Наталия А. Макашева. Введение. От «логики вероятности» к «экономической теории неопределенности»: где искать философскую основу экономической теории Дж. М. Кейнса?

В этом разделе альманаха «Истоки» впервые на русском языке представлены переводы трех глав из фундаментального исследования Дж. М. Кейнса «Трактат о вероятности» (1921)[622] и статьи Ф. Рамсея[623] «Истина и вероятность» (1926), вместе с двумя небольшими дополнениями к ней, написанными соответственно в 1928 и 1929 гг.[624] Эти работы относятся к философии и логике и дают представление об основных идеях Дж. М. Кейнса в этих областях, а также об их критике Рамсеем. В работах отражаются различные и в определенном смысле противоположные подходы к понятию вероятности, которые получили заметный отклик в философии и логике первой половины XX в. Для экономистов эти работы интересны уже тем, что они относятся к области, которая была первой областью научных интересов Дж. М. Кейнса.

Повторение старого: «Das Keynes Problem».

Кейнс оказал такое большое влияние на современную нам экономическую и социальную жизнь, что никакие его идеи, в том числе относящиеся к области философии, теперь невозможно рассматривать вне связи с системой его экономических взглядов. В то же время его занятия экономикой были хронологически и содержательно отделены от исследований в области философии. По аналогии с «Das Smith Problem», которой в истории экономической мысли обозначают проблему связи нравственной философии А. Смита и его экономического учения, можно говорить о «Das Keynes Problem» как о проблеме связи между взглядами Кейнса в области вероятности и логики и его экономической теорией.[625] Сегодня вопрос обычно формулируется таким образом: в какой мере ранние философские идеи Кейнса повлияли на его экономическую теорию и могут ли они, хотя бы в некоторой степени, рассматриваться как ее философское основание?

Историки экономической мысли и методологи нередко предпринимают усилия, чтобы выяснить, какой философский и методологический background скрывается за собственно экономическими воззрениями того или иного экономиста. Как показывает история, сделать это далеко не всегда просто, причем даже тогда, когда у экономиста были философские работы. В случае Смита исследователей больше всего интересовало, как согласовать явно выраженную этическую направленность «Теории нравственных чувств», в которой рассуждения строились вокруг таких понятий, как симпатия, сочувствие, внутренний наблюдатель и т. д., и сосредоточенность на корыстном интересе как движущей силе человека в экономической сфере, характерную для «Богатства народов». В случае Кейнса мы также имеем дело главным образом с двумя работами: «Трактатом о вероятности» и «Общей теорией занятости, процента и денег». Однако в отличие от «Das Smith Problem» в случае Кейнса речь идет не столько о проблемах этики, хотя проблема этики и возникает,[626] сколько о вероятности и неопределенности как о характеристиках реальности и процесса познания.

До некоторой степени аналогия со Смитом прослеживается и в судьбе соответствующих работ. Известно, что Смит многие годы продолжал работать над «Теорией нравственных чувств» и после ее публикации в 1759 г., несмотря на то что она была высоко оценена современниками и он сам считал эту работу едва ли не самой важной, в истории науки он известен преимущественно как автор «Богатства народов». Работа над «Трактатом о вероятности», если считать от первого обращения к этой теме до публикации книги, заняла у Кейнса 17 лет, т. е. гораздо больше, чем любая другая его работа, включая и «Общую теорию». Она была с интересом, хотя и не без сомнений, принята современниками, но долгое время не привлекала внимания экономистов.

«Трактат о вероятности»: на стыке этики и теории знания.

Окончательный вариант «Трактата о вероятности» был готов в 1913 г.,[627] но опубликована книга была только в 1921 г. Значительный интерес к этой работе, свидетельством чего являются и статьи Рамсея, был связан по крайней мере с двумя обстоятельствами: повышенным интересом к проблемам эпистемологии в целом, который был инициирован достижениями естественных наук, прежде всего физики, а также статистики и математики; и оригинальностью подхода Кейнса, который понимал свою задачу как совершенствование современной ему теории знания и устранение в ней пробелов.[628] Он стремился развеять иллюзию точного знания, полученного на основе статистических исследований и эконометрики, которые предполагали простой переход от статистического описания к индуктивным обобщениям и создавали видимость причинно-следственных зависимостей, и показать необоснованность доверия к построенным на такой основе прогнозам. Можно сказать, что отрицание частотной концепции вероятности как важной составляющей статистических исследований предвосхищало будущее осторожно-скептическое отношение Кейнса к эконометрике, и в определенной степени повлияло на стиль его экономических произведений.

Заметим, что интерес к проблемам неопределенности, риска и вероятности проявляли в этот период не только физики и философы, но и некоторые экономисты. Свидетельством может служить классическая работа Ф. Найта «Риск, неопределенность и прибыль»,[629] опубликованная в тот же год, что и «Трактат» Кейнса. Книга Найта была, по существу, первой и долгое время оставалась единственной значительной работой в области экономики, посвященной проблемам неопределенности и риска,[630] в которой эти проблемы рассматривались в связи с исследованием поведения экономических субъектов, прежде всего предпринимателей.

Интерес Кейнса к философии подтвержден не только библиографией, но и фактами биографии. Достаточно упомянуть имена Г. Седжвика, А. Маршалла, Д. Мура, наконец, Дж. Невилла Кейнса, чтобы представить интеллектуальную атмосферу, окружавшую молодого Кейнса, атмосферу, которая была пропитана философией, этикой, математикой и экономикой. Несмотря на рано проявившиеся способности к математике, Кейнс не посвятил себя этой дисциплине. Его удерживал от этого интерес к наукам о человеке и искусству, возникший еще в студенческие годы и сохранявшийся на протяжении всей жизни. Поэтому, если что-то и требовало объяснения, так это его обращение к занятиям экономикой. Окончательный поворот к экономике произошел, по-видимому, в начале 1920-х годов, хотя еще за 10 лет до этого появились его первые экономические работы, он стал читать лекции по экономике (главным образом по теории денег) и обратился к статистике и вероятности в связи с обсуждением уравнения денежного обращения. Кейнс не был экономистом-теоретиком в современном смысле слова, он был представителем еще того поколения, для которого широта подхода и обширность познаний в разных областях вполне сочеталась с представлениями о профессионализме, а признание социальной направленности экономической науки считалось само собою разумеющимся.[631] Поэтому его обращение к области экономики можно трактовать как поворот в сторону философии средств от философии целей.[632]

В том, что Кейнс стал размышлять над проблемами вероятности и логики, важную роль сыграл Дж. Мур, в начале XX в. бывший кумиром многих студентов Кембриджа, а его книга «Принципы этики»[633] – одной из самых обсуждаемых. По мнению Р. Скидельски, именно этические проблемы и прежде всего конфликт между «вероятным» и «должным», который Мур не смог разрешить, побудили Кейнса заняться проблемой вероятности. «Согласно Муру, мы должны действовать таким образом, чтобы принести в мир наибольшее возможное количество добра. Но наше знание последствий наших действий неизбежно ограничено, и в лучшем случае оно вероятностное. Самое большее, на что мы можем надеяться, – это ожидание или вера (belief[634] ) в то, что за действием А последует результат В. Но что же делает эту веру рациональной? Именно то, что Мур не смог дать удовлетворительный ответ на этот вопрос, и побудило Кейнса к интеллектуальным изысканиям».[635]

Усилия Кейнса в области этики в 1905–1910 гг. были направлены на продолжение дела Мура по расширению поля «возможностей для индивидуальных суждений» относительно моральных норм и преодолению ограничений, накладываемых на поведение человека любыми установленными нормами, в данном случае – нормами викторианской утилитаристской морали. В определенном смысле можно сказать, что Кейнс поддерживал традицию английского интуитивизма против утилитаризма.

Таким образом, можно указать две основные силы, побудившие Кейнса написать «Трактат»: стремление заполнить брешь в теории знания и решить этическую проблему, оставленную Муром. Представление о вероятности как о категории, связанной с верой, или уверенностью (belief) людей, а не с внешней эмпирической реальностью, вполне соответствовало этим устремлениям.

Главное, что объединяет различные стороны деятельности Кейнса, как мне представляется, заключено в его стремлении к новаторству. В философии он пытался создать принципиально новую логику – вероятностную логику, имеющую дело с неокончательными, частичными следствиями и устанавливающую вероятностные отношения между суждениями и тем самым пробивающую брешь в стене, разделяющей логику и реальность. В области экономики усилия Кейнса были направлены на создание теории денежной экономики, в которой уровень выпуска и занятости не является однозначно определенным объемом имеющихся ресурсов, а зависит от действий индивидов, руководствующихся не очень надежными прогнозами и осознающих эту ненадежность; таким образом Кейнс преодолевал «стерильность» неоклассической теории.

От философии к экономике.

Опубликовав «Трактат», Кейнс завершил многолетнее дело. К этому времени стало очевидно, – и война со всей безжалостностью это подтвердила – что чистое философствование, хотя, возможно, и позволяет отдельному человеку «быть лучше» (именно такой была этическая максима последователей Мура), не очень способствует совершенствованию мира, и отстраниться от проблем этого мира человеку, который «стал лучше», становится все труднее. Закономерно, что в его системе научных приоритетов философия и логика отошли на второй план, а вместе с ними и проблема вероятности как логического отношения, уступив место проблеме безработицы не только как социальной проблеме, но как проблеме экономической теории, решение которой предполагало признание новых реалий и учет факторов риска и неопределенности.

Возможно, переключение внимания на экономику было связано также и с возникшими под влиянием критики, прежде всего со стороны молодого поколения кембриджских интеллектуалов, сомнениями в успешности его «Трактата» с точки зрения реализации амбициозного плана по созданию новой логики. Так, в 1926 г. в письме к немецкому переводчику Ф. Урбану Кейнс писал: «Я чувствую, что в этой книге есть много того, что меня не удовлетворяет, и на самом деле, я это чувствовал и когда писал ее... Но я все еще думаю, что проблемы, как я их тогда поставил, могут быть правильной отправной точкой дальнейших исследований... Они (студенты. – H. M) инстинктивно чувствовали возможность того, что некоторый тип частотной теории в конце концов является более фундаментальным в отношении всей концепции вероятности, чем я полагал. Я не удивлюсь, если они окажутся правы. Однако подозреваю, что первый шаг, который следует сделать, будет связан с прогрессом в области психологии неявного знания, и что дальнейшее развитие в области логики придется отложить до того момента, когда будет разграничена вероятностная логика и то, что я назвал теорией неявного знания».[636] Откликаясь на посмертно опубликованные в 1930 г. работы Рамсея, в которых содержалась, впрочем, известная ему и ранее критика «Трактата», Кейнс, хотя и в мягкой форме, отчасти уступает своему молодому критику.[637]

Ученые до сих пор спорят, было ли приведенное выше высказывание Кейнса своеобразным актом капитуляции и признанием того, что Рамсей был прав или, по крайней мере, указал правильное направление дальнейших поисков, или оно было скорее проявлением уважения к памяти молодого ученого, таланту которого не суждено было в полной мере проявиться.

Независимо от того, как Кейнс оценивал критику его «Трактата о вероятности», объективная ситуация в Англии складывалась таким образом, что экономические проблемы стали все больше привлекать его внимание. Война породила множество экономических проблем, прежде всего инфляцию, но и мир не принес стабильности: отказ Англии от золотого стандарта, кризис 1920–1921 гг. и общее беспокойство относительно экономических перспектив страны, возвращение к золотому стандарту в 1925 г. и острые дискуссии по этому поводу, в которых Кейнс участвовал в роли критика правительства, всеобщая стачка 1926 г. – все это выглядит убедительным доводом в пользу занятий экономикой. События последующих лет, в том числе и относящиеся к спорам в области экономической теории, еще больше отдалили Кейнса от проблем философии и логики. В период с 1928 по 1930 г. он был занят работой над новым экономическим трактатом – фундаментальным двухтомным «Трактатом о деньгах»,[638] в котором он сделал важный шаг в направлении пересмотра сложившихся представлений о роли денег. Начавшаяся Великая депрессия придала некоторым теоретическим вопросам особую практическую значимость, а обсуждение насущных экономических вопросов привело к возобновлению старых споров между представителями либеральной партии (к которой примыкал Кейнс) и Казначейством по вопросу о кредитно-денежной политике. И хотя во время встреч Кейнса с Л. Витгенштейном, Ф. Рамсеем и Р. Брейтвейтом проблемы вероятности и логики и обсуждалась, для Кейнса это было скорее неким интеллектуальным отвлечением от всепоглощающих актуальных экономических проблем, чем возвращение к старым сюжетам с целью пересмотра и развития того, что было сделано еще до войны.

Поскольку сам Кейнс отошел от проблем, которые составляли предмет «Трактата о вероятности», было бы странно обвинять экономистов в том, что они не очень интересовались этой работой и всем, что с ней было связано.[639] Проблематика неопределенности и вероятности не очень вписывалась в то направление развития его теории, которому следовали его молодые сторонники. Долгое время она оставалась в стороне от магистральной линии развития экономической теории.[640]

«Das Keynes Problem» и проблема неопределенности в экономической науке.

Ренессанс исследований философских взглядов Кейнса начался в 1980-е годы. Отчасти он был подготовлен тем, что еще в конце 1960-х – 1970-х годов на волне «борьбы за истинного Кейнса», которую вели его последователи против тех, кто сводил его теорию к простым, хотя и полезным моделям, была предложена новая интерпретация кейнсианских идей, в которой неопределенности было отведено весьма почетное место.[641]

Что касается «Das Keynes Problem», то, если не учитывать рецензию Тауншенда на книгу Шэкла,[642] опубликованную в 1938 г., где в одном абзаце автор касается вопроса об исчислении вероятности и оценке ее достоверности у Кейнса и Шэкла, первой работой, посвященной этой проблеме, по видимому, можно считать статью И. Хисиямы, опубликованную в 1969 г.[643] В этой статье автор пытался построить «мостик» между представлениями Кейнса о вероятности и некоторыми базисными положениями «Общей теории», относящимися к функции потребления, предложив рассматривать проблему агрегирования с позиции вероятностной логики.

В 1976 г. была написана работа Тьюлип Микс (опубликованная лишь в 1991 г.), в которой предпринималась попытка примирить представление о неопределенности и ограниченности знания индивидов, принимающих инвестиционные решения, и принцип рационального поведения последних, обращаясь к понятию конвенциональности.[644] Затем последовали публикации Т. Лоусона (1985), А. Карабелли (1988), Р. О'Доннелла (1989), Дж. Дэвиса (1994), Б. Бейтмана (1996), Дж. Коатса (1996)[645] и др., в которых с различной степенью подробности излагались основные идеи «Трактата о вероятности», обсуждалась их связь с «Общей теорией» и значение для всей системы взглядов Кейнса.

В ходе многолетней дискуссии, посвященной «Das Keynes Problem», были поставлены, в частности, следующие вопросы: в чем суть новаторства Кейнса в области теории вероятности и логики и как он трактовал вероятность и неопределенность, в том числе и в сравнении с другими авторами, прежде всего Рамсеем и Найтом; в какой степени и в каком направлении Кейнс изменил (если это произошло) свои представления о природе вероятности после критики Рамсея и (или) под влиянием других обстоятельств; в какой мере и в какой форме его ранние представления о неопределенности, вероятности, рациональности, индукции и других подобных вещах нашли отражение в «Трактате о деньгах» и «Общей теории»; как ранние представления о вероятности повлияли на признание неопределенности сущностной характеристикой экономических процессов как протяженных во времени.

Дискуссия по этим вопросам продолжается и сегодня, поскольку ни на один из них до сих пор не получено однозначного ответа. Эти вопросы, как мне представляется, выходят за рамки исследования собственно наследия Кейнса, но при этом имеют определенное значение с точки зрения сегодняшнего развития экономической науки.

Что касается вопроса преемственности взглядов, то сегодня практически никто не считает, что занятия логикой и вероятностью вообще не оказали никакого влияния на дальнейшие исследования Кейнса и его взгляды в целом и по экономическим вопросам в частности. В то же время никто не рассматривает его экономическую теорию как прямое следствие его идей в области философии и логики. Различия позиций касаются степени и формы проявления связи между двумя областями.

Некоторые исследователи признают существование общего контекста или, может быть, мировоззренческого каркаса, объединяющего взгляды Кейнса в различных областях и представленные в разные периоды. Эту точку зрения отстаивает, например, Р. О'Доннелл: «Рамсей действительно оказал влияние на Кейнса, но это влияние не означало полного поворота к субъективизму в вопросе о вероятности или о чем-либо еще, и было скорее непрямым, чем прямым. По сути, оно способствовало расширению кругозора Кейнса в рамках его системы взглядов и большему вниманию к различным проявлениям "слабой ?ациональности"».[646]

Идею принципиального методологического единства философских и экономических взглядов Кейнса можно обосновывать, как это делает А. Карабелли, и иначе, а именно ссылаясь на то, что в обеих областях Кейнс демонстрировал неприятие эмпиризма и принципа верификации, что он с самого начала, хотя и не всегда явно, признавал субъективную природу вероятности. Более того, по мнению Карабелли, Кейнс всегда рассматривал экономику в широком мировоззренческом контексте, не проводил непроходимой границы между экономической наукой и этикой, и все это было связано с его представлениями о вероятности и неопределенности.[647]

Существует также точка зрения, в соответствии с которой философская и экономическая линии исследований Кейнса практически не пересекались, и влияние его философских идей на экономическую теорию было минимальным. Идею «разрыва» поддерживают, например, Б. Бейтман, Дж. Дэвис и Д. Гиллис. Так, Бейтман полагал, что философские работы Кейнса в некотором смысле являются не более чем этапом его интеллектуального взросления.[648]

Вероятность и вероятностная логика: о чем спорили Кейнс и его критики?

«Трактат» начинается с обсуждения вероятности, однако, речь идет не о расчете вероятности, что всегда интересовало математиков и статистиков, а о сущности этого понятия. Кейнс полагал, что вероятность следует рассматривать не как характеристику реальных событий, а как меру логического отношения между суждениями, выраженную степенью рациональной веры, или разумной уверенности (rational belief) в истинность данного суждения. Он также считал, что это отношение аналогично логическому следствию, но не предполагает строгое следование, а вероятность свидетельствует о некоторой степени уверенности – меньшей, чем достоверность.

Таким образом, предметная область данной работы – это область не вероятности, а логики (в каком-то смысле ее название неточно), и это делает задачу соотнесения ее с работами, относящимися к области экономики, довольно затруднительной.

Логика частичного следования рассматривалась Кейнсом как обобщение дедуктивной логики, а представление о вероятности как о логическом отношении, по его мнению, позволяло распространить понятие вероятности на ситуации, к которым понятие частоты неприложимо (событие уникально, неизвестны все исходы и т. д.), т. е. к ситуациям неопределенности, которые очень интересны экономистам. Очевидно, что числовое выражение вероятности, или степени рациональной веры, в данной ситуации установить невозможно, однако, как полагал Кейнс, возможно сравнение подобных вероятностей и логические действия с ними. Более того, понимаемая таким образом вероятность представлялась Кейнсу объективной, поскольку он обращался не просто к вере (или уверенности) отдельного человека, которая вполне может быть и скорее всего является субъективной, а к рациональной вере, отражающей полное и разумное использование имеющейся и относящейся к делу информации.

Сходным образом о вероятности как о связанной с некоторой степенью разумной уверенности, размышляли примерно в то же самое время и некоторые другие авторы, например, Д. Ринч и X. Джеффрис, но Кейнс был первым, кто заявил, что частичная уверенность должна подтверждаться знанием логического вероятностного отношения. При таком подходе, с одной стороны, логика распространяется на область вероятного, а с другой – поскольку предметом теории вероятности становятся не только повторяющиеся множественные события, когда вероятность наступления события определенного класса характеризуется частотой, она проникает в область гносеологии.

Критики Кейнса атаковали его по нескольким направлениям: за принижение значимости частотной теории вероятности, лишение ее специфической области применения, за представление об объективных основах рациональной веры; высказывались соображения, что с вероятностью Кейнса невозможно «работать» ни по правилам логики, ни по правилам математики. Для Кейнса разумные основания веры имеют объективный характер и определены, с одной стороны, природной способностью человека делать обобщения и выводы, а с другой – наличием некоторого доступного и имеющего отношение к рассматриваемой ситуации запаса знания. Важно (и для экономиста в первую очередь), что рациональная вера в то, что некое суждение истинно, прямо не связана с его «настоящей» истинностью. При некотором объеме доступного знания, может быть, вполне разумно верить в нечто, что при изменившихся условиях, например после получения дополнительной информации, окажется ложным. Факт опровержения некого суждения сегодня никак не влияет на обоснованность веры в его истинность в прошлом, т. е. не превращает рациональную веру в нерациональную только потому, что суждение, с ней связанное, оказалось ложным в результате появления новой информации. Подобная точка зрения, очевидно, предполагает иной, нежели принятый, подход к истории науки, но дает ли она достаточные основания для того, чтобы верить в существование того, что у Кейнса называется отношением вероятности, или вероятностным отношением?

Рамсей считал, что таких оснований нет. По его мнению, Кейнс утверждает, что «по-видимому, на самом деле не существует ничего такого, что он описывает как вероятностные отношения. Он полагает, что, по крайней мере в некоторых случаях, они могут быть объектом восприятия, но если говорить обо мне, то я совершенно уверен, что это не так. Я не воспринимаю их, и чтобы меня убедить в их существовании, необходимо привести аргументы; более того, я сильно сомневаюсь в том, что и другие люди их воспринимают, потому что они демонстрируют очень мало согласия относительно того, какое из этих отношений связывает любые два суждения» (см. с. 424–425 наст. изд.). И Кейнсу пришлось прислушаться к этому мнению, поскольку, по существу, он не привел убедительного доказательства существования подобного объективного логического отношения.

Критике была подвергнута и позиция Кейнса, касающаяся проблемы измерения и сравнения степеней веры. Кейнс полагал, что это сравнение возможно (в терминах «больше» и «меньше»), хотя и не существует числового выражения степеней уверенности, или рациональной веры. Для подтверждения своей точки зрения Кейнс приводит пример нашего восприятия интенсивности цвета, он говорит, в частности, что мы вполне можем сказать, что эта вещь более зеленая, чем другая, не уточняя, на сколько или во сколько она более зеленая. Однако ему возражали на это, что «больше» и «меньше» предполагают количественную меру (в данном случае интенсивности), хотя мы можем ее и не знать.

Рамсей и некоторые другие критики Кейнса исходили из того, что степень уверенности имеет отношение к характеристике внешнего мира, а в случае объективной вероятности – это обычное отношение благоприятных исходов ко всем возможным, хотя существует и субъективная интерпретации вероятности, которая относится уже к области не логики, а психологии. В отличие от рациональной (объективной) степени веры, которая близка у всех разумных людей, владеющих сходной информацией, субъективная вера различна, но при этом ее можно измерить, а при определенных условиях интерпретировать как вероятность. Рамсей указывал и на способ, которым это можно сделать, – предложить пари. И если ставки пари таковы, что никто не может проиграть или выиграть независимо от действий других, т. е. если ставки непротиворечивы, их можно интерпретировать как вероятности. В этом и состоит смысл теоремы Рамсея – де Финети, которая лежит в основе субъективной теории вероятности. Доказательству обоснованности этой точки зрения в основном и посвящены работы Рамсея, представленные в данном разделе.

По мнению Рамсея, основным пороком рассуждений Кейнса было то, что он смешивал формальную логику и логику человеческого поведения. Действительно, с точки зрения обычной человеческой логики мы чаще всего делаем заключения типа: если имеет место А, скорее всего будет (или не будет) В. Но, по Рамсею, это частичное следование не имеет отношения к логике, устанавливающей принципы построения рассуждений, хотя и отражает реальное поведение людей, не обладающих достаточным знанием или способностями, чтобы установить строгое следование.

Если таким образом интерпретировать позиции Рамсея и Кейнса, то утверждение Д. Гиллеса о том, что после критики Рамсея Кейнс занял некоторую среднюю позицию между «изначальной логической теорией вероятности и субъективной теорией»,[649] может выглядеть убедительным только благодаря неясности смысла «средняя» в данном контексте. Интереснее другое, а именно то, что Гиллес, как и много лет назад Хисияма, обращает внимание на то, что Кейнс в «Общей теории» определенно интересуется поведением не столько отдельных экономических агентов, сколько групп, и на уровне агрегатов он мог бы трактовать вероятность как объективную характеристику.

Неопределенность в «Трактате» и «Общей теории».

Для экономистов «Трактат о вероятности» представляет интерес как предтеча экономической теории Кейнса, прежде всего в той ее части, которая имеет дело с неопределенностью. Фактор неопределенности рассматривается многими как «наиболее фундаментальный элемент „кейнсианской революции“»,[650] поэтому стремление выяснить смысл этого понятия, опираясь на «Трактат», вполне естественно и оправданно. Однако Кейнс непосредственно проблемой неопределенности не занимался, а этот термин если и употреблял, то в качестве прилагательного «неопределенный» (uncertain). Достоверность (certainty) трактовалась как максимум на шкале вероятности, противоположный конец которой занимала не неопределенность, а невозможность. Поэтому представляется не очень убедительным вывод, который из правильной посылки делает О'Доннелл: «...вероятность есть мера „степени достоверности“ и, следовательно, – неопределенности».[651] Кейнса интересовали точки, расположенные на шкале достоверности внутри отрезка от нуля до единицы, и то, каким образом мы получаем знание о некотором суждении – непосредственно или опосредовано, т. е. полагаясь на знание некоторого другого суждения и отношения между ними, какова природа этого отношения и каким способом мы получаем знание о нем, а также знание суждений и знание о суждениях. Собственно говоря, этим вопросам и посвящен «Трактат о вероятности».

Вопрос же об отношении Кейнса к неопределенности в «Трактате» остается открытым.[652] Не случайно при изложении точки зрения Кейнса на проблему неопределенности авторы либо обращаются к высказываниям Кейнса из его экономических работ, в которых непосредственно затрагивается эта проблема, либо предлагают реконструкцию его возможной точки зрения, основанную на идеях «Трактата».

Одну из таких реконструкций предложил О'Доннелл. С его точки зрения неопределенность связана с ограниченностью познавательных возможностей человека и информации, которой он располагает. В терминах «Трактата» это означает, что мы не знаем, истинно или ложно некое суждение; информация, которой мы руководствуется (что выражается в весах очевидности), ограниченна; мы не знаем вероятностного отношения между суждениями. Эта линия рассуждения позволяет связать идеи «Трактата» и трактовку неопределенности в «Общей теории».

Представление о неопределенности как о связанной с ограниченностью знания в изменяющемся мире и трактовку вероятности как «оценки весомости мнения» мы встречаем у Ф. Найта, позиция которого во многом близка раннему Кейнсу и в то же время созвучна его более поздним представлениям. «Мы живем, – пишет Найт, – в мире, подверженном изменениям, в царстве неопределенности. Кое-что мы знаем о будущем, но не более того; и наши жизненные проблемы, по крайней мере в части целенаправленного поведения, вырастают именно из того факта, что мы знаем так мало... По существу, мы действуем, руководствуясь мнением, которое может быть обосновано в большей ли меньшей степени и представлять большую или меньшую ценность;... мы не пребываем в полном неведении, но и не имеем полной и совершенной информации, а владеем только лишь частичным знанием».[653]

Для Найта различие между риском и неопределенностью заключается в том, что риск можно трактовать как «измеримую неопределенность» и относить его к ситуациям, «когда распределение исходов в группе случаев известно либо благодаря априорным расчетам, либо из статистических данных прошлого опыта. В случае неопределенности событие уникально и не может быть отнесено к какой-либо группе»33.

Хотя экономисту это может показаться странным, но по вопросу о неопределенности обнаруживается некоторая близость позиций Л. фон Мизеса и Кейнса. Специфика оценки неопределенности, согласно Мизесу, заключается в том, что, во-первых, люди оценивают не события, а мнения о событиях (здесь близость Кейнсу очевидна), а во-вторых, независимо от того, дают ли они этим оценкам числовое выражение, эти оценки не являются количественными оценками вероятности (здесь Мизес расходится с Кейнсом). Слово «вероятность» в данном случае, как считает Мизес, является лишь метафорой и широко распространено, поскольку «так уж сложилось, что математическая дисциплина является более популярной, чем анализ эпистемологической природы понимания».

Кейнс в «Трактате» употребляет слово «вероятность», конечно же, не метафорически, поскольку он по-другому трактует это понятие. Но что касается ситуации неопределенности, то он также не предполагает ее численной оценки, в других же случаях, которые, с точки зрения как Найта, так и Мизеса, относятся к ситуации риска, или измеримой неопределенности, вероятность (в том числе и в смысле Кейнса) вполне может быть представлена числом.

Основная проблема и для Найта, и для Мизеса состояла не только в том, чтобы выяснить, что такое неопределенность, риск и вероятность, сколько в том, чтобы понять, как они воспринимаются экономическими агентами и каким образом агенты действуют в тех или иных ситуациях. Эти авторы с самого начала рассматривали все эти понятия, имея в виду экономику. Разумеется, наиболее сложной является ситуация неопределенности, ключевой вопрос при анализе которой состоит в определении степени уникальности того или иного события и возможности его классификации, т. е. отнесения к некоему классу событий, в отношении которого существуют обоснованные представления о закономерностях поведения его элементов. С точки зрения Найта, мир в принципе познаваем, и в нем сохраняют силу законы логики (имеется в виду обычная дедуктивная логика), но человек не всегда может «избавиться» от неопределенности, и тогда его решения определяются психологическими факторами. В этом случае не приходится говорить о числовом измерении, но, как пишет Найт, человеку в подобной ситуации «практически безразлично, измерима ли эта неопределенность или нет».[654]

Таким образом, хотя Найт и Мизес придерживались иной, нежели Кейнс, трактовки понятия «вероятность» и, следовательно, их позиции существенно отличались от представлений Кейнса в «Трактате о вероятности», в трактовке неопределенности они оказались близки Кейнсу, во всяком случае тому, что он писал о неопределенности в «Общей теории».

Что осталось за кадром?

Вопрос о сущности понятия вероятности не исчерпывает всего многообразия проблем, поставленных как самим Кейнсом в «Трактате о вероятности», так и обсуждаемых в связи с этой работой. Поскольку эти сюжеты не затрагиваются в приведенных в данном разделе материалах, обозначим лишь некоторые из них.

Целый раздел «Трактата» посвящен проблеме индукции. Это вполне объяснимо, поскольку она, говоря словами самого Кейнса, представляет собой «важнейшую и привычную составляющую мыслительной машины».[655] Здесь Кейнс противостоит Дж. С. Миллю и традиции, идущей от Ф. Бэкона и отчасти связанной с Д. Юмом. Он полагает, что нельзя оценивать индукцию с точки зрения ее способности давать достоверное знание, в противном случае она автоматически превращается во «второсортный» метод. Опираясь на собственное представление о вероятности, Кейнс не только стремится «реабилитировать» индукцию как надежный способ получения вероятностного знания, позволяющий прийти к «приблизительным обобщениям», но пытается продемонстрировать, что наше доверие к методу (любому и этому в частности) зависит от того, что мы наблюдали в прошлом.[656] Он утверждает, что в каком-то смысле наша способность делать выводы является следствием применения индукции и аналогии, поскольку мы прибегаем к ним всякий раз, когда учимся на опыте. Обучение же на опыте – это не что иное, как получение выводов из повторяющихся наблюдений.

В «Трактате» заключен и новый взгляд на проблему рациональности, который проявился в «Общей теории» при исследовании поведения инвесторов и финансовых спекулянтов. С точки зрения Кейнса, одной из наиболее важных черт поведения этих экономических агентов является то, что они пытаются справиться с неопределенностью и ограниченностью знания, опираясь не на строгий расчет, а на интуицию и конвенции, и действуют не только по законам экономической теории, но и психологии. В «Общей теории занятости, процента и денег», в статьях «Общая теория занятости», «Экономические возможности наших внуков» и «Мои ранние убеждения»[657] Кейнс касается вопроса о психологической основе стремления людей к обладанию деньгами. Он утверждает, что люди склонны верить в деньги как средство, способное уменьшить если не саму неопределенность, то по крайней мере ее последствия для отдельного человека. Но возникает вопрос, можно ли, и если да, то всегда ли, считать такую веру рациональной! В этом, на мой взгляд, и состоит главная загадка связи между «Трактатом» и «Общей теорией». Однозначного ответа на этот вопрос мы у Кейнса не находим. Однако некоторые рассуждения в его экономических работах, показывающие, что основанное на индивидуальных оценках поведение может приводить к потерям для всей группы, дают определенные основания полагать, что ответ мог быть отрицательным. Во всяком случае, с точки зрения морали Кейнс осуждает погоню за деньгами и ставит под сомнение их способность выполнять роль якоря стабильности в мире неопределенности.

Неопределенность, ее восприятие участниками рынка и реакция на нее, ее последствия для экономики в целом – все эти вопросы сегодня приобретают особый смысл и, можно сказать, бросают вызов экономической теории. Кризисные явления последних лет не только побуждают к обсуждению вопросов эффективности регулирования и совершенствования его инструментов, но заставляют более внимательно отнестись к философским и методологическим основам экономической науки, в конечном счете, признать, что «метод имеет значение».[658] В этом контексте изыскания Кейнса в области философии и логики предстают как интеллектуальная подготовка к возможному будущему прорыву в экономической науке.

Комментарий по поводу перевода термина «belief».

При подготовке текстов этого раздела мы столкнулись с проблемой перевода нескольких важных терминов: «belief», «rational belief» и «degree of rational belief», которая породила дискуссию между экономистами и философами, принимавшими участие в подготовке текстов.[659] Заметим, что до тех пор, пока мы имели дело с экономическими работами Кейнса, проблема перевода слова «belief» не возникала. Хотя оно неоднократно встречалось, например, в «Общей теории», но употреблялось скорее в обыденном, нежели философском, смысле и переводилось как «мнение», «уверенность», «представление», «вера». Так, в издании 1978 г. «Общей теории занятости, процента и денег» в главе 2 читаем: «А вера в то, что работники всегда в состоянии определить свою реальную заработную плату, поддерживалась из-за смешения этого положения с другим...».[660] В главе 22: «Иногда эта точка зрения порождается представлением, что во время бума...» (курсив. – Н. М).[661] И подобных примеров можно привести более десятка.

Интересно, что в главе 12, посвященной долгосрочным ожиданиям и содержащей единственную в работе отсылку к «Трактату о вероятности», в тех местах, где можно было ожидать увидеть в оригинале «belief», Кейнс использует «confidence», «state of confidence», соответственно переведенные как «уверенность», «состояние уверенности».[662] Таким образом, Кейнс – экономист, по крайней мере в терминологии, дистанцируется от Кейнса-философа. Означает ли это, что он признал сам термин «belief» не очень удачным для экономической теории или же хотел подчеркнуть, что для экономистов в отличие от философов тонкости смысла не так важны, – сказать трудно.

Сегодня в экономических текстах, или, лучше сказать, в текстах для экономистов, можно встретить различные переводы слова «belief», – «вера», «уверенность», «убежденность»[663] и даже «верования» (в том числе «вероятностные верования»[664] ), причем, похоже, экономистов это не очень беспокоит.

Однако для философов проблема, по-видимому, существует. В Философской энциклопедии, изданной в 1960-е годы, «belief» переводится как «уверенность» и соответственно «degree of rational belief» – как «степень разумной уверенности» (см.: Пятницын В. Вероятностная логика; Яглов А. Вероятность // ФЭ. Т. 1. С. 242–244, 244–247). В Новой философской энциклопедии (М., 2010) мы вновь встречаемся со «степенью уверенности» (Васюков В.Л. Вероятностная логика. Т. 1. С. 386–387), но также находим и «степень подтверждения» (Сачков Ю.Б. Вероятность // Там же. С. 387–388/ Проблема перевода этого термина возникла не только при работе над текстами Кейнса. При издании на русском языке «Начал прагматизма» Ч.С. Пирса переводчики объяснили свой выбор русского слова «убеждение» тем, что, во-первых, по их мнению, для Пирса между «belief» и «faith» разницы не было, а во-вторых, в отличие от «веры» слово «убеждение» в русском языке имеет множественное число и выражает завершенность действия, т. е. соответствует приставке «be» в слове «belief». При этом переводчики текста Пирса признали, что глагол «верить» более гибкий, чем любая глагольная конструкция со словом «убеждение», и что в некоторых случаях в работах Пирса присутствует перевод «belief» как «вера».[665]

Л.Б. Макеева, переводившая работы Ф. Рамсея и консультировавшая перевод глав из «Трактата о вероятности», признавая трудности перевода и отсутствие адекватного термина в русском языке, высказалась в пользу слова «вера», сославшись на определенную философскую и логическую традицию, в рамках которой работал Кейнс. В этой традиции «belief» трактуется как отношение, выражаемое словами «считать, что р» или «полагать, что р», где рвыражает мысленное содержание, которое в логике называется суждением. Смысл в том, что у человека есть основания, но неполные, принимать р, т. е. он принимает ? на веру; данное отношение является скорее отношением не между человеком и p, амежду сведениями, которыми располагает человек, и р. т. е. оно является объективным логическим отношением в том смысле, что оно не зависит от человека; если основания для веры в это отношение разумные, то вера является рациональной, а ее степень, согласно Кейнсу, и выражает понятие вероятности. Слово «уверенность», как считает Л.Б. Макеева, в этом контексте подходит меньше, поскольку оно больше ассоциируется с психологическими особенностями человека, что противоречит логической традиции, в которой работал Кейнс и в которой психологизм недопустим.

В итоге мы пришли к тому, чтобы в представленных текстах в основном использовать термин «вера». В отдельных случаях там, где это предпочтительнее с точки зрения русского языка, использовались «уверенность», «убежденность», которые для экономиста и человека, не вникающего в тонкости философии, звучат более привычно и воспринимаются в этом контексте как синонимы «веры». Впрочем, с различными вариантами перевода термина «belief» читатель встретится на страницах и других разделов этого выпуска альманаха.

©Макашева H.A., 2011.