность. Это то же, что сказать, будто каждое суждение является доказательством, опровержением или занимает промежуточную позицию.

2. Отрезок, составленный из степеней вероятности, не всегда является сплошным. Иными словами, необязательно верно, что каждая пара вероятностей в одной и той же последовательности содержит вероятность, находящуюся между двумя этими элементами.

3. Одна и та же степень вероятности может находиться более чем на одном отрезке (т. е. может принадлежать более чем к одной последовательности). Отсюда, если B находится между Aи C, а также между A? и C?, из этого не следует, что A и A? тоже находятся между другим элементом и достоверностью. То, что одна и та же вероятность может принадлежать более чем к одной последовательности, наблюдается и когда речь идет о подобии.

4. Если ABC составляет упорядоченную последовательность, где B находится между A и C, а BCD составляет упорядоченную последовательность, где C находится между B и D, тогда ABCDсоставляет упорядоченную последовательность, где B находится между A и D.

20. Различные последовательности вероятностей и их взаимные отношения могут быть наиболее простым образом изображены посредством диаграммы. Представим упорядоченную последовательность точками, лежащими на отрезке, все точки которого принадлежат одной последовательности. Из свойства 1 следует, что точки O и I, представляющие отношения невозможности и достоверности, находятся на каждом из отрезков, и что все отрезки полностью помещаются между этими точками. Из свойства 3 следует, что одна и та же точка может лежать более чем на одном отрезке. Следовательно, отрезки могут накладываться друг на друга и пересекаться. Из свойства 4 следует, что вероятность, представленная данной точкой, больше, чем другая, представленная любой точкой, к которой можно прийти, двигаясь от первой точки к точке невозможности, и меньше, чем та вероятность, которая представлена точкой, лежащей между первой точкой и точкой достоверности. Поскольку в этой диаграме существуют отдельные независимые траектории движения, там будут и некоторые пары точек, представляющие отношения вероятности таким образом, что мы не можем достичь одну, двигаясь от другой по некоей траектории всегда в одном и том же направлении.

Эти свойства иллюстрируются прилагаемой диаграммой. O представляет невозможность, I – достоверность, A – численно измеримую вероятность, промежуточную между O и I; U, V, W, X, Y, Z – нечисловые вероятности, среди которых, однако, V меньше, чем численная вероятность A, а также меньше, чем W, X и Y. X и Y обе больше, чем Wи больше, чем V, но они не сравнимы друг с другом или с A. V и Z обе меньше, чем W, X и Y, но не сравнимы друг с другом; U количественно не сравнима с любой из вероятностей V, W, X, Y, Z. Вероятности, которые являются численно сравнимыми, все будут принадлежать одной последовательности, и отрезок этой последовательности, который мы можем назвать числовым отрезком или ветвью, будет представлен в виде OAI.

21. Основные результаты, к которым мы пришли к настоящему моменту, сводятся к следующему:

1. Среди степеней вероятности или рациональной веры существуют разные множества, каждое из которых образует упорядоченную последовательность. Эти последовательности упорядочены благодаря отношениям «между». Если В находится между А п С, ABC образует последовательность.

2. Существует две степени вероятности Oui, между которыми располагаются все прочие вероятности. То есть, если А является вероятностью, OAI составляет последовательность. О представляет невозможность, а/ – достоверность.

5. Если вывод a заключает в себе отношение вероятности P к предпосылке h, или если, другими словами, предпосылка h влияет на взвод a с вероятностью P, это можно записать как aPh, а можно как a/h = P.

Это последнее выражение, которое по многим причинам представляется более подходящим, чем первое, имеет фундаментальное значение. Если aPh и a?Ph?, т. е. если вероятность а относительно h та же, что и вероятность a? по отношению к h?, это можно записать как a/h = a?/h?. Ценность обозначения a/h, которое представляет то, что другие авторы называют «вероятностью а», заключается в том, что оно содержит прямую отсылку к данным, относительно которых устанавливается вероятность заключения, и позволяет избежать многих ошибок, которые возникали, когда эта отсылка отсутствовала.

Перевод с англ. гл. 1, 2 И.А. Болдырева (первичный вариант создан участниками семинара по истории экономической мысли на философском факультете МГУ им. М.В. Ломоносова 2005 г. А. Игнатьевой, И. Изотовой, Д. Манченковым, И. Машковой и К. Подгрудковой), гл. 3 М.Л. Майофис, научное консультирование Л.Б. Макеевой.

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011.

Полемика с Кейнсом.

Франк П. Рамсей. Истина и вероятность (1926)[692].

...говорить о сущем, что его нет, или о не-сущем, что оно есть, – значит говорить ложное; а говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, – значит говорить истинное. Аристотель Имея перед собой несколько гипотез, которые мы считаем взаимно исключающими друг друга и исчерпывающими, но относительно которых нам больше ничего не известно, мы распределяем нашу веру поровну между ними... Признав, что таким образом мы распределяем нашу веру в простых случаях, и будучи последовательными, станем использовать примененный в этом случае способ в более сложных случаях, и тогда мы придем к соответствующей теории в целом. У.Ф. Донкитс Цель наших рассуждений состоит в том, чтобы установить с учетом уже известного нам чего-то такого, что мы еще не знаем. Следовательно, рассуждение есть благо, если оно таково, что дает истинное заключение из истинных посылок, а не наоборот. Ч.С. Пирс Истину нельзя рассказать так, чтобы ее поняли, но не поверили бы в нее. У. Блейк

Предисловие.

В этом очерке теория вероятностей рассматривается как раздел логики – логики неполной веры и недемонстративного рассуждения; но здесь не подразумевается, что это единственный или даже наиболее важный аспект данного предмета изучения. Вероятность имеет основополагающее значение не только для логики, но также для статистики и физической науки, и мы не можем быть заранее уверены, что ее наиболее полезная интерпретация в логике будет также пригодна и в физике. В сущности, привычное разногласие между статистиками, по большей части принимающим частотную теорию вероятности, и логиками, в большинстве своем отвергающими ее, внушает мысль, что эти две школы в действительности говорят о разных вещах и что логики используют слово «вероятность» в одном смысле, а статистики – в другом. Поэтому выводы, к которым мы придем в отношении значения вероятности в логике, вовсе не предрешают вопроса о ее значении в физике.

Содержание.

1. Частотная теория.

2. Теория м-ра Кейнса.

3. Степени веры.

4. Логика совместимости.

5. Логика истины.

1. Частотная теория.

В надежде избежать некоторых чисто словесных разногласий я намерен начать с признаний в пользу частотной теории. Во-первых, следует признать, что эта теория имеет прочные корни в обыденном языке, в котором «вероятность» часто употребляется практически как синоним доли; например, когда мы говорим, что вероятность выздоровления от оспы равна трем четвертям, думаю, мы просто имеем виду, что такова доля случаев выздоровления от оспы. Во-вторых, если мы начинаем с того, что называют исчислением вероятностей, рассматривая его как раздел чистой математики, а уже затем обращаемся к поиску некоторой интерпретации формул с тем, чтобы показать, что наши аксиомы не противоречат друг другу, а наш предмет не полностью бесполезен, то наиболее простой и наименее спорной является интерпретация исчисления вероятности в терминах частоты. Это верно не только в отношении обычной математической теории вероятности, но и в отношении символического исчисления, разработанного м-ром Кейнсом; ибо если a и h в его a/h берутся не как суждения, а как пропозициональные функции или классификационные понятия, определяющие конечные классы, а a/h истолковывается как доля элементов h, которые одновременно являются элементами a, то все его высказывания превращаются в арифметические трюизмы.

Помимо этих двух допущений имеется еще третье, более важное, которое я готов на время принять, хотя оно и не выражает моей действительной позиции. Состоит оно в следующем. Допустим, мы начинаем с математического исчисления и задаемся не прежним вопросом, какая его интерпретация наиболее удобна для чистой математической теории, а вопросом, какая интерпретация дает результаты наиболее ценные для науки в целом; тогда, возможно, ответом опять будет интерпретация в терминах частоты, согласно которой вероятность, как она используется в статистических теориях, в частности в статистической механике, где энтропия есть логарифм вероятности, действительно является выраженным в числах отношением двух классов или пределом такого отношения. Сам я так не считаю, но пока я намерен согласиться с частотной теорией в том, что вероятность, как она используется в современной науке, по сути, есть то же самое, что частота.

Если все это признать, то останется фактом, что и обыденный язык, и многие великие мыслители дают нам основания для того, чтобы под рубрикой вероятности обсуждать и то, что представляется совсем иным предметом, а именно логику неполных оснований. Вполне возможно, что, как полагают некоторые сторонники частотной теории, логика неполной веры в конечном счете окажется изучением частот либо потому, что неполную веру можно определить как некоторый вид частоты или сослаться на некоторый вид частоты, либо потому, что она может стать предметом логического рассмотрения только как основанная на полученных опытным путем частотах. Оценить обоснованность этих утверждений мы сможем, однако, только в результате нашего изучения неполной веры, так что я предлагаю пока оставить частотную теорию без внимания и заняться исследованием логики неполной веры. Здесь, я думаю, будет более удобно начать не прямо с разработки своей собственной теории, а с разбора взглядов м-ра Кейнса, которые очень хорошо известны и в основных положениях являются настолько широко признанными, что читатели, вероятно, сочтут обращение к этой теме de novo лишенным оснований, пока эти взгляды не будут опровергнуты.

2. Теория м-ра Кейнса.

М-р Кейнс[693] начинает с предположения, что мы делаем вероятные выводы, которым приписываем объективную правильность; что мы переходим от полной веры в одно суждение к неполной вере в другое и утверждаем, что этот переход является объективно правильным, так что если бы кто-либо при сходных обстоятельствах испытывал иную по степени веру, он бы ошибался. М-р Кейнс объясняет это тем, что по его предположению между любыми двумя суждениями, взятыми как посылка и заключение, имеет место одно и только одно отношение определенного вида, называемое вероятностным отношением, и если в любом данном случае это отношение характеризуется степенью ?, мы должны, если мы рациональны, перейти от полной веры в посылку к вере степени ? в заключение.

Прежде чем приступить к критике этого взгляда, мне, возможно, позволят отметить один очевидный и легко устранимый недостаток в его формулировке. Когда утверждается, что степень вероятностного отношения совпадает со степенью веры, которую оно оправдывает, видимо, предполагается, что и вероятностное отношение, с одной стороны, и степень веры, с другой, могут быть естественным образом выражены в числах и что число, выражающее вероятностное отношение или служащее его мерой, совпадает с числом, выражающим соответствующую степень веры. Но если, как считает м-р Кейнс, эти вещи не всегда можно выразить с помощью чисел, то мы не можем дать такого простого истолкования его утверждению о том, что степень одного совпадает со степенью другой, а должны предположить, что он имеет в виду однозначное соответствие между вероятностными отношениями и степенями веры, которые они оправдывают. Ясно, что это соответствие должно сохранять отношения «больше» и «меньше», и поэтому оно делает множество вероятностных отношений и множество степеней веры подобными в смысле м-ра Рассела. На мой взгляд, очень жаль, что м-р Кейнс не видит этого, потому что точность этого соответствия послужила бы достойным поводом для изрядного скептицизма, как и числовое измерение вероятностных отношений. Фактически многие из его доводов против числового измерения этих отношений, как представляется, сохраняют свою силу также и против установления точного соответствия их степеням веры; например, он утверждает, что если ставки страхования соответствуют субъективным, т. е. действительным степеням веры, то они не определены рациональным образом, и поэтому нельзя заключить, что вероятностные отношения могут быть измерены сходным образом. Можно показать, что в этом случае истинным заключением было бы не то, что, как считает м-р Кейнс, нечисловому вероятностному отношению соответствует нечисловая степень рациональной веры, а то, что степени веры, которые всегда являются числовыми, не соответствуют однозначно вероятностным отношениям, которые их оправдывают. Ибо, я полагаю, вполне допустимо, что степени веры можно было бы измерять с помощью психогальванометра или какого-либо другого подобного прибора, и м-р Кейнс вряд ли бы пожелал заключить отсюда, что все вероятностные отношения можно было бы производным образом измерить с помощью мер, использовавшихся для измерения веры, которую они оправдывают.

Но вернемся теперь к более существенной критике взглядов м-ра Кейнса. Очевидное возражение состоит в том, что, по-видимому, на самом деле не существует ничего такого, что он описывает как вероятностные отношения. Он полагает, что, по крайней мере в некоторых случаях, они могут быть объектом восприятия, но если говорить обо мне, то я совершенно уверен, что это не так. Я не воспринимаю их, и чтобы меня убедить в их существовании, необходимо привести аргументы; более того, я сильно сомневаюсь в том, что и другие люди их воспринимают, потому что они демонстрируют очень мало согласия относительно того, какое из этих отношений связывает любые два суждения. Все что мы, похоже, знаем о них, – это определенные общие положения, законы сложения и умножения; это как если бы каждый знал законы геометрии, но никто не мог бы делать различия между круглым и квадратным объектом. Я с трудом могу представить, как такой большой корпус общих знаний может сочетаться с таким скудным запасом конкретных фактов. Конечно, относительно некоторых отдельных случаев существует согласие, но эти случаи, как это ни парадоксально, всегда очень сложны; мы все согласны, что вероятность выпадения орла при подбрасывании монеты равна 1/2, но никто из нас не может точно сказать, что является свидетельством, выступающим вторым членом в вероятностном отношении, которое мы оцениваем в этом случае. В то же время, если мы возьмем самые простые возможные пары суждений, такие как «Это красное» и «То голубое» или «Это красное» и «То красное», логические отношения между которыми несомненно должны быть наиболее легко усматриваемыми, никто, я думаю, не станет делать вид, что знает, каким является вероятностное отношение, которое их связывает. Или, возможно, кто-то способен заявить, что усматривает это отношение, но при этом он будет не состоянии что-то достоверно утверждать о нем: например сказать, больше оно или меньше 1/3 и т. п. Конечно, могут сказать, что оно несопоставимо ни с каким числовым отношением, но отношение, о котором можно сказать так мало истинного, представляет немного пользы для науки, и очень трудно убедить скептика в том, что оно существует. К тому же это представление довольно парадоксально; ибо любой защитник индукции должен признать, что между «Это красное», взятым как заключение, и «Это круглое», взятым вместе с миллиардом суждений вида «а круглое и красное» в качестве свидетельства, имеется конечное вероятностное отношение. Ведь трудно предположить, что в ходе накопления примеров вдруг наступает момент, скажем после 233 примеров, когда вероятностное отношение становится конечным и потому сопоставимым с некоторыми числовыми отношениями.

Мне представляется, что если мы возьмем два суждения «a красное» и «b красное», мы не сможем выделить более четырех простых логических отношений между ними, а именно тождество формы, тождество предикатов, несходство субъектов и логическая независимость значения. Если бы меня спросили, какую вероятность одно из них придает другому, я бы не стал для ответа на этот вопрос рассматривать эти суждения, пытаясь выявить логическую связь между ними. Скорее я постарался бы представить себе, что одно из них – это все, что мне известно, и затем угадать, с какой степенью доверия мне следует отнестись к другому. Если бы мне удалось это сделать, я, несомненно, мог бы этим не удовлетвориться и сказать: «Это я так думаю, но я все же глуп», затем обратиться к рассмотрению того, что мудрый человек назвал бы степенью веры. Об этом виде самокритики я скажу позже при изложении собственной теории; здесь же я хочу лишь заметить, что при оценке степени вероятности никто не занимается простым созерцанием двух суждений, которые, как предполагается, она связывает; человек всегда учитывает inter alia свою собственную действительную или предполагаемую степень веры. Это замечание родилось из моих наблюдений за собственным поведением, и оно представляется мне единственным объяснением того факта, что все мы можем давать оценку вероятности в случаях, взятых из реальной жизни, но совершенно неспособны это делать в наиболее простых, с логической точки зрения, случаях, в которых вероятность, будь она логическим отношением, было бы легче всего усмотреть.

Еще один довод против теории м-ра Кейнса, я думаю, можно почерпнуть из его неспособности строго следовать ей даже при обсуждении первых принципов. Возьмем отрывок из его главы об измерении вероятностей, в котором говорится следующее:

«Вероятность (см. гл. 2, пункт 11) имеет отношение к законам человеческого разума. Степень вероятности, которую нам рационально принять, не предполагает строго логичного рассмотрения и отчасти относится к вторичным суждениям, которые нам в действительности известны; не зависит она и от возможности или невозможности более строгого логического рассуждения. Это такая степень вероятности, к которой ведут логические процедуры, доступные нашему разуму, или, используя терминологию второй главы, такая, которую подтверждают вторичные суждения, нам в действительности известные. Если мы не принимаем такое представление о вероятности, если мы не ограничиваем ее таким образом и не соотносим ее с человеческими способностями, мы погружаемся в область неизвестного; ибо мы не можем даже знать, какая степень вероятности подтверждалась бы воспринимаемыми нами логическими отношениями, которые мы не способны и, должно быть, никогда не будем способны постичь» (см. выше.).

Это кажется мне совершенно несовместимым с теми представлениями, которых м-р Кейнс придерживается во всей книге, за исключением этого и еще одного сходного отрывка. Ибо он, как правило, полагает, что степень веры, которую мы вправе соотнести с заключением некоторого рассуждения, определяется тем, какое вероятностное отношение связывает это заключение с посылками. Существует только одно такое отношение и, стало быть, одно соответствующее истинное вторичное суждение, которое, конечно же, мы можем знать или не знать, но которое совершенно не зависит от человеческого разума. Если мы не знаем его, то и не знаем и не можем определить, в какой степени нам следует верить в заключение. Но часто, полагает он, мы действительно его знаем; вероятностные отношения не являются чем-то непостижимым для нас. При таком подходе процитированный выше отрывок не имеет смысла: вероятные мнения оправдываются вероятностными отношениями и бессмысленно говорить, что сами эти отношения оправдываются логическими связями, которые мы не способны и, должно быть, никогда не способны постичь. Важность этого отрывка для наших нынешних целей заключается в том, что в нем, видимо, предполагается иной взгляд на вероятность, для которого неопределимые вероятностные отношения не имеют значения, а степень рациональной веры зависит от разнообразных логических связей. Например, между посылкой и заключением может быть такое отношение, что посылка является логическим произведением тысячи обобщаемых примеров, а заключение – еще одним таким примером, и это отношение, которое не является неопределимым вероятностным отношением, но определяется с помощью обычной логики и легко распознается, может поэтому оправдывать определенную степень веры в заключение у того, кто принимает посылку. Таким образом, мы имели бы разнообразие обычных логических связей, оправдывающих одинаковые или разные степени веры. Сказать, что вероятность a при условии h является такой-то, означало бы, что между a и h имеется отношение, оправдывающее такую-то степень веры. И с этой точки зрения был бы реальный смысл в том, что рассматриваемое отношение не должно принадлежать к числу тех отношений, которые человеческий разум не способен постичь.

Этот второй взгляд на вероятность как на что-то такое, что зависит от логических отношений, но само не является еще одним логическим отношением, представляется мне более правдоподобным, чем привычная трактовка м-ра Кейнса, но это вовсе не означает, что я склонен согласиться с ним. Этот взгляд подразумевает несколько туманную идею логического отношения, оправдывающего некоторую степень веры, которую я не хочу принимать как неопределимую, поскольку она вовсе не представляется ясным или простым понятием. К тому же сложно сказать, какими логическими отношениями какие степени веры оправдываются и почему; любое решение здесь было бы произвольным и имело бы итогом логику вероятности, состоящую из множества так называемых необходимых фактов подобно формальной логике, вырастающей из представления м-ра Чадвика о логических константах.[694] Поэтому, на мой взгляд, лучше поискать объяснение этой «необходимости», взяв за образец работу м-ра Витгенштейна, которая позволяет нам ясно увидеть, в каком именно смысле и почему логические суждения являются необходимыми и почему вообще система формальной логики состоит из суждений, из которых она состоит, и что является их общей чертой. Так же как естественные науки пытаются объяснить и описать факты природы, так и философии, в каком-то смысле, следует попытаться объяснить и описать логические факты – задача, которую игнорирует философия, отметающая эти факты как непостижимо «необходимые» в неопределимом смысле.

Здесь я хочу завершить свою критику теории м-ра Кейнса, но не потому, что в иных аспектах она не вызывает возражений, а потому, что, как я надеюсь, сказанного уже достаточно, чтобы показать, что она не так уж удовлетворительна и не лишает смысла любую попытку посмотреть на предмет обсуждения с иной точки зрения.

3. Степени веры[695].

Предметом нашего исследования является логика неполной веры, и мы вряд ли сможем сколько-нибудь продвинуться в прояснении его, пока у нас не будет хотя бы приблизительного представления о том, что такое неполная вера и как ее можно, если вообще можно, измерить. Если нам говорят, что при таких-то обстоятельствах было бы рационально испытывать веру степени 2/3 в некоторое суждение, это не будет для нас информативным, пока мы не знаем, что означает такого рода вера в него. Мы должны, следовательно, попытаться разработать чисто психологический метод измерения веры. Недостаточно измерить вероятность; чтобы правильно соотнести нашу веру с вероятностью, мы должны уметь измерять нашу веру.

Обычно считается, что веру и другие психологические переменные величины нельзя измерить, и если это так, то наше исследование будет тщетным; таковой будет и вся теория вероятностей, рассматриваемая как логика неполной веры, ибо если выражение «вера, соответствующая 2/3 достоверности» бессмысленно, исчисление, единственная цель которого состоит в том, чтобы предписывать такую веру, тоже будет бессмысленным. Поэтому если мы не готовы признать наше предприятие безнадежным, мы обязаны принять, что вера в определенных пределах может быть измерена. Если бы мы хотели соблюсти сходство с трактовкой вероятностей м-ром Кейнсом, мы бы сказали, что какая-то вера измерима, а какая-то – нет, но это, как мне представляется, непохоже на правильную постановку вопроса: я не понимаю, как можно четко разделить веру на такую, которой есть место на числовой шкале, и такую, для которой такого места нет. Но я думаю, что в разных случаях вера действительно различается по своей измеримости в двух следующих смыслах. Во-первых, одна вера может быть более точно измерена, чем другая, и, во-вторых, измерение веры определенно является неоднозначной процедурой, приводящей к различным ответам в зависимости от того, как именно осуществляется измерение. В этом отношении степень веры подобна временному интервалу между двумя событиями. До Эйнштейна предполагалось, что все обычные способы измерения временного интервала дают один и тот же результат при их надлежащем выполнении. Эйнштейн же показал, что это не так и временной интервал нельзя больше считать точным понятием, поэтому его следует перестать использовать во всех точных исследованиях. Тем не менее временной интервал и ньютоновская система обеспечивают достаточную точность для многих целей и являются более простыми в применении.

Позже я постараюсь показать, что степень веры подобна временному интервалу; она не имеет точного значения, если мы четко не укажем, как именно ее следует измерять. Но для многих целей мы можем допустить, что альтернативные способы ее измерения приводят к одинаковому результату, хотя это только приблизительно верно. В итоге расхождения при оценке одной веры больше бросаются в глаза, чем при оценке другой, и поэтому первая вера кажется менее измеримой. Оба эти препятствия, вызванные, соответственно, трудностью проведения довольно точного измерения и существенной неоднозначностью самого определения процедуры измерения, имеют место и в физике и потому не являются затруднениями, присущими только нашей проблеме. Специфическим для нашей проблемы является то, что трудно сформулировать какую-либо идею о том, как проводить измерение, как найти единицу измерения и т. п.

Рассмотрим в таком случае, что подразумевается под измерением веры. Удовлетворительная система должна в первую очередь присваивать каждой вере величину или степень, занимающую определенную позицию в последовательности величин; веры, имеющие одинаковую степень с одной и той же верой, должны иметь одинаковую степень и друг с другом. Конечно, этого нельзя достичь без принятия определенного числа гипотез или условностей. Даже в физике мы не можем утверждать, что две вещи, равные одной и той же вещи, равны между собой, если только мы понимаем «равны» не в значении «равны по ощущению», а как некоторое воображаемое или гипотетическое отношение. Я не хочу обсуждать метафизические или эпистемологические аспекты этой процедуры, но отмечу лишь, что если это допустимо в физике, то допустимо и в психологии тоже. Логической простоты, характерной для отношений, с которыми имеет дело наука, никогда не добиться, обращаясь только к природе, не привлекая воображения.

Однако построение такого упорядоченного ряда степеней не исчерпывает всей нашей задачи; мы должны также понятным образом приписать числа этим степеням. Мы можем, конечно, без труда пояснить, что полную веру мы обозначим как 1, полную веру в противоречивое суждение – как 0, а равную веру в суждение и противоречащее ему суждение – как 1/2. Но не так-то легко сказать, что означает вера, соответствующая 2/3 достоверности, или вера в некое суждение в 2 раза более сильная, чем вера в противоречащее ему суждение. Это более трудная часть нашей задачи, но она абсолютно неизбежна, ибо мы ведь определяем числовые значения вероятностей, и если они должны соответствовать степеням веры, нам следует найти некоторый способ приписывания чисел степеням веры. В физике мы часто приписываем числа на основе открытой физической процедуры сложения:[696] численные меры длины не приписываются произвольным образом с соблюдением только того условия, что большая длина должна иметь большую меру; мы определяем их далее, принимая решение относительно физического значения сложения; длина, получаемая путем сложения двух данных длин, должна иметь в качестве своей меры сумму их мер. Система измерения, в которой этому ничего не соответствует, сразу же признается произвольной, как например шкала твердости Мооса,[697] согласно которой число 10 произвольным образом приписывается алмазу, самому твердому из известных материалов, 9 – следующему по твердости и т. д. Нам нужно, стало быть, найти процедуру сложения для степеней веры или некоторый ее заменитель, который в равной мере подходил бы для определения числовой шкалы.

Такова наша задача. Как нам следует решать ее? Я думаю, есть два пути, которыми мы можем пойти. Мы можем, во-первых, предположить, что степень веры есть нечто такое, что ощущается тем, кому она присуща; например, веры отличаются по интенсивности чувства, которое их сопровождает и которое можно было бы назвать чувством веры или чувством убежденности, и под степенью веры мы могли бы иметь в виду интенсивность этого чувства. Этот подход был бы очень неудобным, ибо нелегко приписывать числа интенсивностям чувств, но помимо этого он представляется мне явно ложным, поскольку то, во что мы верим наиболее сильно, часто не сопровождается практически никакими чувствами вообще; никто не испытывает сильных чувств в отношении того, что он считает само собой разумеющимся.

Поэтому мы склоняемся ко второму предположению, гласящему, что степень веры является ее каузальным свойством, которое мы можем неточно выразить как степень нашей готовности действовать в согласии с ней. Это является обобщением хорошо известной идеи, согласно которой отличительное свойство веры заключено в ее каузальной эффективности и которую обсуждает м-р Рассел в его «Анализе сознания». Он отвергает ее по двум причинам, одна из которых представляется совершенно не относящейся к делу. Он утверждает, что в ходе наших размышлений мы принимаем многое такое, что не побуждает нас к действию. Это возражение, однако, бьет мимо цели, поскольку утверждается не то, что вера – это идея, которая на самом деле ведет к действию, а лишь то, что она привела бы к действию при соответствующих обстоятельствах; точно так же кусочек мышьяка называют ядом не потому, что он действительно кого-то убил или убьет, но потому, что он убьет любого, кто проглотит его. Второе возражение м-ра Рассела, однако, труднее отклонить. Как он указывает, нельзя предположить, что суждения, в которые мы верим, отличаются от других идей только своими последствиями, ибо если бы они были во всем остальном тождественными, были бы тождественными и их последствия. Это совершенно верно, но все же нельзя не учитывать, что природа различия между рассматриваемыми причинами совсем неизвестна или известна очень смутно, а мы хотим говорить лишь о различии между вызванными ими последствиями, которое легко наблюдается и является важным.

При количественном рассмотрении веры этот подход представляется мне единственно возможным. Вполне можно было бы полагать, что различие между верой и неверием связано с присутствием или отсутствием интроспектируемых чувств. Но когда мы пытаемся установить, каково различие между более твердой и менее твердой верой, мы не можем и дальше считать, что оно состоит в наличии больших или меньших наблюдаемых чувств; по крайней мере я лично не могу распознать никаких подобных чувств. Различие, на мой взгляд, заключается в том, насколько мы можем действовать в согласии с тем, во что верим: это может зависеть от интенсивности некоторого чувства или чувств, но я не знаю точно, каких именно чувств, и не вижу необходимости в том, чтобы мы знали это. То же самое имеет место и в физике: было обнаружено, что провод, соединяющий цинковые и медные пластины, помещенные в кислоту, вызывает отклонение находящейся рядом магнитной стрелки. В соответствии с тем, насколько сильно отклоняется стрелка, говорят о том, что по проводу течет больший или меньший ток. О природе этого «тока» можно строить лишь предположения: наблюдению и измерению поддаются только его проявления. Несомненно, нам возразят, что мы знаем, насколько сильно мы верим во что-то и что мы способны знать это только, если мы можем измерить нашу веру с помощью интроспекции. Я не считаю, что это обязательно так; во многих случаях наша оценка силы нашей веры, по сути, есть оценка того, как нам следует действовать в гипотетических обстоятельствах. В ответ нам укажут, что мы можем сказать, как нам следует действовать, только наблюдая нынешнее чувство веры, определяющее, как нам следует действовать, но опять же у меня есть сомнения в убедительности этого довода. То, что определяет, как нам следует действовать, возможно, напрямую или опосредованно заставляет нас составить правильное мнение о том, как нам следует действовать, хотя это никогда нами не осознается.

Предположим, однако, что я не прав и что мы можем определить с помощью интроспекции характер веры и измерить ее степень; тем не менее я намерен доказать, что измерение веры, с которым связана вероятность, относится не к этому виду, а является измерением веры qua основы для действия. Думаю, это можно показать двумя способами. Во-первых, рассмотрев шкалу вероятностей от 0 до 1 и то, как мы ее используем, мы обнаружим, что она очень хорошо подходит для измерения веры как основания для действия, но никоим образом не связана с измерением интроспектируемого чувства. Ибо единицами, в которых подобные чувства и ощущения измеряются, я думаю, всегда являются только заметные различия: иного способа получения единиц не существует. Но я не вижу оснований предполагать, что интервал между верой степени 1/3 и верой степени 1/2 содержит столько же заметных изменений, как и интервал между верой степени 2/3 и верой степени 5/6, или что шкала, основанная только на заметных различиях, имела бы какое-либо простое отношение к теории вероятностей. Вместе с тем вероятность, равная 1/3, имеет ясную связь с тем видом веры, который привел бы к заключению пари с соотношением ставок 1 к 2, и дальше я покажу, как можно обобщить идею этой связи применительно к действию вообще. Во-вторых, количественные аспекты веры как основы для действия очевидно более важны, чем интенсивности чувства веры. Последние представляют несомненный интерес, но могут сильно варьировать от индивида к индивиду, и их практическая значимость полностью определяется их статусом гипотетических причин для веры как основы для действия.

Возможно, кто-то возразит, что то, насколько нам следует действовать в согласии с верой в соответствующих обстоятельствах, есть нечто гипотетическое и потому не поддающееся измерению. Но говорить так значит просто обнаруживать незнание физики, которая постоянно имеет дело с гипотетическими величинами и их измерением; например, электрическое напряжение в данной точке есть сила, которая действовала бы на единичный заряд, если бы его поместили в эту точку.

Давайте теперь попытаемся найти метод измерения веры как основания для возможного действия. Ясно, что нас интересует диспозициональная, а не актуализированная вера, т. е. не вера в тот момент, когда мы думаем о том, во что верим, а вера вроде моей веры в то, что Земля круглая, о чем я редко думаю, но что направляло бы мои действия во всех случаях, имеющих к этому отношение.

Старинный способ измерения веры человека состоит в том, чтобы предложить ему пари и посмотреть, при каком наименьшем шансе он согласится. Я считаю этот метод разумным в своей основе, но его недостаток состоит в его неуниверсальности и неизбежной неточности. Он неточен отчасти из-за убывающей предельной полезности денег, а отчасти из-за того, что человек может испытывать особое расположение или нежелание к заключению пари, например, из-за того, что он любит или не любит делать ставки в силу ощущаемого волнения или по любой другой причине. Это затруднение аналогично тому, что имеет место при разделении двух разных, но совместно действующих сил. Кроме того, предложение заключить пари может побудить его изменить свое мнение; точно так мы не могли бы измерить электрическое напряжение, действительно внеся заряд и установив, действию какой силы он подвергается, поскольку внесение заряда изменило бы измеряемое распределение.

С тем чтобы построить теорию значений веры, которая будет одновременно общей и более точной, я предлагаю взять за основу общую психологическую теорию, которую сейчас повсеместно отвергают, но которая тем не менее, я думаю, очень близка к истине в такого рода случаях, которые нам более всего интересны. Я имею в виду теорию, согласно которой мы действуем таким образом, который, как мы полагаем, скорее всего приведет нас к желаемому, так что действия человека полностью детерминируются его желаниями и тем, во что он верит. Эту теорию нельзя согласовать со всеми фактами, но она представляется мне полезным приближением к истине особенно, когда речь идет о нашей сознательной и профессиональной жизни, и именно о ней мы по большей части размышляем. Эту простую теорию многие психологи, очевидно, пожелали бы сохранить, дополнив неосознаваемыми желаниями и неосознаваемыми верованиями с тем, чтобы она больше соответствовала фактам. Насколько подобные фикции помогут достичь желаемого результата, я не берусь судить; я лишь претендую на приблизительную истину или истину применительно к искусственной психологической системе, которая, подобно ньютоновской физике, может, я думаю, использоваться с пользой для дела, даже если мы знаем, что она ложна.

Нужно отметить, что эту теорию не следует отождествлять с психологической теорией утилитаристов, в которой доминирующее положение занимает удовольствие. Согласно предлагаемой мной теории, мы стремимся к чему-то желаемому, а им может быть наше собственное удовольствие или удовольствие других людей или вообще что угодно, и наши действия таковы, что они, как мы полагаем, скорее всего приведут к достижению этого блага. Но это неточная формулировка, ибо точно сформулировать теорию мы сможем только после того, как введем понятие величины веры.

Назовем те вещи, которые человек прежде всего желает, «благами» и примем для начала, что они поддаются числовому измерению и сложению. Иными словами, если человек предпочитает час плавания часу чтения, он предпочтет два часа плавания одному часу плавания и одному часу чтения. Конечно, в данном случае это звучит нелепо, но только потому, что плавание и чтение не являются основными благами и мы не можем представить себе, что второй час плавания точно похож на первый, учитывая усталость и т. п.

Давайте сначала предположим, что наш субъект ни в чем не испытывает сомнений и имеет определенное мнение по всем вопросам. Тогда мы можем сказать, что он всегда будет выбирать тот образ действий, который, по его мнению, приведет к наибольшей сумме благ.

Следует подчеркнуть, что в этой статье благо и зло никогда не истолковываются в каком-либо этическом смысле, но просто обозначают то, чего данный человек желает или то, чего он стремится избежать.

Тогда встает вопрос, как нам следует изменить эту простую систему, чтобы учесть различные степени его веры. Я предлагаю ввести в качестве психологического закона положение, согласно которому поведение человека регулируется тем, что можно назвать математическим ожиданием; иначе говоря, если р – суждение, относительно которого у него есть сомнения, любые благо или зло для достижения которых, с его точки зрения, р является необходимым и достаточным условием, участвуют в его вычислениях, будучи помноженными на одну и ту же дробь, которая называется «степенью его веры в р». Итак, мы определяем степень веры способом, предполагающим использование математического ожидания.

Мы можем сформулировать это по-другому. Допустим, что степень его веры в р равна m / n; тогда его действие является тем, которое он выбрал бы, если бы должен был повторить его точно n раз, из которых в m случаях р было бы истинным, а в остальных случаях ложно. (Здесь, возможно, нужно предположить, что в каждом из n случаев он не помнит предыдущие случаи.).

Это также можно считать определением степени веры и можно легко показать, что оно эквивалентно предыдущему определению. Возьмем в качестве примера случай, который вполне мог бы иметь место. Я стою на развилке и не знаю, куда идти, но склоняюсь к тому, чтобы признать одну из этих двух дорог правильной. Поэтому я решаю пойти этой дорогой, следя за тем, не появится ли кто-нибудь, кого можно было бы спросить; если теперь я вижу в полумиле человека, идущего по полю, то сверну ли я со своей дороги, чтобы спросить его, будет зависеть от того, что является б?льшим неудобством – свернуть с дороги и пересечь поле или продолжать идти неверной дорогой, если она окажется таковой. Но это также зависит от того, насколько я уверен в своей правоте, и ясно, что чем больше я уверен, тем меньшее расстояние я готов преодолеть, чтобы проверить свое предположение. Я предлагаю, таким образом, использовать расстояние, которое я готов пройти, чтобы справиться о дороге, в качестве меры своей уверенности в этом предположении. Сказанное выше ясно показывает, как это можно сделать. Мы можем описать это следующим образом: пусть ущерб от преодоления х ярдов, чтобы справиться о дороге, это f (x), выгоды от достижения пункта назначения – это r, ущерб от достижения неправильного пункта – w. Тогда, если я готов пройти расстояние d, чтобы спросить, то степень моей веры в то, что я на правильной дороге, определяется как.

P =1– f (d) /(r – w).

Ибо таковым является действие, которое мне выгодно было бы предпринять, если бы я должен был действовать одинаковым образом n раз, из которых в np случаях я был бы на правильной дороге, а в остальных случаях – нет.

Общее благо, которое я получаю всякий раз, когда решаю не спрашивать, находясь на расстоянии d от человека, которого могу спросить,

= npr + n (1 – p)w.

= nw + np (r – w).

Общее благо, получающееся, когда я каждый раз решаю спросить,

= nr – nf (x). (Здесь я всегда иду правильно.).

Это будет больше, чем предыдущее выражение при условии, что.

F(x) < (r – w)(1 – p),

Таким образом, предельное расстояние d связано со степенью веры соотношением – f(d) = (r – w)(1 – p) или p =1 – f (d) /(r – w)., как утверждалось выше.

Нетрудно заметить, что этот способ измерения веры дает результаты, согласующиеся с обычными представлениями, по крайней мере с тем, что полная вера обозначается как 1, полная вера в противоречивое суждение – как 0, а равная вера в оба эти суждения – как 1/2. Далее, допускается возможность пари как средства измерить веру. Допуская пари относительно р, мы предоставляем субъекту возможный образ действия, позволяющий ему много получить, если р истинно, или много потерять, если р ложно. Если предположить, что пари заключается не на деньги, а на благо или потери, то он заключит пари при любом шансе большем, чем шанс, соответствующий степени его веры; по сути, его вера измеряется ставками, которые он сделает, однако это рассуждение может оказаться не совсем точным, если учесть отношение человека к переживаемому волнению и тот факт, что пари заключается на деньги, а не просто на благо или зло. Поскольку всеми признается, что деньги имеют падающую предельную полезность, очевидно, что если ставки выражены в деньгах, они должны быть как только возможно мелкими. Но и тогда измерение искажается из-за отношения человека к возможным потерям. Давайте теперь откажемся от того допущения, что благо можно непосредственно измерять и складывать, и попытаемся разработать теорию с минимально возможным числом допущений. Для начала предположим, как и раньше, что наш субъект обо всем имеет определенное мнение, тогда он станет действовать так, чтобы совокупные последствия, которые, как он считает, будет иметь его действие, были наилучшими из возможных. Если бы мы обладали властью Всевышнего и сумели убедить в этом нашего субъекта, мы могли бы предложить ему на выбор все возможные варианты течения событий с тем, чтобы он упорядочил их по степени предпочтения. Таким образом все возможные ситуации были бы упорядочены, но у нас не было бы возможности придать им числовые значения. Было бы бессмысленно утверждать, что разница между ценностью ? и ценностью ? равна разнице в ценности ? и ?. (Здесь и далее мы используем греческие буквы для обозначения различных возможных совокупностей событий – максимальных единых целостностей, между которыми выбирает наш субъект.).

Предположим далее, что субъект способен сомневаться; тогда мы могли бы установить степень его веры в различные суждения, предложив ответить на следующий вопрос. Предпочел бы он в любом случае состояние ? или ?, если р истинно, и состояние ?, если р ложно? Если бы он был полностью уверен в истинности р, он просто сравнил бы ? и ? и выбирал бы между ними, как если бы никаких условий не налагалось; но если бы он испытывал сомнения, его выбор не был бы столь простым. Я предлагаю установить аксиомы и определения, касающиеся принципов, которые определяют выбор такого рода. Это, конечно, весьма схематичное описание ситуации из реальной жизни, но, я думаю, в таком виде ее легче рассматривать.

Сначала нужно разрешить одно затруднение; суждения типа р из приведенного выше примера, используемые в качестве условий в данном выборе, могут быть такими, что субъект может желать, чтобы они были истинными или ложными. Это, как будет показано, усложняет нашу задачу, и нам приходится допустить, что имеются суждения, для которых это не так; мы будем называть их этически нейтральными. Говоря точнее, атомарное суждение р называется этически нейтральным, если две возможные ситуации, различающиеся только истинностью р, всегда имеют равную ценность; а неатомарное суждение р называется этически нейтральным, если все составляющие его атомарные аргументы, относящиеся к его истинности,[698] являются этически нейтральными.

Мы начнем с определения веры степени 1/2 в этически нейтральное суждение. Субъект имеет веру степени 1/2 в такое суждение р, если у него нет предпочтений при выборе между (1) ?, если р истинно, и ?, если р ложно, или (2) ?, если р ложно, и ?, если р истинно, при этом его предпочтения касаются лишь ? и ?. Мы предполагаем в качестве аксиомы, что если это верно в отношении какой-то одной пары ?, ?, то это верно в отношении всех подобных пар.[699] Приблизительно это совпадает с определением веры степени 1/2 как такой, которая имеет следствием то, что при одинаковых ставках человеку безразлично, на что ставить в пари.

Веру степени 1/2, определенную указанным способом, можно следующим образом использовать для числового выражения ценности. Нам нужно объяснить, что означает, что разность между ценностью ? и ценностью ? равна разности между ценности ? и ценности ?, и мы определим это так: если р является этически нейтральным суждением, степень веры в которое равна 1/2, то субъект не имеет предпочтений при выборе между (1) ?, если р истинно, ?, если р ложно, или (2) ?, если р истинно, ?, если р ложно.

Это определение можно положить в основу системы измерения ценности следующим образом.

Назовем любое множество всех состояний, в равной мере предпочтительных данному, ценностью: мы предполагаем, что если состояние ? предпочтительнее ?, то любое состояние, ценность которого такая же, что и ценность ?, будет предпочтительнее любого состояния, имеющего ту же самую ценность, что и ?; и будем говорить, что ценность ? больше, чем ценность ?. Это отношение «больше, чем» позволяет упорядочить ценности. В дальнейшем мы будем использовать ? применительно как к состоянию, так и к его ценности.

Аксиомы.

1. Существует этически нейтральное суждение р, степень веры в которое равна 1/2.

2. Если p, q являются такими суждениями и выбор ?, если р, ?, если не-p, эквивалентен выбору ?, если р, ?, если не-p, тогда выбор ?, если q, ?, если не-p, эквивалентен выбору ?, если q, ?, если не-q.

Def. В указанном случае мы говорим, что ?? = ??.

Теоремы.

Если ?? = ??,

То ?? = ??, ?? = ??, ?? = ??.

2а. Если ?? = ??, то ? > ? эквивалентно ? > ?, и ? = ? эквивалентно ? = ?.

3. Если выбор А эквивалентен выбору В, а выбор В – выбору С, то выбор А эквивалентен выбору С.

Теорема: Если ?? = ?? и ?? = ??, то ?? = ??.

4. Если ?? = ??, ?? = ??, то ?? = ??.

5. (?, ?, ?). Е!(?х)(?х = ??).

6. (?, ?). Е!(?х)(?х = х?).

7. Аксиома непрерывности.

8. Аксиома Архимеда.

Эти аксиомы позволяют поставить ценности в однозначное соответствие с действительными числами, так что если ?1 соответствует ? и т. д., то.

?? = ??. ?.?1 – ?1 = ?1 – ?1.

В дальнейшем мы будем использовать ? также для обозначения соответствующего ему действительного числа ?1.

Определив таким образом способ измерения ценностей, мы можем теперь получить способ измерения веры вообще. Если достоверно, что выбор ? является нейтральным по отношению к выбору ?, если р истинно, и – ?, если р ложно,[700] мы можем определить степень веры субъекта в р как отношение разности между ? и ? к разности между ? и ?, которое, как мы должны предположить, является одинаковым для всех ?, ? и ?, удовлетворяющих указанным выше условиям. Это приблизительно совпадает с определением степени веры в р с помощью шансов, когда субъект ставит на р, учитывая, что пари заключается в терминах ценностных различий, определенных выше. Это определение применяется только к неполной вере и не охватывает достоверной веры; для веры степени 1 в р, ? достоверно является нейтральным в отношении ?, если р, и любого ?, если не-p.

Мы способны также дать определение очень полезной новой идеи – «степени веры в р при условии q». Она не означает степень веры в суждение: «если р, то q» или в суждение: «из р следует q» или же степень веры в р, которую имел бы субъект или должен был бы иметь, если бы знал q. Она приблизительно выражает шансы, при которых он поставил бы на р при условии, что пари имело бы силу, только если q истинно. Такие условные пари часто заключались в XVIII в.

Степень веры в р при условии q, измеряется следующим образом. Допустим, что субъект индифферентно относится к выбору между:

1) ?, если q истинно, и ?, если q ложно,

И 2) ?, если р истинно и q истинно, и ?, если р ложно и q истинно,

И ?, если q ложно. Тогда степень его веры в р есть отношение разности между ? и ? к разности между ? и ?, которое, как мы должны предположить, является одинаковым для любых ?, ?, ?, ?, удовлетворяющих данным условиям. Это не то же самое, что степень, с которой он верил бы в р, если бы считал q достоверным; ибо знание q могло бы по психологическим причинам серьезно изменить всю систему его мнений и убеждений.

Каждое из наших определений сопровождалось аксиомой совместимости, и как только она нарушается, понятие соответствующей степени веры становится неправомерным. Здесь имеется некоторое сходство с понятием одновременности, о котором говорилось выше.

Я не разработал подробную математическую логику, поскольку, думаю, это было бы подобно вычислению результата с точностью до седьмого знака десятичной дроби, тогда как значим только результат с точностью до двух знаков. От моей логики нельзя ждать большего, чем то, как она может работать.

На основе этих определений и аксиом можно доказать основные законы вероятности для веры в суждение (степени веры находятся в диапазоне от 0 до 1):

1. Степень веры в р + степень веры в не-p = 1.

2. Степень веры в р при условии q + степень веры в не-p при условии q = 1.

3. Степень веры в (р и q) = степени веры в р ? на степень веры в q при условии р.

4. Степень веры в (p и q) + степень веры в (p и не-q) = степень веры в р.

Первые два прямо следуют из определений. Третье утверждение доказывается следующим образом.

Пусть степень веры в р = х, а в q при условии р = y. Тогда ? достоверно ? ? + (1 – x)t, если р истинно, и ? – xt, если р ложно при любом t.

? + (1 – x)t, если р истинно, ?

? + (1 – x)t + (1 – y)u, если ‘p и q’ истинно, и.

? + (1 – x)t – yu, если р истинно, q ложно; при любом u.

Выберем u такое, что ? + (1 – x)t – yu = ? – xt, т. е. пусть u = t/y (y ? 0).

То гд а ? достоверно ?

? + (1 – x)t + (1 – y) t/y, если р и q истинны,

? – xt в противном случае.

Тогда степень веры в ‘ p и.

Если y = 0, пусть t = 0.

Тогда ? достоверно ? ?, если р истинно, и ?, если р ложно.

? ? + u, если р истинно и q истинно; ?, если р истинно, а q ложно; ?, если р ложно.

? ? + u, если рq истинно, ?, если pq ложно.

Тогда степень веры в pq = 0.

Четвертое утверждение следует из второго и третьего:

Степень веры в pq = степень веры в p ? степень веры в q при условии p, согласно (3). Сходным образом степень веры в pq = степени веры в p ? степень веры в не-q при условии р. Тогда их сумма равна степени веры в р, согласно (2).

Это – законы вероятности, которые, как мы доказали, являются необходимо истинными для любого совместимого множества степеней веры. Любое конкретное множество степеней веры, для которого они не выполняются, является несовместимым в том смысле, что нарушаются законы предпочтения вариантов выбора, например закон, согласно которому предпочтительность является транзитивным несимметричным отношением, и если ? предпочтительнее ?, то ? достоверно не может быть предпочтительнее ?, если р, и ?, если не-p. Если бы кто-то из-за своего психического состояния нарушил эти законы, его выбор зависел бы от того, в каком именно виде ему были предложены варианты, и выбор был бы нелепым. Какой-либо хитрец мог бы заключить с этим человеком пари на невыгодных для последнего условиях, и тот проиграл бы при любом исходе.

Таким образом, как мы видим, точное описание природы неполной веры показывает, что законы вероятности – это законы совместимости, распространение на неполную веру формальной логики и логики совместимости. В своем значении они не зависят ни от какой степени веры в суждение, которая однозначно определяется как рациональная вера; они просто выделяют множества мнений (beliefs), которые подчиняются этим законам, поскольку являются совместимыми.

Обладание верой любой конкретной степени подразумевает определенную меру последовательности (совместимости), а именно готовность заключать пари относительно какого-то данного суждения с одним и тем же соотношением (любых) ставок, при том что ставки измеряются в терминах первичных ценностей. Если ваши степени веры в разные суждения подчиняются законам вероятности, это подразумевает дополнительную меру совместимости, а именно совместимость между соотношениями ставок, которые делаются при заключении пари относительно разных суждений, и это препятствует заключению пари на невыгодных для вас условиях.

Возможно, будет уместно сделать несколько замечаний в завершение этого раздела. Во-первых, в нем основной упор делался на пари, но это не будет казаться неуместным, если учесть, что вся наша жизнь в каком-то смысле и есть пари. Когда мы отправляемся на вокзал, мы делаем ставку на то, что поезда действительно ходят, и если бы у нас не было достаточной веры в это, нам следовало бы отклонить это пари и остаться дома. Выбор, который предоставляет нам Бог, всегда зависит от нашего представления о том, является ли истинным некоторое суждение. Во-вторых, я все время основывался на идее математического ожидания; неудовлетворенность, которая часто возникает в связи с ним, проистекает главным образом из неточного измерения благ. Ясно, что математическое ожидание в денежном выражении не является подходящим руководством к действию. Следует помнить при оценке моей теории, что в ней ценность действительно определяется с помощью математического ожидания в случае веры степени 1/2, и поэтому можно ожидать, что она (ценность) будет подходящим образом упорядочена и ее можно будет применять в случае и других степеней веры.

В-третьих, ничего не было сказано о степенях веры, когда число альтернатив бесконечно. По этому поводу я не могу высказать ничего полезного помимо сомнения в способности разума охватывать больше, чем конечное число альтернатив. Можно обсуждать вопросы, на которые может быть дано бесконечно много ответов, но чтобы обсуждать эти ответы, мы должны объединить их в конечное число групп. Эта трудность действительно возникает при обсуждении индукции, но и тогда, как мне кажется, нет необходимости этим заниматься. Мы можем обсуждать вопрос, можно ли на основании нашего опыта говорить о большой вероятности, что солнце взойдет завтра, при этом не задаваясь вопросом, как на основании этого опыта можно оценить вероятность того, что солнце будет вечно всходить каждое утро. По этой причине я не могу не признать неудовлетворительным обсуждение этой проблемы м-ром Ритчи;[701] действительно, мы можем согласиться с тем, что индуктивные обобщения необязательно имеют конечную вероятность, но отдельные ожидания, построенные на индуктивных основаниях, бесспорно, имеют для каждого из нас высокую вероятность. Все мы более уверены в том, что солнце взойдет завтра, чем в том, что при первом моем бросании двух костей выпадет 12, т. е. наша вера в это имеет степень больше – 35/36. Если индукция вообще нуждается в логическом оправдании, то лишь в связи с вероятностью такого рода события.

4. Логика совместимости.

Можно согласиться с тем, что в каком-то смысле дело логики – сказать нам, каких мнений нам следует придерживаться, но при интерпретации этого утверждения возникают значительные трудности. Возможно, она говорит нам, что следует считать истинным, но об этом нам говорит наука в целом, а не только логика. Нельзя в этом случае найти и никакого оправдания неполной веры; в идеальном варианте самое лучшее – это иметь веру степени 1 во все истинные суждения и веру степени 0 во все ложные суждения. Но это слишком высокий эталон для смертных, и нам следует признать, что некоторая доля сомнения или даже ошибки по-человечески оправданна.

Полагаю, многие логики приняли бы в качестве описания их науки вступительные слова м-ра Кейнса к его «Трактату о вероятности»: «Часть нашего знания мы получаем непосредственно, другую же часть – путем рассуждения. Теория вероятности имеет отношение к этой, приобретаемой путем рассуждения части нашего знания, и рассматривает, в какой степени полученные таким образом выводы являются обоснованными или необоснованными» (см. с. 379 наст. изд.). Там, где м-р Кейнс говорит «теория вероятностей», другие сказали бы «логика». Иными словами, считается, что наши мнения можно разделить на те, которые мы получаем непосредственно в процессе восприятия или воспоминания, и те, которые мы получаем из первых путем рассуждения. Задача же логики состоит в том, чтобы принять первый класс мнений и подвергнуть критическому рассмотрению лишь выведение мнений второго класса из мнений первого.

Логику как науку о рассуждении и выводе традиционно и справедливо подразделяют на дедуктивную и индуктивную, но различие и связь между этими двумя разделами можно понимать очень по-разному. Согласно м-ру Кейнсу, правильные дедуктивные и индуктивные рассуждения имеют существенное сходство; и тем и другим оправданием служат логические отношения между посылками и заключением, которые различаются только по степени. Как я уже объяснил, принять эту позицию я не могу. Я не понимаю, в чем состоят эти недоказательные логические отношения и как они могут оправдывать неполную веру. В случае доказательных логических рассуждений я могу согласиться с объяснением их правильности, которое было дано многими авторитетами и которое, как можно видеть, по существу одинаково у Канта, де Моргана, Пирса и Витгенштейна. Все эти авторы сходятся в том, что заключение формально правильного рассуждения содержится в его посылках, что отрицать заключение, принимая при этом посылки, значит противоречить себе; что формальная дедукция не увеличивает нашего знания, а лишь ясно показывает то, что нам известно в иной форме; и что мы все обязаны принять правильность заключения из опасения противоречить самим себе. Логическая связь, оправдывающая такой вывод, состоит в том, что смысл или содержание вывода заключено в посылках.

Но в случае индуктивного рассуждения этого не происходит даже в малейшей степени; его невозможно представить как похожее на дедуктивное рассуждение, но имеющее лишь более слабую степень; глупо утверждать, что смысл заключения частично включен в смысл посылок. Мы можем принимать посылки и совершенно отвергать заключение, не греша никакой непоследовательностью или противоречием.

Поэтому мне представляется, что мы можем разделить рассуждения на два радикально различающихся вида, которые, говоря словами Пирса, можно охарактеризовать как (1) «экспликативные, аналитические или дедуктивные и (2) амплиативные, синтетические или (в широком смысле) индуктивные».[702] Рассуждения второго типа в важном отношении стоят ближе к воспоминаниям и восприятиям, чем к дедуктивным рассуждениям. Мы можем рассматривать восприятие, память и индукцию как три основных способа получения знания; тогда как дедукция представляет собой лишь метод упорядочения нашего знания и устранения несовместимостей или противоречий.

Логика должна тогда распадаться четко на две части: (исключив аналитическую логику, теорию терминов и суждений) мы имеем малую логику, которая является логикой совместимости или формальной логикой, и большую логику, которая является логикой открытия или индуктивной логикой.

Как мы должны теперь заметить, это различие никоим образом не совпадает с различием между достоверной и неполной верой; мы видели, что для неполной веры так же существует теория совместимости, как и для достоверной веры, хотя в силу различных причин первая не так важна, как вторая. Теория вероятности – это, по сути, обобщение формальной логики, но в ходе обобщения разрушается один из наиболее важных принципов формальной логики. Если p и не-q несовместимы, так что q логически следует из р, тогда то, что р имплицирует q, является, по словам Витгенштейна, «тавтологией» и может рассматриваться как вырожденный случай истинного суждения, не предполагающего идею совместимости. Это позволяет нам считать (не вполне корректно) формальную логику, включая математику, объективной наукой, состоящей из объективно необходимых суждений. Таким образом, это дает нам не просто ?????? ??????, т. е. если мы утверждаем р, мы обязаны, чтобы быть последовательными, утверждать также q, но и ?????? ?????,[703] т. е. если р истинно, таковым должно быть и q. Но когда мы расширяем формальную логику, чтобы охватить неполную веру, эта прямая объективная интерпретация утрачивается; если мы верим в pq со степенью 1/3 и в pq со степенью 1/3, мы обязаны, чтобы быть последовательными, верить в не-p также со степенью 1/3. Это ?????? ??????, но нельзя утверждать, что если pq на 1/3 истинно и pq на 1/3 истинно, то не-p также должно быть на 1/3 истинно, ибо это было бы полной бессмыслицей. Здесь нет соответствующего ?????? ?????. Следовательно, в отличие от исчисления для совместимой полной веры, исчисление для объективной неполной веры нельзя напрямую истолковать как совокупность объективных тавтологий.

Этого, однако, можно достичь обходным путем; мы отмечали в начале этой статьи, что исчисление вероятностей может быть истолковано в терминах соотношения двух классов; теперь мы установили, что его также можно истолковать как исчисление для совместимой неполной веры. Поэтому было бы естественно ожидать наличия тесной связи между этими двумя интерпретациями, объясняющей возможность применять одно и то же математическое исчисление к двум настолько разным совокупностям явлений. Объяснение найти нетрудно; существует множество связей между неполной верой и частотой. Например, установленные в опыте частоты часто ведут к соответствующей неполной вере, а неполная вера ведет к ожиданию соответствующих частот в согласии с теоремой Бернулли. Но ни одна из этих связей не является той, которая нам нужна; неполная вера в общем случае не может быть однозначным образом связана с какой-либо действительной частотой, ибо при установлении такой связи рассматриваемое суждение всегда берется как частный случай некой пропозициональной функции. Выбор же пропозициональной функции является в известной мере произвольным, и соответствующая частота будет значительно варьировать в зависимости от этого выбора. С утверждениями некоторых сторонников частотной теории о том, что неполная вера означает неполную веру в суждение о частоте, нельзя согласиться. Но мы обнаружили, что сама идея неполной веры предполагает ссылку на гипотетическую, или идеальную частоту; если принять аддитивность благ, то вера степени m / n – это вера, приводящая к действию, которое было бы наилучшим, если при повторении его n раз в m случаях связанное с этой верой суждение оказалось бы истинным, или, в более кратком выражении, это вера, наиболее уместная для ряда гипотетических случаев, во всем остальном одинаковых, относительно которых рассматриваемое суждение истинно в пропорции m/ n. Именно эта связь между неполной верой и частотой дает нам возможность использовать частотное исчисление в качестве исчисления для совместимой неполной веры. И в каком-то смысле мы можем утверждать, что эти две интерпретации представляют собой объективный и субъективный аспекты одного и того же внутреннего смысла, точно так же как формальная логика может быть объективно истолкована как совокупность тавтологий и субъективно – как законы непротиворечивого мышления.

Я думаю, мы убедимся в том, что этот подход к исчислению вероятностей устраняет разнообразные затруднения, которые до сих пор многих ставили в тупик. Во-первых, он позволяет оправдать аксиомы исчисления, которого совершенно недоставало таким теориям, как теория м-ра Кейнса. Ибо теперь ясно видно, что если неполная вера в одно суждение совместима с неполной верой в другое, они подчиняются этим аксиомам, но совершенно непонятно, почему им должны подчиняться таинственные логические отношения м-ра Кейнса.[704] Удивительным образом нам должны быть неведомы конкретные случаи этих отношений, и столь же удивительным образом оказываются познаваемыми их общие законы.

Во-вторых, теперь мы вполне можем обойтись без принципа индифферентности; мы не относим к формальной логике выяснение того, какими должны быть ожидания человека, относительно того, белый или черный шар он вытащит из урны; его исходные ожидания могут быть какими угодно, но только совместимыми; мы утверждаем лишь, что если у него есть некоторые ожидания, то, чтобы он был последовательным, его другие ожидания должны быть вполне определенными. Здесь просто вероятность согласуется с обычной формальной логикой, которая не занимается критическим анализом посылок, но только объявляет, что совместимыми с ними являются лишь некоторые заключения. Возможность исключить принцип индифферентности из формальной логики – это большое преимущество, ибо совершенно ясно, что нельзя установить чисто логические условия его обоснованности, как это пытается сделать м-р Кейнс. Я не хотел бы подробно рассматривать этот вопрос, поскольку это вылилось бы в буквоедство и бесконечное обсуждение произвольных дистинкций. Но любой, кто попытается с помощью методов м-ра Кейнса определить, какие, собственно, альтернативы следует считать равновероятными в молекулярной механике, например в фазовом пространстве Гиббса, очень скоро убедится, что это задача физики, а не чистой логики. Используя формулу умножения, как она применяется при определении обратной вероятности, мы можем, по теории м-ра Кейнса, свести все вероятности к соотношениям априорных вероятностей; поэтому для последних принцип индифферентности имеет первостепенную важность, но очевидно, что этот вопрос никак не касается формальной логики. Как можно на чисто логических основаниях разбить спектр на равновероятные части?

В-третьих, трудность, которая устраняется в нашей теории, в теории м-ра Кейнса проявляется следующим образом. Я думаю, что воспринимаю или помню что-то, но не уверен в этом; это, видимо, дает мне некоторые основания для веры, хотя это не так по теории м-ра Кейнса, согласно которой для меня было бы рационально иметь степень веры, задаваемую вероятностным отношением между рассматриваемым суждением и тем, что я знаю достоверно. Кейнс не может оправдать неполную веру, основанную не на рассуждении, а на непосредственном рассмотрении. На наш взгляд, в подобной вере нет ничего такого, что шло бы вразрез с формальной логикой; может ли она быть разумной, это зависело бы от того, что я назвал большой логикой и что станет предметом рассмотрения в следующем параграфе; как мы увидим, такая возможность не вызывает возражений, но она не может быть реализована, если мы полагаемся на предлагаемый м-ром Кейнсом метод оправдания неполной веры исключительно через ее связь с достоверным знанием.

5. Логика истины.

Часто правомерность разграничения логики совместимости и логики истины оспаривается; с одной стороны, утверждают, что логическая совместимость является лишь разновидностью фактической совместимости, что если вера в р несовместима с верой в q, то это просто означает, что р и q не являются оба истинными и что это необходимый или логический факт. Сам же я считаю, что это затруднение можно разрешить с помощью теории тавтологий Витгенштейна, согласно которой если вера в р несовместима с верой в q, тогда то, что р и q не являются оба истинными, есть не факт, а тавтология. Но я не намерен здесь обсуждать этот вопрос.

С другой стороны, утверждается, что формальная логика, или логика совместимости, исчерпывает собой всю логику, а индуктивная логика является либо вздором, либо частью естественных наук. Эту точку зрения, которую, как я полагаю, высказал Витгенштейн, на мой взгляд, опровергнуть труднее. Но думаю, было бы очень жаль, если бы из уважения к авторитету мы отказались от попытки сказать что-нибудь полезное об индукции.

Поэтому давайте вернемся к общему представлению о логике как науке о рациональном мышлении. Мы установили, что все общепризнанные разделы логики, а именно формальная логика, математика и исчисление вероятностей, направлены лишь на то, чтобы обеспечить отсутствие внутренних противоречий в наших представлениях. Мы ставим перед собой этот эталон совместимости и выстраиваем тщательно продуманные правила, гарантирующие его соблюдение. Но очевидно, что этого недостаточно: мы хотим, чтобы наши представления не просто были совместимыми друг с другом, но и согласовывались с фактами;[705] и даже не ясно, всегда ли совместимость дает преимущества; возможно, лучше быть правым в чем-то хоть иногда, чем никогда. Не способны мы и быть последовательными всегда, когда хотим этого: есть математические положения, истинность или ложность которых пока не может быть установлена. Однако, возможно, по-человечески правильнее испытывать определенную степень веры в них на индуктивных или иных основаниях: логика, предоставляющая оправдание вере такой степени, фактически должна идти вразрез с формальной логикой, ибо формальная логика может приписать формальной истине только веру степени 1. Мы могли бы доказать, что в теории м-ра Кейнса вероятность такой истины равна 1 при любых свидетельствах. Это, как мне представляется, особенно ясно показывает, что человеческая логика, или логика истины, указывающая людям, как они должны мыслить, не просто не зависит от формальной логики, но иногда даже несовместима с ней.

Несмотря на это, практически во всех философских размышлениях о человеческой логике и, в частности, об индукции можно проследить тенденцию сводить ее каким-либо способом к формальной логике. При этом не утверждается, за редким исключением, что совместимость сама по себе приводит к истине; но совместимость в сочетании с наблюдением и памятью часто наделяют такой способностью.

Поскольку наблюдение изменяет (по крайней мере до некоторой степени) мое мнение о наблюдаемом факте, некоторые из моих степеней веры после наблюдения обязательно оказываются несовместимыми с теми, которые я имел прежде. Мы должны поэтому объяснить, как именно наблюдение должно изменять степени моей веры; очевидно, что если р – наблюдаемый факт, степень моей веры в q после наблюдения должна быть равна степени моей веры в q при условии р, которую я имел до наблюдения, или, согласно закону умножения, должна быть равна частному от деления степени моей веры в pq на степень моей веры в р. Если степени веры изменяются у меня именно так, можно сказать, что при изменении под влиянием наблюдения они остаются совместимыми.

Используя это определение или, по теории м-ра Кейнса, используя закон умножения, мы можем взять мои нынешние степени веры и, учитывая всю совокупность моих наблюдений, установить, из каких исходных степеней веры они были бы получены в ходе такого сохраняющего совместимость изменения. Мои нынешние степени веры можно тогда считать логически оправданными, если логически оправданны соответствующие исходные степени веры. Но вопрос о том, какие исходные степени веры являются оправданными или, согласно теории м-ра Кейнса, каковы в этом случае априорные вероятности, кажется мне лишенным смысла, и, даже если он имеет смысл, я не представляю, как на этот вопрос можно было бы ответить.

Если бы мы даже применили эту процедуру к какому-то человеку и попытались выяснить, так сказать, на каких априорных вероятностях могли бы быть основаны его нынешние мнения, то, очевидно, сочли бы их обусловленными естественным отбором и общей тенденцией приписывать более высокую вероятность более простым альтернативам. Но, как я сказал, я не понимаю, что можно было бы иметь в виду, спрашивая, являются ли эти степени веры логически оправданными. Безусловно, лучше всего было бы заранее иметь достоверное знание о том, что является истинным, а что – ложным, и поэтому, чтобы получить одобрение философа, система исходных мнений должна быть именно такой. Но ясно, что с этим не согласились бы представители критикуемого мной направления. Другой альтернативой является распределение исходных вероятностей в соответствии с чисто формальной теорией, развиваемой Витгенштейном, но раз это не дает оправдания индукции, это не может дать нам и человеческую логику, которую мы пытаемся отыскать.

Попробуем поэтому сформулировать идею человеческой логики, которую не пытаются свести к формальной логике. Логика, как мы можем признать, имеет отношение не к тому, что люди действительно считают, а к тому, что они должны считать или что им было бы разумно считать. Тогда следует спросить, что имеется в виду, когда говорят, что человеку разумно иметь веру такой-то степени в некоторое суждение? Рассмотрим возможные варианты ответа.

Во-первых, иногда имеют в виду нечто такое, что можно выразить с помощью формальной логики; по уже понятным причинам эту возможность мы можем отбросить. Во-вторых, порой это просто означает, что, окажись я на месте этого человека (и не будучи, к примеру, пьяным), я бы имел веру такой степени. В-третьих, иногда подразумевают, что если бы человек мыслил по определенным правилам, которые приблизительно можно назвать «научным методом», он должен был бы иметь веру такой степени. Но, в-четвертых, все это совсем не обязательно, так как люди не всегда верят в научный метод, и подобно тому, как мы спрашиваем: «Разумно ли я рассуждаю?», мы можем спросить: «Правильно ли рассуждает ученый?» Согласно этому последнему истолкованию, как мне представляется, мы можем определить разумное мнение как мнение идеального человека в сходных обстоятельствах. Каким, однако, было бы мнение этого идеального человека? Как отмечалось ранее, наивысшим идеалом было бы всегда иметь истинное мнение и быть уверенным в нем, но этот идеал больше подходит Богу, чем человеку.[706]

Мы должны, следовательно, рассмотреть человеческий разум и установить, что же самое большее мы можем ожидать от него.[707] Человеческий разум, по существу, работает в соответствии с общими правилами или привычками; процесс мышления, не осуществляющийся в согласии с некоторым правилом, был бы просто произвольной цепочкой идей; всякий раз, когда мы выводим А из В, мы делаем это благодаря наличию некоторой связи между ними. Поэтому мы можем сформулировать вопрос об идеале так: «Каковы могли бы быть наилучшие привычки человеческого разума?» На этот большой и не совсем ясный вопрос мы вряд ли сможем ответить, если прежде не ограничим возможные ответы и четко не определим человеческую природу. Мы могли бы представить себе некоторые очень полезные привычки, отличающиеся от тех, которые присущи любому человеку. (Нужно пояснить, что я использую привычку в самом общем возможном смысле, имея в виду просто правило или обычай поведения, включая инстинкт: я не буду проводить различия между приобретенными правилами, или привычками в узком смысле, и врожденными правилами или инстинктами, но намерен всех их одинаково называть привычками.) Таким образом, совершенно общая критика человеческого разума непременно будет расплывчатой и бесполезной, но можно сказать нечто полезное, если сузить предмет рассмотрения следующим образом.

Возьмем привычку к формированию определенного мнения, например, привычку переходить от мнения о том, что гриб желтый, к мнению о том, что он вреден. Тогда мы можем принять в качестве факта то, что некоторый человек имеет такую привычку, и затем спросим, веру какой степени ему лучше испытывать к тому, что данный гриб вреден, когда он видит его перед собой; т. е. принимая, что он будет всегда придерживаться такого мнения относительно всех желтых грибов, мы можем спросить, с какой степенью доверия ему бы следовало бы относиться к тому, что они вредны. И ответ состоит в том, что лучше всего, чтобы степень его веры в то, что желтый гриб вреден, была бы равна доле вредных грибов среди желтых грибов. (Это вытекает из смысла степени веры.) Этот вывод неизбежно является неопределенным и касается всей пространственно-временной области желтых грибов, но едва ли он более неопределен, чем сам вопрос. (Ср. с плотностью газа, состоящего из молекул, в какой-то точке.).

Сформулируем это иначе: всякий раз, когда я делаю вывод, я делаю это в соответствии с некоторым правилом или привычкой. Вывод не дан нам полностью, когда даны посылка и заключение; нам нужно также отношение между ними, благодаря которому совершается вывод. Разум действует по общим законам; стало быть, если он выводит q из р, это в целом имеет место потому, что q является частным случаем функции ?х, а р – соответствующим частным случаем функции ?х, такой что разум всегда выводит ?х из ?х. Поэтому когда мы разбираем не мнения, а процессы, посредством которых они формируются, правило, следуя которому мы делаем вывод, определяет для нас диапазон применения частотной теории. Правило вывода может быть частным, как в случае, когда, увидев вспышку молнии, я жду грома, или общим, как в случае, когда, рассмотрев и обобщив 99 примеров, истинность которых я установил наблюдением, я заключаю, что и 100-й пример также будет истинным. В первом случае процесс определяется привычкой: «После вспышки молнии ожидай грома»; степень ожидания, которую эта привычка должна порождать, равна доле случаев, когда за вспышкой молнии действительно следовал гром. Во втором случае мы имеем более общую привычку на основании 99 наблюдаемых и определенным образом обобщаемых примеров делать вывод, что и 100-й пример также будет истинным; наиболее обоснованная и соответствующая этой привычке степень веры должна быть равна доле всех случаев, когда при истинности 99 примеров 100-й пример также оказывался истинным.

Так, если дано отдельное мнение, мы можем оценить его как хорошее или плохое только на основании его истинности или ложности: если же дана определенная привычка, мы можем оценить ее как хорошую или плохую в соответствии с тем, близка или далека порождаемая ею степень веры к действительной доле случаев, в которых эта привычка приводит к истине. Тогда мы можем оценивать мнения на основе нашей оценки привычек, которые их порождают.

Этот подход можно применить не только к привычкам делать вывод, но также к привычкам наблюдать и запоминать; когда некоторое воспоминание вызывает у нас определенное чувство, мы полагаем, что это воспоминание отражает нечто такое, что действительно произошло с нами, хотя мы и не уверены в этом; степень доверия к нашей памяти бывает разной. Если мы спросим, с какой степенью доверия лучше всего отнестись к какому-то конкретному воспоминанию, вызывающему это определенное чувство, ответ должен зависеть от того, как часто при появлении этого чувства запечатленное в памяти событие действительно имело место.

Среди привычек человеческого разума особенно важное место занимает индукция. Со времен Юма было немало написано по поводу оправдания индуктивных выводов. Юм показал, что они не могут быть сведены к дедуктивным выводам или оправданы с помощью формальной логики. До этого пункта его аргументация представляется мне убедительной, и предположение м-ра Кейнса, что эту аргументацию можно обойти, трактуя индукцию как форму вероятностного заключения, на мой взгляд, принять нельзя. Но считать, что в результате складывается скандальная для философии ситуация, думаю, будет ошибкой.

Нас всех убеждают индуктивные рассуждения, и наше доверие к ним разумно, поскольку мир устроен так, что индуктивные рассуждения в общем и в целом ведут к истинным мнениям. Поэтому мы не можем не доверять индукции, а если бы могли, не видели бы никаких оснований для этого, потому что мы считаем ее надежной процедурой. Верно, что если у кого-то нет привычки к индукции, мы не сможем ему доказать, что он не прав, но в этом нет ничего особенного. Если человек сомневается в своем воспоминании или восприятии, мы не сможем доказать ему, что им следует доверять; требовать доказательства такого рода вещей значит желать невозможного, и то же самое верно в отношении индукции. Она относится к первичным источникам знания, как и память: никто не считает скандалом в философии отсутствие доказательства того, что мир не возник две минуты назад и что все наши воспоминания не являются иллюзией.

Мы все согласны с тем, что если бы человек не использовал индуктивных выводов, он поступал бы неразумно: вопрос только в том, что это означает. На мой взгляд, это означает не то, что этот человек в каком-либо смысле грешил бы против формальной логики или формальной вероятности, а то, что он не владел бы очень полезной привычкой, а без нее он находился бы в намного худшем положении, ибо, скорее всего,[708] значительно реже имел бы истинные мнения.

Это своего рода прагматизм: мы судим об умственных привычках по тому, как они работают, т. е. по тому, являются ли мнения, к которым они приводят, по большей части истинными или истинными чаще, чем мнения, к которым привели бы альтернативные привычки.

Индукция – это очень полезная привычка, и поэтому ее разумно усвоить. Философия же может лишь подвергнуть ее анализу, определить меру ее полезности и установить, от каких особенностей природы она зависит. Неизбежным средством при исследовании этих проблем будет сама индукция, без которой мы были бы беспомощны. И здесь нет никакого порочного круга. Только с помощью памяти мы можем определить, насколько точны наши воспоминания; поскольку эксперименты, которые мы проводим для установления этого, окажутся бесполезными, если они не остаются в нашей памяти.

Рассмотрим в свете сказанного, какого рода предметом является индуктивная или человеческая логика – логика истины. Ее задача состоит в том, чтобы изучать способы мышления и устанавливать, с какой степенью доверия следует к ним относиться, т. е. в какой доле случаев они приводят к истине. При таком рассмотрении от естественных наук ее отличает только более общий характер исследуемых проблем. Она должна заниматься относительной надежностью различных типов научных процедур, таких как поиск каузальных законов с помощью методов Милля,[709] или применение современных математических методов вроде принципа априорности, который использовался при создании теории относительности. Подходящий план для такого исследования можно найти у Милля; я имею в виду не подробности его методов и даже не использование им закона причинности, а его трактовку предмета (индуктивной логики) как совокупности индукций об индукциях, как закона причинности, который управляет менее общими законами и сам обосновывается индукцией через простое перечисление. При оценке различных научных методов индукция через простое перечисление используется как последняя инстанция; мы выбираем наиболее простой закон, согласующийся с фактами, но если мы не обнаружим, что получаемые таким методом законы согласуются не только с теми фактами, для соответствия которым они и были разработаны, но и с другими фактами, нам следует отказаться от этого метода в пользу какого-то другого.

Франк П. Рамсей. Дальнейшие соображения (1928).

Содержание.

A. Разумная степень веры.

B. Статистика.

C. Шанс.

А. Разумная степень веры.

Когда мы выходим за рамки разумного (как в моем понимании, так и в научном), определить его точно становится совершенно невозможно. Вслед за Пирсом мы предицируем его привычке, а не отдельному суждению. Приблизительно разумная степень веры равна доле случаев, в которых привычка приводит к истине. Но, стремясь быть более точными, мы сталкиваемся со следующими трудностями:

1. Мы не можем всегда иметь дело с реально существующей привычкой: она может быть корректно выведена из некоторого предшествующего случайного или обманчивого опыта. Тогда мы обращаемся к более общей привычке создавать подобные привычки.

2. Мы не можем обратиться к доле реальных случаев; например, если в карты играют редко, рассматриваемая конкретная комбинация реально случается очень редко.

3. Иногда мы на самом деле предполагаем теорию о мире с его законами и случайными явлениями и подразумеваем не долю реальных случаев, а их шанс согласно нашей теории.

4. Но можно было бы возразить, что, принимая во внимание пункт 1, эта трудность не обязательно возникает, поскольку согласно пункту 1 мы рассматриваем только очень общие привычки, для которых имеется множество примеров, так что, если бы шанс по нашей теории отличался от действительной доли, наша теория уже была бы признана ложной.

5. Кроме того, в таком предельном случае, как индукция, случайности не могло бы быть: она ее не предполагает.

К счастью, нет необходимости сосредоточиваться на точном смысле «разумного»; это могло бы потребоваться нам по одной из двух причин: или из-за того, что разумное является предметом изучения некоторой науки (что не так); или потому, что помогало бы нам быть разумными, дабы узнать, что такое разумность (что не так, хотя некоторые ложные понятия могли бы нам помешать в этом). Чтобы показать, что этого не нужно ни для одной из этих целей, мы должны рассмотреть, во-первых, содержание логики и, во-вторых, полезность логики.

Содержание логики.

1. Предварительное философско-психологическое исследование природы мысли, истины и разумности.

2. Формулы для формального вывода, т. е. математика.

3. Советы по поводу того, как избежать путаницы (относится к медицинской психологии).

4. Обзор наиболее общих положений, известных или используемых как привычки делать вывод; или простых индуктивных вроде: «Математический метод позволил решить все эти проблемы, следовательно...»; или же систематических, когда это называется метафизикой. Все это можно было бы в любом случае назвать метафизикой, но это считают логикой, когда ссылаются на это не просто как на информацию интересную саму по себе, а как на то, что имеет отношение к нерешенной проблеме.

Очевидно, что среди всего этого единственной самостоятельной наукой является пункт 2.

Полезность логики.

Польза указанных выше пунктов 1 и 3 очевидна; интерес представляют пункты 2 и 4. Пункт 2 – математика, она необходима для обработки и систематизации нашего знания. Помимо этого пункты 2 и 4 некоторым образом помогают нам прийти к окончательным выводам.

Логика как самоконтроль (Ср. с Пирсом).

В целом самоконтроль означает или:

1) не действовать под влиянием преобладающего на данный момент желания, а остановиться и все обдумать, т. е. обратить внимание на все остальные желания и разобраться, какое из них действительно является наиболее сильным; ценность этого состоит в том, чтобы устранить непоследовательность в действиях; или 2) сформировать сознательным решением привычку действовать не в ответ на быстротечное желание или стимул, а в согласии с долговременным желанием.

Различие состоит в том, что в случае 1 мы останавливаемся, чтобы все обдумать, а в случае 2 мы все обдумали заранее и останавливаемся лишь для того, чтобы совершить то, относительно чего уже принято решение.

Поэтому логика также дает нам возможность:

1) не составлять мнения на основе данных, которые имеются непосредственно перед нами, но остановиться и подумать обо всем том, что нам известно и что имеет к этому отношение. Она позволяет нам не быть непоследовательными и обращать внимание на очень общие факты, например: все виденные мной до этого в?роны были черными, поэтому и этот ворон будет черным. – Нет, окраска у таких-то и таких других видов может быть разной. Или, например, не просто утверждать на основании ?a, ?b... вероятность (x).?x, но учесть, что a, b... являются классом, который я видел (а увиденные случаи особенно часто могут быть или не быть ?). Это различие между смещенной и случайной выборками;[710]

2) сформировать некоторые устойчивые привычки использовать определенные приемы и интерпретации, которые мы пересматриваем, только когда над чем-то размышляем. Здесь имеет место то же самое, что при любом общем суждении; нам следует считать прием «логикой», только когда он является очень общим, т. е. не когда, например, мы считаем женщин неверными, а когда, скажем, принимаем во внимание коэффициенты корреляции с вероятной ошибкой, превышающей величину самих коэффициентов.

Что касается вынесения суждения или неполного суждения (которое представляет собой решение иметь веру такой-то степени, т. е. действовать, к примеру, определенным образом), здесь необходимо отметить следующее.

A. О чем мы спрашиваем, когда задаем вопрос: «p?», а не «Верно ли считать р?» и не «Разумно ли считать р?» (хотя они могли бы быть полезными первыми шагами).

B. Но вопрос «Верно ли считать р?» нельзя разрешить, не определив р, которому он эквивалентен.

C. «Разумно ли считать р?» означает просто «Является ли р тем, что обычно имеет место в подобном случае?», и он так же неопределен, как «обычно». Постановка этого вопроса может быть полезной для нас, но ответить на него зачастую не легче, чем на сам вопрос р.

D. Нельзя установить ни точный смысл, в каком следует для пользы дела понимать «разумно» или «обычно», ни вес, приписываемый, согласно какому-либо принципу, различным соображениям такого рода. Например, смертность среди мужчин 60 лет равна 1/10, но все 20 известных мне рыжих 60-летних мужчин дожили до 70 лет. Что мне следует считать относительно неизвестного мне рыжего 60-летнего мужчины? Я могу только представить эти факты и позволить им подействовать на мое сознание. Имеющийся конфликт между двумя «обычно» должен сам разрешиться у меня в голове; ни одно из них не является ни действительно разумным, ни действительно неразумным.

E. Когда же данные очень сложны, прибегают к статистическим характеристикам. Они выбираются таким образом, чтобы оказать на меня приблизительно такое же (насколько это возможно) влияние, какое оказали бы все представленные в них факты, если бы я мог их ясно представить. Но в целом это не может быть сведено к одной формуле; оказать воздействие может и другое имеющееся у меня знание; так, по своему влиянию р может быть эквивалентным q, а ph – не быть эквивалентным qh.

F. Есть исключения, когда «Разумно ли считать р?» позволяет полностью решить проблему. Так, если нам говорят, что имя одного из этих людей начинается на «А» и всего этих людей 8, разумно верить со степенью 1/8, что имя любого из них начинается на «А», и именно это нам всем следует делать (если только мы не считаем, что к этому что-то еще имеет отношение).

G. Тем не менее обращаться к идее «разумного» будет ошибкой; лучше говорить «обычно», ибо это предполагает неточное определение области: разумное зависит от того, что считать относящимся к делу; если у нас достаточно того, что мы считаем относящимся к делу, вопрос о том, разумно ли считать р, становится, по крайней мере, таким же трудным, как и вопрос о самом р. Если же мы все считаем относящимся к делу, эти вопросы совпадают.

H. Что нам следует считать относящимся к делу? То, что полезно принять как относящееся к делу; если бы мы могли опираться на разумное отношение к тому, что мы считаем относящимся к делу, то проблема была бы решена. В противном случае этого сказать нельзя; но этот вопрос задает наблюдатель, а не тот, кто его обдумывает: если думающий человек что-то считает относящимся к делу, он не может это отбросить, а если воспринимает как не относящееся к делу, то не может это использовать.

I. Только если мы очень немногое воспринимаем как относящееся к делу, мы отвечаем или можем ответить на этот вопрос, сославшись на разумное, которое в этом случае эквивалентно тому, что мы знаем и что считаем относящимся к делу.

J. Относящимися или не относящимися к делу считаются не только суждения, но и формальные факты, например a = a; мы можем иначе реагировать на ?a, чем на любое другое ?х, не из-за чего-то такого, что нам известно об a, но, скажем, по эмоциональным причинам.

В. Статистика.

Наука статистика занимается обобщением фактов о больших группах, которые истолковываются как случайная выборка из бесконечной «популяции». Если рассматриваемые качества являются дискретными, это просто означает, что мы берем долю наблюдаемых объектов, которые обладают этими качествами, и приписываем данное соотношение гипотетической популяции. Если же качества являются недискретными, то мы представляем популяцию в удобной и простой форме, содержащей разнообразные параметры, которые затем выбираются таким образом, чтобы приписать наибольшую вероятность наблюдаемым примерам. И в том и в другом случае вероятная ошибка для такой выборки вычисляется на основе популяции (см. обо всем этом у Фишера[711] ).

Смысл этой процедуры состоит в том, что мы записываем в удобной и простой форме (1) приблизительные доли индивидов, обладающих данными качествами в разной степени; (2) число примеров, которые мы наблюдали (весомость нашей индукции) (вероятная ошибка). Нельзя задать правило, позволяющее придать числовое значение степени веры, касающейся нового примера.

Обращение к бесконечной популяции является сомнительной процедурой, которую нельзя оправдать иначе, как ссылкой на возможность работать с пределом, что лишает эту рекомендацию смысла. Процедуру вычисления параметров методом максимального правдоподобия и вероятной ошибки можно определить как прием из чистой математики; ее значение состоит в том, что она предполагает теорию или набор шансов. Соотношение в бесконечной популяции следует заменить шансом.

Конечно же, не всегда целью является простая индукция; ею может быть и каузальный анализ: мы обнаруживаем, что шансы не такие, как мы ожидали; следовательно, кость несимметрична, или люди в наши дни более внимательны, и т. п.

С. Шанс.

1. Не существует объективных шансов в том смысле, в каком их представляют себе некоторые люди, например Н. Кэмпбелл, Р. Нисбет.[712]

Не существует, к примеру, установленного факта типа «В n последовательных подбрасываний число выпавших орлов находится в пределах n / 2 ± ?(n)». Напротив, у нас есть все основания считать, что любой подобный закон был бы нарушен, если бы мы рассмотрели достаточное число примеров.

Не существует никакого эмпирически установленного факта о бесконечной серии подбрасываний; эта формулировка принимается, только чтобы избежать опровержения опытом, а то, что никакой опыт не может опровергнуть, никаким опытом нельзя и подтвердить, не говоря уже о том, чтобы доказать.

(Н. Кэмпбелл здесь просто допускает ошибку.).

Неусовершенствованная частотная теория исключается, потому что она оправдывает «аргумент полноты шансов», например в отношении пола плода.

2. Поэтому шансы необходимо определять с помощью степеней веры; но они не соответствуют чьим-либо действительным степеням веры; шансы выпадения решки после 1000 орлов и после 999 орлов равны, хотя все ожидают, что в первом случае это произойдет скорее.

3. Шансы есть степени веры в рамках определенной системы представлений и степеней уверенности, но это не степени веры какого-либо реального человека, а степени веры в рамках упрощенной системы, к которым степени веры действительных людей, скажем, автора, отчасти приближаются.

4. Эта система мнений и представлений включает прежде всего законы природы, которые в ней считаются достоверными, хотя, конечно же, люди в действительности не так уж уверены в них.

5. Помимо этого данная система содержит разнообразные вещи такого рода: если известно ?х и больше ничего, что имело бы к этому отношение, то всегда ожидай ?х со степенью веры р (что считать или не считать относящимся к делу, также точно определяется в системе), и это записывается так: шанс ? при условии ? равен р (если р = 1, это равносильно закону). Вместе с законами эти шансы образуют дедуктивную систему, согласующуюся с правилами теории вероятности, и действительные степени веры того человека, который использует эту систему, должны приближаться к степеням веры, проистекающим из этой системы и конкретного фактического знания, имеющегося у данного человека, при том, что это знание (неточно) считается достоверным.

6. Шансы в такой системе не следует смешивать с частотами; шанс ?х при условии ?х может отличаться даже от известной нам частоты, с которой ? является ?. Так, шанс выпадения орла при вчерашнем подбрасывании монеты равен 1/2, поскольку «вчерашний» не имеет здесь значения, но отношение выпавших вчера орлов к общему числу подбрасываний могло бы быть равным 1.

7. Однако очевидно, что мы не обладаем системами, которые задают нам степень веры в каждое возможное суждение на основе любого фактического знания. Наши системы покрывают только часть этого поля, и там, где такой системы нет, мы говорим, что не знаем шансов.

8. К явлениям, по поводу которых мы располагаем знанием систематических шансов, относятся азартные игры, рождаемость, смертность и все виды корреляций.

9. Под объективным шансом мы имеем в виду не просто то, что в нашей системе есть шанс.

А то, что у нас нет надежды преобразовать нашу систему так, чтобы получить пару законов.

И т. д., где ?х, ?х – дизъюнкции легко наблюдаемых свойств (по времени предшествующих ?х). Это происходит, как указывает Пуанкаре,[713] когда малые причины порождают большие следствия.

Шансы являются объективными и еще в одном смысле: в том, что каждый соглашается с ними в отличие к примеру, от ставок на лошадей.

10. Когда мы говорим, что событие не является простым стечением обстоятельств или случайностью, мы имеем в виду то, что если бы мы узнали о нем, это заставило бы нас больше не считать нашу систему удовлетворительной, хотя по нашей системе это событие может быть не более невероятным, чем любое альтернативное ему. Так, выпадение 1000 орлов подряд не было бы случайностью, т. е. если бы мы наблюдали это, нам следовало бы изменить нашу систему шансов для этой монеты. Если обозначить это как h, то шансы в нашей системе, в которой присутствует h в качестве гипотезы, заметно отличались бы от наших действительных степеней веры во что-то при условии h.

Определяя что-то как неслучайное, мы лишь имеем в виду, что наша система шансов должна быть изменена, а не то, что она должна стать системой законов. Так, для несимметричной монеты выпадение орла не является случайностью, даже если это не всегда происходит; например, шанс может равняться 2/3, а не 1/2.

Если мы говорим: «Наша встреча не была случайной», т. е. была запланированной, запланированность просто является фактором, изменяющим шансы; к примеру, мы совершаем прогулки по одной и той же дороге.

11. Именно поэтому Н. Кэмпбелл считает, что нельзя допускать появления случайностей, т. е. случайных совпадений, т. е. случайные совпадения.

Нет случайных совпадений. Выглядит как формально убедительный вывод, но он ошибочен, поскольку система – это не суждение, которое является истинным или ложным, а несовершенное приближение к ментальному состоянию, когда несовершенства при определенных обстоятельствах становятся особенно заметными.

12. Под по существу случайными явлениями мы имеем в виду то, что нет закона (здесь: обобщения контролируемой сложности), известного или неизвестного, который определяет будущее из прошлого. Если мы предположим далее, что эти явления имеют вполне определенные шансы, то это будет означать, что они имеют эти шансы в наилучшей возможной системе.

13. Выбирая систему, мы должны найти компромисс между двумя принципами: подчиняясь всегда тому условию, что система не должна противоречить никаким известным нам фактам, мы выбираем (при прочих равных условиях) самую простую систему и выбираем (при про чих равных условиях) систему, приписывающую наибольший шанс тому, что мы наблюдали. Последнее является «принципом максимального правдоподобия» и задает единственный метод верификации системы шансов.

14. Вероятность в физике означает шанс в разъясненном нами смысле, возможно, с некоторым дополнительным усложнением, вызванным тем, что здесь мы имеем дело с «теорией» в кэмпбелловском смысле, а не просто с обычной системой, представляющей собой обобщение кэмпбелловского «закона». Что есть шанс в теории, едва ли можно объяснить, пока мы не узнаем больше о природе теорий (см. след. раздел).

15. Следует кратко рассмотреть науку статистику; с нашей точки зрения, она имеет три части:

A) составление и упорядочение выборок из разнообразных данных;

B) индукцию, т. е. создание системы шансов на основе данных с помощью принципа максимального правдоподобия;

C) каузальный анализ; например, у этой игральной кости слишком часто выпадает одна из граней, следовательно, ее центр тяжести должен быть смещен к противоположной грани.

16. Единственная трудность возникает в связи с пунктом с) – каузальным анализом, в котором мы, по-видимому, принимаем утверждение о шансе в качестве факта и рассуждаем так: «Столь частое выпадение шестерки не случайно». ?, «шанс > 1/6», ?, «центр тяжести игральной кости смещен». Это рассуждение кажется несовместимым с нашим решением того парадокса, согласно которому то, что шанс = 1/6, не совместимо с этой случайностью. Это решение состояло в том, что «шанс = 1/6», «шанс > 1/6» не являются суждениями и поэтому не могут служить посылками или заключением в рассуждениях.

17. С подобным затруднением можно справиться, если задуматься над тем, что система, которую мы в конечном счете используем, не только задает нам то, что степень веры, или шанс, что кость х упадет шестеркой вверх при условии, что х подброшена, = 1/6, но и то, что шанс, что х упадет шестеркой вверх при условии, что х подброшена и является несимметричной, > 1/6. Следовательно, посредством транспозиции получаем: х несимметрична / х падает шестеркой вверх. х подброшена > х несимметрична / х подброшена. Если a /bh > a/h, то b/ah > b /h, и именно так мы рассуждаем. На первый взгляд то, что шанс выпадения х шестеркой вверх равен р, трактуется здесь как подлинное суждение, но в действительности оно означает лишь невыраженное условие, которое в нашей системе, будучи добавленным к гипотезе, дает шанс р.

18. Мы можем сформулировать это так: статистический каузальный анализ предполагает фундаментальную систему, в рамках которой он осуществляется или которую оставляет без изменений; ни тот, ни другая, очевидно, не истолковываются как суждение. Таким образом истолковывается, видимо, более узкая система, которая выводится или может быть выведена из фундаментальной системы при добавлении эмпирической посылки, и если что действительно и истолковывается как суждение и затем видоизменяется или отвергается, так это эмпирическая посылка, а не более узкая система, которая на ней основывается.

Конечно же, эта эмпирическая посылка может быть неизвестной или весьма неопределенной; например, из того факта, что мальчиков рождается больше, чем девочек, я заключаю, что сперматозоиды, несущие признак мужского пола, имеют некоторое превосходство в количестве, подвижности или способности к оплодотворению или это происходит по любой другой из тысячи возможных причин, поскольку согласно принципу индифферентности, входящему в мою фундаментальную систему, наблюдаемое неравенство было бы крайне маловероятным, если бы такой причины не существовало. Но, видимо, здесь нет принципиального различия между этим случаем и случаем с несимметричной монетой.

19. Замечание по поводу проблемы Пуанкаре: «Почему случайные события подчиняются закону?» В сущности, ответ состоит в том, что они не подчиняются, учитывая, что никакие обобщения не возможны относительно всей совокупности случайных событий (возьмите, к примеру, инфекционные болезни, дактили в гекзаметрах, смертность от удара копытом, рождаемость великих людей).

Пуанкаре считает парадоксальным то, что актуарий может по незнанию очень легко сделать весьма полезные выводы, тогда как если бы он знал законы здоровья, он вынужден был бы совершать бесконечные вычисления. В действительности же он действует не по незнанию, а опираясь на установленные опытным путем частоты.

20. Замечание о «произвольном» выборе.

Кейнс,[714] по сути, дает ему правильное объяснение. Но:

A. Важно ввести понятие описания. Ведь в целях получения ?х нам нужно не то, что a – произвольный элемент из x(Sx), а то, что произвольным является описание (?х)(?х), когда х = (?х)(?х) безотносительно к ?х/Sx. h;

B. Существенно важно расширить значение этого термина, чтобы охватить не только выбор одного элемента, но многих; так, то, что ?x задает произвольный выбор n S по отношению к ? x, означает, что ? = x(?х) является безотносительным для вероятностей вида: доля ?, которая есть.

Идея произвольного выбора полезна в индуктивном рассуждении, в котором убедительность аргументации: «Доля S, которые есть ?, равна ?» . . «Доля S, которые есть ?, равна ?», зависит от того, является ли осуществляемый выбор ? произвольным. Если ? = 1, то, конечно же, ценность этой аргументации усиливается, если ? склоняется не в пользу ?, и ослабляется, если ? склоняется в пользу ?.

Франк П. Рамсей. Последние работы (1929).

Вероятность и неполная вера.

Недостатком моей статьи о вероятности было то, что неполная вера в ней рассматривалась как психологический феномен, определяемый и измеряемый психологом. Но такого рода психология не позволяет далеко продвинуться, и ей нет места в развитой науке. Фактически понятие степени веры, равной 2/3, бесполезно для стороннего наблюдателя, кроме случая, когда оно используется самим человеком, который говорит: «Я верю в это со степенью 2/3», т. е. (это, по крайней мере, наиболее естественная интерпретация) «Я верю в это с точно такой же степенью, как в p ? q, когда считаю p, q, r равновероятными и знаю, что только одно из них истинно». В чем же смысл этого числового сопоставления? Как используется это число? В очень многих случаях оно используется просто как основа для получения других таких же чисел с тем, чтобы в итоге прийти к числу настолько близкому к 0 или 1, что его можно считать 0 или 1, и чтобы неполная вера стала полной. Но иногда это число само используется при принятии практического решения. Как? Я хотел бы ответить: в соответствии с законом математического ожидания, но не могу, поскольку мы могли бы использовать это правило, если бы были в состоянии измерять хорошее и плохое (или благо и зло). Но, возможно, некоторым образом мы приближаемся к этому, когда в экономике предполагаем, что максимизируем неизмеряемую полезность. Возникает также вопрос, почему же именно закон математического ожидания. Ответ на него состоит в том, что если мы используем вероятность для измерения полезности, как показано в моей статье, условие совместимости требует именно этого закона. Конечно, если бы полезность измерялась другим способом, например в деньгах, мы бы не использовали математическое ожидание.

Если одинаковые различия в полезности означают для человека одно и то же, то полезность может измеряться в деньгах так же, как и в чем-либо ином. Однако с помощью нашего понятия вероятности или с помощью идеи времени можно уточнить их значение; т. е. x – y = y – z, если x в течение 1 дня и z в течение 1 дня = y в течение 2 дней. Но чтобы время не влияло, соответствующие временные отрезки должны быть длительными, относиться к разным периодам жизни одного человека, или к разным людям. Приводят ли эти два метода к одному и тому же результату? Можно ли доказать это с помощью закона Бернулли? Очевидно, нет; Бернулли позволяет оценить только шансы. Человек мог бы считать 1 единицу чего-то хорошего и 1 единицу чего-то плохого равными 2 единицам чего-то нейтрального, но при этом считать 2 единицы плохого настолько ужасным, что не захочет рисковать. (Но с этим можно справиться! Был бы только шанс, что это не произойдет.) Думаю, это показывает, что мой метод измерения является более оправданным; он один подходит для работы с целокупностями (или неделимыми сущностями) (wholes).

Это всего лишь идея; но есть ли в ней действительно какой-либо смысл? Думаю, мы можем сказать следующее.

Теория – это множество суждений, содержащее p и q всякий раз, когда оно содержит p и q, и если оно содержит какое-либо р, оно содержит и все его логические следствия. Интерес к подобным множествам проистекает из того, что можно принять одно из них в качестве включающего все то, во что мы верим.

Теория вероятности – это множество чисел, связываемых с парами суждений, подчиняющимися исчислению вероятностей. Интерес к подобному множеству проистекает из того, что, опираясь на него, можно действовать последовательно.

Математика, конечно, интересует только форма вероятности; надо признать, что он имеет дело лишь с достоверным.

Перевод с англ. Л.Б. Макеевой.

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011.

Обозначения и символы, встречающиеся в рукописи Рамсея.

Памятники экономической мысли. К 125-летию со дня рождения И.И. РУБИНА.

Людмила Л. Васина. И.И. Рубин и его рукопись «Очерки по теории денег Маркса».

Выражение «рукописи не горят» в полной мере относится к публикуемой ниже работе одного из наиболее крупных и оригинальных экономистов 1920-х годов Исаака Ильича Рубина. Чудом уцелевшая рукопись, озаглавленная автором «Очерки по теории денег Маркса», публикуется впервые спустя более 80 лет после своего создания. Хотелось бы надеяться, что данная публикация будет своего рода данью памяти безвременно трагически погибшему ученому и поспособствует восстановлению его имени в отечественной экономической науке.

И.И. Рубин в 1927 г., г. Москва (РГАСПИ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 3. Л. 3.).

Имя Исаака Ильича Рубина (1886–1937) сегодня хорошо известно в научном мире. Когда после более 40 лет забвения главные работы Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса» и «История экономической мысли» вышли в переводах в США, Великобритании и ФРГ,[715] идеи Рубина вновь, как когда-то в СССР, стали предметом содержательных научных дискуссий. В спорах вокруг работ и идей Рубина отмечалось, что перед читателем оказалось не устаревшее, почти 50-летней давности сочинение, а вполне современное, оригинальное, глубоко аргументированное произведение, фактически содержавшее полное изложение модной в 1960 – 1970-х годах концепции отчуждения. В центре дискуссий, как и когда-то в 1920-е годы, были интерпретации Рубиным предмета политической экономии, теории стоимости Маркса, в частности, трактовка категории абстрактного труда, товарного фетишизма и др. Имели место, правда, и оценки другого рода, в которых главный труд Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса» характеризовался как сугубо «академический», «утомительный для восприятия», «написанный без учета политического контекста» и относящийся, с позиций сегодняшних дискуссий вокруг Маркса, скорее к «музею древностей». Эти оценки были бы, несомненно, более взвешенными и справедливыми, если бы их авторам были известны обстоятельства жизни И.И. Рубина и условия, в которых писались «академические» труды ученого. Адекватная оценка научного наследия Рубина невозможна без учета трагической судьбы ученого, к сожалению, не уникальной для того сложного периода советской истории.[716]

* * *

Рубин родился 12 июня 1886 г. в г. Двинске (ныне Даугавпилс, Латвия) в состоятельной еврейской семье. Он получил традиционное для своей среды образование – с пяти лет учился в хедере, затем у домашних учителей и в гимназии. Сдав экстерном курс классической гимназии в г. Витебске, Рубин поступил в 1906 г. на юридический факультет Петербургского университета, который окончил в 1910 г. Помимо юриспруденции его уже тогда интересовали экономические дисциплины, которые на юридическом факультете (экономического факультета в те годы в университете не было) преподавали автор фундаментальных работ по вопросам денежного обращения, финансам и кредиту в России И.И. Кауфман и первый российский экономист с мировым именем М.И. Туган-Барановский, основные работы которого – «Промышленные кризисы» и «Русская фабрика в прошлом и настоящем» – получили широкую известность не только в России, но и благодаря их переводам (прежде всего на немецкий язык) в других странах.

По окончании университета Рубин некоторое время работал в Петербурге в нотариальной конторе. В 1912 г. он переехал в Москву, где продолжал заниматься юридической практикой, сочетая ее с литературной и научной работой. В 1913–1914 гг. Рубин опубликовал первые статьи по гражданскому праву. С 1915 г. до августа 1917 г. он работал секретарем-делопроизводителем Земского союза и Московского городского союза; в 1917–1918 гг. был секретарем и помощником в юридической части Московской экономической кассы страхования, работал также в редакциях разных журналов. После Февральской революции 1917 г. Рубин активно сотрудничал с газетой «Известия», опубликовал более десятка статей по текущим экономическим и социальным проблемам, печатался также в журналах «Рабочий мир» и «Продовольственное дело».

По своим политическим взглядам И.И. Рубин был в те годы социал-демократом. Его политическая деятельность началась в 1904 г., когда он вступил в организацию еврейских рабочих «Бунд» и вел активную пропагандистскую работу среди рабочих в черте оседлости. В 1905 г. впервые был арестован, но спустя два месяца, по амнистии после царского Манифеста 17 октября, выпущен на свободу. Во время Первой мировой войны Рубин примыкал к левому крылу меньшевиков – меньшевикам-интернационалистам. К Октябрьской революции отнесся сдержанно, но с самого начала считал необходимым работать в органах советской власти. Вместе с тем Рубин продолжал свою деятельность в московской организации Бунда, а когда в апреле 1920 г. в ней произошел раскол, остался с той частью членов организации, которая отказалась идти на слияние с РКП(б) и объявила себя правопреемницей Бунда. Рубин был избран в Центральный комитет Бунда, затем стал секретарем ЦК. Он и в дальнейшем продолжал считать себя последовательным социал-демократом, не скрывая своего несогласия со многими методами руководства ВКП(б). 20 февраля 1921 г. во время пленарного заседания ЦК Бунда Рубин был задержан и помещен в Бутырскую тюрьму. Однако следствию не удалось получить никаких конкретных данных для его обвинения в контрреволюционной деятельности, и вскоре Рубин был освобожден.

Спустя девять месяцев, в ночь с 5 на 6 ноября 1921 г., Рубин был вновь арестован. На этот раз его арест получил общественный резонанс. С протестом в Московском совете выступила фракция меньшевиков, в ВЧК были направлены ходатайства от президента Московского государственного университета историка В.П. Волгина, декана факультета общественных наук МГУ академика Н.М. Лукина, а также наркома просвещения А.В. Луначарского. К этому времени имя Рубина было хорошо известно в научной и преподавательской среде.

Революция открыла для Рубина возможность заниматься преподавательской деятельностью, что для него как еврея по происхождению было исключено в царской России. В 1919–1921 гг., находясь на службе в Красной Армии, Рубин преподавал общественные науки на Московских Военно-технических курсах, летом 1920 г. прочел курс политической экономии на учительских курсах при Наркомпросе, в 1920–1922 гг. работал в комиссии Наркомпроса по составлению учебных программ и планов для школ и университетов, некоторое время был заведующим отделом обществоведения Гуманитарно-педагогического института. С февраля 1921 г. Рубин – профессор 1-го Московского университета, одновременно он преподавал политическую экономию в Институте красной профессуры, Институте народного хозяйства и в Коммунистическом университете им. Я.М. Свердлова. В 1919 г. будущий директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса (ИМЭ) Д.Б. Рязанов привлек Рубина к работе над «Библиотекой научного социализма», к переводу с немецкого языка третьего тома «Литературного наследия Маркса и Энгельса»[717] и их переписки. В 1922 г. уже в качестве директора ИМЭ, когда встал вопрос об издании всех экономических работ Маркса в первом русском издании сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, Рязанов также привлек к этой работе Рубина. С этого времени занятия Рубиным экономической теорией и специально экономической теорией марксизма стали основной сферой научных интересов. Не подлежит сомнению, что превращение Рубина в ведущего экономиста-марксоведа, реализация его потенций талантливого исследователя, переводчика вряд ли состоялись бы без активного участия в его судьбе Д.Б. Рязанова.

На основе интенсивной преподавательской деятельности и анализа переводимых им на русский язык трудов Маркса Рубин написал первые научные работы по истории экономической мысли и экономической теории Маркса. В начале 1920-х годов он – один из ведущих советских экономистов-теоретиков и историков экономической мысли. Этот факт подчеркивался во всех ходатайствах по освобождению Рубина из-под ареста. 22 ноября 1921 г. под поручительство академика В.П. Волгина Рубин был освобожден, однако следствие по его делу прекращено не было.

Имея репутацию яркого лектора, Рубин продолжал преподавательскую деятельность. Он занимался также разработкой теоретических проблем политической экономии, в первую очередь связанных с интерпретацией экономической теории Маркса, историей экономических учений, перевел и сопроводил своим комментарием ряд известных в то время трудов западноевропейских экономистов, написал предисловия, вступительные статьи ко многим переводным изданиям работ немецких и английских авторов, выходившим в 1920-е годы. Рубин избегал излагать общепризнанные части экономической системы марксизма, стремился уделить внимание спорным вопросам, представлявшим теоретический интерес.

Наибольшую известность получила работа И.И. Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса». Этот главный труд ученого вышел в свет в начале 1923 г. и на протяжении 1920-х годов переиздавался еще три раза. Вначале это была небольшая книжечка, состоящая из двух разделов. Но уже в первом издании «Очерков» были в основном сформулированы принципиальные положения, вокруг которых впоследствии развернулась дискуссия. Не вступая в прямую полемику, Рубин фактически оспаривал в своей работе распространенные в начале 1920-х годов интерпретации Марксовой трудовой теории стоимости и товарного фетишизма, представленные, в частности, в комментариях П.Б. Струве к русскому изданию первого тома «Капитала» Маркса (СПб.: О.Н. Попова, 1906) и в «Курсе политической экономиии» A.A. Богданова и И.И. Степанова (т. 2, вып. 1, М.: Госиздат, 1919; первое издание вышло в 1910 г.). Теория стоимости определялась Струве как блестящий исторический экскурс, не имеющий отношения к реалиям товарно-капиталистического хозяйства. Товарный фетишизм в системе Маркса трактовался Богдановым и Степановым как надуманный раздел «Капитала», не имеющий прямого отношения к понятию стоимости, или как элемент общественной идеологии классового общества. Абстрактный труд определялся ими как затраты труда в физиологическом смысле, а величина стоимости – пропорционально трудовым затратам. Если учесть, с одной стороны, отсутствие в то время новых переводов и изданий «Капитала» и, с другой стороны, популярность названных изданий, становятся более понятными содержание и логика труда И.И. Рубина.

На базе методологии Маркса Рубин предпринял собственную попытку дальнейшей разработки важнейших аспектов теории стоимости, не получивших достаточного развития в «Капитале», а именно проблем абстрактного труда и редукции сложного труда. В изложении проблем теории стоимости и товарного фетишизма он выступал как представитель классической марксистской традиции, опираясь в первую очередь на анализ методологических проблем теории трудовой стоимости в статьях Р. Гильфердинга «Бём-Баверк как критик Маркса» и «Постановка проблемы теоретической экономии у Маркса», опубликованных в 1903 г. в теоретических изданиях германской социал-демократии «Die Neue Zeit» и «Der Kampf». Важным элементом концепции Рубина было обоснование методологического принципа различения вещественного («материально-технического») содержания и социальной формы, т. е... говоря современным языком, вещественной (вещной) формы и социально-экономического содержания (сущности) экономических процессов. Истоки этой концепции прослеживаются в работах Р. Гильфердинга, но значительный вклад в обоснование и развитие данного принципа в отечественной литературе внес именно И.И. Рубин. Проведение принципа различения вещной формы и социально-экономического содержания экономических процессов создавало предпосылки для использования экономического наследия Маркса применительно к анализу различных общественных форм производства, что имело большое значение как в 1920-е годы, так и в более позднее время.

Весьма тонко подходил Рубин к пониманию соотношения материального и идеального при анализе товарного фетишизма. Он показывал, что порождаемый товарным миром фетишизм – объективная реальность и одновременно продукт человеческого сознания. Дальнейшее развитие этот подход получит в работах советского философа Э.В. Ильенкова.[718]

Развитые в «Очерках по теории стоимости Маркса» оригинальные идеи Рубина об абстрактном и конкретном труде, товарном фетишизме, отчуждении и др. оказались в центре теоретических дискуссий 1920-х годов в области политической экономии. «Очерки» оценивались современниками Рубина как одно из наиболее серьезных исследований теории стоимости Маркса. Известно, что очень высоко ценил работу Рубина Н.И. Бухарин, считавшийся в те годы наиболее авторитетным знатоком марксизма и теоретиком партии. Написанные в строго академическом ключе, лишенные сиюминутной актуальности «Очерки» закладывали основы научного, творческого подхода к теории Маркса, свободного от пропагандистской упрощенности и догматизма. На протяжении не только 1920-х годов, но и позже в советской науке не было ни одной работы по данной проблематике, которая стояла бы на уровне этого труда Рубина, хотя и не свободного от спорных моментов.

Выход в свет первого издания «Очерков» совпал по времени с новым арестом Рубина 27 февраля 1923 г. По решению комиссии НКВД «за активную антисоветскую деятельность» он подлежал заключению на три года в Архангельский лагерь. Хлопоты близких и знакомых, среди которых был и тогдашний посол СССР в Германии H.H. Крестинский, помогли отсрочить отправку слабого здоровьем Рубина, страдавшего к этому времени неврозом сердца, туберкулезом легких и болезнью желудка, на Север. Однако осенью 1923 г. его все-таки отправили в Суздальский лагерь, но из-за резкого ухудшения здоровья вскоре вновь вернули в Бутырскую тюрьму. В своем письме из Суздальского лагеря Рубин писал 28 октября 1923 г., что заключение в Суздале было более мучительным и разрушительным для его здоровья, чем даже «очень суровый режим» Бутырки.[719]

Тем более поразительно, что время, проведенное Рубиным в заключении и затем в ссылке, было заполнено интенсивнейшим научным трудом. К моменту ареста он выполнял множество заявок и заданий различных издательств, а также ИМЭ. Для продолжения работы в тюрьме Рубин получал, прежде всего благодаря поддержке Д.Б. Рязанова, все необходимые книги, журналы и прочие материалы (тогда это еще было возможно). В частности, по заданию Рязанова, в Бутырской тюрьме (июнь 1924 г.) Рубин начал работу над новым переводом на русский язык работы Маркса «К критике политической экономии». Естественно, все выходившее из-под пера ученого, проходило цензуру. Вряд ли случайно поэтому преобладание в деятельности Рубина этого периода работ над переводами, научного редактирования книг историко-экономического содержания, сугубо научный подход к комментированию экономических произведений Маркса, которые он готовил во время заключения к публикации, отсутствие в этих работах Рубина какого-либо намека на политическую и научную жизнь того времени.

Показательный эпизод произошел после 19 декабря 1924 г. в Бутырской тюрьме, когда пришло распоряжение об освобождении Рубина из тюрьмы и отправке в ссылку в г. Карасубазар в Крыму. ИИ Рубин попросил отсрочить его освобождение, мотивируя свою просьбу следующим образом: «У меня на руках две большие работы, из них одна учебного характера («Хрестоматия по истории политической экономии»: около 450 страниц), подлежащая немедленной сдаче в Госиздат и требующая для окончательного редактирования не более 6–7 дней. В случае немедленного отъезда я буду лишен возможности переслать единственную рукопись, плод полугодовой работы, и в лучшем случае сдача задержится на 2–3 месяца».[720] Просьба Рубина была удовлетворена, его пребывание в тюрьме было продлено на несколько дней. К концу декабря 1924 г. Рубин завершил работу и только после этого был отправлен в ссылку. Перед отъездом он обратился с просьбой «заехать на два часа в Институт Маркса и Энгельса для отбора необходимой для дальнейшего выполнения заказов Института и Госиздата литературы, а также для личного разговора с Д.Б. Рязановым по поводу выполнения работы для Института». Разрешения на эту встречу Рубин не получил.

В Карасубазаре Рубин и его жена сняли две комнаты в одноэтажном домике, где прожили до весны 1926 г., несмотря на неоднократные просьбы Рубина перевести его в более подходящую для его здоровья местность Крыма. Зимой 1925–1926 г. здоровье Рубина резко ухудшилось, к старым болезням добавился суставной ревматизм в тяжелой форме, усугубивший заболевание сердца. Срок ссылки Рубина истекал 13 апреля 1926 г., однако несмотря на ходатайства известных в то время обществоведов Ш.М. Дволайцкого, М.Н. Покровского и др., ему в течение трех лет было запрещено проживать в Москве, Ленинграде и ряде других крупных городов, и лишь августе 1926 г. Рубин получил разрешение поселиться в Саратове. Однако по ходатайству Рязанова, Рыкова и Бухарина ему разрешили в октябре 1926 г. приехать в Москву на три недели, а 26 ноября 1926 г. Особое совещание при Коллегии ОГПУ постановило: «Рубина Исаака Ильича досрочно от наказания освободить, разрешив свободное проживание по СССР».[721]

Трудно поверить, но именно в заключении и в ссылке (с весны 1923 по осень 1926 г.) Рубин подготовил около двадцати пяти научных работ, в том числе второе, существенно переработанное и вдвое увеличенное по объему издание «Очерков по теории стоимости Маркса». Среди сделанного им в это время перевод и предисловие в книге И. Розенберга «Теория стоимости у Рикардо и у Маркса», второе издание книги «Народное хозяйство в очерках и картинках» (совместно с P.M. Кабо), научное редактирование книги В. Либкнехта «История теории стоимости в Англии» и вступительная статья к ней, перевод книги Г. Леви «Основы мирового хозяйства» (все работы относятся к 1924 г.), а также подготовка вышедших позднее книг «Физиократы» (1925), «История экономической мысли» (1926), «Современные экономисты на Западе» (1927). Помимо этого для Института Маркса и Энгельса Рубин продолжал работать над переводом работы «К критике политической экономии» и переводил на русский язык рукопись Маркса «Замечания на книгу А. Вагнера "Учебник политической экономии"», написал ряд статей и рецензий для журнала «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса». Он также составил антологию «Классики политической экономии от XVII до середины XIX в.», сопроводив каждый раздел своими содержательными вступительными замечаниями. В эти же годы Рубиным были написаны три большие статьи – «Австрийская школа», «Амортизация» и «Вульгарная политическая экономия» – для первого издания Большой советской энциклопедии.[722]

С конца 1926 г. и до своего нового ареста в ночь на 24 декабря 1930 г. Рубин являлся сотрудником Института К. Маркса и Ф. Энгельса. К сожалению, документальных свидетельств о работе Рубина в институте не сохранилось, за исключением отдельных упоминаний его имени в рабочих документах ИМЭ начала 1930-х годов, уже после ареста Рубина.[723] Как свидетельствовал Рязанов в своем письме в Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиум Центральной Контрольной Комиссии от 23 февраля 1931 г., в ИМЭ Рубин зарекомендовал себя как «прекрасного работника, очень знающего экономиста и прекрасного переводчика». Вскоре после прихода Рубина в Институт Рязанов передал ему заведование кабинетом политической экономии, который должен был стать центром подготовки к печати экономических произведений Маркса. Непосредственными помощниками Рубина были сотрудники кабинета Е.А. Каганович, Владимиров,[724] А.Л. Реуэль. Коллегой Рубина оказался и Роман Роздольский, который в своем капитальном труде «История создания „Капитала“», изданном во Франкфурте на Майне в 1968 г., назвал И.И. Рубина после десятилетий забвения «выдающимся русским экономистом» и поведал о трагической судьбе Рубина и большинства приверженцев его научной школы, которые «погибли в сталинских застенках и концентрационных лагерях».[725]

Руководимому И.И. Рубиным небольшому коллективу предстояло сделать квалифицированный перевод многих не публиковавшихся ранее на русском языке экономических работ Маркса и Энгельса, сопоставить с подлинниками и отредактировать существующие переводы, собрать материал для научного комментирования произведений Маркса и Энгельса. В значительной части вся эта работа разворачивалась в таком масштабе впервые. Собранная в кабинете политической экономии, прежде всего стараниями Рязанова, уникальная коллекция литературы – около 14 тыс. книг по проблемам политической экономии и истории экономической мысли – обеспечивала квалифицированную подготовку работ Маркса и Энгельса к публикации как на русском языке, так и на языке оригинала в первом издании Полного собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языках оригинала (МЭГА), работа над которым началась также в эти годы.[726]

Под руководством и при непосредственном участии Рубина был подготовлен к изданию ряд тематических сборников, в том числе «Наемный труд и капитал», «К жилищному вопросу», «Энгельс о "Капитале"», «Свобода торговли и протекционизм», «Маркс и Энгельс о крестьянстве». Помимо издания работ Маркса и Энгельса Рубин занимался переводом на русский язык классиков политической экономии, в частности, подготовкой русского издания труда А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». Однако главной заслугой И.И. Рубина в Институте стала подготовка в 1927–1930 гг. нового издания работы Маркса «К критике политической экономии». Существовавшее на тот момент русское издание «К критике политической экономии» в переводе П.П. Румянцева (1-е изд. М., 1896; 3-е изд. Пг, 1922; 4-е изд. М., 1922) было неудовлетворительным, особенно с точки зрения перевода важнейших экономических терминов. Отсутствовал и научно-справочный аппарат.

Подготовленное Рубиным совместно с А.Л. Реуэлем и Е.А. Гурвич к печати новое издание работы «К критике политической экономии» было для того времени образцом научно-публикаторской работы. Был существенно улучшен перевод, отработана терминология, выработан тип примечаний, комментирующих и поясняющих текст, а также справочных указателей (имен, литературы, предметный). Аналогов такого издания не существовало в то время и за рубежом. Новое издание «К критике политической экономии» вышло в свет в июне 1929 г. к 70-летию этого произведения Маркса. В 1930 г. вышло его второе издание. Фактически это издание «К критике...» послужило прообразом и основой для последующих русских изданий этой работы Маркса, вплоть до ее последней публикации на языке оригинала в издании МЭГА.[727]

Правда, после ареста Рубина и Рязанова данное издание было изъято из библиотек, а Институт срочно приступил к подготовке нового издания «К критике...», в основу которого был положен перевод Румянцева, сверенный с немецким изданием «К критике...», вышедшим в 1924 г. В этом издании было изъято предисловие, написанное арестованным к этому времени Рязановым, а подготовленный Рубиным обширный научно-справочный аппарат был сведен к небольшим указателям имен и литературы. Книга была сдана в производство 3 ноября 1931 г. и вышла в свет в апреле 1932 г. Следующее издание работы Маркса «К критике политической экономии», в редакционном предисловии к которому подчеркивалось, что оно заново подготовлено Л.А. Леонтьевым на основе первого немецкого издания 1859 г., появилось в 1933 г. Участие Рубина в подготовке «К критике...» было предано забвению, хотя текстуальное сопоставление всех последующих переводов свидетельствует о том, что основой этих «новых» русских переводов работы Маркса нередко был именно вариант Рубина.

В процессе подготовки своего издания «К критике политической экономии» Рубин специально исследовал историю создания первой главы первого тома «Капитала» и впервые проанализировал историю анализа Марксом товара от работы «К критике политической экономии» (1859) до французского издания первого тома «Капитала» (1872–1875).[728] Параллельно с плановой работой в ИМЭ Рубин продолжал собственные исследования в области экономической теории и истории экономической мысли. Его «История экономической мысли», являвшаяся в 1920-е годы самым известным учебным пособием по данному курсу, переиздавалась ежегодно. Наряду с этим Рубин регулярно публиковал развернутые критические обзоры зарубежной и советской литературы по проблемам политической экономии и теории марксизма. Он написал рецензии на книги X. Дитцеля, Ф. Петри, Ф. Поллока, К. Мюса, В.Г. Паттерсона, В. Эмметта и др.[729] К концу 1920-х годов список научных трудов Рубина насчитывал более 80 названий. Он возобновил преподавательскую деятельность в Институте Красной профессуры, Институте народного хозяйства, МГУ, Институте экономики Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), читая лекции по политической экономии, «Капиталу» Маркса, истории экономических учений.[730]

В плане Института К. Маркса и Ф. Энгельса на 1931 г. значилась подготовка новых изданий «Капитала» и «Теорий прибавочной стоимости», но И.И. Рубину уже не довелось участвовать в этой работе.

В 1928 г. началась дискуссия о книге И.И. Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса», вначале носившая характер научного спора, но постепенно переросшая в травлю ученого по политическим мотивам. Рубину были инкриминированы фальсификация экономической теории марксизма, идеалистический подход к экономическим категориям, отрыв формы от содержания и др. Его идеи получили название «рубинщины», а сам он был объявлен лидером идеалистического направления в политической экономии.[731] Дискуссию завершила в начале 1930 г. статья В. Милютина и Б. Борилина «К разногласиям в политической экономии» в теоретическом органе ЦК ВКП(б) журнале «Большевик».[732] В это же время Рубин был вынужден оставить преподавательскую деятельность.

19 ноября 1930 г. в одной из статей в «Правде» Рубин был назван «участником разоблаченной меньшевистско-кулацкой вредительской группировки».[733] Имя Рубина фигурировало в показаниях H.H. Суханова, В.Г. Громана и В.В. Шера, арестованных по делу так называемого Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков).[734] На публикацию в «Правде» Рубин ответил письмом в редакцию газеты, в котором отвергал свою причастность к каким-либо «вредительским» группировкам.[735] 1 декабря 1930 г. Рубин попросил Рязанова принять его и подал заявление об уходе из Института К. Маркса и Ф. Энгельса. Рязанов принял отставку, но, желая поддержать ученого, предложил Рубину продолжать работу над объектами Института на условиях аккордной оплаты в качестве ответственного редактора экономических работ Маркса и серии «Классики политической экономии». В ночь на 24 декабря 1930 г. Рубин был арестован. Начался последний, наиболее трагический период его жизни.

Спустя полтора месяца после ареста Рубин согласился признать себя членом программной комиссии Союзного бюро, а также то, что он хранил в своем рабочем кабинете в ИМЭ документы меньшевистского центра, причем, увольняясь из Института, якобы передал эти документы в запечатанном конверте Рязанову как документы по истории социал-демократического движения.[736] 8 февраля 1931 г. Рубин под диктовку следователей написал письмо Рязанову, в котором просил его вернуть никогда не существовавшие документы, якобы необходимые для следствия.[737] Вечером 12 февраля письмо было предъявлено Рязанову непосредственно Сталиным в присутствии Молотова, и Сталин отдал распоряжение о проведении обыска в Институте. В ночь с 15 на 16 февраля 1931 г. директор ИМЭ Д.Б. Рязанов был арестован.

Воспоминания сестры Рубина Б.И. Желтенковой, записанные с его слов во время посещения Рубина и его жены в ссылке в 1935 г., содержат уникальную информацию о ходе следствия по делу Рубина, обстоятельствах, при которых от него были получены не только признательные показания о принадлежности к программной комиссии Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), но и компрометирующие данные против Рязанова, послужившие основанием для ареста последнего.[738] Описываемая в воспоминаниях очная ставка Рубина с Рязановым 20 февраля 1931 г.[739] показывает трагедию, пережитую Рубиным, не сумевшим выдержать применявшиеся к нему методы воздействия – на протяжении полутора месяцев бесконечные допросы, запрет спать, избиения, карцер. После первых трех вопросов Рязанов прервал очную ставку. Он увидел запуганного, дрожащего, с трудом выдавливающего из себя слова И.И. Рубина. «Брата, – пишет Б.И. Желтенкова, – тут же отвели в камеру, в камере он начал биться головой о стену. Кто знал спокойствие и выдержанность Рубина, может понять, до какого состояния он был доведен».[740] Воспоминания Б.И. Желтенковой были впервые использованы P.A. Медведевым в его книге «О Сталине и сталинизме».[741] По приговору судебного процесса по делу Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков) (1–9 марта 1931 г.) И.И. Рубин был приговорен к пяти годам тюремного заключения с последующим поражением в правах сроком на два года.[742] Сначала он находился в Верхнеуральском политизоляторе, затем, в сентябре 1933 г., был выслан сначала в г. Тургай в Казахстане, а потом в г. Актюбинск, где работал плановиком-экономистом в Облпотребсоюзе.[743] Кроме того, он продолжал заниматься научной работой, свидетельством чего является небольшая рукопись-эссе «Учение Рикардо о капитале», записанная в двух ученических тетрадях[744] и сохраненная сестрой Рубина, а затем ее детьми М.В. и В.В. Желтенковыми. В работе находилось более десяти других исследований, в том числе о К.И. Родбертусе, А. Маршалле, Дж. К. Кларке, представителях математической школы в политической экономии и др.[745] Сестре, посетившей Рубина в Актюбинске, он сказал, что не хочет возвращаться в Москву и встречаться с прежним кругом знакомых. «Это показывало, – пишет Б.И. Желтенкова, – как глубоко он потрясен всем пережитым. Только большой оптимизм, присущий ему, и глубокие научные интересы давали ему силы жить».[746]

19 ноября 1937 г. Рубин был арестован повторно и тройкой НКВД по Актюбинской области по обвинению в создании троцкистской контрреволюционной организации приговорен к расстрелу. 27 (по другим данным, 25)[747] ноября 1937 г. приговор был приведен в исполнение.

В 1989–1991 гг. И.И. Рубин был реабилитирован по всем без исключения делам 1920-1930-х годов.

* * *

Несмотря на то что имя И.И. Рубина на десятилетия исчезло из научного мира, идеи, выраженные в его работах и прежде всего в «Очерках по теории стоимости Маркса», оказались настолько глубоки, оригинальны и плодотворны, что они в том или ином виде воскрешались, воспроизводились и развивались в работах экономистов последующих поколений. Так, «Курс истории экономических учений» (1926, 4-е изд. 1930) лег в основу последующих курсов истории экономической мысли. Традиция, заложенная работой Рубина «Современные экономисты на Западе», получила дальнейшее плодотворное развитие в трудах И.Г. Блюмина. Проблема соотношения вещественной формы и социально-экономического содержания общественных процессов была разработана в различных аспектах в работах B.C. Выгодского,[748] а рубинская трактовка идеального и материального, как уже говорилось, была интересно развита Э.В. Ильенковым. Наконец, дискуссия 1970-х годов о предмете исследования первого отдела первого тома «Капитала» Маркса имела своим идейным истоком статью Рубина «К истории текста первой главы «Капитала» К. Маркса».[749] Таким образом, идеи этого оригинального отечественного экономиста 1920-х годов вопреки их запрету и глубоко трагической судьбе их автора не поросли травой забвения.

* * *

Среди материалов И.И. Рубина, находящихся на хранении в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), несомненную научную ценность представляет рукопись «Очерки по теории денег Маркса»,[750] логически продолжающая исследование Рубиным теории стоимости Маркса. Работа над рукописью, замысел которой, вероятно, оформился в процессе работы Рубина над переводом работы Маркса «К критике политической экономии», была начата, по-видимому, еще в 1923 г. в камере Бутырской тюрьмы.[751] Впоследствии, как свидетельствуют отчеты Рубина, в 1926–1928 гг. он продолжил работу над рукописью. На то, что в работе над рукописью был перерыв, указывает и использование двух изданий(1918 и 1923 гг.) труда Р. Гильфердинга «Финансовый капитал», а также повтор одной и той же цитаты из этой работы на разных страницах рукописи.[752]

Рукопись объемом более 5 печатных листов представляла собою чистовой вариант текста работы, которая была подготовлена автором к перепечатке (на это указывает запись карандашом на первой странице о перепечатке текста в 3-х экземплярах, а также нумерация красным карандашом сносок), но, в сущности, так и осталась незавершенной. В частности, не было написано намеченное предисловие, нуждался в частичном редактировании, устранении повторов и сам текст, отсутствует приложение исторического характера по образцу обширных приложений в издании «Очерков по теории стоимости Маркса». О том, что рукопись неоднократно читалась и редактировалась автором, свидетельствуют многочисленные замечания, вопросительные знаки и отчеркивания на полях, правка и дополнения чернилами и карандашом. Конец рукописи отчеркнут горизонтальной чертой, идентичной отчеркиваниям, которыми заканчивал разделы или завершал свои тексты Маркс.

Рукопись представляла собой непосредственное продолжение главного теоретического труда Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса» и являлась первой в отечественной марксистской литературе попыткой фундаментального исследования теории денег Маркса. Генетическую связь данной работы с «Очерками по теории стоимости Маркса» подчеркивало и первоначальное название рукописи «Теория стоимости и теория денег Маркса», от которого сохранились лишь первые три слова. Впоследствии рукой Рубина карандашом было вписано новое название работы «Очерки по теории денег Маркса». Рукопись свидетельствует, в частности, и о том, что первую книгу – «Очерки по теории стоимости Маркса» – без учета публикуемой рукописи нельзя считать завершенной. Преемственность и взаимосвязь этих работ бесспорна.

На мотивы, побудившие Рубина написать специальную работу по теории денег Маркса, проливает свет его замечание в одном из обзоров литературы по теории денег Маркса, посвященном критическому анализу работ Г. Блоха «Теория денег Маркса» (Йена, 1926) и Ф. Поллока «К теории денег Карла Маркса».[753] «Теория денег Маркса, – констатировал Рубин, – до последнего времени не подвергалась специальному обсуждению в экономической литературе. В то время как Марксова теория стоимости породила обширнейшую литературу, критики Маркса большею частью обходили его теорию денег молчанием или ограничивались беглыми и мимоходом брошенными замечаниями. В марксистской литературе подвергались разработке некоторые спорные вопросы теории денег (в частности, в известной полемике, участниками которой были [К.] Каутский, [Е.] Варга, [О.] Бауэр и друг[ие]), но мы почти не имеем сочинений, специально посвященных систематическому изложению теории денег Маркса в целом...разобранные нами работы Блока и Поллока не восполнили пробела в литературе, посвященной теории денег Маркса».[754] Появление работ по теории денег в Германии в середине 1920-х годов становится понятным, если вспомнить состояние экономики и финансовой системы Германии в период Веймарской республики. В России в это время также проходило налаживание расстроенной в период Первой мировой войны, революции и гражданской войны денежной системы, и практическая работа в этой области нуждалась в теоретическом обосновании, которое было естественно в то время искать в теоретическом наследии Маркса. Таким образом, рукопись Рубина была актуальна с разных точек зрения для 1920-х годов.

Рукопись «Очерки по теории денег Маркса» содержит фактически восемь глав, из которых лишь первая глава имеет авторскую нумерацию «I». Большинство последующих разделов рукописи начинается с новой страницы, что дало основание рассматривать их в качестве последующих семи глав работы, которые в настоящей публикации получили нумерацию римскими цифрами от [П.] до [VIII.]. Авторское оглавление в рукописи отсутствует. (Для удобства читателей реконструированное оглавление с указанием страниц данного издания воспроизведено на с. 501 наст, изд.).

Рукопись «Очерки по теории денег Маркса» состоит из следующих глав:

I. Теория стоимости и теория денег у Маркса.

[П.] Необходимость денег.

[III.] Деньги как результат противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара.

[IV.] Возникновение денег.

[V] Деньги и абстрактно-общественный труд.

[VI.] Мера стоимости.

Что такое мера стоимости.

[VII.] Средство обращения.

[VIII.] Деньги как сокровище.

Значительная часть работы «Очерки по теории денег Маркса» посвящена анализу взаимосвязи теории стоимости и теории денег в экономической теории Маркса. Используя социологический метод, исходящий из анализа социальной структуры товарного хозяйства, и опираясь на свое учение о «вещественном содержании» и «общественной форме» (т. е., говоря современным языком, вещественной форме и социально-экономическом содержании экономических процессов), Рубин показывает, что как теория стоимости не может быть развита в полной мере без рассмотрения денег, так и теория денег Маркса вытекает из его теории стоимости. При этом он акцентирует внимание на том, что исходным пунктом анализа как стоимости, так и денег является у Маркса капиталистическое товарное производство, характеризуемое развитым денежным обращением, и рассматривает, в какой мере теория стоимости Маркса построена на предпосылках денежного хозяйства. От изучения механизма действия теории стоимости в капиталистическом товарном хозяйстве Рубин переходит к исследованию вопроса о происхождении и социальной функции денег и их необходимости как результата разрешения противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара. Далее он показывает, в чем заключалась заслуга Маркса при анализе процесса возникновения денег.

Вторая часть работы посвящена рассмотрению в теории Маркса вопроса о функциях денег. Рубин дает оригинальную и весьма интересную интерпретацию функций денег как меры стоимости и средства обращения, в заключительной части работы подробно рассматривает функцию денег в роли сокровища. В рукописи отсутствует анализ денег как средства платежа, лишь вскользь упоминается о развитии кредитной системы как неотъемлемой части капиталистического хозяйства, нет даже упоминания о функционировании денег в сфере международного обращения. Между тем анализ функции денег как средства платежа и специальное рассмотрение трансформации денег в международное платежное средство также являлись составными элементами теории денег Маркса, отличавшими его подход к теории денег от других экономистов – как предшественников, так и современников Маркса. А с учетом дальнейшего развития денег эти аспекты анализа приобрели еще большее значение.

Правда, в начале 1920-х годов это не было так очевидно. Поэтому, не исключая того, что Рубин не смог коснуться этих вопросов из-за того, что работа над рукописью была прервана, возможно и иное объяснение отсутствия названных тем в рукописи: Рубин мог намеренно ограничиться рассмотрением именно первых трех функций денег – меры стоимости, средства обращения и сокровища – как наиболее важных, сущностных характеристик денег, понимание которых неразрывно связано с теорией стоимости. Показать внутреннюю связь теории денег с теорией стоимости в системе Маркса – именно такую цель ставил перед собой И.И. Рубин в данной работе.

Как и в «Очерках по теории стоимости Маркса», Рубин при изложении теории денег дает интересные интерпретации многих положений текстов Маркса, в основном, работы «К критике политической экономии» и первого тома «Капитала». Интерпретация теории стоимости Маркса, анализ труда, производящего товары, сущности и роли денег в капиталистическом товарном хозяйстве и другие вопросы представляют интерес и для сегодняшнего читателя, занимающегося данной проблематикой. Большое место уделяет Рубин механизму рыночного ценообразования на основе закона стоимости, роли денег в реализации товарной стоимости как необходимом условии процесса воспроизводства, в установлении и поддержании равновесия товарного хозяйства. Все эти проблемы не утратили актуальности. Определенный интерес для современного читателя представляет и анализируемая Рубиным литература 1910-1920-х годов по теории денег, полемика с экономистами начала XX в., в том числе с представителями австрийской школы, по данному вопросу.

* * *

Рукопись работы «Очерки по теории денег Маркса» была сохранена стараниями сначала жены Рубина Полины Петровны Рубиной, не оставлявшей до самой своей смерти в 1958 г. попыток добиться реабилитации И.И. Рубина, затем его сестры Блюмы Ильиничны Желтенковой (1884–1969) и ее детей М.В. и В.В. Желтенковыми. В начале 1991 г. М.В. и В.В. Желтенковы передали рукопись «Очерков по теории денег Маркса» вместе с некоторыми другими документами И.И. Рубина и воспоминаниями о нем членов семьи на хранение в Центральный партийный архив (ЦПА) ИМЛ при ЦК КПСС (ныне Российский государственный архив социально-политической истории – РГАСПИ).

Известно, что в 1960-е годы П.П. Рубиной были предприняты попытки при поддержке Я.А. Кронрода опубликовать данную работу по теории денег К. Маркса после положительного решения вопроса о реабилитации И.И. Рубина. Однако в то время не удалось ни первое, ни второе. По-видимому, в то время рукопись была перепечатана на машинке (известно, что машинописный экземпляр работы имелся у Кронрода и, возможно, сохранился в его наследии).

В 1991 г. после поступления рукописи в ЦПА в Секторе произведений К. Маркса и Ф. Энгельса ИМЛ при ЦК КПСС по завершении научной экспертизы рукописи возникла идея издать ее совместно с «Очерками по теории стоимости Маркса», давно ставшими библиографической редкостью. Осуществить этот проект, к сожалению, тогда не удалось. Однако научное наследие И.И. Рубина продолжает вызывать интерес исследователей в различных странах мира как ученого, работы которого не утратили своего научного значения. Несомненно, это относится и к публикуемой впервые рукописи работы И.И. Рубина «Очерки по теории денег Маркса».

* * *

Относительно времени написания публикуемой рукописи И.И. Рубина его сестра, Б.И. Желтенкова, в своих записках высказала предположение, что рукопись по теории денег Маркса была написана Рубиным в тюрьме в 1931–1933 годы. Однако это предположение представляется сомнительным.

Работа над рукописью «Очерки по теории денег Маркса» была начата, по всей вероятности, не ранее 1923 г. Об этом свидетельствует проверка источников, использованных Рубиным в рукописи: все они относятся ко времени не позднее 1923 г. В частности, большинство книг, цитируемых автором, находится сегодня в фондах Государственной общественно-политической библиотеки (ГОПБ), преемницы библиотеки ИМЛ. Учитывая специализированный характер этой библиотеки, вобравшей в себя фонды бывших научных кабинетов Института К. Маркса и Ф. Энгельса, можно с большой долей уверенности предположить, что использованные Рубиным в рукописи работы по теории марксизма были в то время только в ИМЭ. И хотя Рубин стал сотрудником Института только в 1926 г., он получал, в том числе и в заключении, что подтверждается документально, всю нужную для работы литературу из Института. Обращает на себя внимание и тот факт, что Рубина явно не удовлетворял существовавший на тот момент русский перевод работы Маркса «К критике политической экономии» Румянцева, вышедший в 1922 г. в Петрограде в Издательстве Коммунистического университета. На это же издание Рубин ссылается и своих «Очерках по теории стоимости Маркса» (см. 4-е изд. 1929, с. 19 и след.). На полях хранящегося в ГОПБ экземпляра издания 1922 г. черными чернилами, похожими на те, которыми написана рукопись, отмечены многие места, цитируемые Рубиным. Однако цитаты из работы Маркса «К критике политической экономии» на основе русского издания 1922 г. находятся лишь в первой половине рукописи. Начиная же примерно со страницы 101 рукописи цитаты из работы Маркса все более совпадают с теми переводами соответствующих мест «К критике политической экономии», которые даны в новом издании этой работы, подготовленном Рубиным и вышедшем из печати в 1929 г. Напрашивается предположение, что начало работы над рукописью предшествовало работе Рубина над новым переводом «К критике...», затем эта работа могла идти какое-то время параллельно. Поскольку рубинское издание «К критике политической экономии» вышло из печати в июне 1929 г., а сдача книги в производство могла произойти от полугода до года до выхода книги в свет, можно предположить, что на 1927–1928 гг. пришлась основная редакционная работа над текстом и научным аппаратом книги. Думается, что примерно этим же временем следует датировать и завершающую стадию работы над рукописью «Очерки по теории денег Маркса». Последнее упоминание о ней содержит заявление И.И. Рубина в Институт экономики РАНИОН от 2 февраля 1930 г. с просьбой освободить его от преподавательской работы. В заявлении в числе работ, выполненных им в 1926–1928 гг., Рубин называет «работу над теорией денег у Маркса».[755]

Следует также принять во внимание, что в тексте рукописи не нашла отражения полемика вокруг работ Рубина, развернувшаяся в конце 1920-х годов, которая возможно и послужила причиной того, что Рубин не сумел довести работу над рукописью книги до конца. Учитывая накал и характер полемики вокруг Рубина в конце 1920-х – начале 1930-х годов, понятно, что шансов напечатать данную работу у автора не оставалось, что также объясняет, почему работа осталась незавершенной. Таким образом, рукопись И.И. Рубина «Очерки по теории денег Маркса», по всей вероятности, была написана в период между 1923 и 1928 гг.

© Васина Л. Л., 2011.

* * *

Рукопись записана черными чернилами на 138 листах большого формата (размером 44, 2 х 35,4 см, сложенных пополам). При нумерации страниц Рубиным была допущена ошибка (после с. 58 была проставлена с. 60), поэтому, согласно нумерации автора, рукопись имеет 139 страниц, что обозначено в заголовке работы (см. с. 501 наст. изд.), на самом же деле текст записан на 138 листах, пронумерованная с. 88 – пустая. Поскольку на с. 89 начинается новая глава «Средство обращения», можно предположить, что с. 88 была зарезервирована для завершения предыдущей главы «Мера стоимости».

В данной публикации сохранены стилистические особенности авторского текста, исправлены без оговорки лишь незначительные орфографические ошибки и явные описки. Имена или инициалы упоминаемых и цитируемых Рубиным авторов, в случае их отсутствия, воспроизводятся непосредственно в тексте в [квадратных] скобках, так же как и другие пропуски и сокращения в рукописи. Пунктуация в тексте рукописи дается в соответствии с нормами современного русского языка. Подчеркивания в тексте теми же чернилами, какими написан текст, воспроизводятся курсивом; более поздние авторские вставки и подчеркивания карандашом показаны в тексте пунктирным подчеркиванием. Авторские записи на полях рукописи, как правило, поясняющие текст, воспроизводятся непосредственно в тексте рукописи с соответствующими текстологическими пояснениями в <угловых> скобках. Таким же образом показаны авторские отчеркивания карандашом на полях. Пометки и записи красным карандашом на полях рукописи и некоторые цифры, записанные простым карандашом, имеют чисто технический характер: ими отмечены и, как правило, пронумерованы библиографические примечания и ссылки, а также, вероятно, страницы машинописного экземпляра. Поскольку эти записи, по всей вероятности, не принадлежат Рубину и возникли позднее в процессе перепечатки рукописи на пишущей машинке, в данной публикации они не воспроизводятся.

Переводы цитат из работ Маркса сохраняются в авторской редакции, соответствующие ссылки на издание использованных Рубиным работ Маркса в составе 50-томного 2-го издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, а также на немецком языке в международном Полном собрании сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языке оригинала (Marx/Engels Gesamtausgabe – MEGA2) даются либо в конце текста, либо, при необходимости, в постраничных примечаниях в квадратных скобках. Все постраничные примечания в тексте рукописи принадлежат И.И. Рубину. Работа Маркса «К критике политической экономии» называется в тексте рукописи сокращенно «Критика». Это, как и другие сокращенные названия работ Маркса и других авторов, при публикации сохранены по возможности без изменений. Вся уточняющая информация библиографического характера дается при необходимости в квадратных скобках в самом тексте, в постраничных примечаниях или в редакционных примечаниях в конце текста (см. с. 617–625 наст. изд.). Оформление библиографических ссылок унифицировано в соответствии с современными правилами. Названия работ, вышедших в России до 1917 г., приводятся в современной орфографии.

* * *

В качестве приложения к публикации рукописи И.И. Рубина «Очерки по теории денег Маркса» дается библиография его работ (в хронологическом порядке) (см. с. 626–632 наст. изд.). Поскольку многие из работ Рубина безвозвратно утрачены (особенно это касается предисловий к книгам других авторов, изъятых в начале 1930-х годов из всех экземпляров соответствующих изданий практически во всех библиотеках СССР), думается, данная библиография представит интерес для исследователей личности и творчества И.И. Рубина.

Текстологическая подготовка рукописи к публикации, комментарии и составление библиографии работ И.И. Рубина осуществлены к.э.н. Л.Л. Васиной.

Исаак И. Рубин. Очерки по теории денег Маркса. <3апись карандашом>

I. Теория стоимости и теория денег у Маркса.

Марксова теория денег находится в тесной, неразрывной связи с его теорией стоимости. Связь эта теснее, чем существующая между другими частями экономической системы Маркса. Конечно, теория капитала Маркса также построена на основе его теории стоимости и без нее не может быть понята. Но все же она изучает иной, более сложный тип производственных отношений между людьми как капиталистами и наемными рабочими, в то время как теория стоимости изучает более простой тип производственных отношений между людьми как независимыми товаропроизводителями. Теория же денег изучает не иной тип производственных отношений, чем рассмотренный Марксом в его теории стоимости, а тот же самый тип в его наиболее развитой форме. Деньги не только вырастают из товара, но всегда предполагают товар. Отношение между владельцем товара и владельцем денег и есть отношение между независимыми товаропроизводителями. Владелец денег был вчера производителем и владельцем товара, проданного им за деньги. Поскольку обмен товара на деньги по существу представляет собою обмен товара на товар (Т – Д – Т), т. е. приравнивание всех товаров, – эта сторона процесса обмена изучается теориею стоимости. Поскольку обмен товара на товар происходит непременно в форме обмена товара на деньги и денег на товар (Т – Д и Д – Т), – эта сторона процесса обмена изучается теорией денег. Обе теории изучают различные стороны того же самого процесса.

Этим объясняется двусторонний характер связи между упомянутым двумя теориями. Теория капитала предполагает теорию стоимости, но последняя строится Марксом без помощи предпосылок, лежащих в основе первой. Теория же денег не только вытекает из теории стоимости, но, обратно, теория стоимости не может быть развита без теории денег и только в ней находит свое завершение. В основе Марксовой теории стоимости лежат предпосылки денежного хозяйства, точнее говоря: за исходный пункт анализа Маркс берет факт всестороннего приравнивания всех товаров друг другу, характеризующий денежное хозяйство и невозможный без посредства денег.

Дальнейшие главы настоящей работы посвящены изложению и обоснованию теории денег Маркса, построенной им на основе теории стоимости и из нее вытекающей. В первой главе мы остановимся на другой стороне той же зависимости между обеими теориями, не обращавшей на себя достаточного внимания. Мы рассмотрим вопрос, в какой мере Марксова теория стоимости построена на предпосылках денежного хозяйства.

Обычно ход рассуждений Маркса в его теории стоимости излагается следующим образом. Маркс берет прежде всего факт обмена двух товаров, т. е. факт приравнивания меновой стоимости двух благ, отличающихся различною потребительною стоимостью. Из факта их равенства или соизмеримости он делает вывод о необходимости особого мерила для их сравнения, каковое мерило и находит в труде. На первый взгляд это рассуждение вполне правильно передает ход мыслей Маркса на первых страницах «Капитала». Однако более внимательное изучение Маркса показывает нам безусловную ошибочность взгляда, который сводит его теорию стоимости к 1) анализу факта обмена двух товаров, 2) направленному на нахождение мерила их сравнения.

За исходный пункт анализа Маркс берет не приравнивание одного товара другому, а приравнивание каждого товара всем другим, находящимся на рынке, т. е. всестороннее приравнивание всех товаров другу. Товар производится не по заказу для определенных лиц, а на рынок, на неопределенный и обширный круг покупателей. Он производится не для обмена на какие-нибудь другие определенные товары, а для продажи, для обмена на деньги, на которые можно купить любые другие товары. На рынке товар получает определенную расценку, рыночную цену, объективную меновую стоимость (отклонения цен от стоимости мы оставляем здесь в стороне), не зависящую от воли отдельных лиц и навязывающуюся им, как объективно необходимый результат действий всего рынка, совокупности всех покупателей и продавцов. Каждый товар приравнивается всем другим товарам (что возможно только через посредство денег). Каждый товар обладает свойством меновой стоимости, т. е. владелец его имеет возможность приравнять его любому другому товару и обменять его (через деньги) на таковой. Только в таком случае и можно говорить о наличии товара или меновой стоимости, как способности товара к обмену вообще, т. е. независимо от рода товаров, на которые он обменивается, или от лиц, вступающих в обмен. Там, где продукт способен к обмену только на определенные продукты или между определенными лицами, там нет еще меновой стоимости, и к такому обмену теория стоимости не применима.

Что Маркс берет за исходный пункт анализа способности товара к всестороннему приравниванию, доказывается с несомненностью его рассуждениями и в «Критике политической экономии», и в «Капитале». Основной факт, из которого исходит «Критика», заключается в том, что товары «в определенных количествах равны друг другу, замещают друг друга при обмене, считаются эквивалентами» (с. 36, S. 3).[756] Все рассуждения «Критики» основаны на том, что меновая стоимость одного продукта выражается во всех других продуктах. Говоря о приравнивании полотна кофе, Маркс прибавляет, что меновая стоимость первого «не исчерпывается в этой пропорции», а лишь в «бесконечном ряде уравнений» со всеми товарами (с. 44, S. 16).[757] Льняная пряжа и полотно являются друг для друга эквивалентами лишь постольку, поскольку они являются «эквивалентами для любой потребительной стоимости, содержащей равновеликое рабочее время» (с. 39, S. 8).[758]

По существу, таков же ход рассуждений Маркса на первых страницах «Капитала». Обычно внимание читателя сосредоточивается на известном примере сравнения двух товаров, пшеницы и железа, и весь ход Марксовой мысли упускается из виду. Прежде чем перейти к примеру с пшеницею и железом, Маркс констатирует факт обмениваемости пшеницы на всякие другие товары: «Известный товар, напр[имер] 1 квартер пшеницы, в самых различных пропорциях обменивается на другие товары, напр[имер] на 20 фунтов сапожной ваксы, или на 2 аршина шелка, или на ? унции золота и т. д.; однако меновая стоимость квартера пшеницы остается неизменной, выражается ли она в сапожной ваксе, шелке или золоте» (К[апитал] I, с. 3. Курсив наш. [– И. Р.]). Уравнение двух товаров, пшеницы и железа, является только одним из многих, приравнивающих пшеницу всем другим товарам.

Еще яснее выступает мысль Маркса в том же тексте, исправленном по французскому переводу, редактированному самим Марксом: «Какой-нибудь товар, положим квартер пшеницы, обменивается, на х сапожной ваксы или y шелка, z золота и т. д., словом, он обменивается в разнообразнейших отношениях на другие товары. Следовательно, пшеница, вместо одной, имеет много меновых ценностей. Но так как х сапожной ваксы, равно как y шелка, z золота и т. д. составляют каждое меновую ценность квартера пшеницы, то х сапожной ваксы, y шелка, z золота должны быть способны замещать друг друга или должны представлять одинаковые меновые ценности. Из этого следует, во-первых, что меновые ценности, на которые обменивается один и тот же товар, равны между собою» (К[апитал] I, перев. под ред. Струве, 1906 г., с. 2. Курсив наш. [– И. Р.]).[759] Раз данный товар приравнивается всем другим товарам, то и все последние равны между собою. Этот текст, воспроизводящий ход мыслей «Критики», подчеркивает факт всестороннего приравнивания всех товаров друг другу или, что то же самое, данного товара всем другим, как исходный пункт анализа в теории стоимости.

Дальнейший ход мыслей Маркса таков: Если данный товар приравнивается двум разным товарам, то последние равны друг другу, выражая одну и ту же стоимость в двух различных формах. Отсюда следует обратный вывод: Если два товара (напр[имер] пшеница и железо) равны друг другу, то оба они должны быть равны чему-то третьему. Это положение, развиваемое Марксом на примере пшеницы и железа и иллюстрированное знаменитым сравнением с треугольниками,[760] подавшим повод к стольким различным недоразумениям, является выводом из основного факта приравнивания каждого товара всем другим. Это второе звено рассуждений, которое обычно ошибочно принимается за первое. Уравнение двух товаров дает Марксу право делать умозаключение о равенстве их стоимости только потому, что он берет не изолированное уравнение, а одно из звеньев бесконечного ряда уравнений, в которых каждый из данных двух товаров приравнивается всем другим. Описанный ход мыслей Маркса выступает с полною отчетливостью не только в «Критике», где он положен в основу всего изложения, но и в «Капитале» и, – пожалуй, в еще более ясной форме – в брошюре «Заработная плата, цена и прибыль».[761]

Что меновая стоимость предполагает всестороннее приравнивание друг другу всех товаров, а не только двух, Маркс подчеркивает и в «Теориях прибавочной стоимости». «Вообще там, где существовали бы только два продукта, продукт никогда не развился бы в товар и, следовательно, не развилась бы и меновая стоимость товара» (Theorien, В[d]. lll, S. 172).[762] Как стоимость, продукт «может быть непосредственно превращаем из одной потребительной стоимости в любую другую» (там же, S. 160. Ср. S. 161, 149 – 50, 175 и др.).[763]

Из изложенного можно сделать следующий вывод. В своей теории стоимости Маркс берет за исходный пункт анализа не случайное приравнивание двух продуктов в натуре, а всестороннее приравнивание каждого продукта всем другим, происходящее в форме объективной рыночной расценки каждого товара, через посредство денег. Оставляя пока в стороне роль денег, Маркс изучает общий характер и основные результаты этого общественного процесса, сводящегося к всестороннему приравниванию всех продуктов труда. Маркс исследует не обмен вообще, а развитой (по существу денежный) обмен как основную социальную форму общественного «обмена веществ», т. е. общественного производства. Марксова теория стоимости представляет собой не «диалектическую дедукцию из сущности обмена», как утверждает [Ойген] Бём-Баверк, а анализ определенной социальной формы производства, а именно товарного хозяйства.

Теперь нам легче будет объяснить один пункт, вызвавший особые нападки со стороны Бём-Баверка. На каком основании Маркс с самого начала утверждает, что «меновая стоимость товаров отвлекается от их полезности» (К[апитал] I, с. 4),[764] каковая оставляется им в стороне при анализе стоимости? Если бы речь шла о случайном обмене двух продуктов в натуре, то прав был бы Бём-Баверк, что такой обмен может регулироваться индивидуальными потребностями участвующих в нем лиц и их субъективною оценкою сравнительной полезности продуктов. Поскольку же речь идет об объективной меновой стоимости данного продукта, приравнивающей его всем другим продуктам без различия их рода и личности их производителей, перед нами объективный, закономерный общественный процесс приравнивания всех потребительных стоимостей, т. е. «отвлечения от полезности». Это не значит, что полезность товаров не играет роли, например, в мотивах покупателей. (Но не этими мотивами можно объяснять меновую стоимость продукта, т. е. способность его обмениваться на любую потребительную стоимость, принадлежащую любому товаровладельцу, способность его двигаться в любом направлении рынка.) Маркса интересуют не индивидуальные мотивы покупателей, а общественный процесс обмена, объективно заключающийся в приравнении друг другу в определенных, закономерно устанавливающихся пропорциях всех потребительных стоимостей без исключения.

Мы установили, таким образом, ошибочность взгляда, согласно которому Маркс берет за исходный пункт обмен как таковой, самый факт сравнения двух продуктов. Не менее ошибочно предположение, будто Маркс из факта сравнения двух продуктов делает вывод о необходимости мерила сравнения, каковое он и находит в труде. Маркс, по примеру [Давида] Рикардо, решительно отвергал самую постановку вопроса о мериле стоимости, который у Адама Смита неразрывно сплелся с вопросом о причине закономерных изменений стоимости продуктов, затемняя вопрос [о мериле стоимости] и мешая правильному его разрешению. Рикардо резко критиковал учение Смита о мериле стоимости и перенес всю теорию стоимости в плоскость научно-причинного изучения явлений обмена и изменений стоимости продуктов. Мнение некоторых писателей, будто Маркс ослабил эту строго каузальную (причинную) постановку теории стоимости, приданную ей Рикардо, внесением в нее элементов оценки, ни на чем не основано.[765] Маркс резко критикует постановку вопроса о «неизменяющемся мериле стоимости» (Theorien, III, S. 159, 163 и др.)[766] и даже упрекает Рикардо за некоторые выражения, могущие быть истолкованными в таком смысле (там же, S. 163).[767] Правда мы встречаем у Маркса учение о труде как «имманентном мериле стоимости». Но Маркс многократно подчеркивает, что «имманентное мерило» понимается им в совершенно другом смысле, чем обычное или «внешнее мерило», каковым является не труд, а деньги (там же, [S.] 21, 185, 186 и др.).[768] Труд есть «имманентное мерило» стоимости только потому, что он является ее «causa efficiens» ([действующей] причиною), ее субстанцией (там же, S. 163, 164).[769] Количественные изменения производительности труда являются причиною изменений стоимости товаров. Это положение в переводе на язык гегелевой философии гласит, что труд является «имманентною мерою» стоимости.[770]

Писатели, трактующие Марксову теорию стоимости в смысле поисков мерила стоимости, не отдают себе ясного отчета в том, идет ли речь о мериле, при помощи которого участвующие в обмене лица приравнивают обмениваемые продукты, или о мериле, которое дает возможность теоретику-исследователю утверждать равенство обмениваемых продуктов. Такое расчленение вопроса делает его более ясным и не оставляет сомнения в том, что Марксу чужда постановка вопроса в обоих этих смыслах. Маркс и не думал утверждать, что два продукта обмениваются друг на друга потому, что обменивающиеся считают их продуктами равных количеств труда, так как: 1) Маркса интересует объективный результат процесса обмена, а не субъективные мотивы обменивающихся, и 2) поскольку речь идет об этих субъективных мотивах, невозможно предполагать, что покупателям известны сравнительные трудовые затраты, необходимые для производства разных продуктов, и что они сознательно принимают эти затраты за основу для определения меновой стоимости последних.

Постановка вопроса во втором из указанных нами смыслов должна была бы гласить так: так как два товара приравниваются друг другу, то мы, теоретики-исследователи, должны открыть момент их равенства, указать, какое свойство обще им обоим, делая их равными друг другу. На теоретике лежит обязанность открыть момент равенства двух явлений только в том случае, если он сам сравнивает эти явления и утверждает тождество их природы. Но из того факта, что на рынке пшеница приравнивается железу, нельзя умозаключать к обязанности теоретика показать, в чем состоит их равенство. Теоретик имеет перед собою определенный факт и обязан его объяснить. Это значит, что, наблюдая факты приравнивания пшеницы железу, он ставит себе вопрос: отличается ли данное явление характером постоянства и закономерности, и если да, то какова его причина, т. е. какими явлениями обусловливается существование и изменения данного явления. Не показать, в чем пшеница равна железу, а открыть закономерность объективного социального факта рыночного приравнивания пшеницы железу – такова задача экономиста-теоретика. Так именно и ставит вопрос Маркс, и недостаточно ясное понимание этой постановки вопроса помешало критикам и подчас даже комментаторам Маркса составить себе правильное представление о его теории стоимости.

Для правильного понимания Марксова обоснования теории стоимости необходимо твердо помнить, что, как изложено выше, исходным пунктом анализа Маркса является факт развитого обмена с всесторонним приравниванием всех товаров друг другу. Раз каждый товар, получая на рынке определенную расценку, тем самым приравнивается всем другим товарам и может быть в определенной пропорции обмениваем на любой из них совершенно независимо от того, нуждается ли владелец последнего в данном товаре, то эта обмениваемость или меновая стоимость товара является его общественным свойством. В процессе развитого рыночного обмена каждый товар как меновая стоимость вполне равен любому другому товару и может в определенной пропорции замещать его. Это значит, что в реальном процессе рыночного обмена все товары действительно равны друг другу, равны не по своим вещным свойствам, а по своей социальной функции. Так как социальная функция товаров на рынке заключается в уравновешивании других товаров и так как в этом процессе взаимного уравновешивания товаров каждый товар может в определенной пропорции замещать любой другой товар, то, следовательно, всестороннее приравнивание товаров на рынке означает единство их социальной функции или социальной природы. Обычно аргументацию Маркса излагают таким образом: так как товары можно приравнивать друг другу, то мы должны найти в них нечто общее, единое. Правильнее выразить мысль Маркса приблизительно следующим образом: то, что товары на рынке реально приравниваются друг другу, и есть единство их социальной функции. Теперь встает задача объяснить эту социальную природу факта всестороннего приравнивания товаров, а именно показать необходимую связь его с данною социальною структурою хозяйства, роль его или социальную функцию в хозяйстве и закономерность в приравнивании товаров, т. е. причины, вызывающие возрастание или уменьшение их меновой стоимости. Иначе говоря, встает задача изучения качественной и количественной стороны меновой стоимости, а так как последняя представляет из себя социальную функцию, приобретаемую продуктами труда в определенной социальной среде, то задача наша сводится к анализу этой социальной среды, товарного хозяйства. Анализ этот вскрывает: 1) необходимость всестороннего приравнивания товаров как единственного вида общественной связи между формально разобщенными и материально связанными товаропроизводителями, 2) роль приравнивания товаров как регулятора приливов и отливов труда в разные отрасли производства, т. е. социальную функцию меновой стоимости как регулятора распределения общественного труда и, наконец, 3) законы изменений меновой стоимости товаров в зависимости от изменений производительности общественного труда. Мы видим, каким образом определенная социальная структура хозяйства или определенный тип производственно-трудовых отношений между людьми создает определенную социальную функцию или социальную форму продуктов труда, а именно их меновую стоимость. В этом и заключается теория стоимости Маркса.

Итак, мы считаем неправильным мнение, будто Маркс, беря исходным пунктом анализа факт приравнивания двух товаров, т. е. факт обмена как таковой, вне его социальной формы, ищет мерило для сравнения этих товаров. Маркс с самого начала имеет перед собою развитое товарное хозяйство с всесторонним приравниванием товаров, характеризуемым способностью каждого товара обмениваться в определенной пропорции на любой другой товар. Только этот исходный пункт дал Марксу возможность заранее устранить индивидуально-психологическую постановку вопроса (т. е. потребительную стоимость) и с самого начала определить предмет своего изучения, меновую стоимость как объект социального мира, как социальную функцию или форму продукта труда. Этим был предопределен и весь метод исследования. Для объяснения социальной формы продуктов труда необходимо было перейти к анализу социальной формы организации труда, выражающейся или «овеществляющейся» в первой.

Очень ясно выступает этот ход мыслей Маркса в его брошюре «Заработная плата, цена и прибыль». Охарактеризовав факт всестороннего приравнивания товаров, Маркс следующим образом переходит от товара к труду: «Так как меновые стоимости товаров суть только общественные функции этих предметов и не имеют ничего общего с их естественными свойствами, то мы должны прежде всего спросить: "Какова общая общественная субстанция всех товаров?" Это – труд... Я говорю не только труд, но общественный труд... Чтобы произвести товар, человек не только должен произвести продукт, удовлетворяющий какой-нибудь общественной потребности, но самый труд его должен составлять часть совокупной затраченной обществом суммы труда. Он должен входить в сферу разделения труда внутри общества. Он – ничто без других подразделений труда и с своей стороны должен их дополнять».[771] Маркс усиленно подчеркивает, что речь идет о труде не в его естественной, а социальной форме, о процессе общественного распределения труда, выражением которого является меновая стоимость. Последняя сразу определяется Марксом как «общественная функция» или форма продуктов труда, которой должна соответствовать определенная «общественная субстанция», т. е. известное распределение общественного труда.

По существу таков же ход мыслей Маркса в «Капитале». Констатировав качественное равенство всех товаров как стоимостей, Маркс усматривает в нем «овеществленное», «кристаллизованное» (т. е. фиксированное в виде общественных свойств продуктов труда[772] ) выражение «общей им общественной субстанции», «выражение того же общественного единства, человеческого труда» (Kapital, I, S. 6, 14).[773] Приравнивание товаров на рынке выражает приравнивание общественного труда в процессе его распределения между разными отраслями производства. В этом процессе уравниваются все различия в отдельных трудовых затратах, которые первоначально выступают в качестве частных, конкретных, разнокачественных и индивидуальных трудовых затрат и лишь в результате процесса обмена превращаются в общественный, абстрактный, простой и общественно-необходимый труд. Качественному равенству товаров на рынке соответствует качественное равенство труда в общественном процессе его распределения. Поэтому, взяв за исходный пункт вещное равенство товаров в обмене, Маркс уже на третьей странице «Капитала» переходит непосредственно к его корреляту в процессе общественного производства – к равенству труда, анализируя этот труд как однородный и равнокачественный, соответствующий однородности и равнокачественности всех товаров как меновых стоимостей. Абстрактный характер труда выступает здесь как коррелят всестороннего приравнивания товаров, находящего свое полное выражение через посредство денег. От развитой формы обмена Маркс непосредственно переходит (в первых двух параграфах 1-ой главы «Капитала») к развитому абстрактному труду, оставляя пока в стороне весь тот длинный и сложный общественный процесс, который превращает частный и неравный труд в общественный и равный. К рассмотрению этого общественного процесса Маркс переходит только в третьем параграфе («Форма стоимости или меновая стоимость»), чтобы в четвертом («Товарный фетишизм и его тайна») подойти, наконец, к наиболее глубокой основе этого процесса, к социальной структуре товарного хозяйства. Маркс начинает с готового результата общественного процесса, чтобы потом показать нам развитие последнего и вскрыть его основу. Приблизительно таково же построение первой главы «Критики». После подробного анализа меновой стоимости и абстрактного труда Маркс говорит: «До сих пор товар рассматривался с двойной точки зрения, как потребительная стоимость и как меновая стоимость, каждый раз односторонне. Однако товар как таковой есть непосредственное единство потребительной стоимости и меновой стоимости; вместе с тем он является товаром только в отношении к другим товарам. Действительное отношение товаров друг к другу есть процесс их обмена» (Kritik, S. 19, рус. перев., с. 45–46).[774] После «одностороннего» анализа меновой стоимости и абстрактного труда, как готовых законченных результатов общественного процесса, Маркс переходит к изложению самого этого процесса, превращающего потребительную стоимость в меновую и частный труд – в общественный.

Маркс сам отметил в послесловии <в рукописи ошибочно: «предисловии»> ко второму изданию «Капитала» эту особенность своего изложения: «Конечно, способ изложения не может с формальной стороны не отличаться от способа исследования. Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изложено действительное движение. Раз это удалось, и жизнь материала получила свое идеальное отражение, то может показаться, что перед нами априорная конструкция» (К[апитал] I, с. XLVII).[775] Действительно, этот способ изложения Маркса, начинающий с анализа готовых результатов и кончающий общественным процессом развития, скрыл от глаз его критиков его способ исследования и послужил источником многократных обвинений Марксовой теории стоимости в априорности построения. Он же побуждал многих сторонников Маркса искать обоснования его теории стоимости на первых страницах «Капитала», трактующих о содержании стоимости или абстрактном труде. Такое представление, как мы видели, ошибочно. Первые страницы «Капитала» дают только анализ готового законченного результата, являющегося объектом исследования: стоимости и ее коррелята – абстрактного труда. Исследование же действительного процесса развития явлений стоимости мы находим только в параграфах, посвященных «форме стоимости» и «товарному фетишизму». Этот процесс развития стоимости есть одновременно процесс развития денег.

Теперь для нас выясняется тесная связь между теорией стоимости и теорией денег в экономической системе Маркса. Связь эта состоит не только, как обычно представляют себе, в том, что теория денег строится на основе теории стоимости, но и в том, что последняя находит свое завершение только в теории денег. Изложение теории стоимости в первой главе «Капитала», как и в «Критике политической] экономии», состоит из двух частей: анализа понятий меновой стоимости и абстрактного труда (субстанция стоимости) и объяснения процесса развития меновой стоимости (формы стоимости). Первая часть, как мы видели, предполагает всестороннее приравнивание друг другу всех товаров и тем самым всех видов труда, – процесс, соответствующий денежному обмену. Вторая часть, рисующая развитие меновой стоимости как способности товара к всестороннему обмену, одновременно показывает развитие денежной формы. Правда, «денежная форма» является только последнею, наиболее развитою из рассматриваемых Марксом «форм стоимости» (простой, развернутой, всеобщей и денежной). Может поэтому казаться, что существуют формы стоимости, предшествующие денежной, что, следовательно, меновая стоимость может существовать на стадии общественного развития, предшествующей появлению денег. Такое предположение, опирающееся на терминологию Маркса, употребившего в применении ко всем упомянутым фазам обмена название «форм стоимости», мы считаем ошибочным. Формы стоимости, предшествующие всеобщей, представляют собою не только зародышевую форму денег, но также лишь зародышевую форму стоимости. Развитая меновая стоимость появляется только с «всеобщею формою», которая по существу совпадает с появлением денег.

Тесная связь между теориями стоимости и денег ярко проявляется в самом построении труда Маркса. В «Критике политической] эк[ономии]» первая глава, озаглавленная «Товар», по существу содержит также основы теории денег. Как только Маркс после анализа понятий стоимости и абстрактного труда приступает к изложению действительного процесса обмена, превращающего потребительную стоимость в меновую и конкретный труд – в абстрактный, он одновременно показывает нам и развитие денег, как необходимого коррелята меновой стоимости и абстрактного труда (начиная со стр. 19 подлинника).[776] Вторая же глава, о «деньгах», рисует отдельные функции денег, но уже не дает общей теории денег. Приблизительно таково же построение «Капитала». В первой же главе «Товар» часть, посвященная формам стоимости, в сущности содержит теорию денег, которую Маркс развивает более подробно и систематически в главе второй, озаглавленной «Процесс обмена». И здесь общая теория денег дана в тесной связи с теорией стоимости, глава же третья, озаглавленная «Деньги», занимается только отдельными функциями денег.

Теория стоимости и теория денег в совокупности характеризуют один и тот же основной тип производственных отношений между товаропроизводителями, своею трудовою деятельностью в процессе производства дополняющими друг друга, но формально независимыми и вступающими друг с другом в связь только в процессе обмена. Поскольку наше внимание направлено на общественное единство всего процесса производства и распределение общественного труда, осуществляющееся через посредство обмена, мы имеем теорию стоимости. Поскольку наше внимание направлено на процесс обмена с его частными актами купли-продажи как необходимую форму осуществления единства общественного процесса производства, мы имеем теорию денег. Только обе теории в совокупности дают нам общую картину товарного хозяйства со всею двойственностью его структуры: единством общественного процесса производства и его раздробленностью между отдельными частными хозяйствами.

[II.] Необходимость денег.

Обычно думают, что в теории стоимости Маркс описывает обмен, происходящий без посредства денег, а в теории денег показывает возникновение, развитие и роль денег. Мы уже видели, что такое мнение должно быть признано ошибочным. С самого начала своего исследования Маркс предполагает всесторонний обмен всех товаров, возможный только через посредство денег. Но в анализе этого сложного явления денежного хозяйства Маркс, как всегда, придерживается метода последовательного выделения и объяснения отдельных сторон. Неправильно было бы каждую из них принимать за отдельный объект изучения; каждая из них характеризует абстрактную сторону всего явления, изучаемую на данной ступени исследования, и только все в совокупности дают полное представление об изучаемом явлении.

В конкретной действительности денежного хозяйства мы наблюдаем факты покупок и продаж, обмена товара на деньги и обратно. Наблюдая эти конкретные факты, Маркс как бы говорит: отвлечемся прежде всего от невозможности для каждого товара быть обмененным на другие товары иначе, как через посредство денег. Взглянем на весь процесс обмена как на процесс взаимного всестороннего приравнивания на рынке всех продуктов труда – процесс, через посредство которого совершается приравнивание и распределение всех видов труда в общественном производстве. Иначе говоря, посмотрим, каким образом при товарном хозяйстве весь процесс распределения и приравнивания общественного труда происходит в форме приравнивания продуктов труда как стоимостей. Изучение механизма социальной зависимости между приравниванием труда и приравниванием товаров и составляет тему Марксовой теории стоимости, или первой ступени нашего исследования. Показавши, каким образом приравнивание труда принимает форму всестороннего приравнивания товаров, Маркс переходит к анализу последнего процесса, обнаруживающему, что всестороннее приравнивание товаров возможно только в форме приравнивания их всех одному и тому же выделенному товару, приобретающему характер денег. Это – теория происхождения и социальной функции денег, или вторая ступень исследования. Только после этого можно перейти к рассмотрению отдельных свойств денег как уже готовых результатов процесса обращения, на первый взгляд, как бы независимых от последнего и присущих самим деньгам. Это теория отдельных функций денег, или третья ступень исследования. Иначе говоря, эти три ступени исследования можно характеризовать, как учение 1) о стоимости или товаре, 2) о переходе товара в деньги и 3) о деньгах. Вторая ступень находится в теснейшей связи с первою, и этим объясняется факт, отмеченный нами выше, а именно, что теория денег излагается Марксом в двух местах: во-первых, в тесной связи с теорией стоимости (в «Критике» в главе первой, в «Капитале» в параграфе о форме стоимости и в главе второй), и, во-вторых, самостоятельно («Критика», глава вторая, и «Капитал», глава третья). Особые трудности для изучения представляет вторая, переходная ступень, ибо это, «посредствующее движение исчезает в своем собственном результате и не оставляет следа» (К[апитал] I, с. 61).[777] Третья ступень исследования имеет дело с функциями денег, всем очевидными и бросающимися в глаза. Более абстрактною и трудною является первая ступень или теория стоимости, но все же, при некоторой привычке к отвлеченному мышлению, легко представить себе весь процесс обмена, как приравнивание вещей, тесно связанное с приравниванием труда. Но наибольшие трудности для понимания представляет вторая ступень, рисующая общественный процесс, результатом которого является сращение денежной функции с определенным натуральным продуктом, имеющее характер как бы естественный, а не общественный. <Последнее предложение дважды отчеркнуто карандашом на полях.>

Маркс неоднократно сам отмечал те различные ступени абстракции, через которые проходит его исследование. «Тот факт, что товаровладельцы взаимно относятся к своему труду как к всеобщему общественному труду, проявляется в форме отношения их к своим товарам как меновым стоимостям; взаимное отношение товаров друг к другу как меновых стоимостей выступает в процессе обмена как их всестороннее отношение к одному особенному товару как адекватному выражению их меновой стоимости; что, обратно, в свою очередь проявляется как специфическое отношение этого особенного товара ко всем другим товарам и, следовательно, как определенный общественный характер вещи, как бы присущий ей от природы» (Kritik, S. 28). (Русский перевод на стр. 51 не совсем точный. Курсив наш. [– И. Р.].)[778] Здесь явно намечен весь путь восхождения исследования от общественного труда через стоимость к деньгам, в синтетическом порядке. Иногда Маркс отмечает тот же путь в обратном, аналитическом порядке: «Как можно х хлопка выразить в у денег? Этот вопрос сводится к тому, как можно вообще выразить один товар в другом, или товары как эквиваленты? На этот вопрос дает ответ только развитие стоимости, независимо от выражения одного товара в другом» (Theorien, В[d]. Ill, S. 193 – 4).[779] От конкретного явления денег необходимо спуститься к приравниванию товаров или форме стоимости, а от последней далее к учению о содержании стоимости или общественном труде. Первая ступень исследования ведет от общественного труда (или содержания стоимости) к форме стоимости, вторая – от формы стоимости к деньгам, третья рассматривает деньги как готовый результат. Как видим, отдельные ступени исследования постепенно переходят одна в другую, так как конечное звено одного является начальным звеном другого. Связующим звеном между теорией стоимости и теорией денег служит учение о форме стоимости.

Теперь мы можем точнее определить, какую задачу Маркс преследует на второй ступени исследования, в общей теории денег. Он не только дает схему постепенного исторического развития денег параллельно с развитием самого обмена. Основная задача его не исторического, а теоретического характера. Недостаточно проследить происхождение и развитие денег. Следует еще вскрыть закономерность, делающую деньги необходимым следствием и спутником развитого товарного хозяйства. Необходимо показать внутреннюю связь между ними. Анализ товарного хозяйства должен показать нам, что всесторонний обмен товаров невозможен без посредства денег. Такова тема, разрабатываемая Марксом в общей теории денег.

Постановка вопроса о необходимости денег, которая может объяснить нам мощное, повсеместное, неудержимое распространение денег по мере развития товарного обмена, составляет характерную особенность Марксовой теории, отличающую ее от многих других. Последователи классической школы большею частью объясняли возникновение денег удобствами их для обмена, большею легкостью денежного обмена по сравнению с натуральным. Но можно ли одними только удобствами объяснять стихийное, повсеместное распространение денег? Величайшие трудности представляет объяснение денег для теорий, построенных не на анализе объективной структуры товарного хозяйства, а на описании субъективных мотивов хозяйствующего человека, взятого вне конкретной социальной и исторической среды. Австрийская школа обнаружила в теории денег полную беспомощность. По замечанию одного автора, видные представители субъективной теории ценности [Е.] Филиппович и К. Менгер выводят стоимость денег из объективных, природных свойств золота.[780] Субъективный психологизм дополняется объективным натурализмом. Другие авторы ясно сознают несовместимость субъективной теории ценности с фактом объективной расценки товаров в деньгах. «Субъективная ценность благ, как субъективно-психический факт, не может быть согласована с объективно-количественным выражением» их в деньгах; возникновение такого денежного выражения представляет собою «проблему, недоступную человеческому пониманию» (!).[781] Это признание равносильно полному банкротству психологического метода в объяснении денег, одного из основных явлений современного хозяйства. Явление это может быть понято только на основе социологического метода, исходящего из анализа социальной структуры товарного хозяйства.

[III.] Деньги как результат противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара.

Как известно, Маркс вывел необходимость денег из противоречия между потребительною и меновою стоимостью товара. Эта часть Марксова учения часто вызывала обвинения в «метафизике» и диалектической игре абстрактными понятиями. В ней усматривали отвлеченное, схоластическое умозрение, ничего общего не имеющее с реальною жизнью.

Действительно, на первый взгляд эта часть теории, в которой Маркс в наибольшей мере «кокетничает гегельянством», может вызвать подобное представление. Изложение все время ведется на основе его анализа отвлеченных понятий, противопоставлении их, констатировании противоречий и их диалектическом примирении. С наибольшей яркостью проявляется этот характер изложения в «Критике политической экономии». Однако наша оценка общего учения о деньгах, изложенного в «Критике» и «Капитале», изменится, если мы вспомним, что под каждою вещною категорией в Марксовой экономической системе скрывается определенный тип производственных отношений между людьми. Под отвлеченною метафизическою оболочкою мы вскроем глубокое социологическое ядро. Марксово общее учение о деньгах окажется продолжением того анализа производственных отношений товарного хозяйства, который начат Марксом в его теории стоимости.

Раздел[ение] труда. <Запись на полях.> Основное противоречие товарного хозяйства заключается в том, что, с одной стороны, оно состоит из множества отдельных, друг от друга формально независимых частных хозяйств, а с другой стороны, последние материально связаны между собою и взаимно друг друга дополняют. Благодаря разделению труда и обмену «частные работы производителей действительно получают двойственный общественный характер. С одной стороны, как определенные полезные работы они должны удовлетворять определенной общественной потребности и таким образом должны оправдать свое назначение в качестве подразделений совокупного труда, естественно выросшего в систему общественного разделения труда. С другой стороны, они удовлетворяют лишь разнообразные потребности своих собственных производителей, поскольку каждый особенный вид полезного частного труда может быть обменен на всякий иной особенный вид полезной частной работы и, следовательно, равнозначен последнему» (К[апитал] I, с. 41).[782] Сама система общественного разделения труда в товарном хозяйстве может быть рассматриваема с двух сторон: технической и социальной. С одной стороны, она представляет собою совокупность дополняющих друг друга разнородных конкретных видов труда, выражающих «качественное различие между отдельными полезными работами» (К[апитал] I, с. 9);[783] с другой стороны, она представляет собою совокупность разных видов труда, уравненных и находящихся в равновесии друг с другом, или – что является результатом этого процесса уравнения труда – совокупность однородного общественного труда, распределенного между разными отраслями производства.[784] Поэтому, как указано выше, частный труд каждого отдельного товаропроизводителя должен приобрести общественный характер в двойном смысле: материально-техническом и формально-социальном. С одной стороны, он должен удовлетворять определенной общественной потребности, с другой – быть равнозначным любому другому виду труда.

Труд отдельного лица мог бы приобрести непосредственно общественный характер лишь при том условии, если бы он был организован в общественном масштабе общественным органом, который заранее принимал бы во внимание определенное техническое содержание труда отдельных лиц, и включением его в общий план хозяйства, т. е. установлением производственных отношений между данным лицом и другими членами общества, санкционировал бы его социальный характер. Этим труду отдельных членов общества была бы дана гарантия его материальной полезности и одновременно санкция его социальной равнозначности с любым другим видом труда. Но в таком случае мы имели бы перед собою хозяйство социалистическое, а не товарное, непосредственно общественный, а не частный труд. Товарное же хозяйство характеризуется анархиею производства, отсутствием непосредственно общественной организации труда. Частный труд отдельного товаропроизводителя в процессе производства еще не обладает общественным характером в указанном двойном смысле: он не имеет ни гарантии материальной полезности (ибо данный продукт может оказаться вообще ненужным или произведенным в чрезмерном количестве), ни санкции социальной равнозначности (ибо в результате перепроизводства или применения данным производителем отсталых способов производства продукт его труда может быть на рынке приравнен продукту меньшего количества другого труда). Даже по окончании процесса производства ни один общественный орган не проверяет и не санкционирует post factum затраченного отдельными товаропроизводителями труда. Такая проверка и санкция, так сказать «последующий контроль», осуществляются не сознательно действующим общественным органом, а бессознательно действующим механизмом рынка, т. е. столкновением действий отдельных товаропроизводителей, из которых каждый сознательно преследует только цель наиболее выгодного обмена продуктов своего труда и взаимодействие которых имеет своим бессознательным, объективным общественным результатом как бы проверку и санкцию трудовых затрат, произведенных отдельными товаропроизводителями. Мы говорим «как бы», ибо в применении к гетерогенному, бессознательному результату взаимодействия множества людей о «проверке» и «санкции» можно говорить только в условном, переносном смысле. Точнее было бы сказать, что здесь происходят следующие процессы. Или данный продукт труда находит потребителя и одновременно дает своему производителю возможность получить за него в обмен продукт такого же количества труда других производителей, – и в таком случае объективным результатом обмена является тенденция к сохранению и продолжению данного труда в дальнейшем процессе воспроизводства. Иначе говоря, данная трудовая затрата оказывается включенною в систему общественного разделения труда и с материально-технической и с социальной стороны, т. е. как полезная затрата конкретного труда и как равнозначная (уравненная) с другими доля совокупного общественного труда. Или же в случае перепроизводства или применения отсталых орудий труда обмен складывается невыгодно для данного производителя, – и объективным результатом его является тенденция к вытеснению данных трудовых затрат и замене их другими, могущими быть полностью включенными в механизм общественного производства. Объективным результатом рыночного обмена является, таким образом, социальный отбор разных видов и способов труда, включение их в общественный механизм производства и вытеснение из него, нечто вроде проверки и санкции труда отдельных товаропроизводителей, который только таким образом из труда частного становится общественным.

Двойст[венность] обмена и вещей? <Запись на полях.> Однако такой отбор разных видов труда производится в товарном обществе не непосредственно, а косвенно, через отбор продуктов труда, которые рынком либо отвергаются, либо принимаются. Включение данной трудовой затраты в общественный механизм производства совершается в результате и посредством включения ее продукта в общую товарную массу, находящую сбыт на рынке. Данный продукт труда получает на рынке «расценку», меновую стоимость, приравнивающую его в той или иной пропорции любому другому товару на рынке. Этим уравнением продуктов разных видов труда создается и уравнение последних, тенденция к установлению подвижного равновесия между отдельными отраслями производства. Социальный процесс уравнения разных видов труда, распределенного между отдельными отраслями производства, принимает форму особого социального свойства продуктов труда, их «меновой стоимости». Общественные свойства труда принимают форму свойств вещи, «овеществляются» или «фетишизируются». Обмен продуктов отражает «общественно полезный характер частных работ в той форме, что продукт труда должен быть полезен, но не для самого производителя, а для других людей; общественный характер равенства разнородных работ отражает в форме принадлежащего этим материально различным вещам – продуктам труда <Запись на полях: «От труда к вещи.»> – общего свойства быть стоимостью» (К[апитал] I, с. 41).[785] Продукт труда становится товаром или стоимостью. Помимо своего непосредственного материально-технического существования, как конкретный предмет потребления или средство производства, он приобретает особую социальную «функцию» или «форму», становится «носителем» производственных отношений между людьми.

Благодаря этому и самый процесс обмена продуктов приобретает двойной характер: с одной стороны, он представляет собою движение материальных вещей от производителей к потребителям (через ряд посредников), с другой стороны, – движение тех же вещей как носителей производственных отношений людей, т. е. процесс установления производственных отношений между товаропроизводителями, участвующими в обмене. «Обмен товаров есть такой процесс, в котором общественный обмен веществ, т. е. обмен особых продуктов частных лиц, одновременно означает установление определенных общественных производственных отношений, в которые лица вступают в этом обмене веществ».[786] Первую сторону обмена будем называть материально-техническою, вторую – формально-социальною: социальною потому, что независимые друг от друга товаропроизводители через обмен продуктов своего труда вступают между собою в общественную связь, формальною потому, что определенный тип или характер этой связи между товаропроизводителями сообщает особую социальную форму продуктам их труда. <Начало отчеркивания на полях карандашом.> Как известно, основная особенность товарного хозяйства заключается в том, что отдельные частные товаропроизводители вступают между собою в производственные отношения исключительно как владельцы определенных материальных вещей, в результате чего, обратно, обладание вещью дает ее владельцу возможность вступить в производственные отношения с другими людьми. Общественные отношения «овеществляются», а вещи приобретают общественные черты. Благодаря этому и создается тесная связь между материальною и социальною сторонами процесса производства. Продукты труда передвигаются от одного товаровладельца к другому лишь на основании заключенного между ними особого договора или производственного отношения обмена, а последнее, в свою очередь, устанавливается между данными лицами лишь по поводу и в целях перехода материальных вещей от одного к другому. Это сращение материального движения продуктов труда с процессом установления производственных отношений людей находит свое выражение в двойственной природе отдельного товара, представляющего собою сращение производственного отношения (меновой <подчеркнуто чернилами и на полях стоит знак вопроса> стоимости) с материальною вещью (потребительной стоимостью). Как потребительная стоимость, каждый товар есть один из элементов общественного обмена веществ, движения материальных вещей. Как меновая стоимость, он дает своему производителю возможность вступить в производственное отношение с другими производителями. Из этой двойственной природы товара Маркс и вывел необходимость денег. Но мы уже знаем, что эта двойственная природа товара представляет собою не более, как выражение двойственной природы самого обмена, в котором производственные отношения людей устанавливаются через переход вещей. Самый тип производственных отношений людей, присущий товарному хозяйству, вызывает необходимость денег. <Конец отчеркивания на полях карандашом.> Производственные отношения между товаропроизводителями, с одной стороны, связывающие всех членов общества, т. е. отличающиеся всесторонним характером, а с другой стороны, обусловленные и ограниченные наличием у них определенных конкретных полезных вещей, могут устанавливаться только через посредство денег. Это положение должно быть теперь нами доказано.

Движение потребительной стоимости. <Запись на полях.> Двойственный характер обмена, как процесса продвижения материальных вещей от одних членов общества к другим и одновременно процесса установления между ними производственных отношений, сообщает двойственный характер и положению товаропроизводителя в обмене, т. е. отношению его к другим товаропроизводителям-участникам обмена. С одной стороны, он является собственником вещей, которые должны проделать определенный путь в общественном обмене веществ. С другой стороны, он является собственником вещей и именно как таковой полноправным участником данной системы общественных производственных отношений. Рассмотрим положение его с этих двух сторон.

Поскольку продукт труда является материальною вещью с полезными свойствами, потребительною стоимостью, она не нужна самому товаропроизводителю. «Его товар не имеет для него самого непосредственной потребительной стоимости. Иначе он не вынес бы его на рынок. Он имеет потребительную стоимость для других» (К[апитал] I, с. 53).[787] То вар должен поэтому продвигаться из хозяйства производителя в хозяйства потребителей, т. е. в те хозяйства, где имеется потребность в данном товаре как конкретной полезной вещи, как предмете потребления или средства производства. Товар продвигается в хозяйства тех товаропроизводителей, которые предъявляют на него платежеспособный спрос, иначе говоря, желают получить данный товар и вместе с тем в состоянии дать соответствующий эквивалент (равно стоимости), т. е. в состоянии компенсировать его стоимость равною стоимостью произведенных ими товаров. Хотя спрос предъявляется отдельными товаропроизводителями, руководящимися на первый взгляд своими субъективными потребностями и желаниями, он не является, однако, произвольным. Общие размеры и направление его обнаруживают среди постоянных отклонений и нарушений определенную закономерность, вытекающую из закономерности общественного процесса воспроизводства. Каждое хозяйство предъявляет спрос прежде всего на предметы потребления и средства производства, необходимые ему для возможности процесса воспроизводства, т. е. для дальнейшего продолжения своей производственной деятельности. Характер средств производства, на которые предъявляют спрос отдельные хозяйства, определяется непосредственно характером процесса производства. Он же определяет, – но более косвенным путем, через процесс распределения, – и количество и характер предметов потребления, на которые предъявляется спрос отдельными товаропроизводителями. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.>

Таким образом, закономерность продвижения продуктов труда из одних хозяйств в другие определяется в конечном счете закономерностью общественного процесса производства в широком смысле, включая сюда и процесс распределения. Так как, однако, в товарном обществе производство организуется отдельными частными товаропроизводителями, из которых каждый самостоятельно, хотя и считаясь с конъюнктурою рынка, решает, может ли он в данный момент расширить свое производство и личное потребление или должен сжать их, то закономерность общественного обмена веществ проявляется не иначе, как через потребности и спрос отдельных товаропроизводителей. «Чтобы сделаться потребительною стоимостью, товар должен противостоять определенной потребности, для которой он является средством удовлетворения. Таким образом, потребительные стоимости товаров становятся потребительными стоимостями, всесторонне меняя свои места, переходя из тех рук, в которых они служат средствами обмена, в те руки, в которых они являются предметами потребления» (Kritik, S. 20, рус. перев., с. 46).[788] Направление этого продвижения товара как потребительной стоимости определяется не производителем, а потребителем. «Товар как потребительная стоимость может быть отчужден только тому, для кого он является потребительною стоимостью, т. е. предметом особенной потребности» (там же, S. 22 или с. 47).[789]

Итак, поскольку данный товаропроизводитель является собственником материальной вещи, последняя должна проделать в общественном обмене веществ вполне определенный путь, не зависящий от воли ее производителя. В общественном масштабе этот путь определяется в общем и целом закономерностью общественного обмена веществ, для данного же <вставка карандашом> товаропроизводителя он кажется зависящим от воли потребителя, от его спроса. Продвижение товара из хозяйства производителя в хозяйства потребителей является для первого процессом, не зависящим от его воли, предопределенным извне. В этом процессе он вынужден играть пассивную роль. А так как продвижение товара из одного хозяйства в другое невозможно иначе, как путем установления между ними производственного отношения обмена, то в данном производственном отношении наш товаропроизводитель выступает пассивною стороною, почти безвольным и безмолвным хранителем материальной вещи. <Отчеркивание и запись карандашом на полях: «а цена?»>

Менов[ая] стоим[ость]. <Запись на полях.> Этим, однако, роль товаропроизводителя на рынке не ограничивается. Он, как мы знаем, не только хранитель материальной вещи, но именно в силу наличия у него последней является полноправным субъектом общественных производственных отношений. За свой товар он должен получить другие товары равной стоимости. Он не только производитель, дожидающийся спроса со стороны потребителей, но одновременно и потребитель, предъявляющий спрос на необходимые ему товары. Круг и количество последних определяются потребностями его хозяйства, а также характером его личного потребления, в свою очередь, зависящего от величины его доходов, т. е. в конечном счете опять-таки от положения, занимаемого им в системе общественного производства и распределения. Но наш товаропроизводитель, как автономный руководитель своего частного хозяйства, сам в точности решает, какие именно продукты нужны ему в обмен на его собственные. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Бросая на рынок свой товар, он на сумму его стоимости может потребовать любых других товаров, находящихся на рынке, т. е. производимых в данном обществе. Именно этот всесторонний характер обмена и характеризует товарное хозяйство с его всесторонним приравниванием всех видов труда и постоянными переливами труда из одной отрасли производства в другую. Товаропроизводитель может обменять свой товар на любой другой товар; это значит, что он может вступить в производственное отношение с любым другим товаропроизводителем. Только при этом условии и можно сказать, что продукт его труда стал товаром, имеет меновую стоимость. До тех пор, пока продукт данного вида труда обменивается только между определенными лицами или на определенные другие продукты, товар и меновая стоимость находятся еще в зародышевых формах.

Итак, «меновая стоимость», как объективное общественное свойство продукта труда или его социальная функция, заключается в возможности обмена данного продукта в определенной пропорции на любой другой продукт, в приравнивании его всем другим продуктам труда. «Как стоимость продукт должен быть воплощением общественного труда и как таковое может быть непосредственно превращаем из одной потребительной стоимости в любую другую» (Theorien, III, S. 160).[790] Характерною чертою меновой стоимости Маркс считает именно эту ее способность «непосредственной превращаемости»: данный товар приравнивается всем другим и может быть обменен на любой из них, <начало отчеркивания на полях карандашном> он обладает, если можно так выразиться, способностью продвижения в любом направлении рынка. «Товар как меновая стоимость проявляется в том, что он в качестве эквивалента замещает по усмотрению определенное количество всякого другого товара, безразлично, представляет ли он для владельца этого другого товара потребительную стоимость или нет» (Kritik, S. 22, рус. перев., с. 47).[791] <Конец отчеркивания на полях карандашом.> Разумеется, на самом деле не сам товар, а товаропроизводитель обладает этою способностью продвижения в любом направлении рынка: наличие товара, обладающего меновою стоимостью, дает ему возможность вступать в производственное отношение обмена с любым другим товаропроизводителем, независимо от того, нуждается ли последний в его <правка карандашом; первоначально: «этом»; данный пассаж отчеркнут на полях карандашом> товаре или нет. Конечно, формально этот акт обмена не может совершиться против согласия и воли последнего товаропроизводителя, но фактически такое согласие в развитом товарном хозяйстве почти всегда имеется и обеспечено: производители, как мы видели, согласны отдать продукты своего труда любому лицу, дающему в обмен равную стоимость. «Меновая стоимость» продукта труда заключается в том, что обладание последним дает товаропроизводителю возможность вступить в производственное отношение обмена с любым другим товаропроизводителем. Продукт труда при обретает особую социальную функцию посредника или «носителя производственных отношений» между людьми, он становится «активным носителем меновой стоимости» (Kritik, S. 20, рус. перев., с. 46).[792] Товаропроизводитель же становится активным установителем производственных отношений с другими членами общества.

Двойств[енное] положение товаровладельца. <Запись на полях.> Как видим, господствующие в товарном обществе своеобразные производственные отношения, связывающие людей через посредство вещей, делают положение товаропроизводителя в рыночном процессе обмена двойственным: поскольку продукт труда есть потребительная стоимость, продвижение которой является извне предопределенным для данного товаропроизводителя, последний играет роль пассивного участника производственного отношения; поскольку же продукт его труда представляет собой меновую стоимость, товаропроизводитель играет роль активного установителя производственного отношения. Этот двойственный, пассивно-активный характер производственных отношений между товаровладельцами Маркс и формулировал в своем известном<правка карандашом; первоначально: «знаменитом»> учении о двойственной природе товара как потребительнойи меновой стоимости. «Одно и то же отношение должно быть отношением товаров как по существу равных и лишь количественно различных величин, т. е. приравниванием их как овеществления всеобщего рабочего времени, и одновременно должно быть отношением их как качественно различных вещей, как особенных потребительных стоимостей для особенных потребностей, т. е. отношением, различающим их как действительные потребительные стоимости. Но такое равенство и неравенство друг друга взаимно исключают» (Kritik, S. 22–23, рус. перев., с. 47–48).[793] Это «равенство» товаров как меновых стоимостей означает возможность для производителя приравнять продукт своего труда любому другому продукту, т. е. выступать активным участником производственного отношения обмена. «Неравенство» товаров как потребительных стоимостей означает необходимость поставить данный продукт труда в связь с чьею-нибудь платежеспособною потребностью, необходимость для данного товаропроизводителя ждать, пока другие товаропроизводители приравняют продукты своего труда данному продукту, т. е. необходимость выступать пассивным участником производственного отношения обмена. Под «метафизическою» оболочкою учения о двойственной природе товара мы находим социологический анализ производственных отношений между товаропроизводителями. Мы констатировали, что каждый товаропроизводитель должен выступать по отношению к остальным в двойственной роли активного установителя и пассивного восприемника производственного отношения обмена. Одновременное выполнение участником обмена обеих этих ролей, пассивной и активной, возможно только в случае натурального обмена, который определяется одновременно спросом данного участника обмена на продукт труда другого и спросом, предъявляемым последним на продукт труда первого. Но такое одновременное соединение в одном лице пассивной и активной роли на деле уничтожает его активность, т. е. лишает его возможности обменять продукт своего труда на любой другой по его усмотрению. Здесь нет всестороннего обмена и приравнивания продуктов труда и, следовательно, нет еще развитой меновой стоимости. Обмен носит еще случайный и ограниченный характер и определяется индивидуальными потребностями данных лиц. Всесторонний обмен предполагает возможность обмена каждого продукта труда на любой другой продукт; следовательно, активная роль данного товаропроизводителя как установителя производственного отношения обмена не должна парализоваться одновременною ролью его как пассивного восприемника. А это значит, что каждый товаропроизводитель должен выступать в обеих этих ролях последовательно во времени, являясь попеременно то в одной, то в другой.

Итак, в каждом процессе обмена данный товаропроизводитель в данный момент играет либо активную, либо пассивную роль. Легко понять, что второй участник обмена должен всегда играть роль, противоположную роли первого. Если данный товаропроизводитель А активно устанавливает производственное отношение по своему усмотрению с любым из остальных товаропроизводителей, это значит, что последний в данный момент лишен возможности выбрать по своему усмотрению контрагента сделки обмена. Полярное разделение активной и пассивной роли между обоими участниками обмена находит выражение в полярном разделении между продуктами их труда одновременной роли меновой и потребительной стоимости. <На полях знак вопроса.> Если продукт труда А может быть в данный момент обменен на любой из остальных товаров, то, очевидно, последний в данный момент лишен такой способности. Если товар А может свободно продвигаться в любом направлении рынка и, следовательно, играет роль меновой стоимости, способной к всестороннему приравниванию, то другие товары тем самым одновременно ограничены в своем продвижении, играя пассивную роль потребительной стоимости. Невозможность для обоих участников данного акта обмена выступать одновременно в активной роли подчеркивается Марксом в «Капитале»: «Каждый товаровладелец хочет отчуждать[794] свой товар лишь в обмен на такие товары, потребительная стоимость которых удовлетворяет его потребности. С этой стороны обмен представляет для него чисто индивидуальный процесс. Но, кроме того, он хочет реализовать свой товар как стоимость, т. е. реализовать его в любом из других товаров той же стоимости, независимо от того, имеет ли его собственный товар потребительную стоимость для владельцев других товаров или нет. С этой точки зрения обмен представляет для него всеобщий и общественный процесс. Но один и тот же процесс не может быть для всех товаровладельцев в одно и то же время только индивидуальным и только всеобщим и общественным. Присмотревшись к делу внимательнее, мы увидим, что для каждого товаровладельца всякий чужой товар играет роль особенного эквивалента его товара, а потому его собственный товар – роль всеобщего эквивалента всех других товаров. Но так как в этом сходятся между собой все товаровладельцы, то ни один товар фактически не является всеобщим эквивалентом, а потому товары не обладают и всеобщей относительной формой стоимости, в которой они отождествлялись бы как стоимости и сравнивались друг с другом как стоимости определенной величины» (К[апитал] I, с. 53–54. Курсив наш. [– И. Р.]).[795] Одновременное выступление всех товаровладельцев в активной роли установителей производственных отношений обмена приводит к взаимному парализованию их активности. Одновременное выступление обоих обмениваемых продуктов труда в роли меновой стоимости, могущей быть обмененною на любой другой продукт труда (т. е. в роли всеобщего эквивалента всех других товаров), приводит к тому, что ни один из них не может играть эту роль. Если один из обмениваемых товаров обладает способностью непосредственной обмениваемости на любой другой товар, то второй товар, участвующий в данном акте обмена, этою способностью не обладает: он может быть обменен на любой другой товар не непосредственно, а через посредство своего обмена на первый товар. «Форма всеобщей непосредственной обмениваемости не обнаруживает при первом взгляде на нее того обстоятельства, что она – противоречивая товарная форма, так же неразрывно связанная с формой не непосредственной обмениваемости, как положительный полюс магнита с его отрицательным полюсом. Поэтому так же можно вообразить себе, что на все товары одновременно наложен штемпель непосредственной обмениваемости, как можно вообразить, что всех католиков возможно сделать папами» (К[апитал] I, с. 36).[796] <Цитата отчеркнута на полях карандашом.>

Мы приходим к следующим выводам. С одной стороны, каждый товаропроизводитель должен играть в процессе обмена попеременно активную роль установителя производственных отношений и пассивную роль восприемника производственных отношений, устанавливаемых другими. С другой стороны, оба участника обмена не могут одновременно выступать в активной роли: активная роль одного тем самым означает одновременную пассивную роль другого.[797] Производственная связь между двумя товаропроизводителями в акте обмена не только создает известную координацию между ними, но и содержит некоторый элемент субординации, т. е. неодинакового распределения активной и пассивной роли. Но, как мы знаем, в товарном обществе нет органа, устанавливающего заранее сознательно определенные отношения между независимыми производителями. В обмене товаровладельцы противостоят друг другу как вполне равноправные субъекты хозяйства, общественная позиция которых в акте обмена зависит исключительно от характера вещей, находящихся в их обладании: производственные отношения между ними носят «вещный» характер. Следовательно, и активная роль данного товаровладельца в акте обмена обусловливается непосредственно не его социальною функцией в производственном процессе, а фактом обладания определенною вещью, т. е. социальною функцией вещи. <Последнее и часть следующего за ним предложения (до двоеточия) отчеркнуты на полях карандашом с пометкой: «мало».> Раз в каждом акте обмена один из товаровладельцев должен играть активную роль инициатора и установителя данного производственного отношения, и раз такую роль он может выполнять исключительно как владелец определенных вещей или товаров, то отсюда с неизбежностью вытекает следующий вывод: обладание определенным товаром дает возможность его владельцу вступать в производственное отношение обмена с любым другим товаровладельцем, иначе говоря, дает возможность обменять данный товар на любой другой по своему выбору. Товар, выполняющий социальную функцию активного установителя производственных отношений обмена между товаровладельцами, т. е. обладающий способностью непосредственной всеобщей обмениваемости на любой другой товар, и есть деньги.

В «Капитале» Маркс определяет деньги как «всеобщий эквивалент» или товар, находящийся во «всеобщей эквивалентной форме» (К[апитал] I, с. 36 и др.).[798] Характерною особенностью эквивалента вообще Маркс повсюду считает его способность «непосредственной обмениваемости» (К[апитал] I, с. 23, 26, 29, 34, 35–36, 37).[799] Всеобщий же эквивалент – это товар, находящийся в «форме непосредственной всеобщей обмениваемости» (К[апитал] I, с. 37),[800] т. е. могущий быть непосредственно обмененным на любой другой товар. В этой способности играть роль активного установителя производственного отношения обмена, быть «активным носителем меновой стоимости», «носителем экономического отношения» (Kritik, S. 20, 21, рус. перев., с. 46)[801] и заключается основной характер денег, их социальная функция или социальная форма. По существу такое же, хотя иначе выраженное, определение денег Маркс дает в «Критике политической экономии»: «Особый товар, представляющий адекватное существование меновой стоимости всех товаров, или меновая стоимость товаров как особый, выделенный товар – и есть деньги. Это – кристаллизация меновой стоимости товаров, кристаллизация, которую сами товары создают в процессе обмена» (Kritik, S. 28, pyc. перев., с. 51).[802] (Как было подробно изложено выше, Маркс постоянно подчеркивает, особенно в «Критике», что характерною особенностью товара как меновой стоимости является способность быть обмененным на любой другой товар, заместить его в определенной пропорции.) Деньги как «кристаллизация меновой стоимости», и означают фиксацию за определенным конкретным товаром (золотом) этой способности всестороннего приравнивания или непосредственной всеобщей обмениваемости. Определение денег, данное Марксом в «Критике», вполне сходится с его же определением в «Капитале».

Деньги как средство принуждения. <Запись на полях.> Резюмируя изложенное, можно сказать, что развитие и повсеместное распространение денег являются необходимым результатом самой структуры товарного общества, сочетающей общественное единство материального процесса производства с формальною независимостью частных хозяйств. Продвижение продуктов труда в процессе производства и потребления предоставлено усмотрению отдельных частных товаропроизводителей, но вместе с тем каждый из последних связан волею своего контрагента. Акт непосредственного обмена продуктов труда двух товаропроизводителей может быть установлен лишь на началах «свободного» договора или совпадения воль обоих контрагентов. Акт обмена, обусловленный наличием у каждого из его участников потребности в продвижении к нему продукта труда другого участника обмена, неизбежно носит индивидуальный и случайный характер. Общественный, отличающийся закономерным постоянством процесс обмена возможен только при том условии, если продвижение продуктов может происходить по инициативе любого <правка карандашом; первоначально: «одного»> из товаропроизводителей. А это имеет место в том случае, когда в процессе обмена выделился историческим путем товар, обладание которым дает владельцу его возможность выступать инициатором или активным установителем производственного отношения обмена, т. е. деньги. <Начало отчеркивания на полях карандашом и запись: «мало».> В систему частных хозяйств, формально равноправных и допускающих только взаимную координацию действий на началах соглашения, деньги вносят первичную дифференциацию активных и пассивных ролей, попеременно выполняемых каждым товаропроизводителем, вносят зародышевые формы подчинения (принуждения) и субординации. Деньги являются «общественною силою», они «измеряют общественное богатство своего владельца» (К[апитал] I, с. 101),[803] его общественную власть. «Свободный» договор обмена, формально предполагающий абсолютное равноправие обоих его участников, фактически заключается по инициативе одного из них, владельца денег. Этим преодолевается связанность и ограниченность процесса обмена, основанного на совпадении воль обоих контрагентов. Хотя основою товарного общества служит «юридическое отношение, формою которого является договор», но «содержание этого юридического или волевого отношения дано самим экономическим отношением» (К[апитал] I, с. 52).[804] <Конец отчеркивания на полях карандашом.> Экономическое отношение обмена, завершающееся развитием денег, вносит закономерность и постоянство в систему юридических отношений, основанных на совпадении индивидуальных воль отдельных лиц.

Учение Рыкачева. <Запись на полях.> В книге А.[М.] Рыкачева «Деньги и денежная власть» мы встречаем вполне ясное понимание того, что современный обмен, как «нормальный процесс, на который каждый из участников этого процесса вперед рассчитывает и притом рассчитывает безотносительно к расчетам и желаниям всех других»,[805] не может иметь своею основою такой свободный договор, который предполагает «необходимость дожидаться или добиваться совпадения двух или более воль».[806] «Договор есть очень элементарная форма обмена услуг, настолько элементарная, что сама по себе она не в силах удовлетворить запросам сколько-нибудь развитого человеческого общества и по необходимости дополняется другими формами – непосредственным принуждением или денежной оценкою».[807] «Деньги суть средство обеспечения свободы выбора хозяйственных благ»,[808] освобождающее участника обмена от зависимости от воли других товаровладельцев. Но А. Рыкачев забывает самое существенное и важное: что возможность для одного участника менового акта свободы выбора хозяйственных благ означает одновременное отсутствие такой же свободы, т. е. принуждение, для другого участника того же самого акта. Активная роль одного участника <вставка карандашом> в обмене предполагает на другой стороне пассивную роль. Если современный обмен представляет собою «нормальный процесс, на который каждый из участников этого процесса вперед рассчитывает и притом рассчитывает безотносительно к расчетам и желаниям всех других», то это возможно только при одном условии: если «расчеты и желания всех других» товаропроизводителей закономерно определяются объективными общественными процессами производства и обмена. Видимая свобода «мотивации» отдельного товаропроизводителя необходимо предполагает объективную «лимитацию» (ограничение, связанность) действий всех товаропроизводителей в совокупности: первая без последней сделала бы невозможным общественный процесс производства, превратив общество в хаос несогласованных и перекрещивающихся действий отдельных людей. Основная социальная функция денег в товарном хозяйстве заключается не столько в роли их как орудия свободной мотивации, сколько в их роли как орудия «лимитации», или давления на мотивы товаропроизводителей. Талоны, которые будут выдаваться в социалистическом обществе отдельным членам его на право приобретения из общественных складов любых продуктов в определенном количестве, будут не хуже теперешних денег выполнять роль «средства обеспечения свободы выбора хозяйственных благ». Но они не будут непосредственно определять мотивы и действия производителей, и потому не будут «деньгами» в современном смысле слова. Упустив из виду роль денег как орудия подчинения, А. Рыкачев приходит к выводу, что «купля-продажа перестает быть двустороннею сделкою и превращается в ряд односторонних актов покупателей и продавцов, самостоятельно преследующих свои интересы».[809] Товарное общество в изображении А. Рыкачева превращается в фантастическое царство всеобщей неограниченной свободы: каждый делает односторонне, что ему угодно, и все же обмен сохраняет характер «нормального процесса». На самом же деле, и при денежном обмене система производственных отношений людей основана не на односторонних актах, а на двусторонних сделках, отличающихся, однако, тем, что активная и пассивная роли дифференцированы в лице разных участников сделки.

Не приходится, конечно, удивляться, что А. Рыкачев, хотя и считает свое определение денег как средства свободного выбора хозяйственных благ, в сущности, совпадающим с Марксовым определением денег как всеобщего эквивалента,[810] на самом деле совершенно не понял самой ценной стороны учения Маркса о социально-связующей, лимитирующей роли денег. Для него учение Маркса остается «философским умозрением», оперирующим «результатом логического развития внутренних противоречий, будто бы заключающихся в понятии товара».[811]

Данное нами выше определение денег отличается от определения, данного [Р.] Гильфердингом: «Вещь, которая посредством коллективных действий товаров получила полномочие на то, чтобы выражать стоимость всех остальных товаров, это – деньги».[812] По нашему же определению, деньги – это вещь, которая посредством коллективных действий товаров получила полномочие активно устанавливать производственное отношение обмена, т. е. получила способность непосредственной обмениваемости. Результатом этого основного характера денег является выполняемая ими функция мерила стоимости, которую Гильфердинг берет за основу своего определения. Мы не приняли определения Гильфердинга по следующим двум соображениям. Во-первых, мы ставили себе целью выяснить смысл определения, данного самим Марксом. Для Маркса же всеобщим эквивалентом является товар, обладающий способностью непосредственной всеобщей обмениваемости, в то время как Гильфердинг определяет эквивалент, как «товар, в котором все другие товары выражают свою стоимость».[813] И здесь, как видим, Гильфердинг исходит из функции мерила стоимости. Для Маркса же мерило стоимости представляет собою только «одну из функций денег, или деньги в особенной определенности формы».[814] Во-вторых, мы считаем желательным дать определение денег, характеризующее те производственные отношения людей, выражением которых и является данная вещная категория, т. е. денежная форма товара. В нашем определении подчеркивается, что речь идет об активном установлении обмена, т. е. о производственном отношении обмена между двумя товаропроизводителями, с дифференцированием активной и пассивной ролей, распределенных полярным образом между ними. Это есть определенный тип отношений между людьми, – тип, придающий особое вещное свойство «денег» товару, находящемуся в руках активного участника обмена. Разумеется, и формула Гильфердинга говорит скрытым образом о том же типе производственных отношений между людьми, но прямой характеристики их она не содержит.

[IV.] Возникновение денег.

Мы видели, что развитое товарное хозяйство с всесторонним обменом товаров необходимо предполагает выделение из среды всех товаров одного, обладающего свойством непосредственной обмениваемости, т. е. выполняющего функцию денег. Но этим мы еще не ответили на вопрос о том, как произошло фактически такое выделение денег, каков исторический процесс возникновения и развития денег.

Разумеется, Маркс, основная задача которого заключалась в объяснении явлений капиталистического хозяйства, не мог заниматься специальными историческими изысканиями относительно происхождения денег, изысканиями, относящимися к доисторическим и самым ранним историческим эпохам. Но, с другой стороны, рассматривая все стороны современного экономического строя как исторически-преходящие и под углом зрения их исторического развития, Маркс не мог не уделить внимания и вопросу об историческом происхождении денег. Замечания его на этот счет, при всей своей скудости, представляются очень интересными и ценными. Помимо этих замечаний чисто исторического характера, мы встречаем у Маркса, особенно в учении о деньгах, свое образное сплетение исторической и теоретической точек зрения. Нередко Маркс, «кокетничая», как он выражается, гегельянством, изображает прежние фазы исторического развития, как отдельные «моменты» или стороны позднейшей более развитой формы того же явления, или, обратно, ступени логического анализа сложного явления изображает в виде последовательных ступеней или фаз исторического развития. Такое сплетение теоретического и исторического изучения особенно заметно в учении Маркса о «формах стоимости», делая понимание его в высшей степени трудным.

В первой половине XIX столетия на вопрос о происхождении денег, как и других форм общественной жизни, давался большей частью рационалистический ответ. Ученые констатировали полезность или целесообразность данного социального института, напр[имер] денег, и считали этим задачу свою законченною: предполагалось, что полезность данного института служила прямым побудительным мотивом для сознательного введения его людьми. Анализируя трудности натурального обмена и облегчение его, вызываемое употреблением денег, ученые полагали, что люди путем особого соглашения или общественного договора условились считать какой-либо товар деньгами для облегчения обмена. Другие ученые видели источник происхождения денег в изобретениях отдельных лиц (теория археолога [А.] Бека)[815] или в сознательной деятельности государственной власти.

Заслуга Маркса заключается в том, что в то время, когда еще не были известны новейшие археологические, этнографические и исторические данные, рисующие социально-стихийное развитие денег, он твердо отстаивал такую точку зрения, исходя из своей общей исторической и экономической концепции. Деньги явились в результате постепенного расширения и усложнения обмена, путем повторяющихся массовых бессознательных[816] действий участников обмена, без решающего сознательного воздействия государственной власти. Иначе говоря, происхождение денег носит социально-экономический, а не государственный, стихийный, а не сознательный характер.

«Деньги не являются продуктом размышления или договора, но образовались инстинктообразно в процессе обмена» (Kritik, S. 29 и рус. перев., [с. ] 51).[817] «Природный инстинкт товаровладельцев» побуждал их делать дело, прежде чем рассуждать (К[апитал] I, с. 54).[818] Эти действия участников обмена определялись характером и потребностями процесса обмена.

Первоначальный обмен возникает не между членами общины, живущей в условиях натурального, а подчас и коммунистического хозяйства, но между разными общинами или их членами (К[апитал] I, с. 55).[819] Отсюда постепенно обмен проникает и внутрь общины, содействуя ее разложению (Kritik, S. 30, рус. перев., [с. ] 52).[820] Продукты труда, становясь товарами в междуобщинном обмене, приобретают меновую стоимость и внутри общины (К[апитал] I, с. 55).[821] Первоначально обмен охватывает небольшое число продуктов, носит исключительный и случайный характер. Он происходит в форме натурального обмена, при котором оба обмениваемых продукта являются потребительными стоимостями для участников обмена. С другой стороны, продукт еще не производится специально для обмена, и только излишек его, остающийся за покрытием собственных потребностей, поступает в обмен. Таким образом, и в объективном процессе производства и в сознании участников обмена меновая стоимость еще не отделилась от потребительной (Kritik, 30 и рус. перев., [с. ] 52).[822] Каждый из двух обмениваемых продуктов определяет движение другого продукта и вместе с тем в своем движении определяется последним, т. е. выполняет одновременно пассивную роль потребительной стоимости и активную роль меновой стоимости или эквивалента. <Против последнего предложения на полях знак вопроса: «?»> Случайный характер обмена делает случайными и колеблющимися количественные пропорции обмениваемых вещей. В общем эта стадия натурального обмена «представляет собою скорее превращение потребительных стоимостей в товары, чем превращение товаров в деньги» (Kritik, S. 30, рус. перев., [с. ] 52).[823] Продукт труда получает зародышевую форму меновой стоимости, соответствующую приблизительно (не полностью) тому, что Маркс в своей схеме развития форм стоимости назвал «простою или случайною формой стоимости».

Появившись на почве примитивно-зачаточного разделения труда между отдельными общинами, вызываемого часто различием окружающих их естественных условий, обмен, в свою очередь, дает сильнейший толчок разделению труда. Рост разделения труда опять-таки приводит к расширению и углублению обмена, как в смысле количественного увеличения пропорции продуктов данного рода, поступающих в обмен, так и вовлечением в обмен новых видов продуктов, до тех пор потреблявшихся в собственном хозяйстве. В этом процессе постепенного вовлечения в обмен все новых видов продуктов обычно выделяются и получают особое значение те продукты труда, которые уже в широких размерах являются предметами обмена. Каждое лицо, приносящее продукт свой на рынок, старается обменять его на один из указанных наиболее распространенных предметов обмена, либо потому что в виду своей большей распространенности эти продукты наиболее часто ему требуются, либо потому, что они дают ему возможность получить потом в обмен на них тот конкретный продукт, в котором он нуждается. Один или несколько продуктов наиболее часто обмениваются на все прочие и наиболее часто сравниваются с ними. Обычно такую роль играет не один, а несколько товаров, между которыми в свою очередь устанавливается известная пропорция обмена. Создается система расценки одного товара в нескольких других. У племени бонду в западном Судане раб приравнивался 1 ружью и 2 бутылкам пороха, или.

= 5 быкам, или.

= 100 кускам ткани.

У дарфуров в Центральной Африке раб приравнивался 30 кускам хлопчатобумажной ткани определенной длины, или 6 быкам, или 10 испанским долларам определенной чеканки.[824] М.[И.] Туган-Барановский правильно отмечает, что такая система расценок, очень распространенная на низших стадиях обмена, соответствует «развернутой форме стоимости» Маркса.[825]

На этой стадии развитие обмена не останавливается. Процесс дифференциации идет дальше, в сторону выделения из целой группы товаров одного наиболее часто фигурирующего в обмене. «Оборот товаров, в котором товаровладельцы обменивают свои собственные продукты на различные другие продукты и приравнивают их друг другу, никогда не может совершаться таким способом, чтобы при этом различные товары различных товаровладельцев в пределах их оборотов не обменивались на один и тот же третий товар и не приравнивались ему как стоимости» (К[апитал] I, с. 56).[826] Вместо расценки одного товара в нескольких появляется расценка нескольких товаров в одном и том же товаре, являющемся их эквивалентом. Вначале «эта всеобщая эквивалентная форма появляется и исчезает вместе с тем мимолетным общественным контактом, который вызвал ее к жизни. Попеременно выпадает она на долю то того, то другого товара. Но с развитием товарного обмена она прочно и исключительно срастается лишь с определенными видами товаров, или кристаллизуется в денежную форму» (там же).[827] Понадобился долгий процесс исторического развития, прежде чем эта денежная функция была фиксирована за благородными металлами. У разных племен и народов роль денег выполнялась различными товарами, и у каждого народа денежный материал менялся с течением времени. Если перечислить все товары, служившие в свое время в различных местностях в качестве денег, то получится длиннейший и пестрый список самых различных предметов. Выбор того или иного предмета определялся целым рядом объективных условий: родом хозяйства данного племени, степенью его богатства, сношениями с другими племенами и т. п. В «Критике» Маркс говорит, что роль денег выполняла обычно «наиболее всеобщая потребительная стоимость», образующая «наиболее значительную составную часть материального богатства» данного племени (Kritik, S. 29 и рус. перев., [с. ] 52).[828] В «Капитале» Маркс детализирует это замечание. Роль денег выполняли: либо наиболее важные предметы, которые получались извне, путем внешнего обмена, и потому представляли собой как бы естественную форму проявления меновой стоимости туземных продуктов; либо же предмет потребления, составлявший главный элемент туземного отчуждаемого имущества, напр[имер] скот, рабы и т. п. (К[апитал] I, с. 56–57).[829] В общем эти замечания Маркса находят полное подтверждение в новейших данных этнографии и археологии. [К.] Гельферих резюмирует эти данные в следующих словах: «У охотничьих народов средством обмена служит прежде всего оружие, у пастушеских – скот, у племен, ведущих торговлю с чужими купцами, товары, получаемые от последних или отдаваемые им в обмен».[830] Наряду с этими группами предметов, служивших наиболее часто первоначальными деньгами, Гельферих помещает также группу предметов украшения, куда входят и благородные металлы. Не следует, однако, упускать из виду, что предметы украшения очень часто подходят под первую из указанных Марксом групп (т. е. предметов ввоза) и, кроме того, металлы вообще, а частью также благородные, у первобытных народов являлись одним из важнейших средств производства (Kritik, S. 158 и рус. перев., [с. ] 126).[831]

Первоначально металлы выполняли роль денег наряду с другими товарами. Иногда у одного и того же племени товары расценивались одновременно в металле и скоте и т. п. Но постепенно металлы вытесняли другие товары, выполнявшие функцию денег. Причину этого следует искать в общеизвестных естественных свойствах металлов, благодаря которым они наилучшим образом могут выражать количественные различия: это – их однородность и делимость. Сюда присоединяются их высокая прочность, а для благородных металлов их высокая удельная стоимость, благодаря которой они постепенно вытеснили более простые металлы, оставив последним сферу разменных денег (Kritik, S. 156–158 и рус. перев., [с. ] 124–126).[832] «Деньги по природе своей суть золото и серебро, хотя золото и серебро по природе – не деньги» (там же и К[апитал] I, с. 57).[833] Превращение благородных металлов в деньги предполагает определенную социальную структуру общества, основанную на товарном хозяйстве и развитом обмене; но наличие последних неизбежно вызывает появление денег и фиксацию за каким-нибудь товаром общественной функции денег, которая в конце концов наилучшего для себя носителя находит в благородных металлах. Вообразим, что на земле совсем не было бы предметов, отличающихся однородностью и делимостью в столь идеальной степени, как благородные металлы. В таком случае развитие обмена фиксировало бы функцию денег за каким-нибудь другим продуктом труда, хотя, несомненно, обмен встречал бы тогда ряд технических неудобств, устраняемых применением благородных металлов в роли денег.[834] Появление денег является следствием исключительно социальной структуры хозяйства, фиксация же этой функции именно за благородными металлами объясняется в первую очередь естественными свойствами последних.

Первоначально металлы употреблялись в виде кусков, брусков, колец и т. п. При платежах металл взвешивался, отчего во многих языках глаголы «платить» и «взвешивать» происходят от общего корня. С течением времени, для удобства платежей, металлы начинают изготовляться в виде брусков, кусков и т. п. известной пробы и определенного веса. В Вавилонии, где благородные металлы ранее всего заняли место денег, вырабатывается особая весовая система: определенный вес, названный талантом, делится на 60 мин, а каждая мина – на 60 шекелей. Система эта, основанная на «таланте», получила очень широкое распространение и перешла в видоизмененной форме в Египет, переднюю Азию и Грецию. Передняя Азия, центр оживленнейших торговых сношений на перепутье между Грецией, Египтом и Ассиро-Вавилонией, естественно, стала и центром дальнейшего развития благородных металлов в роли денег. Богатые финикийские купцы снабжали слитки металлов своим штемпелем, удостоверявшим их пробу и вес. Отсюда был уже один шаг до чеканки монеты, которая представляет собою не что иное, как куски металла определенной пробы и веса, снабженные штемпелем местной государственной власти. Первые монеты появились также в передней Азии, в VIII–VII веках до Р[ождества] Х[ристова], по мнению одних ученых, в Лидии, по мнению других, – в греческих колониях Малой Азии. Они быстро распространились в других странах.

Появление монеты имело колоссальное значение в истории денежного обращения. Отныне металл в его функции денег или носителя меновой стоимости внешним, видимым образом обособился от того же металла как потребительной стоимости. В пределах данного государства только государственная монета является узаконенным и обязательным к приему средством обмена и платежей. Участник обмена, принимая монету, не интересуется фактическим весом и пробою содержащегося в ней металла. С другой стороны, металл в слитках внутри страны в качестве денег не функционирует. Тем не менее значимость монеты как узаконенного средства обмена и платежей находится и в настоящее время в тесной, хотя и не всегда прямой, связи со стоимостью благородного металла. Многократные попытки государственной власти использовать свою монетную регалию (монопольное право чеканки монеты) или право выпуска бумажных денег для того, чтобы окончательно оторвать денежную систему страны от металлической основы, обычно кончались неудачею и вызывали сильнейшую реакцию со стороны товарного обращения. Наглядным подтверждением этого служит факт возвращения в настоящее время России, Германии и других государств к денежной системе, хотя и не основанной на непосредственном золотом обращении, но все же «прислоненной» к золоту. Поскольку предметом нашего изучения является не степень и формы воздействия государственной власти на денежное обращение, а внутренние законы последнего, определяемые развитием товарного обмена, мы не можем усмотреть никакой пропасти между домонетным и монетным обращением, между «пензаторными» и «хартальными» платежными средствами, по выражению [Г.Ф.] Кнаппа.[835]

Тем менее можно утверждать наличие такой пропасти с точки зрения эволюционно-исторической. Чеканка монеты была одним из этапов эволюции, начавшейся гораздо ранее появления монет, и нельзя, как то делает Кнапп, первыми деньгами считать только первые монеты. В чеканке первых монет государственная власть констатировала и узаконивала положение денежного обращения, сложившееся до ее вмешательства, на основе массовых бессознательных действий товаровладельцев, вызываемых потребностями товарного обмена. Государственная власть брала для чеканки монет тот самый металл, который и раньше фигурировал в качестве денег. Она не могла изменить стоимость этого металла, т. е. пропорции обмена его на разные товары. Даже вес монет большею частью не устанавливался произвольным актом государственной власти, а сообразовался с весом металлических слитков, фигурировавших в обращении до появления монеты. Новейшие данные пролили яркий свет на тесную преемственность, связывавшую различные стадии денежного обращения. Так, например, известный ученый [У.] Риджвей полагает, что золотой талант представлял собою первоначально кусок золота, равный как раз цене быка. Когда металл вытеснил скот в роли денег, денежная единица металлического обращения была определена на основе преемственной связи с прежнею денежною единицею, каковою служил бык.[836] Этим Риджвей думает объяснить поразительное совпадение веса древних золотых монет и золотых предметов, служивших в качестве денег у самых различных народов. Риджвей делает гипотезу, что на всем протяжении Европы и передней Азии цена скота была приблизительно одинаковая, чем и объясняется приблизительно одинаковый вес указанных золотых предметов и монет (вес около 130–135 гран), выражавших первоначально цену быка.[837] Поэтому же на древних монетах так часто встречается изображение быка и вообще скота, и самое название денег во многих языках происходит от названия скота.

Первоначальные названия монет также указывали на связь их с определенным весовым количеством металла. Монета получала название соответствующей весовой части металла – талант, фунт и т. д. «Готовые названия весового масштаба всегда образуют первоначальные названия денежного масштаба, или масштаба цен» (К[апитал] I, с. 65).[838] Только в процессе длительного исторического развития денежный масштаб отделяется от весового масштаба и самостоятельно устанавливается государственною властью. Последняя может произвольно установить вес и название каждой монеты, но она ограничена как в выборе металла, так и в стоимости его, которая отражается прямым или косвенным образом на покупательной силе монеты.

[V.] Деньги и абстрактно-общественный труд.

В предыдущих главах мы рассмотрели процесс возникновения денег и необходимость последних в товарном обществе, в котором люди связываются производственными отношениями через всестороннее приравнивание продуктов их труда как стоимостей. Теперь посмотрим, каким образом приравнивание товаров, происходящее через посредство денег, приводит к приравниванию труда и делает деньги выражением общественного и абстрактного труда.

Первая особенн[ость]? <Запись на полях.> Процесс развития денег приводит к фиксации функции денег за одним каким-нибудь конкретным товаром, в конечном счете за золотом. Золото является тем товаром, который может быть непосредственно обменен на любой другой товар, и потому каждый товаровладелец должен прежде всего обменять продукт своего труда на золото как всеобщий эквивалент, должен его продать. Золото как меновая стоимость, способная заместить любой товар в определенной пропорции, противостоит всем другим товарам, как лишенным способности непосредственной обмениваемости. «Один товар, холст,[839] находится в форме, дающей ему способность непосредственно обмениваться на все другие товары, или в непосредственной общественной форме, потому что и поскольку все остальные товары лишены этой формы» (К[апитал] 1, с. 35–36).[840] Происходит внешнее, видимое обособление потребительной стоимости от меновой: первая представлена всеми конкретными товарами, последняя – золотом как деньгами. Обмен товара на деньги превращает потребительную стоимость в меновую. Но ведь роль денег выполняет конкретный продукт труда или определенная потребительная стоимость, золото. Казалось бы, обмен товара А на столько-то унций золота еще не дает нам точного определения стоимости А, ибо нам неизвестна стоимость данного количества золота. А эта стоимость может быть определена в товарном хозяйстве опять-таки не непосредственно в трудовых единицах, а косвенно, в количестве другого товара, даваемого в обмен на золото. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Но после приравнения золота какому-нибудь товару В встает вопрос о стоимости последнего и т. д. В действительности, однако, товаропроизводители, приравнивая свои товары золоту и определяя таким образом их стоимость, не задаются дальнейшим вопросом о стоимости золота. Разумеется, их живо интересует вопрос о покупательной способности получаемого ими золота, но это есть вопрос о том, сколько конкретных потребительных стоимостей можно получить на абстрактную денежную единицу (т. е. единицу меновой стоимости), а не вопрос о том, какова меновая стоимость данных потребительных стоимостей или конкретных товаров. <Конец последнего предложения отчеркнут на полях карандашом.> Последний вопрос решается приравнением товаров золоту, которое таким образом в своей конкретной форме известного предмета принимается за определенную стоимость. «В уравнении стоимости эквивалент имеет всегда только форму некоторого количества известной вещи, известной потребительной стоимости». Эта «потребительная стоимость становится формой проявления своей противоположности, стоимости» (К[апитал] I, с. 23).[841] Такова констатируемая Марксом первая особенность эквивалентной формы. <Два последних предложения отчеркнуты на полях карандашом.>

Но каким образом может натуральная форма золота выражать меновую стоимость товара А? Это возможно только благодаря тому, что золото обладает свойством непосредственной всеобщей обмениваемости, что ему приравнивается не только данный товар А, но и все прочие товары. Тем самым товар А, будучи приравнен золоту, приравнивается и всем прочим товарам. А в этом и выражается его меновая стоимость, т. е. его способность всестороннего обмена на любой другой товар. Всеобщая форма стоимости «выражает стоимости товарного мира в одном и том же выделенном из него товарном виде, напр[имер] в холсте, и представляет, таким образом, стоимости всех товаров при посредстве равенства их с холстом» (К[апитал] I, с. 33).[842] Иначе говоря, всестороннее приравнивание всех товаров друг другу происходит в товарном хозяйстве посредством приравнивания каждого из них одному выделенному конкретному товару (золоту). <Начало отчеркивания на полях карандашом.> Уравнение данного товара с золотом, в свою очередь уравненным со всеми прочими товарами, одновременно означает уравнение данного товара со всеми другими. Через уравнение с одним конкретным товаром происходит уравнение со всеми товарами. Это реальное и повседневно происходящее на рынке явление Маркс и имел в виду в своей отвлеченной формуле о потребительной стоимости как форме проявления меновой <вставка карандашом> стоимости или – что то же самое – о конкретном товаре как посреднике всестороннего приравнивания всех товаров. <Конец отчеркивания на полях карандашом.> В явлении этом мы усматриваем не результат таинственного свойства потребительной стоимости служить формою проявления своей противоположности, а результат массовых действий товаропроизводителей, приравнивающих свои товары одному и тому же выделенному товару. «Данный товар приобретает всеобщее выражение стоимости лишь потому, что одновременно с ним все другие товары выражают свою стоимость в одном и том же эквиваленте, и каждый вновь появляющийся товар должен подражать этому» (К[апитал] I, с. 34).[843]

Вторая особен[ность]. <Запись на полях.> Итак, в товарном хозяйстве всестороннее приравнивание товаров друг другу происходит в форме приравнивания их одному и тому же выделенному товару, золоту. Но, как мы знаем, через рыночный процесс приравнивания товаров происходит общественный процесс распределения и приравнивания труда между разными отраслями производства. Речь идет не о мысленном акте отвлечения от конкретных особенностей отдельных видов труда и приравнения их одинаковому, абстрактному, общечеловеческому труду – мысленном акте, который может происходить в уме участника обмена или теоретика-исследователя. Маркса интересует не «субъективное приравнивание индивидуальных работ», а «объективное уравнение, которое общественный процесс с принудительною силою устанавливает между неравными видами труда» (Kritik, S. 42, рус. перев., [с. ] 59)[844] и которое выражается в равновесии между разными видами труда или отдельными отраслями производства. В товарном хозяйстве, никем сознательно не регулируемом, такое равновесие между отдельными сферами производства (постоянно нарушаемое и проявляющееся лишь в виде тенденции) устанавливается только через рыночное приравнивание их продуктов, как стоимостей, в определенной пропорции. «Только выражение эквивалентности разнородных товаров обнаруживает специфический характер труда, созидающего стоимость, так как разнородные виды труда, заключающиеся в разнородных товарах, оно действительно сводит к их общей основе, к человеческому труду вообще» (К[апитал] I, с. 18. Курсив наш. [– И. Р.])[845] l. Посмотрим теперь, как происходит это приравнивание разнородных видов труда.

«Когда, напр[имер], сюртук, как воплощение стоимости, приравнивается холсту, заключающийся в первом труд приравнивается труду, заключающемуся во втором» (К[апитал] I, с. 17).[846] Если бы сюртук приравнивался всем другим товарам, произошло бы уравнение портняжного труда со всеми другими видами конкретного труда. Иначе говоря, при определенной пропорции обмена сюртука на каждый из остальных товаров устанавливалось бы равновесие между портняжным трудом и другими соответствующими сферами производства. Конкретный труд портного был бы равен любому другому конкретному виду труда, или абстрактному труду вообще. Но, как мы видели, товары всесторонне приравниваются друг другу не непосредственным образом, а лишь через приравнение каждого из них особому товару, золоту. Следовательно, и всестороннее уравнение всех конкретных видов труда происходит лишь через уравнение каждого из них с конкретным видом труда, затрачиваемого на производство золота. Конкретный труд А, будучи приравнен конкретному труду, производящему золото, тем самым оказывается приравненным всем конкретным видам труда и, следовательно, является частью совокупного абстрактного общественного труда, распределенного между разными отраслями производства. «Тело товара, служащего эквивалентом, всегда представляет воплощение абстрактно человеческого труда и всегда в то же время есть продукт определенного полезного, конкретного труда. Таким образом, этот конкретный труд становится выражением абстрактного человеческого труда» (К[апитал] I, с. 25).[847] «Итак, вторая особенность эквивалентной формы состоит в том, что конкретный труд становится здесь формой проявления своей противоположности, абстрактно человеческого труда» (К[апитал] I, с. 26).[848] В этой особенности мы опять-таки должны усматривать не какое-то таинственное свойство труда, затраченного на производство эквивалента (золота), а исключительно результат общественного процесса приравнения ему всех конкретных видов труда. Вторая особенность эквивалентной формы означает, что уравнение каждого конкретного вида труда со всеми другими происходит только через уравнение его с конкретным трудом, затрачиваемым на производство эквивалента.

В теории стоимости мы говорили, что в распределении труда между отраслями производства А (напр[имер] портняжеством) и В (напр[имер] ткачеством) состояние равновесия теоретически устанавливается при условии обмена на рынке сюртука на холст в известной пропорции, определяемой затратами труда на производство этих продуктов; при отклонении же цен от этой пропорции обмена начинаются приливы и отливы труда, т. е. перераспределение труда между данными двумя сферами производства. Иначе говоря, мы предполагали, что как приравнение продуктов обеих данных отраслей, так и уравнение затраченного в них труда происходит в процессе их непосредственного взаимодействия. Теперь мы можем тот же процесс описать точнее, ближе к действительности. Оба продукта приравниваются на рынке не непосредственно друг другу, а золоту. Равновесие между обеими данными сферами производства наступит при определенном состоянии рыночных цен их продуктов, т. е. пропорций обмена их на золото. Отклонение этих цен от определенного уровня, соответствующего данному состоянию производительности труда в обеих сферах и, следовательно, трудовой стоимости их продуктов, вызывает перераспределение труда между этими сферами. А так как сфера А через цены своих продуктов (т. е. пропорции обмена их на золото) уравнивается не только со сферою В, но и со всеми другими сферами народного хозяйства, то в данном случае перераспределение труда между сферами А и В будет определяться не сравнительною выгодностью их по отношению друг к другу, но сравнительною выгодностью их по отношению ко всем другим сферам. Пусть при данном состоянии рыночных цен производство в сфере А выгоднее, чем в сфере В, но производство в обеих этих сферах менее выгодно по сравнению со всеми другими сферами народного хозяйства, С, Д, Е и т. д. В таком случае не будет иметь места перераспределение труда из сферы В в сферу А, как того можно было бы ожидать при непосредственном взаимодействии этих двух сфер, а будет происходить отлив труда из них обеих в другие отрасли производства. Через рыночные цены каждый вид труда уравновешивается со всеми другими, т. е. конкретный труд превращается в абстрактный.

Третье. <Запись на полях.> Итак, в процессе обмена эквивалент приравнивается всем другим товарам, а конкретный труд, затраченный на его производство, уравниваясь со всеми другими конкретными видами труда, тем самым приобретает характер труда абстрактного. Но раз труд, затраченный на производство эквивалента, приравнивается любому другому виду труда, то это значит, что он выступает в непосредственно общественной форме. Хотя золотопромышленность организована в форме частнокапиталистических предприятий и, следовательно, труд по добыче золота «носит частный характер, как и всякий другой вид труда, производящего товары», тем не менее он является «трудом в его непосредственной обществ[енной] <вставка карандашом> форме» (К[апитал] I, с. 26).[849] Владелец золота выступает как представитель «общественной власти денег», общественно признанного и общественно значимого вида труда; он может выступать активным участником любого акта обмена, и этим обнаруживает свое равенство с любым другим товаровладельцем. Наоборот, владелец конкретного товара, напр[имер] сюртука, чтобы стать общественно равным и равнозначным любому другому товаровладельцу, должен предварительно обменять свой товар на деньги, т. е. приравнять свой частный[850] труд частному труду золотопромышленника <здесь на полях стоит знак вопроса>, выступающему в форме непосредственно общественного труда. Тем самым и труд портного приобретает характер непосредственно общественного труда. «Третья особенность эквивалентной формы состоит, таким образом, в том, что частный труд принимает форму своей противоположности, форму непосредственно общественного труда» (К[апитал] I, с. 26).[851]

«Формы» обмена? <Запись на полях.> Теперь мы можем резюмировать учение Маркса об «особенностях эквивалентной формы». Хотя Маркс иллюстрирует свои мысли на различных формах эквивалента, начиная с зародышевого «случайного» и кончая развитым «всеобщим эквивалентом», тем не менее полностью его мысли относятся именно к всеобщему эквиваленту, или деньгам.[852] Всеобщий эквивалент, или деньги, выделился из среды товаров в ходе постепенной, медленной эволюции. Появление денег придало всему процессу обмена совершенно новый характер. Обмен представляет собою не только движение материальных вещей от одних товаропроизводителей к другим, «общественный обмен веществ», но и изменение социальной «формы» вещей и товаропроизводителей. Обращение есть «общественный процесс, который должны проделать продукты и в котором они принимают определенный общественный характер» (К[апитал] III2, с. 409).[853] <Последнее предложение записано на полях.> Именно эта социальная форма обмена, а не его материальное содержание, изучается Марксом в его теории денег. «Мы будем рассматривать весь процесс лишь со стороны формы, следовательно, лишь изменение формы, или товарный метаморфоз, обслуживающий общественный обмен веществ» (К[апитал] I, с. 72).[854] Как в теории стоимости Маркс выдвигает на первый план изучение социальной «формы стоимости», так и в теории денег его внимание направлено на «изменение форм». Как в теории стоимости Маркс ставит экономистам в вину, что они за вещественным содержанием процесса проглядели его социальную форму, так аналогичные упреки он высказывает и в теории денег: «Совершенно неудовлетворительное понимание этого изменения формы обусловливается, независимо от неясности относительно самого понятия стоимости, тем обстоятельством, что каждое изменение формы товара совершается путем обмена двух товаров: простого товара и денежного товара. Когда обращают внимание только на этот вещественный момент, обмен товара на золото, упускают из виду то, что следовало бы видеть прежде всего, а именно процесс, касающийся самой формы товара» (К[апитал] I, с. 72).[855]

Троякое уравнение. <Запись на полях.> В чем же заключается это «изменение формы», происходящее в процессе обмена? В процессе обмена происходит изменение социальной формы или социальной характеристики товаропроизводителей, вещей и труда. Мы выше подробно рассматривали необходимость изменения в процессе обмена социальной роли товаропроизводителей. Последние вступают в обмен как представители частного хозяйства или частного труда, пассивные восприемники производственных отношений, а выходят из процесса обмена представителями общественной власти денег или общественного труда, активными установителями производственных отношений. Так как в товарном хозяйстве изменение социальной роли товаропроизводителей зависит от наличия у них известных вещей и придает последним определенную социальную форму, то параллельно с изменением социальной роли товаропроизводителей изменяется и социальная форма вещи или продукта труда: из конкретной потребительной стоимости, способной двигаться только в направлении к потребителю, он превращается в меновую стоимость или всеобщий эквивалент, обладающий всеобщею непосредственною обмениваемостью, т. е. способный продвигаться в любом направлении рынка. Изменение социальной характеристики товаропроизводителя, тесно связанное с изменением социальной формы продукта труда,[856] приводит и к изменению социальной характеристики труда товаропроизводителя: обменом продукта его труда на всеобщий эквивалент труд его включается в систему общественного разделения труда и, уравниваясь со всеми другими видами труда, из конкретного становится абстрактным. В теории стоимости мы пришли к выводу, что стоимость представляет собою «производственное отношение между автономными товаропроизводителями, выраженное в вещной форме приравнивания товаров и в своем движении тесно связанное с равновесием и распределением труда в материальном процессе производства».[857] Иначе говоря, в товарном хозяйстве существует равенство товаропроизводителей, которое выражается в равенстве товаров и через его посредство приводит к уравнению труда. Но каким образом возможно такое уравнение товаропроизводителей, товаров и труда в товарном хозяйстве, в котором такое уравнение обществом сознательно не производится, в котором отдельные частные товаропроизводители (неравенство товаропроизводителей), прилагая свой труд по своему усмотрению в различных отраслях производства (неравенство конкретных видов труда), производят предметы, необходимые для удовлетворения различнейших потребностей (неравенство потребительных стоимостей)? На этот вопрос и дает нам ответ теория денег. В непосредственном процессе производства, действительно, отдельные частные товаропроизводители при помощи конкретных трудовых затрат создают различнейшие потребительные стоимости. Но в процессе обмена изменяется социальная характеристика товаровладельцев, товаров и труда. Выделение одного товара, например золота, в качестве всеобщего эквивалента означает, что данный товар приравнивается всем другим, его владелец социально равен всем другим товаровладельцам, а труд по добыче золота уравнивается со всеми прочими видами труда. Благодаря этому любой товар путем обмена его на золото приравнивается всем другим товарам (превращение потребительной стоимости в меновую), а вместе с тем изменяется и социальная характеристика его владельца (превращение частного труда в общественный) и затраченного на него труда (превращение конкретного труда в абстрактный). Результатом процесса обмена является равенство товаропроизводителей, приравнение товаров и уравнение труда. Это троякое уравнение, происходящее в реальном процессе рыночного обмена, Маркс выразил в своем учении о трех особенностях эквивалентной формы.

Тесная связь всех трех сторон процесса обмена: равенства товаропроизводителей, приравнения товаров и уравнения труда, в конечном счете объясняется основною особенностью товарного хозяйства, заключающеюся в «овеществлении» производственных отношений людей, или «товарном фетишизме». Товаропроизводители вступают между собою в производственную связь только через обмен продуктов труда, и каждому видоизменению типа производственных отношений людей соответствует видоизменение социальной функции или социальной формы вещей, через посредство которых эти отношения устанавливаются. Отсюда тесная связь между процессами уравнения людей, вещей и труда. Зависимость этих процессов от овеществления производственных отношений людей Маркс отмечает в главе о деньгах: «Имманентная товару противоположность потребительной стоимости и стоимости, частного труда, который в то же время должен представлять собой непосредственно общественный труд, особенного и конкретного труда, который, однако, функционирует лишь как абстрактный и всеобщий труд, олицетворение вещей и овеществление лиц, – это имманентное противоречие в полярной противоположности товарных метаморфоз получает развитые формы своего движения» (К[апитал] I, с. 81. Курсив наш. [– И. Р.]).[858]

Трехчленную характеристику процесса уравнения, являющегося результатом обмена, Маркс иногда заменяет двухчленною характеристикою этого процесса, как сводящегося к приравнению товаров и уравнению труда. В «Критике политической экономии» Маркс усматривает в появлении денег разрешение двух основных затруднений обмена: первое заключается в противоположности потребительной стоимости и меновой стоимости, второе – в противоположности «особенного труда частных лиц» и «всеобщего общественного труда» (Kritik, S. 24–25, рус. перев., [с. ] 48–49).[859] Процесс обмена через посредство денег приравнивает вещи и уравнивает труд. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Более подробное развитие этой двухчленной формулы находим в «Theorien ?ber den Mehrwert» (В[d]. III, S. 154. Курсив наш. [– И. Р.]): «Самостоятельное обособление меновой стоимости товара в виде денег само есть продукт процесса обмена, развитие заключенных в товаре противоречий между потребительною стоимостью и меновою стоимостью и равным образом заключенного в нем противоречия, состоящего в том, что определенный, особенный труд частного лица должен быть представлен как его противоположность, как равный, необходимый, всеобщий и в этой форме общественный труд».[860]

Эта формулировка особенно ценна тем, что здесь Маркс изображает процесс уравнения труда, как погашающий все отличия между трудом отдельных товаропроизводителей. Товаропроизводитель противостоит как частное лицо другим; он работает в особой сфере производства; данный вид труда, которым он занимается, обладает известною степенью квалифицированности (которая в отдельных случаях может быть равна нулю или даже отрицательной величине, т. е. может быть по уровню квалифицированности ниже простого среднего труда); наконец, трудовые затраты его индивидуальны, отличаясь качественно и количественно от трудовых затрат других производителей, изготовляющих тот же продукт. Значит, труд товаропроизводителя является трудом частным, конкретным, квалифицированным (т. е. обладающим тою или иною степенью квалифицированности и индивидуальности). В процессе обмена, через приравнение всех товаров, устанавливается реальная связь между отдельными сферами производства, возможность приливов и отливов труда между ними, тенденция к известному равновесию между ними. В результате обмена не только уравниваются все частные хозяйства (превращение частного труда в общественный) и все сферы производства или виды труда (превращение конкретного труда в абстрактный); но, кроме того, уравниваются виды труда, отличающиеся различною степенью квалифицированности (превращение квалифицированного труда в простой), а также трудовые затраты, произведенные в разных предприятиях одной и той же сферы производства и отличающиеся друг от друга уровнем производительности (превращение индивидуального труда в общественно необходимый). Через единый акт обмена происходит одновременное превращение труда частного, конкретного, квалифицированного и индивидуального в труд общественный, абстрактный, простой и общественно необходимый. Это и имел в виду Маркс в приведенной формулировке.[861] Такую же формулировку дает и Гильфердинг: «Только совокупными функциями товаров в процессе обмена частное, индивидуальное и конкретное рабочее время отдельного члена общества превращается в то всеобщее, общественно необходимое и абстрактное рабочее время, которое создает стоимость».[862] Гильфердинг только оставляет здесь в стороне одновременно происходящую в том же процессе обмена редукцию труда квалифицированного к простому.

[VI.] Мера стоимости.

Мера стоимости и средство обращения. В экономической науке до сих пор продолжается спор о том, является ли основною, первичною функцией денег функция их в качестве меры стоимости или в качестве средства обращения. Одни ученые указывают, что золото становится мерою стоимости всех товаров лишь при том условии, если все товары обмениваются на него. Следовательно, первичною является функция средства обращения ([К.] Менгер, [К.] Гельферих). Другие ученые возражают, что золото является всеобщим средством обращения лишь при том условии, если, с одной стороны, все товары расценены в абстрактных счетных единицах, а с другой стороны, определенное количество золота приравнено той же счетной единице (напр[имер] рублю). <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> А это значит, что первичною следует признать функцию меры стоимости ([Г.] Кассель, [А.] Амонн). Таким образом, логически одна функция является как бы предпосылкою другой, и, следовательно, путем логического анализа поставленный вопрос решен быть не может.

Также не поддается этот вопрос решению путем исторического исследования. С одной стороны, нет сомнения, что задолго до того, как все товары начали расцениваться в золоте, последнее служило в качестве посредника в меновых сделках или средствах обращения. Но, с другой стороны, нам известны относящиеся к глубокой древности случаи употребления золота в роли меры стоимости, хотя фактически золото при этом в акте обмена не фигурировало. «Древние египтяне, например, употребляли уже в III столетии до Р[ождества] Х[ристова] медь и золото (но не серебро) в качестве денежного товара и всеобщего мерила стоимости, но измеряемые в своей ценности при помощи денег товары обменивались большею частью непосредственно. Так, например, в одной из таких меновых сделок обменивался бык. Его ценность устанавливалась равной 119 медным утну (14,4 килограммам меди). Но за него было дано: 1 мат, который расценивался в 25 утну, пять мер меди стоимостью в 4 утну, 8 мер масла стоимостью в 10 утну и еще 7 разных предметов на остальную сумму. В данном случае медь функционирует в качестве измерителя стоимости»,[863] но не средства обращения.

Невозможность решить вопрос о логическом или историческом приоритете той или иной из упомянутых двух функций денег заставила многих ученых признать обе эти функции основными, первичными, равноправными. Ад[ольф] Вагнер определяет поэтому деньги следующим образом: «Деньгами в экономическом смысле является объект, соединяющий в себе в меновом обороте обе экономические функции: средства обращения и меры стоимости».[864]

В марксистской литературе более распространенным является взгляд, приписывающий решающее значение функции денег в качестве меры стоимости. «Эта функция денег также необходима и важна для развития товарного производства, как важен и самый оборот. Даже в качестве средства обращения денежный товар менее необходим, чем в качестве измерителя ценности».[865] Еще решительнее высказывается в этом смысле Гильфердинг, который основным признаком определения денег берет роль их в качестве меры стоимости: «Вещь, которая посредством коллективных действий товаров получила полномочие на то, чтобы выражать стоимость всех остальных товаров, это – деньги».[866] Присматриваясь, однако, ближе к этому определению, мы убеждаемся, что Гильфердингу не удалось вполне устранить из своего определения указание на <вставка карандашом> роль денег в качестве средства обращения. Что значит «посредством коллективных действий товаров»? Это значит, что определенная вещь получила способность выражать стоимость всех товаров благодаря тому, что все товары на нее обменивались, тем самым придавая ей также характер средства обращения.

У Маркса мы также не найдем прямого ответа на интересующий нас вопрос. При поверхностном чтении Маркса может даже показаться, что он в разных местах высказывает противоречащие друг другу взгляды. В одном месте он говорит, что «оно (золото. – И. Р.) функционирует таким образом как всеобщая мера стоимостей, и сначала только в силу этой функции золото – этот специфический эквивалентный товар – делается деньгами».[867] Казалось бы, функция меры стоимости является основною. Но «с другой стороны, золото функционирует как идеальная мера стоимости только потому, что оно уже обращается как денежный товар в меновом процессе».[868] Очевидно, Маркс не выводит функцию средства обращения из функции меры стоимости.

Чтобы правильно понять мысль Маркса, мы должны обратить внимание на особенность его учения о функциях денег. Отдельными «функциями» или «определенностями формы» денег Маркс называет свойства денег, которые, будучи приобретены определенным товаром в результате длительного исторического развития, срастаются с натуральною формою этого товара и делаются как бы «некоторым от природы присущим ему общественным свойством»[869] ,lxxvi. Золото уже вступает в меновой оборот с определенными присущими ему функциями меры стоимости и средства обращения, которые таким образом кажутся вытекающими не из природы менового оборота, т. е. общественных производственных отношений товаровладельцев, а из естественной природы самого <вставка карандашом> золота. Маркс ставит себе задачею показать, что эти как бы «вещные» свойства золота являются не более, как «овеществленными» или «кристаллизованными», т. е. прикрепленными к золоту, результатами производственных отношений людей, а именно многократно повторявшихся общественных действий товаровладельцев в процессе взаимного всестороннего обмена продуктов разных видов труда через посредство золота. Маркс хочет вскрыть это «посредствующее движение» (общественные действия товаровладельцев. – И. Р.), которое «исчезает в своем собственном результате и не оставляет следа»[870] ,lxxvii, заметного в <вставка карандашом> вещных функциях денег.

Изложенным объясняется особенность метода Маркса, отличающая его учение о функциях денег: вместо того, чтобы выводить одну вещную функцию денег из другой, он ставит себе целью вывести обе эти функции из многократно повторявшихся общественных действий и отношений товаровладельцев. Процесс этот Маркс рисует следующим образом. «Оборот товаров, в котором товаровладельцы обменивают свои собственные продукты на различные другие продукты и приравнивают их друг к другу, никогда не может совершаться таким способом, чтобы при этом различные товары различных товаровладельцев в пределах их оборотов не обменивались на один и тот же третий товар и не приравнивались ему как стоимости».[871] Этот товар играет роль денег, но только в пределах того менового отношения, в котором он фигурирует как эквивалент. Эту свою временную эквивалентную форму он теряет немедленно же после прекращения указанного менового отношения людей, т. е. «мимолетного общественного контакта (соприкосновения), который вызвал ее к жизни».[872] Уже в этой своей зачаточной форме денег указанный товар выполняет одновременно, в зачаточной же форме, как функцию меры стоимости, так и функцию средства обращения. Как указывает Маркс, другие товары «обмениваются» <подчеркивание карандашом> на этот третий товар и «приравниваются <подчеркивание карандашом> ему как стоимости». В действительности, однако, этот товар выполняет эту роль эквивалента только временно, в пределах данного менового отношения. Многократное повторение таких меновых актов, в которых товары обмениваются на один и тот же третий товар и приравниваются ему как стоимости, выделяет этот товар из среды других и закрепляет за ним постоянный характер эквивалента или денег. Отныне этот товар, например золото, «обладает, по-видимому, своей эквивалентной формой независимо от этого отношения»,[873] т. е. от тех или иных отдельных меновых актов. В каждый меновой акт золото уже вступает с закрепленным за ним, «кристаллизованным» в нем характером денег. Только с этого момента появляется вещная категория денег с присущими ей постоянными <вставка карандашом> функциями: меры стоимости и средства обращения.

Таким образом, развитие обеих основных функций денег происходит параллельно, в одном и том же общественном процессе. В течение долгого времени золото, не являясь еще постоянным носителем этих функций, выполняет их в ряде отдельных меновых актов. С постепенным внедрением золота в оборот все чаще продукты труда начинают расцениваться в золоте и, обратно, постепенное распространение расценок в золоте укрепляет положение последнего как средства обращения. Обе эти стороны процесса генезиса и развития денег тесно друг с другом связаны и друг друга поддерживают. Конечным результатом этого длительного процесса является «фиксация» или «кристаллизация» в золоте обеих основных функций денег, так как и до этого момента золото многократно, хотя спорадически и с перерывами, уже выполняло как роль товара, на который другие «обмениваются» (т. е. средства обращения), так и роль товара, которому они «приравниваются» (т. е. меры стоимости). Именно в этом подготовительном общественном процессе и надо искать корни обеих основных функций денег, а не выводить одну функцию из другой. Именно поэтому Маркс при анализе обеих этих функций старается прежде всего показать, каким образом каждая из них, являясь на первый взгляд как бы присущим самому золоту свойством, на самом деле служит отражением совокупного общественного процесса обмена товаров.

Только игнорированием подготовительного процесса развития денег можно объяснить односторонние теории, пытающиеся вывести одну функцию денег из другой. В самом деле, можно ли предположить, что золото уже стало всеобщим средством обращения и только после этого приобретает свойство меры стоимости? Ведь прежде чем приобрести постоянно закрепленное за ним свойство всеобщего средства обращения, оно уже фигурировало в бесчисленных меновых сделках, выполняя одновременно роль материала, в котором расцениваются обмениваемые товары. И обратно, можно ли представить себе, что только после того, как золото стало общераспространенною мерою стоимости, оно внедрилось действительно в оборот? Ведь это значило бы думать, что кто-то заранее произвел генеральную расценку в золоте всех продуктов труда и даже имущества всех товаровладельцев, а после этого пустил действительное золото в оборот.

То обстоятельство, что в результате длительного процесса развития за золотом закрепляются обе указанные функции, не мешает тому, что в ходе дальнейшего развития появляются обстоятельства, вызывающие обособление функции средства обращения, которая начинает выполняться наряду с золотом или вместо золота другими металлическими (серебряными, медными) или бумажными деньгами.

Что такое мера стоимости?

В чем именно заключается функция денег в качестве меры стоимости, – на этот вопрос экономисты дают самые различные, иногда весьма неясные, ответы. В большинстве своем эти ответы страдают индивидуалистически-рационалистическим подходом к вопросу. Экономист спрашивает, для чего нужна индивидууму, участвующему в товарном обмене, мера стоимости товаров. Найдя тот или иной ответ, т. е. указавши ту пользу или удобство, которые индивидуум может извлечь из употребления при обмене всеобщей меры стоимости, экономист считает уже выясненною социальную природу последней, хотя при этом он подчас даже еще не подошел к рассмотрению реальных экономических явлений, всецело ограничив свое внимание анализом рационалистических доводов, доказывающих пользу применения меры стоимости.

Субъект[ивная] теор[ия]. <Запись на полях.> У сторонников теории субъективной ценности можно иногда найти, в прямой или скрытой форме, представление, будто мера стоимости необходима для измерения (или сравнения) предельной полезности разных продуктов. Ведь, по их мнению, меновой акт является результатом психологического <в рукописи: «психологического» заменено на «психического»> акта измерения (или сравнения) предельной полезности обмениваемых товаров. Для того чтобы участник обмена мог легче определить субъективную предельную пользу разных продуктов, ему необходимо иметь определенную единицу измерения. За такую единицу принимается предельная польза единицы золота, как предмета роскоши, служащего удовлетворению определенных потребностей и потому обладающего известною полезностью.

Изложенное представление так резко расходится с реальною действительностью, что даже большинство сторонников теории субъективной ценности не считает возможным такое прямолинейное приложение ее к явлениям обмена товара на деньги. Оставляя в стороне общий вопрос о том, может ли объективный акт приравнивания товаров быть объяснен из субъективных оценок участников обмена, нет сомнения, что при обмене товара на деньги факт субъективной оценки предельной пользы денежного материала (золота) вообще не имеет места в действительности. «Если он (участник обмена. – И. Р.) хочет употребить платежные средства циркулярно (т. е. для целей обращения. – И. Р.), то его интересует только их значимость, являющаяся юридическим свойством; вид и количество вещества для него безразличны».[874] Кнапп, конечно, ошибается, подставляя юридическую значимость денег на место их «экономической» значимости, т. е. объективной покупательной силы. Но он и сторонники его безусловно правы, отрицая факт субъективной оценки участниками обмена полезности денежного материала. Напрасно только экономисты, разделяющие в данном отношении взгляд Кнаппа, обвиняют всех своих противников, огульно объединяя их под кличкою «металлистов», в том, что они основою стоимости денег признают стоимость денежного материала как «средства удовлетворения каких-нибудь потребностей и предмета субъективных оценок».[875] В марксистской теории денежный материал играет роль (поскольку речь идет о развитом товарном обществе, а не о зачаточных формах денег) не как предмет субъективных оценок, а как продукт определенного количества труда.

Субъект[ивная] трудов[ая] стоим[ость]. < Запись на полях.> Однако и это общепринятое в марксистской теории положение не всеми понимается в одинаковом смысле. Нередко теория стоимости Маркса понимается в таком смысле, будто товаровладельцы в акте обмена приравнивают друг другу два разных товара на том основании, что они признают их продуктами равных количеств абстрактного труда. Такое субъективно-индивидуалистическое понимание теории трудовой<вставка карандашом> стоимости приводит к такому же пониманию теории денег. Деньги служат для товаровладельцев как бы инструментом для констатирования и измерения количеств абстрактного труда, заключенного в товарах. В ослабленной форме мы встречаем такой взгляд у И.А. Трахтенберга: «При каждом акте обмена необходимо качественно противопоставлять продукты и количественно их соизмерить. Количественно их соизмерить – значит определить количество воплощенного в каждом товаре абстрактного, отвлеченного от всех его конкретных свойств, общественно необходимого труда. Для того же, чтобы определить это количество, необходимо иметь нечто, которое бы явилось чистым воплощением абстрактного труда, через посредство которого можно было бы приравнивать товары друг другу, количественно соизмерять воплощенный в каждом товаре абстрактный человеческий труд».[876] По-видимому, И.А. Трахтенберга интересует объективная, а не субъективная сторона этого процесса, но способ его изложения дает повод понимать его в субъективно-индивидуалистическом смысле. В действительности не потому товары приравниваются друг другу, что товаровладельцы субъективно приравнивают друг другу свой труд, а объективный процесс уравнения разных видов труда происходит в результате и через посредство уравнения товаров как стоимостей на рынке. Субъективно товаровладельцы констатированием количеств абстрактного труда в товарах не занимаются. Не потому товары приравниваются золоту, что последнее является «чистым воплощением абстрактного труда», а, наоборот, золото является воплощением абстрактного труда потому, что все товары ему приравниваются.

Равновесие через цены. <Запись на полях.> Как в теории стоимости, так и в теории денег мы должны устранить из понятия «меры стоимости» субъективно-индивидуалистические элементы и представить себе весь процесс с его объективной стороны. В товарном хозяйстве распределение общественного труда между разными отраслями производства происходит стихийным путем, посредством расширения производства в более выгодных и сокращения его в менее выгодных отраслях производства. Равновесие между отдельными отраслями производства может устанавливаться в условиях простого товарного хозяйства только при условии обмена их продуктов пропорционально труду, общественно необходимому для их производства. Состоянию равновесия между двумя данными отраслями производства соответствует определенная, нормальная пропорция обмена между их продуктами, соответствующая трудовым стоимостям последних. Отклонения фактических пропорций рыночного обмена этих продуктов вверх или вниз от указанной нормальной пропорции вызывают перераспределение труда между двумя данными отраслями производства, отлив труда из одной в другую.

Такова общая схема равновесия товарного хозяйства, поскольку мы имеем в виду процесс непосредственного уравнения на рынке продуктов двух разных отраслей производства, между которыми таким образом непосредственно устанавливается известное состояние равновесия. Но по мере выделения стихийным путем в процессе обмена одного специфического товара (золота), на который все другие товары чаще всего обмениваются и которому они приравниваются, развитая нами выше схема равновесия приобретает иной, более сложный вид. Прямой обмен двух товаров уступает место непрямому, денежному обмену через посредство третьего товара, золота. Продукты двух разных отраслей производства приравниваются теперь друг другу косвенно, через приравнение каждого из них одному и тому же третьему товару, золоту. А так как в товарном хозяйстве процесс рыночного уравнения продуктов труда как стоимостей тесно связан с процессом распределения труда между соответствующими отраслями производства, то эволюция первого процесса от прямого обмена к денежному неизбежно сопровождается коренными изменениями и в процессе распределения общественного труда.

Мы оставляем здесь в стороне вызываемые развитием денежного хозяйства изменения материального характера, т. е. переход отдельных хозяйств под воздействием все более развивающегося денежного обмена к другого рода занятиям или видам труда (например, переход от одних земледельческих культур к другим, вытеснение домашнего промышленного производства при расширении торгового земледелия, сокращение сельского хозяйства за счет промышленности и т. п.). Нас интересуют здесь только изменения формального характера, т. е. изменения самой социальной формы процесса, устанавливающего равновесие в распределении общественного труда между разными отраслями производства. Отныне, с развитием денежного обмена, переливы труда из одних отраслей в другие регулируются движением денежных цен на их продукты, т. е. количеством денег, которое можно выручить от продажи их на рынке. Распределение общественного труда между отраслями А и В зависит теперь непосредственно не от изменения пропорций взаимного обмена их продуктов, а от изменения пропорций обмена каждого из них на золото, т. е. от их цены. Равновесие в распределении труда между отраслью А, с одной стороны, и всеми другими отраслями производства, с другой, устанавливается при определенной цене продуктов А, соответствующей их трудовой стоимости. При понижении их рыночной цены ниже этой нормальной цены, производство в отрасли А сокращается, т. е. происходит перераспределение производительных сил из отрасли А в более выгодные отрасли. Обратное происходит при повышении рыночной цены выше указанной нормальной цены. Иначе говоря, производители продуктов еще до продажи последних на рынке уже производят в уме расценку их в золоте, т. е. рассчитывают на выручку определенной продажной цены, при наличии которой они будут продолжать производство данных продуктов в прежнем размере. Всякое отклонение рыночных цен вверх или вниз от этой ожидаемой цены вызовет сокращение или расширение производства в данной отрасли. Таким образом, ожидаемая нормальная цена или нормальная расценка продукта является регулятором распределения труда между данною отраслью производства и другими. Она соответствует состоянию равновесия между ними, а так как последнее наступает при обмене продуктов разных видов труда по их стоимостям, то, следовательно, предварительная расценка продуктов является выражением их стоимости, и деньги в этом акте расценки выполняют функцию меры стоимости.

Изолиров[анная] расценка. <Запись на полях.> Рассмотрим теперь подробнее этот акт расценки товара, предшествующий его продаже, в том виде, как он происходит в реальной действительности. Производитель сукна заранее расценивает аршин сукна в 3 рубля, т. е. приравнивает его определенному количеству золота. Этот акт можно рассматривать либо со стороны объекта обмена (вещи), либо со стороны его субъекта (человека). В первом случае перед нами определенная меновая пропорция вещей, их равенство друг другу, на первый взгляд вытекающее из их свойств. Нам кажется, что аршин сукна обладает особою способностью обмениваться на 3 рубля; «добыть себе форму стоимости является, так сказать, частным делом единичного товара, и он выполняет это дело без содействия остальных товаров» (К[апитал] I, с. 33).[877] Перед нами обособленный акт равенства двух вещей. Со стороны субъекта обмена тот же акт представляется нам как известная субъективная расценка сукна, исходящая из тех или иных мотивов и приравнивающая один продукт другому с точки зрения значения, приписываемого им субъектом. Перед нами обособленный акт субъективно-психологического <в рукописи «субъективно-психологического» заменено на «субъективно-психического»> характера. В обоих случаях акт расценки выступает, как обособленный, изолированный акт, касающийся только данного индивидуума и данных двух товаров. Этот кажущийся изолированный характер расценки товара объясняется тем, что последняя на первый взгляд выступает в «единичной форме стоимости», как акт равенства только двух товаров. Но если один из этих товаров (золото) является уже всеобщим эквивалентом, которому приравниваются и с которым обмениваются все другие товары, то на самом деле перед нами уже не единичная, а всеобщая форма стоимости, не индивидуальный акт расценки, а акт социального характера.

Социальный характер акта расценки <запись на полях: «Ее социальн[ый] харак[тер].»> проявляется прежде всего в том, что он предполагает как данные определенные социальные условия. Последние относятся как к социальной форме процесса производства и обмена, так и к его технической стороне. Данный акт расценки аршина сукна в 3 рубля предполагает, что: 1) все товаропроизводители расценивают свои продукты в золоте, т. е. придают своим меновым стоимостям форму цены, и 2) производительность труда в суконной промышленности находится на таком уровне, при котором продажа сукна по цене 3 рубля за аршин соответствует состоянию равновесия между суконною промышленностью и другими отраслями производства. Первое условие, выражающее определенную социальную форму процесса воспроизводства (включающего производство и обмен), делает возможным акт расценки с его качественной стороны. Второе условие, выражающее определенное состояние техники производства, делает возможным тот же акт расценки с его количественной стороны.

Качествен[ная] стор[она]. <Запись на полях.> В акте расценки «следует отличать моменты качественный и количественный».[878] Остановимся сперва на первом. С качественной стороны акт расценки означает приравнение одного конкретного товара (сукна) другому конкретному товару (золоту), в свою очередь уже уравненному со всеми другими товарами и потому получившему характер абстрактного товара, т. е. товара, могущего принять вид любой потребительной стоимости. Приравниваясь золоту, сукно приравнивается всем другим товарам, приобретает способность обмениваться на любой другой товар. Тем самым конкретный труд производителя сукна уравнивается со всеми другими видами труда. Потребительная стоимость превращается в меновую стоимость, а частный и конкретный труд – в общественный и абстрактный. Акт расценки означает качественное изменение (пока еще только ожидаемое, идеальное) социальной природы как продукта труда, так и самого труда.

Однако такое изменение социальной природы сукна посредством приравнения его золоту уже предполагает различие их социальной природы, т. е. уже предполагает коллективные действия всех товаропроизводителей, заключающиеся в том, что они обменивают все свои продукты на золото и тем сообщают последнему характер всеобщего эквивалента, или денег. Через посредство своего приравнения золоту сукно может быть оценено, т. е. может получить цену, выражающую его меновую стоимость, только при том условии, если и все другие товары расцениваются в золоте. «Мерою стоимости золото делается только потому, что все товары измеряют в нем свою меновую стоимость».[879] «Если бы все товары всесторонним образом измеряли свои стоимости в серебре, пшенице или меди и, следовательно, представляли свои стоимости как цены в серебре, пшенице или меди, то серебро, пшеница или медь сделались бы мерою стоимости и тем самым всеобщим эквивалентом».[880] Без такого «всестороннего действия всех других товаров»,[881] т. е. коллективных действий всех товаропроизводителей, невозможен данный акт оценки сукна, поскольку этим актом сукно через посредство золота приравнивается всем другим товарам, т. е. поскольку золото в данном случае выполняет роль денег. «Всеобщая форма стоимости возникает лишь как общее дело всего товарного мира. Данный товар приобретает всеобщее выражение стоимости лишь потому, что одновременно с ним все другие товары выражают свою стоимость в одном и том же эквиваленте, и каждый вновь появляющийся товар должен подражать этому» (К[апитал] I, с. 33–34).[882] Последние слова Маркса еще сильнее подчеркивают зависимость акта расценки данного производителя от действий всех других товаропроизводителей. Данный производитель может расценивать продукт свой в золоте как деньгах (а не как конкретном продукте) только при том условии, если одновременно то же самое делают и все другие товаропроизводители. И обратно: при наличии последнего условия наш товаропроизводитель вынужден также оценивать продукт свой в золоте и в зависимости от колебаний рыночных цен этого продукта в золоте расширять или сокращать свое производство.

Колич[ественная] стор[она]. <Запись на полях.> От качественной стороны акта расценки перейдем к его количественной стороне. Не только сукно приравнивается вообще золоту как всеобщему эквиваленту, но определенное количество сукна, 1 аршин, приравнивается определенному количеству золота, 3 рублям. Золото является уже не только всеобщим эквивалентом, но и мерою стоимости. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Расценка аршина сукна в 3 рубля не означает, что производитель его ни при каких обстоятельствах не согласится продать данный аршин сукна дешевле; при плохой рыночной конъюнктуре он вынужден будет это сделать. С другой стороны, она не означает, что производитель сукна не хотел бы получить за него дороже; при благоприятной конъюнктуре он постарается поднять его цену. Наконец, расценка сукна не означает также, что в ней производитель дает итог своих субъективных оценок полезности аршина сукна, с одной стороны, и определенного количества золота, с другой. Расценка аршина сукна в 3 рубля означает предварительное, мысленное констатирование той пропорции обмена, при наличии которой производитель захочет и сможет продолжать воспроизводство сукна в прежних размерах.[883] Эта предварительная расценка или нормальная калькуляция товара является мысленным предвосхищением условий рыночной конъюнктуры, соответствующих состоянию равновесия в общественном хозяйстве, и служит для отдельного производителя регулятором, с которым он сообразует свою хозяйственную деятельность. Отклонения рыночных цен вверх или вниз от этой нормальной калькуляции побуждают его расширять или сокращать производство.

Непрерывн[ость] ценообразов[ания]. <Запись на полях.> Способность товаропроизводителя своею калькуляцией предвосхищать условия равновесия общественного хозяйства объясняется тем, что сама эта калькуляция является уже результатом и отражением длительного стихийного процесса взаимодействия и взаимоприспособления всех отраслей производства, между которыми в конечном счете путем многочисленных трений и нарушений все же устанавливается относительное состояние равновесия. Это равновесие соответствует определенному состоянию производительных сил в разных отраслях производства и поддерживается (при постоянных отклонениях) механизмом колебаний рыночных цен вокруг среднего уровня, соответствующего в условиях простого товарного хозяйства трудовым стоимостям отдельных продуктов. Результатом этого процесса взаимоприспособления всех отраслей производства является определенная средняя расценка их продуктов, которая в калькуляции производителя превращается в мысленную антиципацию (предвосхищение) будущего состояния равновесия между указанными отраслями производства.

При данном состоянии производительности труда в суконной промышленности, как раз при цене в 3 рубля за аршин, соответствующей трудовой стоимости сукна, устанавливалось (в виде тенденции) равновесие между данною отраслью производства и другими. Средняя цена в 3 рубля, этот итог и осадок длительного процесса конкуренции, уже фиксирована за аршином сукна как его нормальная расценка. Эта точно фиксированная цена в 3 рубля и служит исходным пунктом для производителя в процессе калькуляции товара. В случае изменения условий производства, например, вздорожания сырья, удешевления производства в результате технических усовершенствований и т. п., в эту цифру вносятся, конечно, поправки и изменения. Но производитель, во всяком случае, имеет для своей калькуляции исходный пункт, в котором уже подытожен общественный процесс конкуренции и объективно учтено состояние производительных сил в данной отрасли. Производителю нет никакой надобности при каждом новом процессе производства начинать все расчеты сначала и заняться субъективным учетом производительности труда и трудовой стоимости продуктов (в непонимании этого заключается ошибка теории субъективной трудовой ценности). Он уже исходит из определенных цен, а именно из данных цен на сырье, машины и проч. (т. е. издержки производства), с одной стороны, и предположительной, ожидаемой цены продукта, с другой. Маркс нисколько не думал отрицать, что каждое данное состояние цен возникает на основе предшествующего состояния цен, он не утверждал, что при каждом новом процессе производства расценка заново выводится <вставка карандашом> из трудовой стоимости продуктов.[884] Но, конечно, нельзя, как то делает теория издержек производства, это констатирование факта непрерывности изменений цен и связанности отдельных фаз процесса ценообразования принимать за причинное его объяснение. Необходимо еще открыть причины, регулирующие как относительные размеры средних цен разных товаров, так, в особенности, их движение, т. е. процесс их изменений. Найти эти причины и составляет задачу теории стоимости.

Итак, количественная сторона акта расценки также оказывается зависимою от социальных условий. Зависимость эта проявляется в том, что: 1) расценка является не выражением субъективных оценок производителя, а объективного состояния производительных сил; 2) это состояние производительных сил подытоживается в виде расценки или калькуляции товаров не силами одного данного товаропроизводителя, а коллективными действиями всех товаропроизводителей, результат которых служит исходным пунктом для акта расценки данного производителя. Иначе говоря, изменение производительных сил не учитывается непосредственно сознанием товаропроизводителя в виде соответствующего изменения субъективной стоимости <вставка карандашом>, но вызывает ряд коллективных действий товаропроизводителей (сокращение и расширение производства, переход из одной отрасли производства в другую и т. п.), результат которых объективируется или «кристаллизуется» в виде социальных свойств вещей, напр[имер], в виде определенных средних цен, которые, в свою очередь, уже констатируются и учитываются сознанием отдельного товаропроизводителя и служат для него исходною точкою калькуляции. Таким образом, зависимость акта расценки товара от предшествующего состояния цен выражает собою не что иное, как зависимость действий отдельного производителя от социальных условий.

Непрерывност[ь] воспроизводства. <Запись на полях.> Описанная непрерывность процесса ценообразования отражает непрерывность процесса воспроизводства. Данный процесс производства повторяет прежний. Он начинается не на чистом месте, а уже имеет своими предпосылками результаты прежнего производства, фиксированные в виде определенных цен. Хотя общественные отношения связывают товаропроизводителей непосредственно только в акте рыночного обмена и по прекращении его прерываются, но результатом их является закрепленный за продуктами труда определенный социальный характер, напр[имер], определенные средние цены. После того, как товаропроизводитель купил на рынке сырье, машины и проч. и пустил их в процесс производства, они перестали быть товарами и превратились в элементы производства, но это еще не значит, что та социальная форма, которую эти товары приобрели в процессе обмена (определенная меновая стоимость или цена), бесследно исчезла по прекращении последнего. Наоборот, она закрепилась, кристаллизовалась в этих вещах как социальное свойство, будто бы присущее им самим и сохраняемое ими по прекращении того производственного отношения купли-продажи, в котором они фигурировали на рынке. Хлопок, перешедший с рынка в мастерскую прядильщика, не перестает рассматриваться последним как вещь, имеющая определенную цену. В своих технических операциях над хлопком он ни на минуту не должен забывать о цене этого вида сырья. Таким образом, установленные в процессе обмена цены продолжают свое действие в следующем за ним процессе производства. С другой стороны, так как за данным процессом производства должен последовать опять процесс обмена, то перспективы будущей реализации продукта уже учитываются, калькулируются, принимаются во внимание в самом процессе производства. Продукт, еще находясь в процессе производства и не будучи еще товаром, уже имеет антиципированную цену, выражающуюся, как мы подробно изложили выше, в его расценке или нормальной калькуляции.

Итак, если в теории стоимости мы говорили, что в непосредственном процессе производства данный товаропроизводитель действует независимо от других товаропроизводителей (анархия товарного производства), с которыми он связывается только в процессе обмена, это положение было правильно, поскольку речь шла о процессе производства и процессе обмена, рассматриваемых каждый в отдельности, с абстрактной точки зрения. В реальной действительности, однако, данный процесс производства является лишь одною из повторяющихся фаз непрерывного общественного процесса воспроизводства, фазою, которой предшествовал и за которою последует акт обмена. Благодаря этому густая сеть социальных связей, плотно охватывающая производителя в процессе обмена на рынке, не разрывается во время промежуточного периода производства, а продолжает в нем свое действие, как результат предыдущего и как антиципация предстоящего процесса обмена. Эта сеть социальных связей своими отростками прошлого и завязями будущего охватывает процесс производства, устанавливая тем самым непрерывность социальных связей людей и социальной формы вещей в течение всего процесса воспроизводства. Товаропроизводитель, действуя в своей мастерской формально автономно и независимо от других товаропроизводителей, на самом деле ни на минуту не вырывается из этой густой сети социальных связей, соединяющих его с ними и определяющих его хозяйственную деятельность. Точно так же и находящиеся в его мастерской средства производства и постепенно созревающий из них готовый продукт ни на минуту не могут быть рассматриваемы как чисто технические элементы производства, лишенные социальной формы. Удаленные в тишь мастерской и поглощаемые техническим процессом производства, они в данный момент не являются активными носителями производственных отношений между людьми, но от этого не теряют своего характера носителей прошлых и будущих производственных отношений. Они сохраняют печать своего социального происхождения и предназначения. В этом заключается основной социологический смысл учения Маркса о мере стоимости, которое представляет собою не что иное, как учение о расценке продукта труда в процессе производства, предшествующем акту обмена.

Расценка до обращения. <Запись на полях.> Маркс усиленно подчеркивает, что акт расценки товара в деньгах имеет место еще до вступления последнего в процесс обмена, – не в том смысле, что в самом акте обмена покупатель, прежде чем заплатить деньги, должен по обоюдному согласию с продавцом установить цену товара,[885] а в смысле описанной выше нормальной калькуляции или расценки продукта, проявляющей свое действие в самом процессе производства. Фиксация пропорции обмена с формального обоюдного согласия продавца и покупателя (фактически она может исходить односторонне от продавца или покупателя) имеет место не только при регулярном, но и при случайном обмене двух товаров, не только при денежном, но и при натуральном обмене. Иное дело та расценка продукта, которая предшествует самому акту обмена, которая складывается еще в процессе производства и антиципирует те условия, при которых может продолжаться нормальное воспроизводство и может сохраниться равновесие между данною отраслью производства и другими. Именно этот акт предварительной расценки продукта составляет непременную принадлежность товарного производства. Последнее характеризуется не тем, что продукты труда продаются, а тем, что они уже производятся с целью продажи. При случайном обмене продукт труда приобретает мимолетную форму объекта обмена (товара) лишь в самый момент обмена, не являясь товаром или меновою стоимостью ни до, ни после акта обмена. В этом случае «вещи А и В не являются товарами до обмена, а становятся ими лишь благодаря обмену».[886] Это значит, что мы еще не имеем товарного производства как определенной устойчивой системы производственных отношений людей и соответствующей ему вещной категории стоимости как устойчивой социальной формы вещей. Товарное производство развивается лишь по мере того, как продукты труда «начинают производиться преднамеренно для обмена».[887] Раз продукты производятся «специально для обмена», то «характер вещей как стоимостей принимается во внимание уже при самом их производстве».[888] А это проявляется именно в том, что в самом процессе производства продукту дается определенная расценка, основанная на предшествовавшем процессе обмена с присущими ему явлениями ценообразования и антиципирующая ценообразование будущего процесса обмена.

Раз продукт получает предварительную расценку уже в самом процессе производства, то, следовательно, в процесс обмена он вступает, обладая уже определенною меновою стоимостью и соответствующей ей ценою. Маркс усиленно подчеркивает это обстоятельство. «Товары вступают в меновой процесс с определенными ценами»[889] ,xc, как «потребительные стоимости с определенными ценами».[890] Маркс называет нелепою гипотезу, согласно которой «товары вступают в процесс обращения без цены».[891] Обычно эти настойчивые указания Маркса понимали в том смысле, что, так как в процессе производства на изготовление продукта уже затрачено известное количество общественно необходимого труда, то, следовательно, стоимость продукта определяется не условиями рыночного обмена, а техническими условиями, характеризующими производственный процесс и предшествующими акту обмена. Однако такое понимание суживает мысль Маркса. Маркс утверждал, что в самом процессе производства мы имеем уже в готовом виде не только известные технические условия, но и определенную социальную форму производства (производство с целью продажи, или товарное хозяйство). Поэтому и продукт труда является уже в самом процессе производства не только результатом определенной трудовой затраты, но и вещью с определенною социальною формою, а именно товаром, получившим известную расценку в деньгах. Учение Маркса о функции меры стоимости, выполняемой деньгами еще до процесса обращения, становится нам вполне понятым только в связи с его учением о том, что «характер вещей как стоимостей принимается во внимание уже при самом их производстве», что поэтому продукт труда получает известную расценку уже в самом процессе производства и вступает в процесс обращения с определенною ценою. А чтобы понять эту возможность расценки продукта труда еще до акта обмена, мы должны вспомнить, что данному процессу производства уже предшествовал процесс обмена, результаты которого в виде определенных социальных свойств вещей или системы цен разных товаров служили в свою очередь предпосылками данного процесса производства.

Идеальный характер расценки. <Запись на полях.> Раз акт расценки товара имеет место еще до вступления последнего в обмен, то, следовательно, этот акт носит идеальный характер, и «свою функцию меры стоимостей деньги выполняют как мысленно представляемые, или идеальные, деньги».[892] Предварительною расценкою товара устанавливается, так сказать, «цена равновесия» данного товара, т. е. тот уровень цены, который соответствует состоянию равновесия между данною отраслью производства и другими. А так как в товарном обществе с его анархией производства подобное состояние равновесия возможно лишь как идеальная средняя линия, от которой фактическое распределение общественного труда постоянно отклоняется вверх и вниз, то и предварительная расценка товара представляет собою лишь антиципацию его идеальной средней цены, от которой фактические цены постоянно отклоняются вверх и вниз. «Определение цены его (товара. [– И. Р.]) представляет собою лишь идеальное превращение его во всеобщий эквивалент, уравнение его с золотом, которое еще подлежит реализации».[893] Возможность реализации этой предварительной, идеальной расценки товара на рынке «зависит от того, окажется ли он или нет потребительною стоимостью, окажется ли содержащееся в нем количество рабочего времени временем общественно необходимым для производства».[894]

Здесь перед нами выступает очень существенное отличие между ценою, т. е. меновою стоимостью товара, выраженною в деньгах, и тою меновою стоимостью, которая изучалась нами в теории стоимости. В теории стоимости мы предполагали равновесие между отдельными отраслями производства, при котором продукты разных видов труда равны друг другу как стоимости, а тем самым равны друг другу и разные виды труда. Но в товарном хозяйстве такое уравнение труда не является сознательною предпосылкою общественного процесса производства, а лишь результатом стихийного процесса конкуренции с неизбежно возникающими в нем неравенствами и диспропорциональностью в распределении труда. Эта особенность товарного хозяйства и отражается в расценке товара в деньгах, которая свидетельствует о том, что уравнение данного товара со всеми другими товарами и, следовательно, данного вида труда со всеми другими видами труда еще не является фактом совершившимся, а лишь подлежит реализации в будущем. <Конец данного предложение отчеркнут на полях со знаком вопроса.> Уравнение данного товара со всеми другими возможно только через уравнение его с золотом. Но золото именно благодаря тому, что все товары уравниваются через его посредство (т. е. что все товаропроизводители обменивают свои продукты на золото), обладает особою социальною формою денег, не свойственною всем другим товарам. Эта специфическая особенность выделенного товара или денег заключается в том, что он может быть всегда обменен на любой конкретный товар, который со своей стороны не всегда может быть обменен на золото. Расценка аршина сукна в 3 рубля означает, что за 3 рубля можно в любой момент получить аршин сукна, но не означает, обратно, что аршин сукна можно в любой момент обменять на 3 рубля.[895] Значит, расценка товара в золоте содержит в себе как момент их равенства (приравнивание товара золоту), так и момент неравенства (отличие социальной формы денег от социальной формы товара). Иначе говоря, уравнение данного товара со всеми другими еще не осуществилось, а зависит от того, произойдет ли действительно на рынке уравнение его с неравным ему по своей социальной форме золотом. Поэтому в расценке товара выражается «необходимость отчуждения товара за звонкое золото и возможность того, что такое отчуждение не состоится, словом, содержится в скрытом виде все противоречие, проистекающее от того, что продукт есть товар, или что особенный труд частного лица для того, чтобы приобрести общественное действие, должен быть представлен как его непосредственная противоположность, как абстрактно-всеобщий труд».[896] Акт расценки товара обнаруживает свой идеальный характер не только в том, что он, как мысленно представляемый акт, предшествует процессу обмена, но и в том, что реализация его в последнем совершается всегда лишь более или менее приблизительно, с отклонениями рыночных цен от расценки вверх или вниз. «Возможность количественного несовпадения между ценою и величиною стоимости, или возможность отклонения цены от величины стоимости, заключена уже в самой форме цены».[897]

[VII.] Средство обращения.

От идеального акта расценки товара, предшествующего процессу обращения, Маркс переходит к последнему. Только в действительном процессе обращения обнаруживается, в какой мере товар может быть реализован в соответствии с его предварительною расценкою, иначе говоря, в какой мере рыночная цена приближается к стоимости товара. Отклонения рыночной цены от стоимости будут тем больше, чем сильнее отклонилось фактическое распределение труда между отдельными отраслями производства от пропорционального распределения общественного труда. Десятичасовая затрата труда данного производителя может быть на рынке сведена к пятичасовому общественному труду, т. е. продукт его частного и конкретного десятичасового труда может быть продан на рынке по цене, соответствующей только пятичасовому общественному и абстрактному труду. Это может произойти либо потому, что в настоящий момент отсутствует общественная потребность (выражающаяся в платежеспособном спросе) в данном продукте, либо потому, что размеры производства данного продукта количественно превысили размеры наличной потребности в нем, либо потому, что данный производитель работает при отсталых технических условиях и его индивидуальная трудовая затрата превышает средний общественно необходимый труд.[898]

При исследовании функции денег в качестве средства обращения Маркс пользуется тем же методом, как и при изучении функции денег в качестве меры стоимости. На первый взгляд нам казалось, что деньги сами по себе обладают свойством измерять стоимость товаров. Маркс показал, что такое свойство приобретено ими в результате длительного процесса всестороннего приравнивания всех товаров друг другу через посредство денег, т. е. в результате «всестороннего действия всех товаров», которое на деле представляет собою всестороннее действие всех товаропроизводителей. Тем же путем Маркс идет в анализе средства обращения. На первый взгляд деньги как бы сами по себе обладают свойством средства обращения: они покупают всякого рода товары, как бы собственною своею силою приводя их в движение. Это «вещное» свойство денег Маркс, однако, выводит из движения самих товаров, отражающего, в свою очередь, известные действия и взаимоотношения самих товаропроизводителей. В соответствии с этим Маркс прежде всего анализирует движение, или «метаморфоз товаров», и лишь после этого переходит к «обращению денег».

Приступая к анализу процесса обращения товаров, Маркс различает в нем две стороны: Stoffwechsel и Formwechsel – «обмен веществ» и «перемену форм». «Поскольку процесс обмена перемещает товары из рук, где они не являются потребительными стоимостями, в руки, где они являются потребительными стоимостями, постольку этот процесс есть общественный обмен веществ»,[899] т. е. движение материальных вещей. «Вещественный момент» этого процесса заключается в том, что: 1) прежде всего происходит реальный «обмен товара на золото», «простого товара на денежный товар»,[900] которые оба в виде определенных материальных вещей передвигаются в противоположных направлениях: товар из рук продавца в руки покупателя, золото из рук покупателя в руки продавца; 2) после этого то же противоположное движение товара и золота повторяется опять: бывший продавец отдает теперь свое золото и получает в обмен необходимые ему продукты. В итоге всего этого процесса «продукт одного полезного вида труда становится на место продукта другого полезного вида труда».[901] «Со стороны своего материального содержания это движение представляет Т – Т, обмен товара на товар, обмен веществ общественного труда, в конечном результате которого погашается и самый процесс»[902] (т. е. социальная сторона процесса).

Как видно из последних слов, материально-техническая сторона процесса обращения, заключающаяся в передвижении вещей (товаров и золота) из рук в руки, скрывает от нас его социальную форму, которая и составляет настоящий предмет изучения Маркса. Вещи интересуют Маркса лишь как «носители» производственных отношений людей, т. е. не со стороны их материально-технических свойств, а со стороны их социальной формы или социальных свойств, приобретаемых ими лишь при наличии определенных производственных отношений между людьми. Вещи, фигурирующие в процессе обращения и на первый взгляд отличающиеся только своими материальными свойствами (золото и прочие товары), на самом деле отличаются друг от друга своими социальными формами. Золото выступает в процессе обмена как продукт труда, уже уравненный со всеми другими товарами, могущий непосредственно обмениваться на любой другой товар и в силу этого выполняющий особую социальную функцию всеобщего эквивалента или выразителя абстрактно-общественного труда. Товар же противостоит золоту как продукт труда, еще не уравненный с другими продуктами, иначе говоря, как продукт труда частного и конкретного. Раз товар и золото отличаются различными социальными формами, то обмен товара на золото означает не только замену одной материальной вещи другою, но и перемену самой социальной формы вещей (Formwechsel). Вот именно это-то «изменение формы, или метаморфоз, товаров, обслуживающий общественный обмен веществ»,[903] и интересует Маркса, который ставит себе целью исследовать «весь процесс лишь со стороны формы»,[904] т. е. социальной формы, а не [со стороны] материальных свойств продуктов труда.

На этом, однако, Маркс остановиться не может. Ведь социальная форма вещей является отражением определенной социальной формы организации труда, т. е. определенных производственных отношений людей. Процесс обращения представляет собою не только материальное движение вещей (обмен веществ) и изменение их социальной формы (метаморфоз товаров), но и движение производственных отношений между отдельными товаропроизводителями, участниками обмена. Противопоставление социальной формы товара и денег отражает противопоставление различных социальных действий, выполняемых продавцом и покупателем. «Два противоположные превращения товара осуществляются в двух противоположных общественных актах товаровладельца и отражаются в двух противоположных экономических функциях этого последнего. Как агент акта продажи, он продавец, как агент акта купли – покупатель».[905] Как нам известно из теории товарного фетишизма, дифференциация производственного отношения между товаровладельцами, заключающаяся в том, что в акте обмена они выполняют противоположные роли (продавца и покупателя), находит «овеществленное» выражение в дифференциации социальной формы обмениваемых вещей (товар и деньги). Дифференциация продуктов труда на товар и деньги является результатом изменения производственных отношений между товаровладельцами и вытеснения натурального обмена. Но после того, как изменившиеся отношения обмена фиксировались или «овеществились» в виде денежной функции выделенного товара (золота), наличие последнего в руках у данного товаровладельца тем самым определяет роль его в акте обмена в качестве покупателя; как, обратно, наличие у товаровладельца других товаров, кроме выделенного (т. е. простых товаров), предопределяет положение его в данном акте обмена в качестве продавца. Итак, если социальные формы товара и денег являются результатом определенной структуры хозяйства и производственных отношений людей, то, с другой стороны, положение индивидуума в данном конкретном акте обмена определяется социальною формою принадлежащей ему вещи. «В процессе обращения товаровладельцы противостоят друг другу в противоположной форме покупателя и продавца, один из них – как персонифицированная сахарная голова, а другой – как персонифицированное золото. Как только сахарная голова становится золотом, продавец становится покупателем».[906] Изменение «социального характера»[907] товаровладельцев происходит параллельно с изменением социальной формы вещей. Для понимания последнего процесса необходимо выяснить характерные особенности первого.

Не приходится поэтому удивляться, что в данном случае, как и в остальных частях своей системы, Маркс усиленное свое внимание направил на исследование того типа производственных отношений людей, который придает особую форму денежному обращению. Такой анализ производственных отношений людей мы находим в известном учении Маркса о кругообороте Т – Д – Т.

Исследователь, который начнет свой анализ с внешних явлений денежного обращения, увидит в последнем не более, как «массу случайно протекающих рядом друг с другом актов купли и продажи».[908] Каждый из этих актов ничем абсолютно не отличается от другого, представляя собою обмен товара на деньги. Тот же самый акт, который со стороны продавца представляет продажу, Т – Д, со стороны покупателя является покупкою Д – Т. Деньги в каждом из этих актов играют роль покупательного средства, которое реализует подряд цены разных товаров, которые сами по себе представляются как бы неподвижными.[909] После того, как за данный рубль был куплен товар Т, бывший продавец последнего за тот же рубль покупает другой товар Т2, бывший владелец последнего за тот же рубль опять покупает Т3 и т. д. Все эти акты обмена разрозненны и ничем между собою не связаны. В каждом из них фигурирует новый товар, с прежним не имеющий ничего общего. Каждый товар продается только один раз, т. е. однократно обменивается на деньги и сразу же переходит в сферу потребления покупателя. Весь процесс обмена представляется в виде хаотической массы случайно сосуществующих рядом или следующих друг за другом актов купли-продажи, ничем между собою не связанных.

Чтобы найти закономерность в этом кажущемся хаосе, мы должны от денег и товаров самих по себе перенести центр нашего внимания на товаропроизводителя. «Моменты товарного метаморфоза представляют в то же время сделки товаровладельца, – продажу, обмен товара на деньги; куплю, обмен денег на товар, и единство обоих этих актов: продажу ради купли».[910] Как только мы берем исходным пунктом нашего исследования товаропроизводителя, акты обмена немедленно же располагаются в определенной, закономерной, необходимой последовательности. Действия каждого товаропроизводителя должны следовать в определенном порядке: сперва продажа Т – Д, а потом покупка Д – Т, причем продажа совершается именно с целью получить возможность сделать покупку, иначе говоря, закономерное следование одного акта за другим вытекает из внутренней связи между ними. А эта внутренняя связь в свою очередь определяется основным характером товарного хозяйства.

Раз товаропроизводители связаны между собою общественным разделением труда и производят товары для рынка, за процессом производства необходимо должен следовать процесс обращения. Только последний дает возможность товаропроизводителю получить вместо изготовленных им товаров, ему самому не нужных, «другие необходимые ему средства существования и средства производства».[911] Пока он не получит последних, он не может возобновить процесса производства, не имея необходимых для этого средств производства, истраченных им в предшествующем периоде производства, и средств существования для прокормления себя и своей семьи в течение следующего периода производства. Но для того чтобы иметь возможность присвоить себе по своему выбору необходимые средства производства и существования, он должен предварительно превратить изготовленные им товары в деньги, т. е. продать их на рынке. «Общественное разделение труда делает труд последнего (товаропроизводителя. – И. Р.) столь же односторонним, сколь разносторонни его потребности. Именно поэтому его продукт представляет для него лишь меновую стоимость. Всеобщую, общественно значимую эквивалентную форму он получает лишь в деньгах, но деньги находятся в чуждом кармане».[912] «Человек, который произвел, не имеет свободного выбора продавать или не продавать. Он должен продать».[913] Значит, необходимым завершением процесса производства является акт продажи товара, а для того чтобы получить возможность начать новый процесс производства, товаропроизводитель после акта продажи своего товара необходимо должен выступить в роли покупателя соответствующих средств производства и существования. Процесс обращения, в виде закономерного чередования двух актов (Т – Д и Д – Т), является необходимым промежуточным звеном между двумя процессами производства, завершая первый и подготовляя второй. Процесс обращения входит как часть в общий процесс воспроизводства, и закономерный ход последнего предполагает закономерное течение первого. Самый механизм товарного хозяйства необходимо придает всему процессу воспроизводства, независимо от воли отдельных индивидуумов, следующий вид: 1) процесс производства; 2) процесс обращения: а) продажа Т – Д и б) покупка Д – Т; 3) процесс производства, и т. д. Периодическая пульсация процесса воспроизводства включает в себя периодическую пульсацию процесса обращения в правильном чередовании двух его актов, Т – Д и Д – Т, «противоположных и дополняющих друг друга».[914]

На первый взгляд внутренняя связь обоих актов обращения (Т – Д и Д – Т), как входящих в один и тот же процесс воспроизводства и друг друга дополняющих, скрыта в виду того, что оба эти акта выступают в обособленном, раздельном виде. Ведь в том и состоит особенность денежного обмена, что «непосредственная тождественность между отчуждением своего продукта труда и получением чужого разделяется им на два противоположные акта продажи и купли».[915] Эта раздельность обоих актов проявляется в том, что: 1) в акте купли наш товаропроизводитель, продавший раньше свой товар лицу А, теперь вступает в производственное отношение с другим лицом В; 2) акт купли может произойти в другом месте, а не в том, где происходил акт продажи; и 3) акт купли может быть отсрочен на некоторое время, а не следовать сейчас же после акта продажи. Происходит персональный, пространственный и временной разрыв между обоими актами процесса обращения. «Каждая единичная продажа или покупка существует в качестве самостоятельного, изолированного акта; другой акт, являющийся его дополнением, может быть временно и пространственно отделен от него... Любое Д – Т может примыкать к любому Т – Д, вторая фаза жизненного пути одного товара к первой фазе жизненного пути другого товара».[916] Этот разрыв между обоими актами процесса обращения придает последнему вид «бесконечно случайного сосуществования и последовательности пестро перемешанных членов различных полных метаморфоз».[917] «Действительный процесс обращения кажется нам не полным метаморфозом товара, не движением его через противоположные фазы, но простым агрегатом множества покупок и продаж, случайно протекающих рядом или следующих друг за другом».[918]

Эта хаотическая картина процесса обращения не дает нам, однако, правильного представления о последнем, так как в ней «исчезает определенность формы этого процесса»,[919] т. е. его закономерный социальный характер. Чтобы вскрыть последний, Маркс по своему обыкновению за этим движением вещей постарался найти определенные производственные отношения людей. Взявши за исходный пункт своего исследования хозяйство товаропроизводителя с присущим ему правильным, ритмическим чередованием процесса производства и обоих актов процесса обращения (Т – Д – Т), Маркс нашел тот стержень, вокруг которого вращается беспорядочная пляска товаров на рынке. Этот стержень надо искать не в самих вещах, а в производственных отношениях людей, именно в действиях товаропроизводителя и его взаимоотношениях с миром остальных товаропроизводителей. При всем персональном, пространственном и временном разрыве между обоими актами обращения Маркс нашел в них обоих один устойчивый центр: фигуру товаропроизводителя, участвующего в обоих актах обращения (Т – Д и Д – Т),[920] и тем включающего их оба в общий процесс воспроизводства, выполняемый его хозяйством. Не отрицая громадного значения, которое имеет разрыв обмена на два противоположных акта купли и продажи, и резко критикуя тех экономистов, которые недооценивают этот момент,[921] Маркс одновременно вскрыл и «известное внутреннее единство» обоих «самостоятельных друг по отношению к другу»[922] актов процесса обращения. Это единство заключается в том, что оба акта Т – Д и Д – Т представляют дополняющие друг друга, хотя и обособившиеся звенья единого процесса обращения Т – Д – Т. С этой точки зрения любая сделка купли-продажи покажется нам уже не изолированным актом, а займет свое место в общей системе обращения товаров. Поскольку эта сделка рассматривается со стороны покупателя, как Д – Т, она завершает прежний акт продажи, в котором теперешний покупатель выступал в качестве продавца, и подготовляет для него возможность возобновления процесса производства. Рассматриваемая же со стороны продавца, как Т – Д, она завершает закончившийся процесс производства и в свою очередь должна непременно найти свое дополнение в следующем акте Д – Т, хотя бы последний и был отсрочен на некоторое время и был совершен в другом месте. Разобщенные пространственно и временно, оба противоположных акта Т – Д и Д – Т связаны между собою, как необходимые звенья единого процесса воспроизводства. Но они связаны не только между собою, но и с другими актами обращения. <Против последнего предложения на полях стоит знак вопроса.> Так как каждый из указанных актов возникает в результате взаимодействия (обмена) двух хозяйств, то он входит одновременно в процесс воспроизводства как данного хозяйства, так и его контрагента. «В то время, как он (товар. – И. Р.) начинает первую половину обращения и совершает первый метаморфоз,[923] другой товар вступает во вторую половину обращения, совершает свой второй метаморфоз и выпадает из обращения; и, наоборот, первый товар вступает во вторую половину обращения, совершает свой второй метаморфоз и выпадает из обращения в то самое время, когда третий товар вступает в обращение, проходит первую половину своего пути и совершает первый метаморфоз. Таким образом, обращение Т – Д – Т в целом, как полный метаморфоз одного товара, одновременно представляет собою всегда конец полного метаморфоза другого товара и начало полного метаморфоза третьего товара».[924] Метаморфозы отдельных товаров друг с другом переплетаются. «Кругооборот, описываемый рядом метаморфоз каждого данного товара, неразрывно сплетается с кругооборотами других товаров. Процесс в целом представляет обращение товаров».[925]

Необходимо твердо помнить, что не всякий обмен продуктов на деньги подходит под понятие товарного обращения. Обмен становится товарным обращением только при том условии, если он 1) периодически повторяется, и при том 2) в специфической социальной форме Т – Д – Т, предполагающей, что продукция данного хозяйства отчуждается с целью на вырученные деньги купить средства производства и существования, необходимые для дальнейшего производства. Где этого нет, там может быть денежный обмен, но нет обращения товаров в форме, характерной для товарного хозяйства. Возьмем пример из хозяйства позднего средневековья. Крестьянин продавал часть своего хлеба в городе за деньги, а последние вносил в качестве оброка помещику-феодалу. Последний покупал за них у купца предметы роскоши, привозимые последним с Востока. Перед нами ряд сделок купли-продажи или денежного обмена, но нет обращения товаров в форме Т – Д – Т. Крестьянин продает свой хлеб, но вырученные деньги отдает феодалу. За актом Т – Д в хозяйстве крестьянина не следует акт Д – Т. Наоборот, феодал совершает акт Д – Т, но последний в его хозяйстве не является завершением акта Т – Д, ибо деньги феодал получил не от продажи продуктов своего хозяйства, а в качестве оброка от крестьянина, т. е. получил их в качестве феодала, а не товаропроизводителя. Феодальная форма производственных отношений между людьми создает особую форму обмена,[926] отличающуюся от формы Т – Д – Т, характерной для товарного хозяйства с присущими ему производственными отношениями между людьми как товаровладельцами. Только в этой социальной форме Т – Д – Т обмен становится обращением товаров, и только «как посредник в процессе обращения товаров, деньги выполняют функцию средства обращения».[927] Обычно под функцией средства обращения понимают просто роль денег как орудия обмена. Теперь мы видим, что это неверно. Только при определенной социальной форме хозяйства (а именно товарной) и связанной с нею форме обмена (а именно Т – Д – Т) деньги выполняют функцию средства обращения. «Деньги являются здесь средством обмена товаров; но это не средство обмена вообще, а средство обмена, характеризуемое процессом обращения, т. е. средство обращения».[928] В другой же социальной среде, отличающейся другим характером производственных отношений между людьми, деньги могут служить орудием обмена, не выполняя, однако, функции средства обращения в указанном смысле.

Итак, из определенного типа производственных отношений людей как товаровладельцев Маркс выводит определенную форму товарного обращения (Т – Д – Т), которая в свою очередь обусловливает специфическую функцию денег как средства обращения и определенную форму движения денег. Непрерывное, периодическое повторение процесса воспроизводства, организованного на началах товарного хозяйства, предполагает, что товаропроизводитель периодически производит товар, периодически бросает его в обращение, т. е. продает за деньги, и периодически же за вырученные деньги покупает продукты, необходимые ему для возобновления производства. Расходование денег товаропроизводителем в такой форме уже заранее предполагает, что процесс производства будет повторен, и вновь изготовленные товары будут опять проданы, а, следовательно, деньги в результате акта Т – Д вернутся обратно к товаропроизводителю, чтобы снова уйти от него в акте Д – Т. Иначе говоря, происходит периодическая пульсация денег, периодические приливы их в данное хозяйство и отливы из него. «Так как новые потребительные стоимости должны постоянно производиться как товары и поэтому должны быть постоянно снова брошены в обращение, то Т – Д – Т повторяется и возобновляется теми же самыми товаровладельцами. Деньги, израсходованные ими в качестве покупателей, возвращаются обратно в их руки, как только они выступают снова в качестве продавцов товаров. Постоянное возобновление товарного обращения отражается, таким образом, в том, что деньги не только постоянно перекатываются из одних рук в другие по всей поверхности буржуазного общества, но одновременно описывают множество различных маленьких кругооборотов, исходя из бесконечно различных пунктов и возвращаясь к тем же пунктам, чтобы снова повторить то же самое движение».[929] Поскольку речь идет о простом, а не расширенном воспроизводстве, т. е. воспроизводстве в прежних размерах, к данному хозяйству периодически приливает и периодически же от него уходит одна и та же сумма денег (предполагая неизменившуюся стоимость товаров и денег).

Так как каждая продажа является одновременно покупкою, и обратно, то каждый прилив денег в данное хозяйство (в акте Т – Д) означает одновременный отлив той же суммы денег из других хозяйств (в акте Д – Т). Обратно, каждый отлив денег из данного хозяйства означает прилив их к другим хозяйствам. Иначе говоря, деньги постоянно переливаются из одних хозяйств в другие, задерживаясь в каждом на промежуток времени (то более короткий, то удлиняющийся) между моментом акта продажи Т – Д и моментом следующего за ним акта купли Д – Т. Деньги, следовательно, непрестанно движутся в процессе обращения, и именно в этой своей функции являются средством обращения. Если мы возьмем так называемое «народное хозяйство»,[930] состоящее из определенного числа связанных между собою частных хозяйств, то при условии простого воспроизводства и отсутствия внешнего обмена, в данном народном хозяйстве циркулирует определенная сумма денег, постоянно переливающихся из одних хозяйств в другие и неизменно остающихся (за исключением снашиваемых монет) в данной сфере обращения. Только при форме товарного обращения Т – Д – Т сумма обращающихся денег представляет для данной сферы обращения определенную и постоянную (при неизменяющихся условиях) величину, анализ которой относится к количественной проблеме денег.

Характером товарного обращения в форме Т – Д – Т определяются основные особенности и денежного обращения: постоянное циркулирование денег в обращении, их периодические приливы к каждому хозяйству и, наконец, функция, выполняемая деньгами в каждом отдельном акте купли-продажи. Здесь мы подходим к своеобразной черте Марксова учения о деньгах, не обращавшей на себя достаточного внимания. Процесс замены данного товара (холста) золотом (деньгами), а последнего другим товаром (библией) изображается Марксом как процесс изменения форм первого товара (холста). В этом и состоит центральная идея Марксовой теории «метаморфоза товара», для лучшего выяснения которой мы приведем несколько выдержек из Маркса.

Что мы наблюдаем непосредственно в акте купли-продажи? «Чувственно воспринимаемое явление состоит в том, что товар и золото, 20 арш. холста и 2 фун. стерл., перемещаются из рук в руки или с места на место, т. е. обмениваются друг на друга».[931] Но под этою внешнею видимостью замены одной вещи другою Маркс усматривает процесс изменения форм первой вещи. «Товар существует первоначально в виде особенной потребительной стоимости, затем сбрасывает это существование и приобретает в виде меновой стоимости, или всеобщего эквивалента, существование, освобожденное от всякой связи с его натуральным бытием; потом он сбрасывает также этот вид и, в конце концов, остается в виде действительной потребительной стоимости, предназначенной для отдельной потребности. В этой последней форме он переходит из сферы обращения в сферу потребления».[932] В кругообороте Т – Д – Т (холст – золото – библия) золото и библия являются не более, как формами, которые принимает холст. При продаже холста происходит «переселение товарной стоимости из плоти товара в плоть денег».[933] «Тела товаров, потребительные стоимости, перескакивают на сторону денег, а душа их, меновая стоимость, переселяется в самое золото».[934] «Холст превращает свою товарную форму в свою денежную форму», которая «становится затем первым полюсом его последнего метаморфоза, его обратного превращения в библию».[935] Во втором акте Д – Т (покупка библии) продолжается еще движение самого холста, но в превращенной форме денег; «вторую половину обращения товар пробегает уже не в своем натуральном виде, а в своем золотом облачении».[936] Весь процесс Т – Д – Т представляет собою превращение форм или метаморфоз первого товара, холста.

На первый взгляд это учение о метаморфозе товара не может не показаться странным и даже противоречащим действительности. Нам кажется, что золото в акте Т – Д заместило холст, а не является превращенною формою холста. Мы уверены, что одновременно с актом Т – Д, т. е. с продажею холста, последний выпадает из сферы обращения и переходит в сферу потребления. Маркс же утверждает, что, хотя «потребительная плоть (холста. – И. Р.) выпадает из сферы обращения и переходит в сферу потребления»,[937] но холст как товар, или меновая стоимость, продолжает еще в виде золота свое движение в обращении. Только тогда, когда это золото, вырученное за холст, будет отдано за библию, холст действительно переходит из сферы обращения в сферу потребления.

Эти, на первый взгляд, не совсем понятные, утверждения Маркса о «перевоплощении» холста в золото и библию приобретают вполне реальный смысл с точки зрения его теории товарного фетишизма. Весь описанный Марксом процесс метаморфоза товара должен быть рассматриваем как движение производственных отношений людей, не совпадающее с движением вещей, хотя и тесно с ним связанное. С «вещной» точки зрения (т. е. с точки зрения движения вещей) не происходит, конечно, никакого воплощения холста в золото и библию, а просто холст замещается золотом, а последнее – библией. Но к иному выводу мы придем с точки зрения тех производственных отношений, носителями которых эти вещи являются. Наш товаровладелец произвел холст как товар с определенною меновою стоимостью, получающий уже в самом процессе производства определенную расценку в золоте.[938] Самим фактом производства холста товаровладелец уже вступает в известную производственную связь с другими товаровладельцами: он является претендентом на получение любых других потребительных стоимостей, равноценных его холсту. Меновая стоимость холста и является выражением этой возможности для его производителя вступить в такое производственное отношение обмена. Но пока речь идет только о возможности, о потенциальном производственном отношении обмена. С момента продажи холста, т. е. обмена его на золото, потенциальное производственное отношение между данным товаровладельцем и другими активно проявляется: продукт его поглощается рынком, а он, как владелец золота, становится активным участником производственного отношения обмена. Покупкою библии он и реализует это производственное отношение. Одна и та же производственная связь между данным товаровладельцем и другими, основанная на факте производства им продукта (холста) как товара,[939] проходит через последовательные фазы: из потенциальной она превращается в активную, чтобы потом реализоваться. Единство этой производственной связи во всех ее фазах доказывается тем, что каждая предыдущая фаза необходимо предполагает последующую, а последняя невозможна без первой. Преемственность разных фаз производственного отношения товаровладельцев отражается в преемственности вещей как носителей этих последовательных фаз.[940] Так как в товарном обществе люди связываются через вещи, то каждой фазе производственного отношения людей соответствует особая социальная форма вещей: «товарная форма» (холст), «сбрасывание товарной формы» (золото) и «возвращение к товарной форме» (библия).[941] С другой стороны, поскольку разные фазы производственного отношения людей представляют собою известное единство, постольку материально различные носители этих фаз (холст, золото, библия) представляют собою лишь различные формы одной и той же стоимости.

Теперь нам становится понятным, почему с продажею холста холст как стоимость продолжает еще свое существование в виде денег и еще не выходит из сферы обращения. Разумеется, материальное тело холста с продажею его переходит из сферы обращения в сферу потребления. Но прекратилось ли уже производственное отношение, носителем которого был холст, а именно производственная связь между производителем холста и другими товаровладельцами, основанная на факте производства первым из них холста как товара для рынка? Это производственное отношение с продажею холста не только еще не прекратилось, но только теперь, так сказать, активно проявилось, получило общественно значимую форму. Значит, меновая стоимость холста как выражение этого производственного отношения продолжает еще существовать, будучи «прикреплена» или «овеществлена» в золоте. Только покупкою библии производитель холста реализует и одновременно прекращает свою производственную связь со всеми товаровладельцами, завязанную фактором производства холста. Поэтому только С покупкою библии холст как меновая стоимость выходит из сферы обращения в сферу потребления.

Если холст при продаже принимает форму золота, то, следовательно, золото представляет собою превращенную форму холста. В обращении золото представляет собою всегда превращенную, или денежную, форму товаров. Маркс усиленно подчеркивает эту мысль. Конечно, у источника своего производства золото вступает в обращение как простой товар, противостоящий другим и обмениваемый на них в акте непосредственной меновой торговли.[942] В таком акте золото и холст выступают в одинаковой социальной форме, и стоимость каждого из них выражается в другом. Но если отвлечься от этих пунктов вступления нового золота в обращение и взять последнее как непрерывно повторяющийся и продолжающийся процесс, то золото выступает уже не в качестве простого товара, а в качестве денег, т. е. товара, уже уравненного со всеми другими товарами. Здесь стоимость холста выражается односторонним образом, а именно только в золоте, стоимость же золота выражается не количеством холста, покупаемого за него, а может быть выражено только в совокупности всех товаров, т. е. в общем уровне цен. В каждый данный акт обращения золото вступает как превращенная форма какого-нибудь товара. Каждый товаровладелец (кроме золотопромышленника) может выступать в акте Д – Т в роли покупателя только при том условии, если он предварительно уже продал свой товар и, следовательно, золото в его руках уже представляет собою «воплощение его отчужденного товара».[943] Наш товаровладелец может продать свой холст другому товаровладельцу только при том условии, если тот уже продал свой товар, напр[имер] пшеницу. Значит, в данный акт Т – Д (продажа холста) золото вступает уже в качестве превращенной или денежной формы пшеницы. После совершения этого акта продажи холста то же золото становится превращенною формою холста до тех пор, пока оно не будет отдано за библию, и т. д. «Движение золота есть движение превращенного товара».[944]

На первый взгляд утверждение Маркса о характере золота как превращенного товара кажется нам столь же странным и непонятным, как и разобранное выше утверждение, что товар продолжает после продажи существовать в виде золота. Первое утверждение является выводом из последнего и, подобно ему, открывает нам свой смысл только при переводе с языка вещных отношений на язык производственных отношений людей. С вещной точки зрения, золотой рубль есть золотой рубль совершенно независимо от того, получен ли он в результате продажи пшеницы или железа; «в нем невозможно узнать, представляет ли он собою превращенное железо или превращенную пшеницу».[945] Но характер тех производственных отношений обмена, в которые вступит теперь на рынке владелец данного золотого рубля, в немалой степени зависит именно от того, получен ли им этот рубль от продажи пшеницы или железа. Зависимость действий владельца золота, выступающего в акте Д – Т в роли покупателя, от предшествующего акта Т – Д, в котором то же лицо являлось продавцом, и означает, что в акте Д – Т золото выступает как превращенная форма определенного товара. Это положение помогает нам уяснить себе механизм рыночного обмена.

Предположим, что мы в данный момент делаем как бы моментальный снимок с состояния рынка. Мы находим на одной стороне продавцов, владельцев товара, а < вставка карандашом> на другой – покупателей, владельцев денег. Последние выступают активными участниками обмена, они по своему выбору и, как кажется на первый взгляд, по своему произволу выбирают желательные им товары. Спрос, представленный имеющейся в руках у всех покупателей суммою денег (например, миллионом золотых рублей), кажется нам первичною и определяющею силою рыночного обмена. Будучи величиною определяющею, спрос, со своей стороны, является как бы совершенно неопределенным и с качественной и с количественной сторон. С качественной потому, что он представлен известною суммою однородных, абстрактных денежных единиц (рублей), из которых каждая может быть направлена на покупку любых товаров и, следовательно, не содержит в себе никаких признаков определенно направленного, конкретного спроса. С количественной потому, что сумма миллион рублей входит в рыночный оборот как готовая, данная заранее величина, происхождение которой нам [не]известно.

Изложенное представление о механизме рыночного обмена является в высшей степени односторонним и неправильным, вырывая из него одно звено (спрос) и отказываясь от анализа тех факторов, которыми оно в свою очередь определяется. Такой анализ прежде всего покажет нам, что сумма денег, представляющая в данный момент спрос со стороны покупателей, получена последними от предшествующей продажи изготовленных ими товаров. Эта сумма денег, следовательно, представляет собою превращенную или денежную форму продукции товаровладельцев, выступающих в данный момент в роли покупателей.[946] Теперешние акты купли Д – Т являются дополнением к предшествующим актам продажи Т – Д, теперешний спрос определяется предшествующим процессом производства и с количественной, и с качественной стороны. Очевидно прежде всего, что размер спроса со стороны покупателей зависит от количества товаров или меновых стоимостей, предварительно произведенных и реализованных ими на рынке в предшествующих актах продажи Т – Д. Далее, характер и размеры производства каждого товаровладельца оказывают влияние и на качественную сторону спроса, им предъявляемого к рынку. Это очевидно само собою, поскольку речь идет о спросе на средства производства, сырье, машины, вспомогательные материалы и проч. В зависимости от того, выручил ли данный товаровладелец свои деньги от продажи железа или пшеницы, он часть вырученных денег по необходимости направит на покупку тех или иных средств производства, необходимых для возобновления процесса труда. Остаток вырученной суммы он истратит на покупку средств потребления. Качество и количество покупаемых им средств потребления зависят прежде всего от величины указанной остаточной суммы, а величина эта, в свою очередь, определяется размерами и способом его производства.

Итак, размеры и характер спроса зависят от размеров и характера производства, акты купли Д – Т действительно являются дополнением к предшествующим актам продажи Т – Д, и золото, фигурирующее в актах Д – Т, представляет собою превращенную или денежную форму продукции, реализованной в актах Т – Д. На золотом рубле не заметно, есть ли он превращенное железо или превращенная пшеница, но дальнейшая судьба его зависит от этого в значительной мере. Тот же самый золотой рубль представляет для крестьянина его превращенную пшеницу, а после перехода его к ткачу – превращенный холст, далее превращенную библию и т. д. На блестящий, твердый, неизменяющийся золотой рубль кладется печать общественных производственных отношений, «носителем» которых он в данном случае является. И здесь, как в остальных частях своей теории, анализ Маркса под застывшими вещами вскрывает подвижно-динамические, текучие производственные отношения людей. Вещные экономические категории приобретают величайшую гибкость, отражая в себе всю многообразную и меняющуюся радугу социальных отношений людей.

Учение Маркса о функции денег в роли средства обращения, как и учение его о мере стоимости, обнаруживают свой глубоко социологический характер в том, что они предполагают как данное определенный тип производственных отношений между людьми как товаровладельцами. Общепринятое представление, будто золото выполняет функцию меры стоимости всюду, где перед актом обмена продукт мысленно приравнивается определенному количеству золота, и функцию средства обращения всюду, где они реально друг на друга обмениваются, – не применимо к Марксовой теории. С изложенной точки зрения золото выполняет обе указанных функции в любом акте случайного обмена, если только оно является общеупотребительным средством для сравнения и обмена разных продуктов (например, при денежном обмене у племен с преобладающим натуральным хозяйством, при случайном обмене в пределах общества с товарным хозяйством и т. п.). С точки же зрения Маркса, здесь может быть речь лишь о процессе возникновения и развития денег, но не о функциях, присущих им в регулярном процессе товарного производства. Здесь нет функции меры стоимости, ибо нет самой стоимости как регулятора производства. Здесь нет средства обращения, ибо нет товарного обращения как необходимой составной части процесса воспроизводства. Только там, где продукт заранее производится как товар и еще в процессе производства получает предварительную расценку в золоте, выражающую тот уровень цены, при котором сохраняется равновесие между данною отраслью производства и другими, – золото выполняет функцию меры стоимости. Только там, где за процессом производства неизменно следует процесс обращения в обеих его фазах (Т – Д и Д – Т), как необходимое условие для возобновления производства, – золото выполняет функцию средства обращения. Легко заметить, что обе указанных функции предполагают развитое товарное хозяйство, в котором производство заранее рассчитано на обмен (отсюда предварительная расценка товара и функция золота как меры стоимости) и, с другой стороны, обмен является лишь промежуточным этапом всего процесса воспроизводства (отсюда метаморфоз товара и функция золота как средства обращения).

[VIII.] Деньги как сокровище.

Если обращение товаров в форме Т – Д – Т совершается более или менее непрерывно, и за каждым актом продажи Т – Д быстро следует дополняющий его акт купли Д – Т, деньги быстро переходят из рук в руки и выполняют функцию средства обращения. «Как только прерывается ряд метаморфоз (товара. – И. Р.), и продажа уже не дополняется непосредственно следующей за нею куплей»,[947] деньги остаются надолго в руках продавца, выполняя функцию сокровища.

Исторически собирание сокровищ возникло очень рано. Еще до того, как благородные металлы стали деньгами, они уже охотно накоплялись как конкретный предмет потребления (т. е. предмет роскоши), по своей прочности наиболее пригодный для сохранения богатства. По мере развития обмена и денег накопление благородных металлов означает уже концентрацию в руках их владельца не только прочных и высокоценных предметов потребления, но «абсолютно общественной формы богатства, всегда находящейся в состоянии боевой готовности».[948] Только с этого момента можно говорить о сокровище не в смысле совокупности конкретных полезных предметов, а в смысле «общественной силы», концентрированной в руках «частного лица»,[949] владельца определенных предметов (золота). При продолжающемся господстве рабского или феодального хозяйства деньги, конечно, еще не являются единственною «общественною силою», как члены общества еще не являются «частными лицами», относящимися друг к другу как независимые друг от друга и равноправные товаровладельцы. Члены общества еще связаны между собою отношениями феодального господства, крепостного права и т. п. Но если владелец денег вынужден считаться с князем или феодалом-помещиком, то, с другой стороны, в силу той же отсталости общественных отношений он обладает тем б?льшим преимуществом по сравнению с владельцем потребительных стоимостей при условии равенства социального положения обоих. Именно преобладание натурального хозяйства и недостаточное развитие обмена делают невозможным и, в лучшем случае, проблематичным превращение любой потребительной стоимости в деньги.[950] Тем сильнее стремление продавца задержать вырученные деньги в качестве сокровища, в качестве общественной силы, которая, правда, еще не заменяет всех других общественных связей, но уже успешно их пополняет, корригирует и понемногу разлагает. Описывая распространенный на Востоке (особенно в Индии) обычай собирания сокровищ, Адольф Вагнер говорит: «Для массы “маленьких” людей сокровище выполняет роль сберегательной кассы на случай нужды, дороговизны, для обеспечения существования... Для богатых, аристократии, князей сокровище служит средством социального и политического господства, а именно для того, чтобы делать подарки,[951] оплачивать услуги, содержать слуг, вести войны, платить налоги и т. п.»[952] В античном и феодальном обществе «профессиональный собиратель сокровищ» часто превращается в ростовщика и своею деятельностью содействует еще б?льшему разложению хозяйственных форм, присущих этим обществам.[953]

В развитом товарном обществе образование сокровищ является одною из нормальных, постоянных и необходимых функций товарного обращения. Если, с одной стороны, последнее предполагает непрерывность кругооборота Т – Д – Т, то, с другой стороны, оно же разрывает этот кругооборот на два акта Т – Д и Д – Т, создавая возможность и подчас даже необходимость длительной отсрочки второго акта. Каждый товаровладелец должен выступать попеременно в роли продавца и покупателя, но вместе с тем должен часть вырученных от продажи денег на время задержать у себя, не пуская их в обращение. Как мы видели выше, товаропроизводитель затрачивает вырученные от продажи деньги на покупку средств потребления и средств производства. Для обеих этих целей он должен подчас задержать деньги у себя в виде резервного фонда или сокровища.

Товаропроизводитель совершает продажи своих продуктов периодически, по окончании каждого процесса производства. Периоды продаж, следовательно, обусловлены периодами производства. Крестьянин, например, продает б?льшую часть продуктов ежегодно осенью, в промышленности периоды производства короче, но для каждого товаропроизводителя они представляют данную величину. Затраты же последнего на средства потребления зависят от характера разных потребностей и их периодического повторения.[954] На некоторые потребности (напр[имер] пищу) затраты делаются периодически, чаще, чем кончается процесс производства, на другие потребности (напр[имер] одежду, жилище) – реже. Значит, после окончания процесса производства и продажи изготовленной партии товаров, товаропроизводитель должен из вырученных денег сохранить у себя: 1) сумму, необходимую для постепенного израсходования на средства потребления (пищу) в продолжение ближайшего периода производства, и 2) соответствующую сумму для постепенного накопления фонда, подлежащего израсходованию единовременно, по истечении нескольких периодов производства. Если процесс производства продолжается три месяца, а производитель возобновляет свое платье раз в год при затрате в 200 руб., то из сумм, вырученных от продажи продуктов каждого периода производства, должна быть отложена для этой цели сумма в 50 руб.

Такие же резервные формы должны быть отложены из сумм, предназначенных для покупки средств производства в широком смысле слова. Если заработная плата выплачивается рабочим еженедельно, а основной капитал (машины) возобновляется по истечении пяти лет, то после каждого периода производства, продолжающего[ся] три месяца, капиталист должен отложить в резервный фонд: 1) сумму, равную 12-кратной сумме еженедельно выплачиваемой заработной платы, и 2) сумму, равную 1/20 части стоимости изнашиваемых машин. В капиталистическом хозяйстве, где основной капитал достигает огромных размеров, такие суммы, откладываемые на его «амортизацию» или погашение, весьма значительны. В простом товарном хозяйстве разница в периодах расходования различных сумм на средства производства не столь велика, но все же имеется. Поэтому и в простом товарном хозяйстве также необходимо накопление известных, хотя бы и не столь обширных, резервных фондов как для целей потребления, так и для целей производства. Еще более глубокое различие между простым товарным и капиталистическим хозяйством существует в самом способе накопления резервных фондов. При наличии развитой кредитной, в частности банковой системы, о «накоплении» сокровищ можно говорить только в переносном, а не буквальном смысле слова.[955] Товаропроизводитель не «накопляет» у себя резервных сумм, а отправляет их в банк, который пользуется их временным бездействием для выдачи их в ссуду другим товаропроизводителям, нуждающимся в данный момент в наличных деньгах. Но в теории денег Маркс отвлекается от наличия кредитной системы и предполагает действительное накопление, т. е. сохранение каждым товаропроизводителем определенной суммы денег, служащей в качестве резервного фонда.

Итак, если даже мы предположим, что всю сумму денег, вырученную от продажи товаров, товаропроизводитель намерен израсходовать без остатка на покупку средств потребления и средств производства, все же часть этих денег будет временно задерживаться в его руках в качестве резервного фонда. Некоторая часть этих денег будет постепенно расходоваться им в ближайшее же время и поэтому составляет его «кассовую наличность». Это – «монетный резервный фонд»[956] или временно «задержанная монета», которая, хотя в данный момент и не расходуется, но в сущности не выходит из сферы обращения. Этот «монетный резервный фонд» может рассматриваться, как «составная часть денег, постоянно находящихся в обращении»,[957] и потому не является сокровищем в смысле «денег», противопоставляемых «монете», т. е. изъятых из сферы обращения. <Конец последнего предложения отчеркнут на полях карандашом.> Такую роль «денег», изъятых из обращения, выполняют денежные суммы, которые подлежат израсходованию на средства потребления и средства производства только через более или менее длительный промежуток времени (например, после изнашивания основного капитала) и потому временно выходят из «потока обращения», оседая или «застывая» в качестве сокровища. Это «резервный фонд покупательных средств», образование которого является необходимым следствием функции денег в качестве покупательного средства, т. е. средства обращения. По мере распространения сделок в кредит и платежной функции денег, товаропроизводитель должен также постепенно накоплять суммы, необходимые для уплаты его долгов к определенному сроку. Возникает «резервный фонд платежных средств», основанный на функции денег в качестве платежного средства. Оба резервных фонда (покупательных и платежных средств) образуют сокровище или «денежный резервный фонд» в отличие от упомянутого «монетного резервного фонда».[958]

До сих пор мы предполагали, что деньги, извлекаемые временно из обращения в качестве резервного фонда, в определенный момент должны быть опять брошены в обращение. Иначе говоря, мы предполагали, что в конечном счете все деньги, выручаемые товаропроизводителем от продажи продуктов, затрачиваются на покупку других продуктов. Возможно, однако, что часть этих денег товаропроизводитель задерживает у себя с намерением вообще не пускать их больше в обращение. В таком случае мы имеем дело уже не с временным (кратковременным при монетном резервном фонде и более длительным при денежном резервном фонде) перерывом между актами Т – Д и Д – Т, но все обращение заканчивается на акте Т – Д, за которым второй акт, покупка Д – Т, вовсе не следует. Деньги, вырученные от продажи Т – Д, превращаются в сокровище, которое мы в отличие от денежного резервного фонда можем обозначить как «накопляемое сокровище». Это и есть накопление сокровищ в точном <в рукописи здесь правка: «точном», затем «узком», затем «тесном», исправлено на «точном» как наиболее подходящим по смыслу> смысле слова.

Рассмотрим теперь, при каких технических и социальных условиях производства возможно такое накопление сокровищ как более или менее постоянное явление. Для того чтобы товаропроизводитель мог задержать в виде накопляемого сокровища часть денежной выручки от продажи продуктов, необходимо, чтобы эта выручка оставляла ему некоторый излишек сверх суммы, требующейся на покупку средств потребления и средств производства. Сократить покупку средств производства товаропроизводитель не может, так как неизбежным следствием этого явится сокращение размеров будущего производства и, следовательно, уменьшение будущей выручки, или дохода. Правда, товаропроизводитель может сократить свои потребности и уменьшить расходы на покупку средств потребления. Такое сокращение личного потребления, действительно, широко практикуется в крестьянском и ремесленном хозяйстве, но ограничено, конечно, узкими рамками. Чаще всего «экономия» на личном потреблении, характеризующая первые стадии накопления сокровищ в докапиталистическую эпоху, заключается не столько в сокращении личного потребления, сколько в отказе от его расширения, возможного при данном уровне развития производительных сил. Производительность труда товаропроизводителя достигла уже такого развития, при котором продажная цена его продуктов оставляет излишек за покрытием расходов по покупке обычных предметов потребления и необходимых средств производства.

Технические условия производства допускают, следовательно, возможность расширения личного потребления, но социальная форма процесса производства, а именно развитие денежного обмена и «общественной силы» денег, побуждает товаропроизводителя задержать эти деньги в виде сокровища. Таким образом, положительными условиями накопления сокровищ в описанной примитивной форме являются: известный уровень развития производительности труда и развитие денег как «абсолютно общественной формы богатства, всегда находящейся в состоянии боевой готовности»[959] и потому всегда желательной товаровладельцу. Благодаря первому условию товаропроизводитель после продажи продуктов и покрытия необходимых расходов получает известный денежный излишек, второе условие побуждает его к отказу от затраты этого излишка на расширение личного потребления; в итоге денежный излишек сохраняется в качестве «накопляемого сокровища». Накопление сокровищ, принимающее постоянный характер, показывает, что хозяйство данного товаропроизводителя уже переросло пределы, диктуемые необходимостью удовлетворения личных потребностей его и его семьи. «В действительности накопление денег ради денег представляет собой варварскую форму производства ради производства, т. е. развития производительных сил человеческого труда за пределы традиционных потребностей».[960]

В капиталистическом хозяйстве накопление сокровищ превращается в накопление капитала и совершенно изменяет свой характер. Свой добавочный доход капиталист, как и собиратель сокровищ, не затрачивает (или затрачивает лишь в незначительной мере) на расширение личного потребления, а «накопляет» (так называемая «накопляемая часть прибавочной стоимости», в отличие от ее «потребляемой» части). Но в отличие от собирателя сокровищ он не извлекает этих добавочных денег из обращения, а опять пускает их туда: он либо расширяет свое производство, т. е. закупает новые средства производства и рабочую силу, либо отдает деньги, обычно через посредство банков, в ссуду другим капиталистам для расширения их производства. Даже на тот короткий срок, пока эти деньги не могут быть пущены в дело, он не держит их у себя, а отсылает на свой текущий счет в банк, получая за это соответствующий процент. Современная банковая система дает капиталисту возможность сохранить за собою «общественную силу», предоставляемую деньгами (а именно возможность выступить в любой момент активным участником производственного отношения обмена), не сохраняя у себя самих денег. Капиталист концентрирует в своих руках социальную «власть денег», не удерживая в своих руках самих вещей, обладающих свойствами денег. Но на примитивных стадиях развития концентрация социальной «власти денег» в руках отдельных товаропроизводителей – при присущем товарному хозяйству «овеществлении» производственных отношений людей – возможна только в форме реальной концентрации вещей – денег (золота). «Для варварски примитивного товаровладельца, даже, напр[имер], для западноевропейского крестьянина, стоимость неотделима от формы стоимости, и потому накопление сокровищ в форме золота и серебра совпадает с накоплением стоимости».[961] Предметом накопления являются, так сказать, «деньги в натуре», в виде золотых и серебряных монет или слитков, могущих быть превращенными в монеты. На Востоке широко распространен обычай зарывания денег в землю,[962] в Европе прятали деньги в «кубышки», «чулки» и т. п. Эта примитивная форма накопления сокровищ была широко распространена в докапиталистический и на ранних ступенях капиталистического периода и еще до сих пор встречается в кругах мелкой буржуазии, особенно крестьянства.

Наряду с накоплением сокровищ в виде монет и слитков существует накопление «сокровищ в эстетической форме», в виде золотых и серебряных товаров, конкретных предметов потребления и роскоши (сосуды, украшения и т. п.). То обстоятельство, что эти предметы сделаны из того же материала, который служит в качестве денег, выделяет их из круга прочих предметов потребления. Хотя в своей непосредственной форме они представляют собою конкретные предметы потребления, но, во-первых, они в любой момент могут быть превращены в деньги, и, во-вторых, употребление их в качестве потребительных стоимостей служит наиболее ярким и наглядным показателем общественной власти денег, концентрированной в руках их владельца. «Если на известных ступенях производства товаровладелец скрывает свое сокровище, то повсюду, где он может делать это с безопасностью, он чувствует влечение явиться перед другими товаровладельцами в качестве rico hombre ([исп. -] богача). Он старается позолотить себя и свой дом».[963] Если в крестьянской и вообще мелкобуржуазной среде часто встречаются типы «скупых», собирающих свои сокровища кирпич за кирпичиком, ценою отказа себе в самом необходимом, то на дальнейших стадиях развития буржуазии являются затраты на предметы роскоши. В спокойные времена в кругах средней буржуазии вырабатываются своего рода нормы роскоши: стыдно иметь меньше золотых вещей, чем сколько принято иметь в данном социальном кругу, но вместе с тем зазорно выставлять напоказ чрезмерное количество предметов роскоши, явно не соответствующее имущественному положению данной семьи. Резкое превышение нормы превращает употребление драгоценных вещей из формы собирания сокровища в признак расхищения наличных сокровищ, в «мотовство», «расточительность». Такое чрезмерное употребление предметов роскоши обычно распространено в кругах быстро разбогатевшей буржуазии, среди выскочек – «нуворишей» (новых богачей). Если на переломе от феодализма к капитализму мелкая и средняя буржуазия ведет «пуританский»[964] образ жизни и резко осуждает феодальное дворянство за мотовство и расточительность, то быстро разбогатевшие верхи буржуазии стараются затмить последнее блеском своего образа жизни.[965]

Золото, изъятое из обращения в той или иной форме (монетный резервный фонд, денежный резервный фонд, накопляемое сокровище, сокровище в эстетической форме), не отделено непроходимою границею от золота, находящегося в обращении. Повседневно золото переходит из сферы обращения в форму сокровища и обратно. Если оба процесса уравновешивают друг друга, количественное соотношение между золотом, находящимся в обращении, и сокровищем остается без перемены. Если для сферы обращения требуется больше денег (например, вследствие увеличения товарных оборотов или повышения товарных цен), часть золота из формы сокровища вливается в сферу обращения. Обратное, т. е. увеличение сокровища, имеет место при противоположных условиях. Таким образом, сокровище выполняет роль резервуара, из которого сфера обращения получает необходимое ей добавочное количество денег и куда она выбрасывает излишнее количество денег. Таким образом достигается приспособление количества денег, находящихся в обращении, к потребностям товарного обращения, и деньги «никогда не переполняют каналов самого обращения».[966] При металлическом обращении количество находящихся в обращении денег автоматически регулируется действием стихийного механизма денежного обращения.

Связь между сокровищем и сферою обращения носит, однако, неодинаковый характер для различных частей золота, изъятого из обращения. Монетный резервный фонд постоянно притекает в обращение и, собственно говоря, может рассматриваться, как находящийся постоянно в сфере обращения. Денежный резервный фонд притекает в обращение в сроки, определяемые его характером и назначением (например, когда изнашивается машина или наступил срок платежа). Накопляемое сокровище (в капиталистическом хозяйстве – банковские резервы) приливает частично в сферу обращения обычно в моменты усиленной потребности последней в деньгах, напр[имер] в моменты наивысшего подъема конъюнктуры, когда увеличивается количество обращающихся товаров и одновременно повышается их цена. Наконец, наиболее отдаленная и слабая связь соединяет сферу обращения с сокровищем в эстетической форме, т. е. золотыми и серебряными товарами. Только в периоды общественных бурь, войн, революций и т. п. подобные предметы роскоши в значительных размерах превращаются в деньги.[967]

Переход золота из формы сокровища в сферу обращения и обратно означает перемену его социальной функции или формы, причем натуральная форма его в большинстве случаев остается неизменною. Те же самые золотые монеты могут служить сегодня средством обращения, завтра резервным фондом, а после этого накопляемым сокровищем. Поскольку последнее состоит не из монет, а из золотых и серебряных слитков, последние могут в той же форме слитков войти в сферу международного обращения, или же легко могут быть перечеканены в монету для нужд внутреннего обращения. Такой же перечеканке легко подвергаются, в случае надобности, и золотые и серебряные товары. Эта способность благородных металлов переходить из монетной формы в форму слитков, из последней в форму предметов роскоши и обратно – делает их материалом, в высшей степени пригодным для выполнения функции «денег, которые постоянно должны переходить из одной определенности формы в другую».[968]

Выводы Маркса о функции денег как сокровища относятся преимущественно к той примитивной форме накопления сокровищ, которая соответствует условиям простого товарного хозяйства. Они дают нам поэтому сравнительно мало материала для понимания экономической функции и характера сокровища в условиях капиталистического хозяйства с его высоко развитою и в высшей степени сложною кредитною системою. Но, с другой стороны, указанные выводы Маркса дают нам крайне интересный социологический материал, который обычно не обращал на себя внимания и на котором необходимо поэтому остановиться подробнее.

Выше, в главе о средстве обращения, мы видели, что деньги выполняют определенную функцию (средства обращения) лишь при наличии известных производственных отношений между товаровладельцами (выполняющими попеременно роли продавца и покупателя) и известной формы товарного обращения (кругооборота Т – Д – Т). Теперь мы должны показать ту же связь между различными социальными явлениями (производственными отношениями людей, формами товарного обращения и функциями или формами денег) и на примере функции денег как сокровища. Выше было уже отмечено, что деньги превращаются в сокровище «благодаря тому, что товар прерывает процесс своего метаморфоза» и «продажа не переходит в покупку»[969] ,clvii. Происходит разрыв между Т – Д и Д – Т и, следовательно, изменяется самый характер товарного обращения. «Вместе с тем деньги окаменевают в виде сокровища, и продавец товаров становится собирателем сокровищ».[970] Перед нами процесс одновременного и параллельного изменения социального характера людей, товаров и денег. Посмотрим, в чем заключается изменение производственных отношений людей, т. е. чем отличается позиция собирателя сокровищ в общественном производственном процессе от позиции товаровладельца, не накопляющего сокровищ.

Функция денег как средства обращения в непрерывном кругообороте Т – Д – Т предполагала, что каждое частное хозяйство покупает продукты на всю ту сумму денег, на которую оно предварительно продало своих собственных продуктов, т. е. предполагала равновесие между производством и потреблением каждого частного хозяйства. Накопление же сокровищ данным товаровладельцем начинается именно тогда, когда нарушается равновесие между его производством и потреблением, когда первое превышает размеры последнего, когда в обращение бросается больше товаров (т. е. на большую сумму меновой стоимости или денег), чем извлекается оттуда же в виде товаров, а вся разница извлекается из обращения в виде денег и сохраняется как сокровище. «Владелец товаров, который теперь стал собирателем сокровищ, должен возможно больше продавать и возможно меньше покупать».[971] Преобладание производства над потреблением означает изменение позиции, занимаемой данным частным хозяйством в совокупном общественном процессе производства; изменение количественного соотношения между продажами и покупками означает качественное изменение производственных отношений, связывающих данного товаровладельца с другими.

Итак, когда собиратель сокровищ продает свой товар,[972] этот его акт продажи Т – Д с внешней стороны как бы ничем не отличается от аналогичных актов продажи, совершаемых товаровладельцами, не накопляющими сокровищ. Но по существу между ними глубокая разница. Товаровладелец, как участник кругооборота Т – Д – Т, продает свою продукцию, которая после этого в измененной форме (т. е. после продажи ее и покупки на вырученные деньги средств потребления и средств производства) им же потребляется,[973] поэтому вслед за социальною ролью продавца он выполняет роль покупателя. Собиратель же сокровищ продает товар на сумму, составляющую превышение его производства над потреблением; он выступает в односторонней социальной роли продавца и одновременно собирателя сокровищ.[974] Акт продажи Т – Д, выступая в изолированном виде, отличается от акта продажи Т – Д, входящего в непрерывный кругооборот Т – Д – Т, не только условиями своего происхождения и объективным результатом, но и своим субъективным движущим мотивом. В кругообороте Т – Д – Т продажа совершается именно ради следующей покупки и, следовательно, имеет целью замену одной потребительной стоимости Т1 через посредство денег Д другою потребительною стоимостью Т2. Конечная цель кругооборота Т – Д – Т лежит в потреблении. При накоплении же сокровищ продажа Т – Д совершается не с целью получить деньги для покупки, а исключительно для того, чтобы превратить Т в Д, получить вместо товара его денежный эквивалент. «Товар продается не для того, чтобы купить другие товары, а для того, чтобы заместить товарную форму денежною. Из простого посредствующего звена при обмене веществ эта перемена формы становится самоцелью»[975] ,. Как видим, превращение денег из средства обращения в сокровище предполагает целый комплекс социальных явлений, представляющий собою одновременное и параллельное изменение соотношения между производством и потреблением, производственных отношений товаровладельцев, движущих мотивов обмена, форм товарного обращения и функций или форм денег.

На первый взгляд может показаться, что конечною причиною перехода от кругооборота Т – Д – Т к накоплению сокровища является изменение движущих мотивов товаропроизводителя, участвующего в обмене. Такое понимание, которое ищет конечной причины изменения экономических явлений в психике хозяйствующих лиц, как нельзя более чуждо Марксу. Верный методу исторического материализма, Маркс и в данном случае с силою подчеркивает, что самый факт появления у участников обмена нового типа хозяйственной мотивации является результатом изменившихся производственных отношений людей. Стремление превратить товар в деньги может сделаться самостоятельным мотивом обмена только при том условии, если уже произошло обособление денежной формы продукта от его товарной формы, если товаровладельцы своими действиями уже придали одному товару характер денег, обладающих способностью всеобщей непосредственной обмениваемости. «Жажда обогащения, в отличие от страсти к особенному натуральному богатству или к потребительным стоимостям, каковы платья, украшения, стада и т. п., возможна только тогда, когда всеобщее богатство как таковое индивидуализировалось в виде особого предмета и потому может быть сохранено в виде единичного товара. Деньги, следовательно, являются настолько же предметом, как и источником жажды обогащения».[976] Если жажда обогащения является уже результатом появления денег, то, обратно, последнее необходимо рождает новый движущий мотив обмена, стремление обменять товар на деньги с целью накопления сокровища. «Товарное обращение уже с самых первых зачатков своего развития вызывает к жизни необходимость и страстное стремление удерживать у себя продукт первого метаморфоза, превращенную форму товара, или его денежную куколку».[977] <Пометка на полях к следующему предложению: «Выбросить».> «Вместе с возможностью удерживать товар как меновую стоимость или меновую стоимость как товар пробуждается жажда золота».[978] «Благодаря одному тому факту, что товаровладелец может удержать товар в его форме меновой стоимости или самое меновую стоимость как товар, обмен товаров с целью получить их обратно в превращенной форме золота становится мотивом самого обращения».[979] Новые экономические «факты» рождают новые экономические «мотивы», общественное действие товаропроизводителей, имеющее своим результатом появление денег, вызывает к жизни и новый тип хозяйственной мотивации.

Этот новый тип хозяйственной мотивации заключается в том, что товаровладелец вступает в обмен уже не с целью получить «пропитание», заменить одну потребительную стоимость другою, как в кругообороте Т – Д – Т, но с целью получить и сохранить денежную форму своего товара. Он хочет только совершить «перемену формы», а именно придать своему продукту другую социальную форму (денежную), а себе самому другой социальный характер, характер субъекта «общественной власти денег», обладающего способностью выступать в любой момент активным участником производственных отношений обмена. Накопление сокровищ пробивает первую брешь в простом товарном (ремесленником и крестьянском) хозяйстве, основанном «на идее пропитания». Целью хозяйства становится меновая стоимость сама по себе, а не как средство приобретения потребительной стоимости. «В сущности в основе здесь лежит тот факт, что целью становится меновая стоимость как таковая, а тем самым и ее умножение».[980] Это стремление к умножению меновой стоимости обще собирателю сокровищ с капиталистом.[981] Но между ними существует глубокая разница. Последний при наличии развитого капиталистического хозяйства и, в частности, класса наемных рабочих имеет возможность увеличивать свою стоимость, бросая ее в обращение. Формулою движения капитала является Д – Т – С – (Д + д), т. е. «самовозрастание» стоимости в процессе обращения (включающем в себя и процесс производства). В докапиталистическую же эпоху собирателю сокровищ остается только другой путь умножения меновой стоимости: повторять акты продажи Т1 – Д1, T2 – Д2, Т3 – Д3 и т. д., удерживая в своих руках денежные суммы и постепенно прибавляя их друг к другу. Вместо «самовозрастания» стоимости здесь возможна только ее «аккумуляция» в буквальном смысле слова, т. е. накопление или прибавление одной суммы к другой: Д1 + Д2 + Д3 и т. д. В то время как капиталист бросает деньги в обращение, собиратель сокровищ «спасает» их от обращения, задерживая их у себя и препятствуя им выполнять функцию средства обращения.

Не значит ли это, что деньги в качестве сокровища вообще не выполняют никакой социальной функции, что тезаврирование денег, особенно в форме зарывания в землю, вырывает их из сети общественных связей и означает полное, хотя и временное, прекращение их социальных функций? Некоторые экономисты и полагают, что сокровище выполняет особую «экономическую функцию» только с того момента, когда оно выдано его владельцем в ссуду другому лицу,[982] но не в то время, когда оно изъято из обращения. Маркс предвидел это сомнение и дал на него ответ. Как всегда, внимание его направлено не на золото, зарытое в землю, а на общественное производственное отношение, носителем которого оно является. «Сокровище представляло бы собою только бесполезный металл, его денежная душа отлетела бы от него, и оно осталось бы как потухший пепел обращения, как его caput mortuum, если бы оно не находилось в состоянии постоянно напряженного стремления к обращению».[983] Эта мысль Маркса, выраженная в метафорической форме, становится понятною в свете его учения об овеществлении производственных отношений людей. Эти общественные отношения и составляют «душу» вещей, которые без них превращаются в «потухший пепел», в «тело» без «общественного nervus rerum».[984] В товарном хозяйстве «общественная сила», заключающаяся в возможности устанавливать производственные отношения обмена, принадлежит лицу как владельцу «внешней вещи, которая может стать частной собственностью всякого человека. Общественная сила становится таким образом частной силой частного лица».[985] Именно для концентрации в своих руках этой общественной силы товаровладелец и вырывает золото из общественной связи процесс а обращения. «Общественное богатство как скрытое под землею, непреходящее сокровище ставится в совершенно скрытое частное отношение к товаровладельцу».[986] «Общественная связь в своей компактной (уплотненной) форме – для товаровладельца эта связь состоит в товаре, а адекватною формою товара являются деньги – предохраняется от общественного движения».[987] Зарывая сокровище в землю, собственник его, однако, не вырывает себя из сети общественных связей, соединяющей его со всем обществом товаропроизводителей. Отказывая себе в самом необходимом и ведя образ жизни анахорета, он никоим образом не является анахоретом, убежавшим в пустыню от людей. Собственник золота, хотя бы и зарытого в землю, не перестает быть обладателем общественной силы, носителем которой золото является. Сила эта находится в потенциальном состоянии и при наступлении благоприятных условий активно проявляется: собиратель сокровищ превращается тогда в ростовщика, торговца или промышленного капиталиста. Но и до этого момента он, при всем своем кажущемся асоциальном характере, на самом деле представляет собою определенный социальный тип. Свое сокровище он получает посредством известных общественных действий, а именно ряда повторных актов продажи, не дополняемых актами купли.[988] Он постоянно стремится к повторению этих действий. Цитированные слова Маркса о том, что сокровище находится «в состоянии постоянно напряженного стремления к обращению», относятся, конечно, к собирателю сокровища. Само сокровище может быть зарыто в землю, но его «денежная душа, его постоянное стремление к обращению»[989] продолжает жить в его собственнике, как стремление к постоянному повторению актов продажи и накопления.

Эту тенденцию накопления к повторяемости или «безграничный характер» накопления Маркс выводит опять-таки из социальной природы денег как объекта накопления. «Качественно или по своей форме деньги не имеют границ, т. е. являются всеобщим представителем вещественного богатства, потому что они непосредственно могут быть превращены во всякий товар. Но в то же время каждая реальная денежная сумма количественно ограничена, является средством купли с ограниченной покупательной способностью. Это противоречие между количественной границей и качественной безграничностью денег заставляет собирателя сокровищ все снова и снова предпринимать сизифов труд накопления».[990] «Образование сокровищ не имеет, следовательно, в самом себе никакой присущей ему внутренней границы, никакой меры, но есть бесконечный процесс, который в каждом достигнутом им результате находит мотив своего начала».[991] Социальная природа денег как всеобщего эквивалента не только вызывает к жизни накопление денег как новый движущий мотив обмена, но и постоянно поддерживает этот мотив в действии. Она создает тенденцию к повторяемости актов накопления и к закреплению его движущих мотивов. Повторение и закрепление определенного типа хозяйственной мотивации накладывает свою печать на всю психику собирателя сокровищ. Повторность актов накопления делает из их субъекта определенный социальный тип или экономический характер.

Маркс несколькими штрихами рисует психологию собирателя сокровищ, исполненную противоречий и не раз служившую предметом изображения в литературе. Собиратель сокровищ «интересуется богатством только в его общественной форме и потому зарывает его от общества. Он стремится к товару в его постоянно пригодной для обращения форме и потому извлекает его из обращения. Он грезит о меновой стоимости и потому отказывается от обмена».[992] В основе этого противоречия лежит противоречие между «функциональным» и «материальным» существованием денег, между общественным производственным отношением и его вещным носителем: необходимость удержать вещь в своем «частном» обладании, чтобы иметь возможность выступать субъектом «общественных» отношений, и придает накоплению сокровищ его основанный на противоречиях характер.

Повторность актов накопления и свойственных им движущих мотивов делает из их субъекта определенный социально-экономический тип. В этом отношении социальная роль собирателя сокровищ отличается от социальной роли простого товаровладельца, участвующего в кругообороте Т – Д – Т. Покупатель или продавец в кругообороте Т – Д – Т совершает определенный «общественный акт» или выполняет «экономическую функцию».[993] Но выполнение функции данного рода (напр[имер] продавца) уже предполагает в этом случае необходимость выполнения тем же лицом функции противоположного рода (т. е. покупателя). Каждое лицо выполняет попеременно различные функции. «Следовательно, купля и продажа представляют не прочно фиксированные функции, но функции, постоянно меняющие в процессе товарного обращения тех индивидуумов, которыми они выполняются».[994] В отличие от таких «мимолетных ролей, выполняемых попеременно одними и теми же деятелями обращения», имеются экономические роли, которые «обнаруживают способность к более прочной кристаллизации»,[995] т. е. закрепляются за отдельными лицами, становясь их специальною экономическою функцией и накладывая на них постоянную печать. В одной из первых глав мы показали, что противоположность между покупателем и продавцом представляет собою первую, зачаточную форму социальной дифференциации между товаровладельцами. Но то была лишь дифференциация экономических функций без дифференциации индивидуумов, так как каждый товаровладелец выполнял попеременно и кратковременно обе функции. Но поскольку экономическая функция создает тенденцию к повторению именно действий данного рода и вытеснению действий противоположного характера, она делает из данного субъекта определенный социально-экономический тип. Такою именно способностью к кристаллизации отличается в высокой степени накопление сокровищ с его тенденцией к закреплению определенного типа хозяйственной мотивации и к повторению данных действий. Накопление сокровищ создает таким образом «профессионального собирателя сокровищ», дифференциация экономических функций закрепляется как дифференциация индивидуумов. Данное производственное отношение товаровладельцев или – что то же самое – их общественное действие, создавая условия своего постоянного воспроизводства и повторения одними и теми же лицами, накладывает известную печать как на лиц, участников действия, так и на вещи, фигурирующие в качестве связующего звена между лицами. Накопление сокровищ, как ряд повторяющихся действий, «фиксируется» или «кристаллизуется»: 1) в функции денег как сокровища и 2) в социальном типе собирателя сокровищ со свойственным ему психическим укладом. Социальный характер действий людей определяет социальный тип этих людей и их психику, с одной стороны, и социальную форму вещей, с другой. Дифференциация экономических функций (т. е. производственных отношений) приводит к дифференциации экономических характеров лиц, с одной стороны, и экономических вещных категорий, с другой. Превращение простого товаропроизводителя в собирателя сокровищ представляет первый шаг на пути от общества равных товаропроизводителей к обществу капиталистическому с его глубокой дифференциацией лиц, выражающеюся в классовом делении общества.

Переход от «мимолетной роли» покупателя или продавца к «кристаллизованной» роли собирателя сокровищ находит себе интересную параллель в переходе от «мимолетной» функции денег как средства обращения к их «застывшей», «кристаллической» функции сокровища. Маркс проводит резкое различие между «деньгами в их текучей форме» и деньгами «как кристаллическим продуктом обращения».[996] К первым относится средство обращения, к последним – сокровище, как и платежное средство. Для пояснения разницы между ними Маркс часто прибегает к образному сравнению их с процессом кристаллизации и вообще с процессами перехода тела из жидкого состояния в твердое. Средство обращения противопоставляется сокровищу, как «текучая форма богатства» «его окаменелости».[997] «Чтобы деньги постоянно текли в качестве монеты, монета должна постоянно застывать[998] в качестве денег».[999] «Средство обращения застывает (erstarrt) в деньги».[1000] Переход средств обращения в сокровище характеризуется, как «застывание» (Erstarrung); сокровище же при обратном переходе в обращение «разливается» (ergiessen).[1001] Конечно, в данном случае все эти сравнения навязывались Марксу уже одним тем фактом, что золото в качестве средства обращения действительно движется или «течет», а в качестве сокровища при примитивной форме накопления действительно лежит неподвижно, «застывает». Но нельзя не обратить внимания, что те же сравнения употребляются Марксом и в тех случаях, когда не может быть никакой речи о действительной иммобилизации какой-нибудь реальной вещи. «Кристаллизация» означает у него чаще всего длительное закрепление за вещью определенной социальной формы или за лицом – определенного социального характера. Поэтому, надо думать, Маркс относит средство обращения к «текучей» форме денег не только потому, что вещь, выполняющая эту функцию, действительно движется, но и потому, что соответствующие [эко]номические функции продавца или покупателя нося[т] «мимолетный» характер, будучи выполняемы кратко[временно] и попеременно разными лицами».[1002] Сокровище же о[тно]сится к «застывшим», «кристаллическим» формам денег не только потому, что оно лежит неподвижно в земле или в кубышке, но и потому, что соответствующая экономическая функция собирания сокровищ имеет тенденцию «кристаллизоваться» или длительно закрепляться за определенным индивидуумом. И здесь, как [и] в других частях Марксовой системы, различие социальной формы вещей отражает различие общественных производственных отношений людей.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Фонд 374. Оп. 2. Д. 1. Л. 1 – 138 – автограф.

Печатается по тексту рукописи.

Публикуется впервые.

Библиография работ И.И. Рубина.

1. Рубин И. Об условиях ответственности господ и верителей за недозволенные деяния слуг и поверенных. (Ст. 689. Т. Х. Ч. 1.) М.: тип. И.И. Кушнерев и К?, 1913.

2. Рубин И. Комментарий к законам: о вызове наследников (ст. 1249–1253), принятие наследства и последствия оного (ст. 1257–1258, 1260–1264), отречение от наследства и последствия оного (ст. 1265–1278), о вводе во владение по наследству (ст. 1297–1299) // Законы гражданские. (Св[од] Зак[онов]. Т. Х. Ч. 1.) Практический и теоретический комментарий / под ред. А.Э. Вормса и В.Б. Ельяшевича при участии М.Н. Багатурова и др. Вып. 3. М.: Изд. присяж. повер. З.М. Зильберберга, 1914. С. 112–114, 158–162, 195–215, 278–281.

3. Рубин И. Комментарий к закону о пенсиях для солдат. [Пг.: Изд. юридич. отдела Союза городов, ] 1915.

4. Рубин И. Как у нас возникли примирительные камеры // Известия Московского рабочего совета. № 72. 12 июня 1917 г.

5. Рубин И. Примирительные камеры и профессиональные союзы // Там же. № 75. 15 июня 1917 г.

6. Рубин И. Городские управления и борьба с безработицей // Там же. № 87. 29 июня 1917 г.

7. Рубин И. Всероссийская конференция профессиональных союзов // Там же. № 97. 11 июля 1917 г.

8. Рубин И. Итоги конференции профессиональных союзов // Там же. № 103. 18 июля 1917 г.

9. Рубин И. Проект нового декрета о примирительных учреждениях // Там же. № 106. 21 июля 1917 г.

10. Рубин И. Муниципальные и профессиональные биржи труда // Там же. № 122. 8 августа 1917 г.

11. Рубин И. Биржи труда и контроль над производством // Т а м же. № 145. 6 сентября 1917 г.

12. Рубин И. Новый закон о биржах труда // Там же. № 180. 19 октября 1917 г.

13. Рубин И. Трудовая повинность // Там же. № 191. 1 ноября 1917 г.

14. Рубин И. Примирительные камеры и третейский суд. М.: Тип. Моск. совета рабочих депутатов, 1917.

15. Рубин И. Страхование от безработицы. Сергиев Посад: Тип. Моск. совета рабочих депутатов, 1918.

16. Рубин И. Литература о страховании на случай безработицы (библиографический обзор) // Страхование рабочих и социальная политика. 1918. № 1. С. 29–32.

17. Рубин И. Литература о биржах труда (библиографический обзор) // Там же. 1918. № 2–3. С. 37–39.

18. Рубин И. Борьба со спекуляцией и торговые служащие // Продовольственное дело. № 8. 31 (18) марта 1918. С. 7–8.

19. Рубин И. Безработица и борьба с нею в Московском районе // Рабочий мир. 1918. № 1. С. 19–21.

20. Рубин И. Страхование от безработицы // Там же. 1918. № 2. С. 36–37.

21. Рубин И. Эвакуация петроградской промышленности // Там же. 1918. № 3. С. 36–38.

22. Рубин И. Всероссийский съезд комиссаров труда // Там же. 1918. № 6. С. 34–36.

23. Рубин И. Биржа труда за год революции // Там же. 1918. № 7. С. 30–32.

24. Рубин И. Профессиональные союзы и регулирование промышленности // Там же. 1918. № 8. С. 32–34.

25. Рубин И. Работающие и безработица // Там же. 1918. № 9. С. 31–33.

26. Рубин И. Профессиональные союзы и экономическая борьба // Там же. 1918. № 10. С. 34–37.

27. Рубин И. Национализация фабрик // Там же. 1918. № 12–13. С. 45–48.

28. Рубин И. Октябрьская революция и рабочее законодательство // Там же. 1918. № 16–17. С. 42–45.

29. Рубин И. Безработица летом 1918 года // Там же. 1918. № 18. С. 40–43.

30. Рубин И. Революция и народное хозяйство в Германии // Рабочий мир. 1918. № 19. С. 19–23.

31. Рубин И. Социальное страхование на распутье // Там же. 1918. № 20. С. 27–30.

32. Рубин И. Силы революции и контрреволюции в Германии // Там же. 1919. № 1. С. 19–22.

33. Рубин И. Забастовки и доходы рабочих // Там же. 1919. № 4–5. С. 45–47.

34. Рубин И. Натурализация заработной платы // Там же. 1919. № 6. С. 30–33.

35. Рубин И. Социальные классы в Венгрии // Там же. 1919. № 7–8 – 9. С. 18–23.

36. Рубин И. Пролетариат в Австрии // Там же. 1919. № 10–11 – 12. С. 30–34.

37. Рубин И. [Рецензия: ] А. Богданов и И. Степанов. Курс политической экономии. Т. II. Вып. 1-й. (Общая теория капитализма. Коллективистский строй.) Государственн[ое] издател[ьство]. Москва, 1919. Стран[иц] 205 // Научные известия. Сб. I. Экономика, история, право. М., 1922. С. 294–299.

38. Рубин И. [Рецензия: ] С.А. Фалькнер. Происхождение железного закона заработной платы. (Социальные проблемы в экономической литературе ХVII и XVIII вв.) Москва, 1920. Изд. В.С.Н.Х. Стр. 174 // Там же. С. 299–302.

39. Основные проблемы политической экономии. Сб. ст. О. Бауэра и др. / под ред. и с предисл. Ш. Дволайцкого и И. Рубина. М.: Гос. изд., 1922.

40. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах. Сб. отрывков и извлечений. Пг.; М.: Книга, 1923–1925.

41. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. М.: Гос. изд., 1923.

42. Рубин И.И. [Вступительная статья к кн.:] Либкнехт В. История теории стоимости в Англии и учение Маркса / пер. с нем. В.А. Феофанова; под ред. и с предисл. И.И. Рубина. М.: Моск. рабочий, 1924. (Экономическая серия / под общ. ред. Ш. Дволайцкого.).

43. Рубин И. Политическая экономия. [Рецензии на кн.:] Heinrich Dietzel: Vom Lehrwert der Wertlehre und vom Grundfehler der Marxschen Verteilungslehre. Leipzig 1921. 39 S.; G. Albrecht. Eugen D?hrings Wertlehre. Nebst einem Exkurs zur Marxschen Wertlehre. 1914. 66 S.; R. Passow. Kapitalismus. Eine begriffl ichterminologische Studie. Jena 1918. 136 S.; Franz Petry: Der soziale Gehalt der Marx-schen Werttheorie. Jena 1916. 70 S. // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под. ред. Д. Рязанова. Кн. I. М.; Л.: Гос. изд., 1924. С. 478–490.

44. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах / Сб. отрывков и извлечений. 2-е изд., перераб. и доп. Л.; М.: Книга, 1924–1927.

45. Основные проблемы политической экономии. Сб. ст. О. Бауэра и др. / под ред. и с предисл. Ш. Дволайцкого и И. Рубина. 2-е изд. М.: Гос. изд., 1924.

46. Рубин И.И. Основные черты теории стоимости Маркса и ее отличие от теории стоимости Рикардо // [Предисловие к кн.:] Розенберг И. Теория стоимости у Рикардо и у Маркса. Критический этюд / пер. с нем. И. Сегаловича. М.: Моск. рабочий, 1924. С. 5 – 62. (Экономическая серия / под общ. ред. Ш. Дволайцкого.).

47. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Гос. изд., 1924.

48. Рубин И.И. [Перевод кн.:] Леви Г. Основы мирового хозяйства / пер. с рукописи. М.: Моск. рабочий, 1924. (Экономическая серия / под общ. ред. Ш. Дволайцкого.).

49. Рубин И.И. [Перевод и предисловие к кн.:] Момберт П. Введение к изучению конъюнктуры и кризисов / пер. с нем. и предисл. И.И. Рубина. М.: Гос. изд., 1924.

50. Рубин И.И. Производственные отношения и вещные категории // Под знаменем марксизма. 1924. № 10–11. С. 115–132.

51. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах. Сб. отрывков и извлечений. 3-е изд., перераб. и доп. Л.; М.: Книга, 1925.

52. RubinI. Zwei Schriften ?ber die Marxsche Werttheorie: Franz Petry: Der soziale Gehalt der Marxschen Werttheorie. Jena 1916. 70 S.; Heinrich Dietzel: Vom Lehrwert der Wertlehre und vom Grundfehler der Marxschen Verteilungslehre. Leipzig 1921. 39 S. // Marx-Engels-Archiv. Zeitschrift des Marx-Engels-Instituts in Moskau / hrsg. von D. Rjazanov. Bd. 1. Fr. a./M.: Marx-Engels-Archiv Verlagsgesellschaft, [1925.] S. 360–369.

53. Rubin I. Stolzmann als Marxkritiker // Ibid. S. 370–386.

54. Основные проблемы политической экономии. Сб. ст. О. Бауэра и др. / под ред. и с предисл. Ш. Дволайцкого и И. Рубина. 3-е изд. М.: Гос. изд., 1925.

55. Рубин И. Австрийская школа // Большая советская энциклопедия. [1-е изд. ] Т. 1. М.: Советская энциклопедия, 1926. С. 244–254.

56. Рубин И. Амортизация // Большая советская энциклопедия. [1-е изд. ] Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1926. С. 496–499.

57. Рубин И.И. История экономической мысли: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы. М.; Л.: Гос. изд., 1926.

58. Рубин И.И. Классики политической экономии от XVII до середины XIX в. Сборник извлечений из сочинений экономистов с пояснительными статьями. М.; Л.: Го с. изд., 1926. [Рубин – составитель сборника и автор пояснительных статей.].

59. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах. Сб. отрывков и извлечений. 4-е изд. Л.; М.: Книга, 1926.

60. Рубин И.И. Физиократы: Очерк из истории экономической мысли. Л.; М.: Книга, 1926.

61. Рубин И.И. Абстрактный труд и стоимость в системе Маркса // Под знаменем марксизма. 1927. № 6. С. 88 – 119.

62. Рубин И.И. Из новой литературы о марксовой теории денег (рецензии на книги Блоха и Поллока) // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. III. М.; Л.: Гос. изд., 1927. С. 491–498.

63. Рубин И.И. История экономической мысли: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы. Тбилиси, 1927 (на грузинском языке).

64. Рубин И.И. Современные экономисты на Западе: Оппенгеймер. – Штольцман. – Аммони. – Петри. – Лифман. Критические очерки. М.; Л.: Гос. изд., 1927.

65. Рубин И.И. Абстрактный труд и стоимость в системе Маркса. Доклад и его обсуждение в Институте экономики. М.: 5-я тип. «Транс-печать» НКПС «Пролетарское слово», 1928.

66. Рубин И.И. История экономической мысли: Учебное пособие для вузов. 2-е изд., доп. М.; Л.: Гос. изд., 1928.

67. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. 3-е изд., перер. и доп. с приложением статьи «Ответ критикам». М.; Л.: Гос. изд., 1928.

68. Рубин И.И. Н.Г. Чернышевский как экономист // Летописи марксизма. 1928. № 7–8. С. 22–32.

69. Рубин И.И. Вульгарная политическая экономия // Большая советская энциклопедия. [1-е изд. ] Т. 13. М.: Советская энциклопедия, 1929. С. 623–630.

70. Рубин И.И. Диалектическое развитие категорий в экономической системе Маркса // Под знаменем марксизма. 1929. № 4. С. 81 – 108.

71. Рубин И.И. История экономической мысли: Учебное пособие для вузов. 3-е изд., со 2-го доп. М.; Л.: Гос. изд., 1929.

72. Рубин И. К истории текста первой главы «Капитала» К. Маркса // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. IV. М.; Л.: Гос. изд., 1929. С. 63–91.

73. Рубин И. Новый «Анти-Маркс». [Рецензия на книгу: Karl Muhs. «Anti-Marx». Bd. 1. Jena, Fischer, 1927] // Там же. С. 454–463.

74. Рубин И.И. Политическая экономия. [Рецензии на книги Э. Лукаса, А. Грациадеи, Г. Уотона, Г. Паркинсона, У. Эмметта и Б. Оденбрайта: ] Eduard Lukas. Spekulation und Wirklichkeit im oekonomischen Marxismus (Eine Untersuchung zum Dogma der kapitalistischen Ausbeutung), 1922, SS. 100; Antonio Graziadei. Preis und Mehrpreis in der kapitalistischen Wirtschaft (Kritik der Marxschen Werttheorie). 1923, SS. 193; H. Waton. The Marxist Introduction and Aid to the Study of “Capital”. N.Y., 1925; H. Parkinson. From Capitalism to Freedom. L., 1925; W. Emmett. The Marxian Economic Handbook and Glossary. L., 1925; [B.] Odenbreit. Die vergleichende Wirtschaftstheorie bei Karl Marx. 1919, SS. 96) // Там же. С. 485–495.

75. Рубин И.И. [Предисловие и научное редактирование книги: ] Кушин И.А. Диалектическое строение «Капитала» К. Маркса / под ред. и с предисл. И.И. Рубина. М.; Л.: Гос. изд., 1929. (Б-ка теоретической экономии.).

76. Рубин И.И. [Предисловие к книге: ] Реймес В. Введение в историю хозяйства / пер. с нем. с предисл. к нем. изд. Г. Куно. М.; Л.: Гос. изд., 1929.

77. Рубин И.И. Против вульгаризации марксизма // Проблемы экономики. 1929. № 3. С. 83 – 107.

78. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. С новым дополнением к статье «Ответ критикам». Изд. 4-е. (23–32 тыс. [экземпляров].) М.: Гос. изд., 1929; (31–37 тыс. [экземпляров].) М.: Гос. изд., 1930.

79. Рубин И.И. Франсуа Кенэ: основатель физиократической теории. М.; Л.: Моск. рабочий, 1929. (Серия «Жизнь замечательных людей».).

80. Рубин И.И. История экономической мысли: Учебное пособие для вузов. 4-е изд., со 2-го доп. М.; Л.: Гос. изд., 1930.

81. Рубiн I.I. Класики полiтичноi економii. Вiд XVII до середины XIX ст. Збiрка витягiв з творiв економiстiв та поясняльнi статтi. Харькiв – Киiв, 1930.

82. Рубiн I.I. Исторiя економiчноi думки: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы. Харькiв-Одеса, 1930.

83. Рубин И.И. Экономические взгляды То м а с а Гоббса // Летописи марксизма. № I (XI). 1930. С. 18–33.

84. Рубин И.И. Учение Маркса о производстве и потреблении // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. V. М.; Л.: Гос. изд., 1930. С. 58 – 131.

85. Рубин И.И. Учение Маркса о производстве и потреблении. М.: Гос. изд., 1930.

86. Rubin I.I. Essays on Marx’s Theory of Value / transl. from 3d ed. Detroit: Black and Red, 1972.

87. Rubin I.I. Studien zur Marxschen Werttheorie / mit einer Einleitung von A. Neus?ss-F?gen. Fr. a./ M.: Europ?ische Verlagsanstalt, 1973.

88. Rubin I.I. Abstrakte Arbeit und Wert im Marxschen System (1927) // Rubin I.I., Bessonow S.A. u.a. Dialektik der Kategorien. Debatte in der UdSSR (1927–1929). Interpretationen zum „Kapital“. Westberlin: Verlag f?r das Studium der Arbeiterbewegung, 1975. S. 7 – 53.

89. Rubin I.I. Die dialektische Entwicklung der Kategorien im ?konomischen System von Marx // Ibid. S. 55–68.

90. Rubin I.I. A History of Economic Thought / transl. and ed. by D. Filtzer; afterword by C. Colliot-Th?l?ne. L.: Links Ltd, 1979.

91. Рубин И. Стоимость как регулятор производства // Экономические науки. 1989. № 4. С. 43–44.

92. Рубин И.И. Учение Рикардо о капитале // Вестник Российской Академии наук. 1992. № 8. С. 144–152.

Составлено к.э.н. Л.Л. Васиной. 1990, 2010 гг.

1990, 2010 г.

Данкан К. Фоули. К теории денег Маркса[1003].

Теория денег и теория стоимости.

Наиболее важный момент в теории денег Маркса – это идея о том, что деньги есть форма стоимости. Трудность, связанная с этой идеей, заключается в том, что нам более привычны собственно деньги, чем стоимость в других формах. Но стоимость выступает и в формах, отличных от денег. Например, в бухгалтерском балансе капиталистической фирмы оценивается стоимость незавершенного производства и недоамортизированного основного капитала, так же как и стоимость запасов готовой, но еще не реализованной продукции. Каждый из этих показателей имеет стоимость, обычно выражаемую как эквивалент определенной суммы денег, хотя очевидно, что ни основной капитал, ни запасы готовой продукции – не деньги. Маркс считает стоимость товара аналитически предшествующей деньгам; деньги же, согласно Марксу, могут быть объяснены лишь на основе понимания стоимости товаров.

Маркс следует Смиту в определении стоимости как способности товаров к обмену. В обществе, где обмен представляет собой обычное явление, продукты приобретают двойственный характер, выступая как потребительные стоимости и как стоимости. Они обладают двумя способностями: во-первых, удовлетворять конкретные потребности человека и, во-вторых, обмениваться на другие продукты. Эта вторая способность может рассматриваться с количественной точки зрения как мера обменоспособности, или способности располагать другими товарами. Классические экономисты рассматривали стоимость как реальную, хотя и социально определяемую сущность, со своими законами сохранения и движения. Стоимость в этом смысле находится в том же отношении к товарам, как масса – к физическим телам.

Неудивительно, что в обществах, где обмен широко распространен, стоимость принимает независимую форму в виде денег как выражения общего свойства обмениваемости. Стоимость – главная социальная реальность для людей; прямо или косвенно они постоянно думают и говорят о ней; они хотят передавать ее друг другу непосредственно, отдельно от конкретных товаров. Именно это, на мой взгляд, мы и подразумеваем под словом «деньги»: общественное выражение стоимости, отделенное от конкретной единичности какой-либо потребительной стоимости.

С возникновением денег как общественного выражения стоимости деньги противостоят товарам, так же как абстрактное – конкретному. Мы наблюдаем стоимость уже в двух формах: конкретных товаров и денег. Ключевым является осознание того, что такое развитие неявно заложено в самой товарной форме. Если товарные отношения развиты настолько, что обмен широко распространен и людям волей-неволей приходится рассматривать стоимость продуктов отдельно от их потребительных стоимостей, то будет существовать и денежная форма стоимости. Нет оснований думать, что товарная форма исторически предшествует денежной. В той мере, в какой мы наблюдаем первую, мы непременно обнаруживаем вторую либо причины, в силу которых в конкретной ситуации возникновение денег подавляется. История демонстрирует нам очень разные стадии развития товарных отношений, соответствующие различным стадиям развития общественного производства и различным формам денег.

Эти различия в стадиях развития могут создать иллюзию исторического возникновения денег отдельно от возникновения товаров и после него. Но в подобных случаях вопрос в том, какова конкретная форма денег, или то, как стоимость проявляется в конкретном обществе. Даже если трансакции с очевидностью имеют характер бартера, в том смысле, что обмениваемыми эквивалентами с обеих сторон выступают конкретные товары, их лучше рассматривать как вырожденные денежные обмены, в которых стороны оценивают абстрактную стоимость своих продуктов и, находя их равными или почти равными, могут обходиться без передачи самих денег.

Маркс рассматривает стоимость – присущую товарам всеобщую способность к обмену – как выражение затраченного на их производство труда. Подразумевая под словом «труд» более корректное выражение «абстрактный общественно необходимый простой труд», эта теория полагает стоимость агрегированных наборов товаров пропорциональной количеству труда, затраченному на их производство.[1004] Это соотношение крайне важно для теории денег, поскольку предполагает, что каждая единица денежной стоимости может рассматриваться как выражение некоторого количества рабочего времени. В данной работе это соотношение выступает как «стоимость денег», т. е. количество общественного рабочего времени, выраженное в среднем в одной денежной единице. (Это понятие не следует путать с понятием «стоимости денежного товара», или рабочим временем, заключенным в единице конкретного товара, который может функционировать как деньги.) Стоимость денег – это не величина, обратная ставке заработной платы в капиталистической системе производства; это отношение совокупного затраченного рабочего времени к совокупной добавленной стоимости произведенных товаров. Средняя ставка заработной платы – это отношение совокупной заработной платы, которая является лишь частью совокупной добавленной стоимости, к совокупному рабочему времени.

Благодаря тому, что деньги противостоят конкретным товарам, мы можем получить представление о различии между стоимостью и ценой. Цена – это количество денег, которыми товар может располагать в конкретной ситуации. Стоимость – это количество рабочего времени, заключенного в конкретном товаре. Существует множество причин, по которым при каждом отдельно взятом акте обмена товар может обмениваться на количество денег, представляющее большее или меньшее количество рабочего времени, чем действительно заключено в этом товаре. Одна из обменивающихся сторон может иметь преимущество над другой: обладать более полной информацией или сталкиваться с менее острой конкуренцией; может иметь место абсолютный дефицит или избыток обмениваемого товара и т. д. При таких обстоятельствах, если мы придерживаемся понятия стоимости, отделенной от цены, мы скажем, что обмен был неэквивалентным по стоимости, которая переходит из рук в руки. Один из агентов завершает обмен со стоимостью большей, чем было вначале, другой – с меньшей.

Целостность идеи стоимости тем не менее требует от нас рассматривать обмен как процесс, сохраняющий стоимость. Это означает, что хотя одна из сторон может выиграть, а другая – проиграть в результате обмена, никакой стоимости при этом не создается и не теряется. Этот закон сохранения стоимости имеет первостепенное значение для понимания того, как Маркс использует теорию стоимости при анализе капиталистического производства.

Если мы применим идею стоимости, отделенной от цены, к анализу трансакций с участием денег, то понятие стоимости денег как отношения совокупного рабочего времени к совокупной добавленной стоимости начинает играть ключевую роль. Лишь приняв такое определение стоимости денег, мы сможем согласовать идеи о том, что деньги представляют собой форму стоимости; что стоимость сохраняется при обмене; и что затраты труда создают стоимость.[1005]

Эти соображения имеют значительные последствия для нашей концепции трудовой теории стоимости. Из них следует, что стоимость, подразумеваемая трудовой теорией стоимости, – это обычная денежная стоимость, с которой мы имеем дело при продаже или покупке товаров и которая рассчитывается в бухгалтерских балансах и в отчетах о прибылях и убытках капиталистических фирм. В совокупности, для всей системы производства (которая, конечно, существует лишь как абстрактное асимптотическое понятие), эти балансы и отчеты точно измеряют стоимость, как она понимается трудовой теорией стоимости. Для каждого конкретного капитала или группы капиталов (фирмы, сектора, отрасли, нации) потоки стоимости, измеренные в денежных единицах, могут отклоняться от истинных потоков стоимости из-за неэквивалентного обмена, в ходе которого стоимость приходит или уходит из данного сектора. Таким образом, понятие стоимости становится операциональным и измеримым, если мы определяем меру значимости фактора неэквивалентного обмена в данной ситуации и конкретные обстоятельства, обусловливающие его неэквивалентность.

Таким образом, теория денег ведет нас к пониманию объекта знания, которому соответствует теория капитализма Маркса: обычные денежные стоимости, потоки которых проходят через капиталистические фирмы и измеряются их балансами и отчетами о прибылях и убытках. Каждая производная категория Марксова анализа – стоимость рабочей силы, переменный капитал, прибавочная стоимость, постоянный капитал, и т. д. – имеет строгий и измеряемый коррелят в реальном движении денег в капиталистической экономике. Это, на мой взгляд, самый важный момент для понимания денежной теории Маркса. Деньги – форма стоимости, по сути, единственная чистая форма стоимости, которую мы вообще можем наблюдать, коль скоро каждый товар обменивается при особых условиях, которые имеют тенденцию повышать или понижать его цену относительно стоимости. Эта сторона теории денег позволяет нам распознать теорию Маркса в реальности нашего опыта.

Функция денег как выражения рабочего времени является общей для всех обществ с товарным производством, но в каждом таком обществе выполнение этой функции организовано по-разному. Функции денег и теоретические проблемы, которые они ставят, такие как распределение стоимости в капиталистическом производстве, или факторы, определяющие стоимость денег, не зависят от конкретных монетарных институтов общества. Достаточно ясное представление о таких институтах необходимо при анализе любой конкретной системы товарного производства, но для всех таких систем одного общего представления о них недостаточно.

Здесь мы сталкиваемся с проблемой в Марксовом обсуждении денег, требующей тщательного критического рассмотрения и осмысления. Маркс часто говорит так, как будто существует только один набор общественных институтов, способных выполнять функции денег. Это запутывает теоретическую дискуссию, поскольку соединяет проблему понимания общих функций денег как формы стоимости с проблемой анализа конкретных форм денег.

Теория всеобщего эквивалента Маркса.

Маркс анализирует особую форму денег – случай, когда «всеобщим эквивалентом», общепринятым методом выражения стоимости всех остальных товаров становится товар. Для краткости Маркс обычно называет этот товар «золотом», хотя им может быть любой произведенный товар. Проблема здесь заключается в том, что золото – это одновременно и конкретный товар со своими условиями производства и немонетарной потребительной стоимостью, и выражение стоимости, отделенное от конкретных товаров. В случае золота свойственный всякому товару двойственный характер как потребительной стоимости, с одной стороны, и стоимости – с другой, еще более усложняется. Золото – это и потребительная стоимость, и конкретная товарная стоимость, но одновременно оно служит и выражением стоимости в виде всеобщего эквивалента.

Эту загадку Маркс задает сам себе, чтобы разрешить ее при рассмотрении денежной формы на первых страницах «Капитала» и в работе «К критике политической экономии». Как золото одновременно может являться конкретным товаром и формой денег? Маркс решает этот парадокс с помощью теории всеобщего товарного эквивалента. Все оставшиеся товары выталкивают один (золото), заставляя его выражать и измерять стоимость каждого товара своим количеством. Это как если бы одна материальная субстанция, например железо, стала бы всеобщей мерой веса.

Сравнение стоимости с весом поучительно, оно указывает на то, каким типом субстанции классические экономисты и Маркс представляли стоимость – абстрактным свойством, присущим всем объектам, но никогда не существующим независимо от них, а также на проблемы, возникающие при попытке измерить стоимость. Как и вес, стоимость количественна по своей сути, но может быть измерена только путем относительных сравнений. Последний шаг в аналогии тем не менее должен предупредить нас о возможной проблеме. На самом деле никакое отдельное вещество, например железо, не может отождествляться с весом как таковым; в порядке общественного соглашения люди могут использовать железные гири, чтобы разрешить споры относительно веса конкретного объекта, но сама идея веса с железом не связана.

В товарно-денежной системе весьма важно разграничить «стоимость денег» как эквивалент денежной единицы, выраженный в рабочем времени, и «стоимость денежного товара». Последняя – это количество общественного рабочего времени в единице денежного товара, скажем, в унции золота. Согласно Марксу, стоимость денежного товара фактически определяет стоимость денег, как только общество установило «масштаб цен» – количество денежного товара, называемое денежной единицей. Например, масштабом цен в долларах США с 1791 по 1933 гг. была одна двадцатая унции золота. Если золото обменивается на остальные товары пропорционально трудовым стоимостям (т. е. существует эквивалентный обмен между золотом и остальными товарами), то стоимостью денег будет стоимость количества золота, заключенного в масштабе цены. Если на производство одной унции золота требуется двадцать часов рабочего времени, и один доллар – это одна двадцатая унции золота, то стоимость денег равна одному часу в расчете на доллар.

Золото, однако, может и не обмениваться на другие товары пропорционально заключенному в них рабочему времени. В производстве золота органическое строение капитала может быть более или менее высоким по сравнению со средним уровнем, так что уравнивание норм прибыли в золотопромышлености с нормами прибыли в остальных секторах может потребовать, чтобы золото обменивалось на большую или меньшую величину, чем его трудовая стоимость. Производству золота могут сопутствовать другие факторы монополии или неэквивалентного обмена. При этих обстоятельствах стоимость золота не будет равна стоимости денег.

К сожалению, теория всеобщего эквивалента предполагает, что стоимость денег всегда определяется условиями производства денежного товара. В ходе развития марксистской теории проблема определения стоимости денег отдельно от стоимости денежного товара не привлекла большого внимания. Большинство марксистских теоретиков предполагают, что проблема стоимости денег была решена теорией всеобщего эквивалента и идеей масштаба цен. Они не видят существенного различия между стоимостью денег и стоимостью денежного товара.

В определенном отношении теория всеобщего эквивалента сводится к отождествлению стоимости денег в выше описанном функциональном смысле (как отношения рабочего времени к добавленной стоимости в системе товарного производства в целом) с относительной ценой товара – всеобщего эквивалента, определяемой его ценой производства относительно цен производства других товаров. Такое отождествление рассматривается Марксом как непротиворечивое; он практически не уделяет внимания рассмотрению возможных противоречий между этими двумя концепциями стоимости денег.

Стоимость денег играет центральную роль в описании Марксом отношений капиталистического производства. Один из примеров он начинает со слов: «Допустим, что обычный рабочий день продолжается 12 часов и что дневная стоимость рабочей силы равна 3 шилл., представляющим денежное выражение стоимости, которая воплощает в себе 6 рабочих часов». Или даже более явно: «Предположим, кроме того, что 6 часов среднего труда воплощаются также в количестве золота, равном 3 шиллингам».[1006] Чтобы утверждать это, Марксу необходимо понятие стоимости денег как отношения рабочего времени к добавленной стоимости, которое позволяет ему переводить рабочее время в денежные единицы. Когда он делает такие замечания, как второе, он идет дальше и отождествляет эту стоимость денег с рабочим временем, заключенном в определенном количестве золота. Одним из результатов принятия Марксом теории всеобщего эквивалента стало то, что стоимость денег не играет важной роли в его анализе динамики капиталистического производства. Будучи необходимым звеном при рассмотрении отношений капиталистического производства в денежной форме, сама по себе она рассматривалась как однозначно определяемая условиями производства в золотодобывающей отрасли. В результате стоимость денег никогда не оказывалась в центре Марксова критического анализа.

Две поправки к теории денег Маркса.

Мне хотелось бы предложить два возможных пути корректировки денежной теории Маркса. Они оба сохраняют то, что служит, как я полагаю, ядром этой теории – идею денег как формы стоимости.

Мы можем, с одной стороны, утверждать, что Марксу не удалось систематически проанализировать имеющееся в его системе противоречие. У Маркса стоимость денег определяется двумя способами. Первый рассматривает деньги как выражение абстрактного труда. Исходя из этого подхода стоимость денег – это количество абстрактного рабочего времени, представленного денежной единицей: столько-то часов труда за доллар, например. Как мы уже видели, мы можем измерить такую стоимость денег, разделив добавленную в системе в целом стоимость в денежных единицах на затраченное рабочее время. Но существует также второй способ определения стоимости денег как стоимости (или цены производства) денежного товара. Именно потому, что денежный товар сам есть стоимость, он может, как утверждает Маркс, выполнять функцию меры стоимости других товаров. Как примирить эти две концепции стоимости друг с другом? Какие общественные институты стоят между ними?

Исследование Марксом этого вопроса во второй главе «К критике политической экономии» подсказывает, что стоимость денег в конечном счете зависит от условий обмена между золотом и остальными товарами в месте добычи золота. Таким образом арбитраж,[1007] плавка и чеканка золотой монеты для экспорта были, по-видимому, теми механизмами, которые Маркс полагал ответственными за поддержание соотношения между стоимостью денежного товара и стоимостью денег. Важно понять, что такой арбитраж затратен и в любом производящем товары обществе работает лишь до определенного предела; стоимость денег всегда может колебаться в некоторых границах относительно стоимости денежного товара. Так что вопрос точного определения стоимости денег всегда остается открытым.

Мы могли бы пересмотреть теорию Маркса, сославшись на то, что в XX столетии связи между деньгами различных стран и между деньгами и золотом становятся все более слабыми, так что пределы, в которых стоимость денег может колебаться, прежде чем она будет «призвана к порядку» стоимостью золота, теперь весьма велики. Чтобы развить эту теоретическую идею, придется систематически рассмотреть те процессы, посредством которых стоимости валют регулировались при золотом стандарте, так чтобы то посредничество, которое у Маркса остается расплывчатым, стало бы ясным. Затем необходимо показать, какими конкретными способами эти связи реализуются до сих пор, пусть и в ослабленной форме, и как они проявляют себя в реальном движении системы: через давление на государственную политику, через рынок или как-то иначе.

Меня привлекает другой подход, гораздо более радикальный по отношению к теории Маркса. Если деньги мысленно представить как форму стоимости, то фундаментальной проблемой в теории денег оказывается трудность, с которой люди сталкиваются при действительной передаче и сохранении чего-то столь абстрактного, как стоимость сама по себе. То, в чем нуждаются агенты, когда стоимость утвердилась как социальное явление, – это сама стоимость, но как им ее получить? Простейший способ передавать стоимости – делать это посредством обещаний. Когда два агента договариваются о цене сделки, покупатель может обещать продавцу оплатить стоимость сделки. В результате образуется цепочка обещаний, которая будет работать вполне успешно, пока агенты будут договариваться (посредством обещаний) только о стоимости, которую они контролируют. Позднее обещание будет погашаться другой сделкой, в которой первоначальный покупатель выступает в роли продавца. Таким образом, может показаться, что самым для общества простым решением проблемы передачи стоимости будет установление и обращение стоимости посредством обещаний.

В этом методе, однако, присутствуют некоторые противоречия. Агенты, в силу избытка оптимизма, неприятных неожиданностей, их настигших, или (хотя я колеблюсь упоминать эту неприятную возможность) из-за сознательного коварного манипулирования системой к своей собственной выгоде, могут дать такие обещания оплатить стоимость, которые позднее они не смогут или не захотят выполнить. Первый путь к разрешению этого противоречия для обменивающихся сторон – воспользоваться обещанием третьей стороны передать стоимость. Для продавца такое посредничество предпочтительно, поскольку дает основание рассчитывать, что покупатель когда-то уже предоставил определенную стоимость этой третьей или иной стороне. Оно будет иметь дополнительные преимущества, если третья сторона имеет лучший «кредит», находясь в такой позиции, когда неудача в исполнении обязательств сопряжена с большими издержками, и держатель обязательства имеет б?льшие шансы для принуждения к их исполнению. В этом случае создается цепочка обещаний, пользующихся все более и более высоким общественным признанием, – отсюда может вырасти теория банковского дела. На каждом уровне сделок обещания третьей стороны по оплате стоимости обращаются как денежная стоимость. Эти третьи стороны, в свою очередь, сами нуждаются в третьих сторонах более высокого уровня для расчистки платежей между ними, и т. д.

Что находится в конце цепочки обещаний, имеющих все более и более высокое общественное признание? Одна из возможностей, отражающая провал логики системы, состоит в том, что агенты не могут найти приемлемого пути передачи стоимости через обещания, и дело сводится к передаче ее в форме конкретного товара. Это крайний вариант, если вся идея обменного процесса предполагала движение от конкретного товара к денежной стоимости, а в конечном счете конкретный товар был принят в качестве второго наилучшего решения. Конечно, этот тип провала на самом деле может быть очень распространенным, а правила, помогающие действовать в таких условиях, – довольно четко кодифицированными, требуя, в частности, чтобы платежи осуществлялись лишь посредством конкретного товара (скажем, золота), и устанавливая точные значения его пробы и весового стандарта. Тогда золото становится аналитически последним шагом в понимании денег, а использование золота для осуществления платежей – весьма несовершенным – последним, к какому можно прибегнуть, – способом посредничества при передаче стоимости.

В качестве альтернативы на вершине цепочки обещаний, пользующихся все более и более высоким общественным признанием, может стоять государство. Государственный кредит, а не золото, станет тогда последним средством платежа для частных участников сделок. Этот второй теоретический путь переворачивает аргументацию Маркса. В концепции Маркса настоящие деньги – это золото, а формы кредита – лишь заменители (или восполнители, как бы сказал Жак Деррида[1008] ), которые выступают дублерами золота и должны исчезнуть в момент окончательного расчета. Следуя второму теоретическому пути, мы будем рассматривать кредит как аналитически первую форму денег, а золото – только как посредника на крайний случай, насильственно вводимого в игру, когда обмены достигают кризисной точки (в отношениях двух агентов или системе в целом). Вопрос о том, какую роль – если она вообще сохраняется – золото играет в денежной системе, остается открытым для исследования применительно к конкретным ситуациям.

Каким бы из этих двух путей мы ни последовали, остается вопрос о том, какие динамические законы управляют стоимостью денег. Если золото является всеобщим эквивалентом, но стоимость денег может изменяться в довольно широких пределах при данной стоимости золота, то нам нужно знать, что ее определяет, где именно в этих пределах установится стоимость денег. Если золото возникает только как последнее пристанище в рамках системы обещаний оплатить стоимость, то нам особенно необходимо знать, какие процессы управляют движением самой стоимости денег.

Ответ на эти вопросы, в случае высокоразвитых систем капиталистического производства, лежит в области анализа воспроизводства и накопления самого капитала. Стоимость денег изменяется в меру повышения и снижения цен производимых товаров. Установление цен товаров, в свою очередь, – одно из главных стратегических решений, принимаемых капиталистическими фирмами.

Общая стоимость денег в капиталистической системе производства зависит, конечно, не от решений какой-либо одной капиталистической фирмы, но от средней всех тех решений, которые они принимают относительно цен. Это среднее решение о ценах зависит в основном от того, легко или сложно капиталу продавать производимые им товары. Естественной мерой такой сложности является время оборота товарного капитала, среднее время, которое готовый товар должен ждать покупателя. Если время оборота велико, то капиталы при продаже товаров сталкиваются с трудностями, и мы можем ожидать, что цены будут расти умеренно, а то и падать. Если же время оборота мало, то капитал не видит особых помех для увеличения цен и снижения тем самым стоимости денег.

С этой точки зрения проблема стоимости денег тесно связана с динамикой производства и накопления в капиталистической системе, а также с факторами, вызывающими бумы и кризисы. Стоимость денег определяется прежде всего специфической исторической траекторией, по которой идет накопление капитала; в периоды высокого спроса стоимость денег падает, поскольку капиталисты лихорадочно увеличивают цены, тогда как кризисы оказывают на стоимость денег повышательное действие. Если такие изменения в стоимости денег входят в противоречие с исчезающими остаточными связями между денежным товаром и денежной системой, данный тип объяснения необходимо модифицировать с учетом специфического воздействия, которое оказывают такие связи. В конце XX в. адаптация системы происходила путем дальнейшего ослабления связи между деньгами и исчезающим денежным товаром.

Некоторые приложения теории.

Рассмотрим, каким образом функционирует теория денег Маркса, объясняя важные денежные феномены. Мы можем начать с теории всеобщего эквивалента и рассмотреть денежные проблемы капитализма в XIX в. Здесь золото функционирует в качестве всеобщего эквивалента, и количество золота выражает абстрактное рабочее время. Маркс показывает (в третьей главе «Капитала» и в «К критике политической экономии»), что теория всеобщего эквивалента способна разрешить все основные проблемы, обсуждавшиеся в экономической теории в середине XIX в.

Во-первых, доказывает Маркс, стоимость золота определяется условиями его производства, как и стоимость любого другого товара. При желании мы можем использовать другое, столь же корректное выражение: «цена производства». Целый класс денежных явлений – это всего лишь недавно появившиеся надежные заменители золота, надежные в том смысле, что существует общепризнанный общественный процесс, обеспечивающий обмен заменителей золота на золото по гарантированному курсу. Все такие случаи Маркс анализирует исходя из того, что стоимость золота выступает конечным регулятором стоимости его заменителей: банкнот, мелких серебряных или медных монет, и т. п. Количество этих заменителей не играет роли в определении их стоимости, пока обеспечена их конвертируемость в золото; их стоимость должна подниматься и падать вместе с золотом. Выпуск заменителей регулируется возможностью конвертации, поскольку чрезмерный выпуск вернется к эмитенту в виде возросшего спроса на выкуп заменителей золотом.

Монетарные теоретики XIX в. иногда смешивали проблему стоимости денег с вопросом о масштабе цен, т. е. названиями, принятыми для обозначения специфических количеств золота. Для Маркса последнее было в чистом виде делом общественного соглашения, регулируемого государством. «Фунт» или «франк» в любой момент времени – это определенное количество золота. Изменение масштаба цен из-за понижения содержания в денежной единице благородных металлов не окажет воздействия на стоимость золота или стоимость денег как таковых: его единственным реальным эффектом будет перераспределение стоимости от тех агентов, которые и дальше будут продолжать принимать обесценившиеся монеты по их прежней золотой стоимости.

Единственный элемент, нарушающий общую ясную картину – это несколько темное обсуждение проблемы обращения старых потертых монет, золотое содержание которых значительно ниже их номинальной стоимости. Здесь я нахожу изложение Маркса запутанным, потому что он не показывает, какие институциональные механизмы привязывают масштаб цен к определенному количеству золота. Несколько потертых монет общей номинальной стоимостью 10 долларов обмениваются со скидкой, пропорциональной потере их субстанции. Но что если, как это часто и происходило, монеты обращаются по номинальной стоимости: назовем ли мы это фактическим понижением золотого содержания? Или же этот вопрос указывает на существование некоего передаточного механизма между стоимостью денег и стоимостью золота? На мой взгляд, справедливо второе.

В действительности соотношение между стоимостями золота и валюты в системе институтов золотого стандарта регулируется двумя путями: чеканкой новой монеты стандартной цены (столько-то долларов из такого-то количества унций золота) и переплавкой золота в слитки на экспорт. Функционально чеканка золотой монеты эквивалентна импорту. Эти действия совершались только в том случае, если рыночные обменные курсы между национальной валютой и золотом были достаточно благоприятными для той или другой операции. И в этом заключается серьезная проблема для теории, которая утверждает, что валюта – не что иное, как представитель определенного количества золота. Всегда имелся некоторый диапазон, в границах которого стоимость «доллара» или «фунта» могла колебаться относительно стоимости золота. Какие законы управляли этими колебаниями? Теория всеобщего эквивалента, как ее представил Маркс, не отвечает явно на этот вопрос.

Вторая группа проблем, волновавших денежных теоретиков начала XIX в., касается законов, управлявших обесценением, как правило, во время войны, неконвертируемых бумажных денег, выпускаемых государством. Примерами могут служить обесценения «гринбека» в ходе гражданской войны в США и британского бумажного фунта, выпускавшегося во время наполеоновских войн. Рикардо и количественные теоретики после него использовали эти факты как сильный довод в пользу того, что стоимость денег зависит от их количества. Для этих авторов обесценение бумажных денег было лишь частным примером общего закона, согласно которому любая форма денег обесценивается, когда их количество становится слишком большим относительно нужд обращения.

Маркс очень четко и убедительно разъясняет этот вопрос. Бумажные деньги, выпущенные государством без возможности обмена на золото, доказывает он, поначалу обращаются вместо золота так, как будто такая возможность существует. Если, однако, бумажных денег выпускается настолько много, что у агентов накапливаются значительные излишки, они попытаются обменять их на всеобщий эквивалент – золото. В результате, при отсутствии гарантированного обменного курса рыночный обменный курс бумажных денег относительно золота повысится. Тогда, утверждает Маркс, золото продолжает играть роль всеобщего эквивалента как прежде, регулируя и выражая цены остальных товаров как обычно. Цены товаров, выраженные в бумажных деньгах, определяются той их уценкой относительно золота, которая сформировалась на рынке. (Этот простой сценарий может корректироваться спекулятивными операциями в поддержку бумажных денег, выпускаемых государством, или против них.).

Именно таким образом, например, формировались цены на последних стадиях гиперинфляции в Германии в 1922–1926 гг. Цены устанавливались в золотых марках, фунтах, или гульденах, т. е. в тех валютах, которые сохраняли тесную привязку к стоимости золота, а цены в бумажных марках рассчитывались умножением золотых цен на текущий рыночный обменный курс между маркой и привязанными к золоту валютами, каким он устанавливался на валютной бирже.[1009] Ключевой момент состоит в том, что обесценение излишних бумажных денег отражает не общий рост цен из-за повысившегося спроса на всех товарных рынках, как нам указывает количественная теория, а специфическое падение стоимости бумажных денег по отношению к всеобщему эквиваленту, которое складывается в их взаимных обменах.

Это вполне удовлетворительное объяснение обесценения бумажных денег, но важно понять, насколько сильно оно зависит от дальнейшего функционирования золота в качестве всеобщего эквивалента. Если мы постулируем существование всеобщего эквивалента как продукта, стоимость которого регулируется условиями производства, понять поведение его субститутов становится относительно легко решаемой проблемой, по крайней мере на теоретическом уровне.

Но при рассмотрении денежных феноменов XX в. применение теории всеобщего эквивалента создает нам значительные трудности. Наиболее очевидным источником этих трудностей выступает институциональное исчезновение золотого стандарта в развитом капиталистическом обществе XX в. В ходе Первой мировой войны под давлением военных финансов наиболее крупные капиталистические страны отказались от золотого стандарта. После войны большинство стран пыталось вернуться к некоторому варианту золотого стандарта, что, как правило, не обходилось без проблем. Британцы вернулись к довоенному паритету и столкнулись с долгой и болезненной дефляцией; немцам это удалось только после катастрофической инфляции.

В начале 1930-х годов Великая депрессия заставила большинство стран снова отступить от золотого стандарта. Соединенные Штаты формально сохранили золотой стандарт, но проводили политику ограничения денежных функций золота, законодательно запретив гражданам держать золото иначе как в форме украшений, редких монет и принуждая граждан возвращать свое золото правительству. Результатом этой неразберихи стало ослабление связи между золотом и деньгами, которые агенты обыкновенно использовали в повседневных сделках в качестве меры стоимости и средства платежа. Рынку стало намного сложнее определить соотношение между национальной валютой и золотом; многим агентам было законодательно запрещено вступать в подобные сделки, тогда как правительственные агентства и центральные банки постоянно занимались манипулированием этими рынками.

После Второй мировой войны доллар на некоторое время стал наиболее предпочитаемой в мире денежной единицей, сохраняющей лишь слабые связи с золотом, сразу же разрываемые при любом заметном напряжении. В конце 1960-х годов либеральные экономисты в правительстве Соединенных Штатах доказывали, что доллар, а не золото, является действительным мировым денежным стандартом, и связь доллара с золотом поддерживала денежную роль золота, а не наоборот. За исключением некоторых отсталых уголков и секторов мировой экономики ничто не свидетельствовало о том, чтобы цены, выраженные в золоте, играли какую-либо значимую роль в обмене. Со времени краха системы фиксированных валютных курсов и освобождения цены золота в 1971 г. цены, выраженные в золоте, стали крайне волатильными. Золотой рынок демонстрировал черты, типичные для спекулятивного рынка активов. Трудно поверить, что золото функционировало как всеобщий эквивалент в мировой экономике последние 35–50 лет перед этим, а цены национальных валют определялись обменным курсом между этими валютами и золотом.

Каждая из двух предложенных поправок к теории денег Маркса способна справиться с поставленными XX в. проблемами. Первое предположение показывает, что связи между золотом и деньгами так ослабли, что на практике они почти никогда не оказывают влияния на стоимость денег, складывающуюся на основе ценовых решений капиталистических фирм. Второе предположение указывает на то, что система кредитных платежей в ХХ в. была только улучшена исключением золота, как верхушки пирамиды обещаний оплаты. Его место занимает теперь государство, которому в результате стало удобнее, распоряжаясь собственным кредитом, выполнять роль посредника в разрешении противоречий, возникающих в процессе накопления капитала – теперь ему не нужно бояться внешнего давления, основанного на требованиях обмена национальной валюты на золото.

В обоих вариантах стоимость денег может свободно изменяться в зависимости от нужд капиталистического накопления. И в обоих вариантах деньги остаются формой стоимости, по-прежнему выражая абстрактный труд, затраченный на производство товаров.

К современной марксистской теории денег.

Комбинация институциональных и теоретических изменений привела марксистскую экономическую теорию в изрядное замешательство. После Второй мировой войны главной и все более преобладающей формой капиталистического кризиса стала инфляция, которая, по общему признанию, имеет отношение к стоимости денег. Как марксистам добиться обоснованного взгляда на инфляцию? Если мы держимся теории всеобщего эквивалента, то нам сначала придется аргументированно показать, что стоимость золота существенно связана с уровнем цен в США, Европе и большей части остального капиталистического мира. Если мы справимся с этой трудностью, то нам вряд ли удастся избежать следующей логики: доллар и остальные национальные валюты – суть неразменные бумажные деньги, выпускаемые государством. Поэтому их стоимость определяется обменным курсом к золоту, который, в свою очередь, зависит от размеров их эмиссии. Инфляция оказывается результатом выпуска государством бумажных денег сверх нужд обращения.

Но это как раз то, что утверждают приверженцы количественной теории и монетарные консерваторы. Аналитически это даже шаг назад, поскольку мы игнорируем сложность и утонченность современных финансовых институтов. Хотим ли мы утверждать, например, что единственная функция доллара в американской экономике – это функция средства обращения? Альтернативным объяснением инфляции среди марксистов было возложение вины за нее на монополии и олигополии – идея, распространенная также среди популистских либеральных экономистов антимонопольной традиции. Ближе это альтернативное объяснение к истине или нет, оно никак не связано с теорией всеобщего эквивалента.

Эти проблемы тесно связаны с характером теории всеобщего эквивалента и с исчезновением какого-либо обсуждения в рамках этой теории значения стоимости денег и ее изменений для воспроизводства и накопления капитала. В то же время на основе поправок к теории Маркса, которые были здесь предложены, мы можем, как минимум, наметить аналитический подход к современным денежным проблемам, остающийся верным по отношению к ключевым идеям теории Маркса, но при этом не воспроизводящий упрощения современного монетаризма.

Во-первых, стоимость денег определяется исторически ценовыми решениями самих капиталистических фирм. В каждый момент денежная единица выражает определенное количество общественного абстрактного труда. Если фирма легко может продать свои товары, она повышает цены, и стоимость денег падает. Если продажа товаров затруднена, стоимость денег будет падать не так быстро. Факторы, влияющие на стоимость денег, должны действовать через изменение условий реализации товаров в среднем.

Во-вторых, если стоимость денег задана, денежные и кредитные механизмы сталкиваются с проблемой финансирования потока покупок и продаж товаров при этом уровне стоимости денег. В современных капиталистических экономиках эта проблема решается прежде всего расширением и сокращением кредита. В первую очередь это расширение кредита порождается сделками между капиталистическими фирмами, поскольку они зависят от частного кредита, необходимого для финансирования большинства сделок. Специфические правила для конкретных секторов кредитного рынка, такие, как требования по резервам, налагаемые в Соединенных Штатах на коммерческие банки, служат для определения доли этих секторов в общем объеме кредитных операций, а также цены, которую банки могут взимать, например, за свои услуги при предоставлении кредита.

Эта линия анализа подсказывает, что источники хронической инфляции 1970-х годов следует искать прежде всего в изменившейся динамике капиталистического производства и накопления в развитых капиталистических экономиках. Драматические последствия инфляции для кредитных рынков и распределения богатства и дохода должны рассматриваться как побочные продукты таких изменений в капиталистическом производстве.

С теоретической точки зрения полезность теории денег Маркса заключается в том, как она упорядочивает вопросы денежной теории. Проблема стоимости денег оказывается первичной по отношению к вопросу о количестве средств обращения. В системе, где существует денежный товар, проблема стоимости денег имеет удовлетворительное приблизительное решение, основанное на том, что стоимость денег определяется стоимостью денежного товара. При наличии такой зависимости проблему стоимости денег можно исключить из числа центральных вопросов нашего анализа. Ибо можно быть уверенным, что денежные потоки и денежные отношения – не более чем верные отражения базисных производственных отношений. С уходом денежной системы от жесткой связи с денежным товаром ситуация осложняется. Стоимость денег обретает свободу движения и становится посредником в других противоречиях капиталистического производства. Но эта свобода не меняет логики теоретического анализа. Стоимость денег по-прежнему имеет первенство перед количеством денег, а признание этого факта является ключевым на пути к удовлетворительной современной теории денег.

Перевод с англ. Р.Г. Хаиткулова и Д.Е. Шестакова под ред. О.И. Ананьина.

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011.

Данкан К. Фоули. Послесловие к русскому изданию статьи «К теории денег Маркса».

Я написал статью «К теории денег Маркса»[1010] в начале 1980-х годов как один из результатов периода моего интенсивного изучения Маркса в 1970-е годы.[1011] Важнейшим источником, повлиявшим на мое прочтение Маркса, была работа И.И. Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса»,[1012] английский перевод которой вышел в 1972 г.

Я продолжаю придерживаться подхода и точки зрения, представленных в статье «К теории денег Маркса», но прошедшее с тех пор время, отчасти благодаря критическим замечаниям на мою работу, указало на необходимость прояснения или исправления некоторых формулировок. С этой целью и написаны настоящие комментарии. Они представляют собой дополнение к статье «К теории денег Маркса», так что я предполагаю, что содержание самой статьи уже знакомо читателю.

Публикуемый материал написан автором специально для настоящего выпуска альманаха «ИСТОКИ» в 2009 г.

Терминология: «стоимость денег».

В статье «К теории денег Маркса» (как и в книге «Understanding Capital») я использовал термин «стоимость денег» для обозначения отношения общего затраченного (производительного) рабочего времени (как меры «абстрактного, общественно необходимого, простого рабочего времени»)[1013] к добавленной стоимости, произведенной за данный период. «Стоимость денег» в обществе товаропроизводителей выражает отношение между рабочим временем и денежной стоимостью: к примеру, 1/50 рабочего часа в среднем дает 1 доллар добавленной стоимости. Это отношение (или обратное ему) является ключевым в той интерпретации теории стоимости Маркса, которая была независимо предложена Жераром Дюменилем и мной в начале 1980-х годов и часто обозначается бессодержательным выражением «новая интерпретация» и более описательно названием «трудовая теория стоимости как цены покупательной способности чистого нераспределенного продукта» (Price of Net Product-Unallocated Purchasing Power Labour Theory of Value, или PNP-UPP трудовая теория стоимости). Стоимость денег – это коэффициент, который позволяет перевести любую выраженную в деньгах стоимостную меру в эквивалентное количество рабочего времени. Например, если стоимость денег равна 1/50 рабочего часа за 1 доллар, то 15 трлн долл. добавленной стоимости соответствуют 300 млрд рабочих часов, т. е. такому рабочему времени, которое затрачивают 200 млн рабочих, работая в среднем 1500 часов в год. При той же стоимости денег общая заработная плата (компенсация за труд) в 10 трлн долл. будет эквивалентна 200 млрд рабочих часов. PNP-UPP трудовая теория стоимости использует эти величины рабочего времени для расчета таких категорий Маркса, как норма прибавочной стоимости, или норма эксплуатации на макроэкономическом уровне и реальных данных: в нашем примере норма прибавочной стоимости составит 50 %.

Хотя Маркс в своих экономических работах часто использует понятие стоимости денег и соответствующую терминологию именно в этом смысле, в современной марксистской литературе соотношение денежной добавленной стоимости и (производительного) рабочего времени принято обозначать (возможно, во избежание путаницы с понятием «стоимости денежного товара») термином «денежное выражение рабочего времени» (Monetary Expression of Labor Time, далее – MELT). MELT является обратной величиной по отношению к стоимости денег. MELT можно представить при помощи более привычных макроэкономических показателей, поскольку речь идет о математическом произведении производительности труда, для которой «реальный» выпуск рассчитан с помощью некоторого дефлятора, и уровня цен, измеренного тем же дефлятором. Если Y – номинальная добавленная стоимость, P – дефлятор цен, а L – производительное рабочее время, то мы имеем тождество:

Поскольку Y/P показывает «реальный» (в потребительных стоимостях) выпуск, то отношение (Y/P)/L представляет собой индекс реальной производительности труда, а P – индекс цен. Это разложение показывает, что (несмотря на иногда встречающуюся в литературе путаницу) MELT (или стоимость денег) не имеет ничего общего со скоростью обращения денег, выражающейся как отношение Y/M, где M – некоторый показатель денежной массы (запаса). Для определения MELT денежная масса не требуется.

Таким образом, показатель MELT для экономики может меняться либо из-за инфляции (изменения в среднем уровне цен), либо в связи с изменением производительности труда, либо под влиянием комбинации обоих факторов. Для каждой экономики MELT (или стоимость денег) будет меняться со временем, поскольку будут меняться уровень цен и производительность труда.

Стоимость денег и стоимость денежного товара.

Из классической политической экономии Маркс перенял долгосрочный метод анализа капиталистических экономик. При помощи долгосрочного метода делаются выводы о поведении абстрактной производящей товары экономики, где конкуренция принимает форму неограниченной мобильности труда, ищущего максимально возможную заработную плату, и неограниченной мобильности капитала, ищущего максимально возможную норму прибыли. (Такая экономика является абстракцией, поскольку в реальной экономике существуют различные барьеры, ограничивающие мобильность труда и капитала, в том числе частные монополии и государственное регулирование, так что реальная экономика может рассматриваться лишь как некоторое несовершенное приближение к абстрактной экономике.) Однако абстрактная экономика мыслилась классиками политической экономии в постоянном движении, в рамках которого рыночные цены повышались или падали хаотически. В то же время принцип конкуренции заставляет рыночные цены и заработные платы тяготеть к определенным точкам, в которых заработные платы и нормы прибыли уравниваются между секторами. Если единственной действующей формой конкуренции является мобильность труда (например, из-за того, что средства производства еще не приняли форму капитала или ими можно пренебречь), то выполняется закон товарного обмена; рыночные цены тяготеют к уровням, пропорциональным общественному рабочему времени, необходимому для производства соответствующих товаров, или к трудовым стоимостям. Если выполняются предположения и о мобильности труда, и о мобильности капитала, то конкуренция между рабочими уравнивает заработную плату в разных секторах, в то время как конкуренция между капиталистами уравнивает норму прибыли, так что выполняется закон капиталистического обмена. Получившиеся в результате цены производства должны давать равную прибыль на все товары, и в общем случае они не пропорциональны общественному рабочему времени, необходимому для их производства. Это явление было описано Марксом как систематические отклонения цен производства от трудовых стоимостей, вызывающие переливы прибавочной стоимости из одного сектора в другой для уравнивания норм прибыли.

При рассмотрении теории денег как формы всеобщего общественного эквивалента в первом отделе первого тома «Капитала» Маркс, по-видимому, для большей ясности изложения ведет обсуждение в терминах закона товарного обмена, предполагая (иногда неявно), что рыночные цены товаров, включая денежный товар, тяготеют к своим трудовым стоимостям, под которыми понимается общественное рабочее время, необходимое для их производства. При этих упрощающих предпосылках стоимость денег в среднем будет определяться стоимостью денежного товара и масштабом цен. Но для развитой капиталистической экономики Маркс явно принимает закон капиталистического обмена в качестве приемлемой абстракции. Из закона капиталистического обмена следует, что рыночные цены товаров будут тяготеть к ценам производства, уравнивающим нормы прибыли для всех производимых товаров, включая денежный товар. По этой логике стоимость денег «определяется» как результат совместного применения теории всеобщего общественного эквивалента и закона капиталистического обмена.

В XX столетии большинство национальных денежных систем эволюционировало от системы золотого стандарта, которая и была непосредственным предметом анализа у Маркса, к такой денежной системе, в которой деньги представляют собой государственный долг, регулируемый политикой центрального банка. В подобных системах понятия MELT и равным образом стоимость денег не теряют своей определенности и значения. Доллар выражает определенное количество рабочего времени в условиях капиталистического производства вне зависимости от того, обменивается он на золото или нет. Что теряется при переходе к государственно-кредитной системе, так это детерминированность MELT или стоимости денег через связь между деньгами, денежным товаром и уравниванием нормы прибыли между отраслью, производящей денежный товар, и остальными отраслями. В подобных системах стоимость денег в некотором долгосрочном смысле кажется неопределенной, поскольку одинаковые изменения в ценах товаров, денежной заработной плате и денежной массе и других государственных обязательствах будут выражать одни и те же экономические отношения. Из-за отсутствия «фундаментальных» сил, которые определяли бы стоимость государственных кредитных денег, установление стоимости денег в таких системах зависит от институциональных и исторических факторов. К примеру, Кейнс был склонен связывать определение стоимости денег с жесткостью денежной заработной платы. Если мы принимаем существующие цены и заработные платы как исторически данные, классовая борьба за распределение дохода, действуя через множество каналов и через политику центрального банка в том числе, определит уровень инфляции и уровень производительности труда, которые, в свою очередь, определят изменения в стоимости денег (или MELT).

Стоимость рабочей силы.

Важнейшим элементом PNP-UPP-версии трудовой теории стоимости служит отождествление в ее рамках таких категорий Маркса, как оплаченный и неоплаченный труд, с долями заработной платы и прибыли в национальном доходе. Ключевой здесь является идея измерения нормы эксплуатации, или прибавочной стоимости в единицах рабочего времени, эквивалентного тому, чт? рабочие получают в форме денежной заработной платы. Такой подход совместим с Марксовым анализом неоплаченного труда как источника прибавочной стоимости и, в частности, подтверждает тезис Маркса о том, что прибыль является формой прибавочной стоимости. Однако с этим подходом связаны некоторые тонкие вопросы, касающиеся понятия воспроизводственно необходимого рабочего времени и, соответственно, стоимости рабочей силы.

На основе закона товарного обмена, по которому цены товаров напрямую отражают рабочее время, необходимое для их производства, Маркс описывает разделение рабочего дня тремя различными способами: между необходимым и прибавочным рабочим временем; между оплаченным и неоплаченным рабочим временем; между переменным капиталом (заработной платой) и прибавочной стоимостью (при былью). Разделительной чертой между всеми этими категориями служит стоимость рабочей силы, представляющая собой ту часть общественного рабочего времени, которая необходима для воспроизводства рабочих как класса. Маркс измеряет стоимость рабочей силы рабочим временем, необходимым для производства потребляемых рабочими товаров, утверждая, что оно определяется общественными и историческими факторами, отражающими общепринятые представления об уровне жизни рабочих. (Использование слова «необходимый» в данном контексте может ввести в заблуждение, поскольку оно относится к рабочему времени, необходимому для воспроизводства рабочих как класса, т. е. к товару рабочая сила, но не к рабочему времени, необходимому для производства других товаров.) Согласно закону товарного обмена, поскольку товары обмениваются в среднем по ценам, пропорциональным рабочему времени, необходимому для их производства, количество рабочего времени, эквивалентное денежной заработной плате (денежная заработная плата, умноженная на стоимость денег), количественно равно также и рабочему времени, заключенному в товарах, необходимых для воспроизводства рабочей силы. Таким образом, мы приходим к одинаковой величине в рабочем времени, подсчитывая рабочее время, заключенное в потреблении рабочих, или рабочее время, эквивалентное их заработным платам, составляющим переменный капитал.

Однако если цены не тяготеют к трудовым стоимостям, например, из-за того, что в результате конкуренции между капиталами начинает работать закон капиталистического обмена, фактическое рабочее время, заключенное в товарах, необходимых для поддержания привычного уровня жизни рабочих, не обязательно будет равно эквиваленту заработной платы в рабочем времени, рассчитанному исходя из стоимости денег (или MELT). PNP-UPP-версия трудовой теории стоимости утверждает, что и в этих условиях измерять оплаченное и неоплаченное рабочее время нужно в рабочем времени, эквивалентном заработной плате, из чего следует, что норма эксплуатации равна отношению прибыли к заработной плате. Но если цены не пропорциональны заключенному в товарах рабочему времени, то рабочее время, которое действительно заключено в потреблении рабочих, в общем случае не будет равно рабочему времени, эквивалентному заработной плате и рассчитанному через стоимость денег. Товары, потребляемые рабочими для воспроизводства своей рабочей силы, могут определяться общественными и историческими факторами, отражающими общепринятые представления об уровне жизни в данной экономике, но выраженный в рабочем времени эквивалент заработной платы, необходимой для оплаты этого набора товаров, может быть больше или меньше, чем рабочее время, заключенное в таком наборе. Отсюда вытекает целесообразность разграничения «стоимости рабочей силы» как меры действительного рабочего времени, необходимого для воспроизводства рабочей силы трудящихся, и «эквивалента заработной платы в рабочем времени», как меры совокупного рабочего времени, которое рабочий получает в качестве эквивалента за свою рабочую силу.

Определение стоимости денег ex ante и ex post.

Измерение стоимости денег (или MELT) как отношения реализованной добавленной стоимости в товарах, произведенных за данный период времени, к времени производительного труда, затраченного на производство этих товаров, – это характеристика ex post. Это, так сказать, обозрение «пейзажа после битвы», когда товары не только произведены, но уже проданы. (Измеряемый в системе национальных счетов показатель чистого внутреннего продукта отличается от такой добавленной стоимости ex post, поскольку включает в себя стоимость в рыночных ценах чистого изменения товарно-материальных запасов, представляющих собой нереализованные товарные стоимости.) Методологический подход современной экономической теории, напротив, концентрируется на экономических моделях ex ante, приспособленных для контрфактического анализа, т. е. для рассмотрения того, что бы произошло в условиях, отличных от исторически сложившихся.

Классики политической экономии – чей анализ Маркс принял и усовершенствовал в своей критической работе – в полной мере осознавали различие между планами ex ante и результатами ex post в экономике. Проблема состоит в том, что планы людей ex ante никогда не бывают спонтанно согласованными между собой, поэтому фактически получившиеся результаты непременно отклоняются от планов. (Различие между планами ex ante и результатами ex post играет центральную роль в экономической теории Кейнса при объяснении того, как планируемые сбережения и инвестиции, не согласованные ex ante, приходят к равенству инвестиций и сбережений ex post посредством таких механизмов, как вынужденные сбережения.) Маркс часто отсылает нас к этому вопросу, когда говорит, что капиталист «полагает» стоимость товаров при их производстве, и когда привлекает наше внимание к «сальто мортале» («смертельному прыжку») товара в акте его действительной продажи, когда его стоимость перевоплощается в форму денег.

PNP-UPP-версия трудовой теории стоимости совместима с различными теориями, которые могут определять действительную траекторию цен, производительности труда (и, следовательно, стоимости денег или MELT) и заработной платы (и, следовательно, оплаченного и неоплаченного рабочего времени). Некоторые критики PNP-UPP-версии исходили и того, что предполагаемые ею определения понятий трудовой теории стоимости ex post суть теории, объясняющие детерминацию результатов деятельности, но это не так. Однако, будучи принятой, PNP-UPP-вер сия действительно предъявляет некоторые методологические требования и налагает ограничения на теории, которые должны быть совместимыми с соответствующими определениями ex post.

Определение стоимости денег (MELT) в краткосрочном и долгосрочном периоде.

В краткосрочном периоде отношение добавленной стоимости к рабочему времени – это результат агрегирования огромного числа сделок, совершаемых по рыночным ценам. В классическом долгосрочном анализе считается, что рыночные цены колеблются хаотически, но с течением времени тяготеют к естественным ценам, определяемым законами обмена (товарного или капиталистического). Поэтому в принципе стоимость денег (или MELT) ex post и сама подвержена хаотическим колебаниям, отражающим движение рыночных цен. На практике стоимость денег как временной ряд для больших капиталистических экономик не очень волатильна. Это неудивительно, поскольку, с точки зрения статистики, закон больших чисел уменьшает волатильность агрегированных показателей. Главный краткосрочный фактор, наблюдаемый во временных рядах, – это небольшая составляющая, коррелированная с деловым циклом и отражающая хорошо известное циклическое движение цен и производительности труда.

Для систем с денежным товаром (каким был золотой стандарт, служивший Марксу образцом при разработке теории денег) установление стоимости денег посредством уравнивания норм прибыли в производстве денежного товара и всех остальных товаров, естественным образом может произойти только в среднем за множество кругооборотов капитала. Поэтому даже значительное отклонение стоимости денег, измеренной как отношение времени производительного труда к добавленной стоимости (например, в часах за доллар), от стоимости денежного товара (в часах на унцию золота), умноженной на масштаб цен (в унциях золота за доллар), не будет противоречить теории Маркса. Эти отклонения будут соответствовать колебаниям нормы прибыли в производстве золота по отношению к средней норме прибыли. Но в системе с денежным товаром мы можем ожидать, что стоимость денег (или MELT), взятая в среднем за долгий период, будет тяготеть к стоимости денежного товара, умноженной на масштаб цен.

Денежный товар и реализация.

В системе с денежным товаром у самого денежного товара есть одна особенность, которая выделяет его из всех производимых товаров. Как только он произведен, денежный товар (например, золото) не нуждается в реализации посредством продажи за общепринятый всеобщий эквивалент, так как он уже является общепринятым всеобщим эквивалентом.

Этот факт может влиять на процесс выравнивания прибыли между производством денежного товара и всех прочих товаров. Капиталисты, планирующие инвестиции в производство денежного товара, могут, при прочих равных условиях, соглашаться на более низкую норму прибыли из-за отсутствия рисков реализации денежного товара. Разумеется, прочие условия никогда не равны. Если мы возьмем золото как классический образец денежного товара, то увидим, что хотя при золотом стандарте рисков его реализации действительно нет, могут существовать значительные риски, связанные с открытием новых залежей, быстрыми технологическими изменениями в процессе очистки золота, политическими рисками добычи золота в определенных частях света и т. п.

Так как денежный товар не нуждается в реализации, его производство может, в принципе, увеличивать совокупный спрос во всей мировой экономике. Это положение играет важную роль в Марксовом анализе расширенного воспроизводства, где уравнивание совокупного спроса и совокупного предложения требует чистого притока денег.

Золото и доллар в 1971 г.

Яркой исторической иллюстрацией к рассматриваемым вопросам может служить пример одностороннего отказа правительства США от своих обязательств по Бреттон-Вудскому соглашению поддерживать обмениваемость доллара на золото в 1971 г. Практическая действенность этого обязательства была невысокой, так как после Второй мировой войны в мировой экономике доллары были редки, и в них конвертировались лишь немногие валюты. Бреттон-Вудский «золотовалютный стандарт» начал функционировать лишь в 1957 г., когда многие европейские валюты стали обмениваться на доллары по фиксированному обменному курсу. США различными способами ослабляли свои обязательства поддерживать конвертируемость долларов в золото, включая ограничение размена долларов для иностранных центральных банков и корректировку цены на золото (с 35 до 40 долл. за унцию), чтобы препятствовать размену. США также принимали разного рода политические (сильное дипломатическое давление на иностранные центральные банки, чтобы они не требовали обмена долларов на золото, несмотря на значительные накопления долларовых обязательств) и протекционистские (такие, как «уравнительный процентный налог» на американские депозиты в иностранных банках) меры, чтобы избежать действительных продаж золота. Эти временные меры оказались недостаточными, и когда в 1971 г. Центральный банк Франции попросил о закупке значительного количества золота, правительство США приостановило действие соглашения о продаже золота, позволив доллару колебаться относительно золота или золоту – относительно доллара в зависимости от того, с какой стороны посмотреть.

Этот эпизод является своего рода эмпирическим тестом денежно-товарной версии марксистской теории денег. Если мы считаем золото всеобщим эквивалентом во всемирном масштабе, тогда мы можем ожидать, что цены товаров в золоте останутся относительно незатронутыми приостановкой размена долларов на золото. Доллар при этом стал бы неконвертируемой бумажной валютой, обмениваемой на золото с дисконтом. Простейшим следствием из этой теории стала бы примерная пропорциональность цен товаров в долларах и цены золота в долларах. На деле цена золота резко взмыла вверх примерно до 200 долл. за унцию в 1975 г. и достигла в конце концов своего пика, превысив 600 долл. за унцию в 1980 г. Это было в 15 раз больше официальной цены золота в 1970 г. В действительности в 1970-е годы наблюдалось и инфляционное давление на цены товаров в долларах, но количественно оно значительно отставало от роста долларовой цены золота: за период с 1970 до 1980 г. индекс цен в США удвоился. Это означает, что цены товаров в золоте выросли за десятилетие примерно в 7,5 раза. Более детальный анализ мог бы ввести поправку на изменения в технологии производства золота относительно других товаров, но и грубое сравнение показывает, что в течение этого периода в роли всеобщего эквивалента выступал скорее доллар, нежели золото.

Спекуляции с неконвертируемыми бумажными деньгами.

При определении стоимости денег, выпущенных государством без гарантии их конвертируемости во всеобщий эквивалент в соответствии с действующим масштабом цен, необходимо учитывать элемент спекуляции, который не был полностью исследован Марксом. Маркс предполагает, что небольшое количество неконвертируемых бумажных денег будет иметь хождение по номиналу, вытесняя денежный товар (например, золото) в резервы. Как только выпуск неконвертируемых денег превысит потребности обращения товаров, бумажные деньги начнут обесцениваться относительно золота, пока их стоимость в золотом эквиваленте не придет в соответствие с потребностями обращения. Из этого анализа следует вывод, что стоимость бумажных денег находится в обратной зависимости от их количества, и этот закон обеспечивается возникновением дисконта при обмене бумажных денег на золото.

Реальные исторические ситуации такого типа – например, колебания цены золота в фунтах стерлингов при неконвертируемом фунте во время наполеоновских войн или колебания цены золота в долларах-гринбеках во время Гражданской войны в США, когда гринбеки выпускались для финансирования военных расходов, – показывают, что такой анализ неполон. В таких ситуациях значительную роль играли спекулятивные факторы, связанные с ходом военных событий, которые влияли на обменный курс бумажных денег относительно золота (или, наоборот, цену золота в бумажных деньгах). Например, во время Гражданской войны в США очень многие ожидали, что в конечном итоге Союз восстановит обмен долларов на золото по номиналу. Важными для спекулянтов были сроки, в которые это произойдет. (Конвертируемость в действительности была восстановлена в 1879 г.) Военные успехи и неудачи Союза (так же, как события в дипломатической и политической сферах, относящиеся к иностранной поддержке Конфедерации и поддержке войны на Севере) имели большое значение в этом аспекте. Таким образом, реальная цена гринбека относительно золота колебалась в зависимости от этих событий, т. е. в его стоимости наряду с компонентом средства обращения, описанным Марксом, присутствовал и спекулятивный компонент.

Спекулятивное начало может играть роль при определении стоимости денег и в системах с денежным товаром, таких, как золотой стандарт. Золото практически не теряет своих свойств с течением времени, и поэтому, имея большие его запасы, относительно легко спекулировать на его будущей стоимости. Можно, следовательно, ожидать (и фактически наблюдать), что цены товаров в золоте при золотом стандарте будут менее волатильны, чем производство золота или издержки на его производство.

Стабильность цен при государственных кредитных деньгах.

В статье «К теории денег Маркса» утверждалось, что в XX в. монетарные институты эволюционировали от системы с денежным товаром, где золото служило всеобщим эквивалентом, к системе государственных кредитных денег, где государственные долговые обязательства, в частности доллар США, стали функционировать в качестве всеобщего эквивалента. Некоторые марксистские теоретики не склонны принять возможность того, чтобы государственные обязательства функционировали в качестве всеобщего эквивалента, и стремятся сохранить, хотя бы в теории, некоторую остаточную связь между долларом (и другими основными мировыми валютами) и товарами (обычно золотом или нефтью) при определении стоимости денег. Трудность, с которой столкнулись экономисты – как представители мейнстрима, так и марксисты, – состоит в том, чтобы понять, какие факторы влияют на стоимость денег, когда в роли общепринятого всеобщего эквивалента выступает кредит государства. Теоретическая дилемма может быть кратко выражена в наблюдении, что при удвоении количества всех форм государственных обязательств (включая долгосрочные облигации, а также валюту и резервы центрального банка) одновременно с удвоением номинальных цен на все товары и активы, реальные экономические отношения никак не изменятся. Маркс избегает этой проблемы, предполагая, что действует фиксированный курс обмена (масштаб цен) между неким товаром и кредитными деньгами государства. В наши дни во многих странах центральный банк явно или неявно проводит политику такого рода, фиксируя внешнюю стоимость своей валюты в долларах или иной мировой валюте. Экономисты монетаристского направления полагают (на мой взгляд, ошибочно), что номинальные величины резервов и валюты, выпущенной центральным банком, могут служить определителями стоимости денег. (Проблема здесь заключается в том, что само создание центральным банком ликвидности реагирует на траекторию реальных экономических переменных.) Кейнс, по-видимому, считал, что практическое решение этой проблемы обусловлено сопротивлением рабочих и профсоюзов резким изменениям в номинальной зарплате, что в результате формирует денежную систему, основанную на рабочей силе. (Но исторически заработная плата в денежном выражении была не слишком стабильной – ни на подъемах делового цикла, ни в периоды депрессий.).

Нестабильность обменных курсов между основными мировыми валютами в период либерализации международных потоков капитала, начиная с 1980-х годов, показала, что если даже фундаментальные силы, стабилизирующие стоимости национальных денег, и существуют, то их воздействие едва ощутимо. Распространение теории денег Маркса на возникшую в XX в. систему государственных кредитных денег остается одним из главных вызовов для марксистской теории.

Перевод с англ. Р.Г. Хаиткулова и Д.Е. Шестакова под ред. О.И. Ананьина.

Об авторах.

Болдырев Иван Алексеевич – кандидат философских наук, старший преподаватель НИУ ВШЭ. Специалист по истории и методологии экономической науки, истории западной философии и литературы, германистике.

Браун Вивьен (Vivien Brown) – профессор философии и интеллектуальной истории Открытого университета (Великобритания), специалист по истории экономической мысли. Автор работ, посвященных контекстуализации и междисциплинарному, в том числе литературоведческому, анализу наследия Адама Смита. Среди них монография «Adam Smith’s Discourse: Canonicity, Commerce and Conscience» (1994).

Бьюкенен Джеймс М. (James M. Buchanan) – американский экономист, профессор Университета Джорджа Мэйсона (г. Фейрфакс, штат Вирджиния), директор Центра изучения общественного выбора. Нобелевский лауреат по экономике 1986 г. Один из основателей теории общественного выбора. Автор монографий: «The Calculus of Consent: Logical Foundations of Constitutional Democracy» (1962) (рус. перев.: Бьюкенен Дж. Сочинения. Конституция экономической политики. Расчет согласия. Границы свободы / Нобелевские лауреаты по экономике. Т. 1. М., 1997), «The Demand and Supply of Public Goods» (1968), «Cost and Choice» (1969), «The Limits of Liberty: between Anarchy and Leviathan» (1975) «The Power to Tax» (1980).

Васина Людмила Леонидовна – кандидат экономических наук, главный специалист Российского государственного архива социально-политической истории, специалист по научному наследию К. Маркса и Ф. Энгельса, истории экономических учений, руководитель группы по подготовке Полного собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языках оригинала (MEGA/МЭГА) в РГАСПИ, член редакционной комиссии МЭГА Международного фонда К. Маркса и Ф. Энгельса, соподготовитель семи томов МЭГА. Основные публикации: «Социальное рыночное хозяйство. Основные понятия. Немецко-русский словарь» (1997); «Нобелевские лауреаты ХХ века. Экономика. Энциклопедический словарь» (2001, автор-составитель); «Der werkgeschichtliche Platz von Manuskript II zum zweiten Buch des Kapitals. Charakteristika von Engels' Druckvorlage» (MEGA-Studien, 2005); Russia and the Soviet Union // Karl Marx’s Grundrisse. Foundations of the Critique of Political Economy 150 years later (2008).

Венедиктова Татьяна Дмитриевна– доктор филологических наук, профессор филологического ф-та МГУ, зав. кафедрой общей теории словесности (теории дискурса и коммуникации). Занимается историей западноевропейской и американской литературы XIX–XX вв., историей и теорией чтения, теорией дискурса, межкультурной коммуникацией. Автор монографий: «Поэзия Уолта Уитмена» (1982), «Человек, который создал себя сам (американский опыт в лицах и типах)» (1993), «Обретение голоса. Американская национальная поэтическая традиция» (1994), «Секрет срединного мира: Культурная функция реализма XIX века. Литература второго тысячелетия» (2001), «“Разговор по-американски”: дискурс торга в литературной традиции США» (2003), а также глав в «Истории литературы США» (М.: ИМЛИ, 2007–2009).

Кейнс Джон М. (John Maynard Keynes, 1883–1946) – выдающийся английский экономист, государственный и общественный деятель, основоположник кейнсианского направления в экономической науке и современной системы государственного регулирования экономики, один из создателей Бреттон-Вудской системы, играл заметную роль в культурной и интеллектуальной жизни Великобритании первой половины XX в. Основные сочинения: «A Treatise on Probability» (1921), «A Tract on Monetary Reform» (1923) (рус. перев.: Кейнс Дж. М. Трактат о денежной реформе. М., 1925), «A Treatise on Money» (2 vols. 1930), «The General Theory of Employment, Interest and Money» (1936) (рус. перев.: Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. М., 1978).

Коваль Татьяна Борисовна – доктор исторических наук, профессор НИУ ВШЭ, специалист по религиоведению и социологии. Автор монографий «Христианская этика труда» (1994), «Личность и общество: духовно-нравственный потенциал» (М., 2003, в соавт.), «Гендер. Религия. Культура» (2006, в соавт.). Среди многочисленных статей «Социальная доктрина католицизма» (Новая и новейшая история. 2009. № 5), «Испанский католицизм и русское православие о демократии и правах человека» (Латинская Америка. № 10. 2009).

Макашева Наталия Андреевна – доктор экономических наук, зав. отделом экономики ИНИОН РА Н, профессор кафедры экономической методологии и истории НИУ ВШЭ, член Президиума Международного фонда Н.Д. Кондратьева, ответственный редактор РЖ «Экономика» (ИНИОН РА Н). Область научных интересов: история западной экономической мысли (конец XIX в. – XX в.), русской экономической мысли (конец XIX в. – начало XX в.), методология экономической науки, экономическая этика. Основные публикации: «Этические основы экономической теории. Очерки истории» (1992), «The Works of Nikolai D. Kondratiev». Vols. 1–4. (1998, соредактор), «История экономических учений» (2000, соредактор и соавтор), Searching for an Ethical Basis of Political Economy: S. Bulgakov and M. Tugan-Baranowsky // Economics in Russia. Studies in Intellectual History (2008).

Макклоски Д. (Deirdre N. McCloskey) – американский экономист, историк экономики, почетный профессор экономики, истории, английской словесности и коммуникации Университета штата Иллинойс (Чикаго), автор многочисленных работ, посвященных экономической истории, риторике экономической науки, проблемам статистической значимости эконометрических тестов, ценностям и добродетелям буржуазного общества. Важнейшие публикации: «Enterprise and Trade in Victorian Britain: Essays in Historical Economics» (1981), «The Applied Theory of Price» (1982 & 1985), «The Rhetoric of Economics» (1985 & 1998), «Knowledge and Persuasion in Economics» (1994), «The Cult of Statistical Signifi cance: How the Standard Error Costs Us Jobs, Justice, and Lives» (2008, with Stephen T. Ziliak), «Bourgeois Dignity: Why Economics Can’t Explain the Modern World» (2010).

Макферсон Майкл С. (Michael S. McPherson) – американский экономист, президент благотворительного Фонда Спенсера. Ранее – профессор экономики и декан экономического факультета Уильямс-колледжа (штат Массачусетс), президент Макалестерского колледжа (штат Миннесота), сотрудник Брукингского института. Область научных интересов – взаимосвязь экономики и образования, экономики и этики. Соавтор монографии «Economic Analysis and Moral Philosophy» (1996) и соучредитель журнала «Экономика и философия».

Рамсей Франк П. (Frank P. Ramsey, 1903–1930) – английский математик, философ, экономист. Работы в области философии, математики и формальной логики (комбинаторный анализ), проблем вероятности, полезности, оптимального налогообложения и роста. Критика Рамсея вероятностной логики Дж. М. Кейнса оказала влияние на взгляды последнего. Важнейшие сочинения: Truth and Probability // Foundations of Mathematics and other Logical Essays / ed. by R.B. Braithwaite. L., 1931, A Contribution to the Theory of Taxation // Economic Journal. 1927. Vol. 37, A Mathematical Theory of Saving // Economic Journal. 1927. Vol. 38.

Рубин Исаак Ильич(1886–1937) – юрист и экономист, по политическим взглядам меньшевик, член ЦК Бунда (1920–1921). В 1919–1930 гг. работал в научных учреждениях и вузах Москвы, с 1922 г. тесно сотрудничал с Институтом К. Маркса и Ф. Энгельса (ИМЭ), в 1926–1930 гг. – научный сотрудник ИМЭ. Автор работ по проблемам методологии политической экономии, теории стоимости, истории экономической мысли, переводчик на русский язык, публикатор и комментатор ряда экономических произведений Маркса и Энгельса. Арестован 24 декабря 1931 г. по делу так называемого Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), в марте 1931 г. приговорен к пяти годам тюрьмы, в сентябре 1933 г. выслан в Казахстан. В ноябре 1937 г. был повторно арестован и по обвинению в участии в создании троцкистской контрреволюционной организации приговорен к расстрелу. Полностью реабилитирован в 1989–1991 гг. Основные работы: «Очерки по теории стоимости Маркса» (1923; 4-е изд. 1929–1930), «История экономической мысли: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы» (1926; 4-е изд. 1930), «Классики политической экономии от XVII до середины XIX в. Сборник извлечений из сочинений экономистов с пояснительными статьями» (1926).

Сусоколов Александр Александрович I (1949–2011) – кандидат исторических наук, зам. зав. кафедрой экономической социологии НИУ ВШЭ, специалист по этносоциологии, социологии образования, методам социологических исследований, социальной и экономической антропологии. Автор монографий: «Этносоциология: цели, методы и некоторые результаты исследования» (1984, в соавт.), «Национально-смешанные браки и семьи в СССР» (1990), «Устойчивость этноса и концепции развития национальной школы России» (1994), «Культура и обмен: Введение в экономическую антропологию» (2006).

Фоули Данкан К. (Duncan K. Foley) – профессор экономики в Новой школе социальных исследований (Нью-Йорк, США), приглашенный профессор Института Санта Фе (США), с 2011 г. – президент Восточной экономической ассоциации (США). Область научных интересов – экономическая теория марксизма, история экономической мысли, теория сложных систем. Основные труды: «Understanding Capital: Marx’s Economic Theory» (1986), «Unholy Trinity: Labor, Capital, and Land in the New Economy» (2003), «Adam’s Fallacy: A Guide to Economic Theology» (2006).

Хаусман Дэниел М. (Daniel M. Hausman) – американский философ, профессор университета Висконсин-Мэдисон. Область научных интересов – философия и методология экономической науки, этические аспекты экономического познания и поведения. Автор ряда монографий, в том числе: «Capital, Profi ts, and Prices: An Essay in the Philosophy of Economics» (1981), «The Inexact and Separate Science of Economics» (1992), «Economic Analysis and Moral Philosophy» (совместно с M. Макферсоном, 1996), соучредитель журнала «Экономика и философия».