Глава 8. Теория свободной банковской деятельности и банковской системы с центральным банком.

Эта глава посвящена теоретическому исследованию доводов, приводившихся на протяжении всей истории экономической мысли, «за» и «против» обеих систем — системы с центральным банком и системы свободной банковской деятельности. Вначале мы разберем полемику между банковской и денежной школами. К первой принадлежали те, кто выступал за сохранение привилегий в отношении банков, т. е. те авторы, которые считали, что на банки не распространяются традиционные принципы права (что, собственно, и позволяло кратно — по отношению к резервам — расширять кредит). Представители денежной школы, наоборот, неизменно настаивали на том, что банки должны подчиняться универсальным принципам права[605]. Анализ и оценка теоретических достижений обеих школ позволят нам также исследовать дискуссию между сторонниками центрального банка и защитниками системы свободной банковской деятельности. Мы увидим, во-первых, что большинство приверженцев денежной школы были сторонниками центрального банка, тогда как представители банковской школы отстаивали принципы свободной банковской деятельности, хотя в конце концов инфляционистские доктрины банковской школы одержали верх, причем, что любопытно, под покровительством центрального банка. Один из самых важных выводов, который можно сделать по итогам этого анализа, состоит в том, что центральный банк, ни в коей мере не будучи результатом стихийного процесса общественного сотрудничества, появился как неизбежное следствие функционирования системы частных банков с частичным резервированием. Частные банкиры, сами в конце концов настоявшие на создании кредитора последней инстанции, который приходил бы к ним на помощь во время периодических кризисов и спадов, осуществляли на практике и политически защищали именно принцип частичного резервирования. Мы также включили в эту главу изложение теоремы о невозможности экономического расчета при социализме. Ее применение к операциям центрального банка позволяет объяснить известные проблемы административного регулирования банковской деятельности. Будет также показано, что современные сторонники свободной банковской деятельности ошибаются, признавая и защищая практику частичного резервирования. Именно эта практика неизменно приводит к созданию института центрального банка, а также генерирует периодические кризисы, оказывающие такое разрушительное воздействие на экономику и общество.

1. Критический анализ банковской школы.

В этом разделе мы рассмотрим теоретические аргументы, которые приводились в защиту системы частичного резервирования ее сторонниками. Традиционно считается, что эти аргументы впервые появились в ходе дискуссии между представителями банковской и денежной школ, т. е. в Англии первой половины ХIХ в. Однако самое раннее появление доводов в пользу частичного резервирования и точек зрения, соответствующих обеим школам, следует отнести ко времени, когда были написаны труды теоретиков Саламанкской школы, сформировавшейся в Испании в ХVI–ХVII вв.

Воззрения банковской и денежной школ и Саламанкская школа.

Вклад Саламанкской школы в развитие теории денег настолько значим, что заслуживает детального рассмотрения[606].

Первым испанским схоластом, написавшим трактат о деньгах, был Диего де Коваррубиас-и-Лейва, издавший в 1550 г. свой «Сборник о старинных деньгах» (Veterum collatio numismatum). В этой работе знаменитый епископ из Сеговии исследует историю обесценения кастильских мараведи. Он приводит большое количество собранных им статистических данных по истории цен. Хотя у него можно обнаружить некоторые элементы количественной теории денег, однако книга Коваррубиаса еще не содержит денежной теории в явном виде[607]. Ее пришлось ждать до 1556 г., когда Мартин де Аспилькуэта недвусмысленно провозгласил: рост цен, или снижение покупательной способности денег, является следствием увеличения предложения денег в Кастилии, вызванного огромным увеличением потока драгоценных металлов из Америки.

Мартин де Аспилькуэта дал безошибочное описание взаимосвязи между количеством денег и ценами:

«В тех землях, где имеется существенная нехватка денег, все другие продаваемые вещи и даже людской труд отдают за меньшие деньги, чем там, где деньги имеются в изобилии. Так, опыт говорит нам, что во Франции, где денег меньше, чем в Испании, хлеб, вино, одежда и труд стоят много дешевле. И в самой Испании, когда денег здесь было меньше, предметы торговли и труд отдавали за гораздо меньшие деньги, чем после открытия Индий, когда Испания наполнилась золотом и серебром. Причиной этого является тот факт, что деньги, когда они редки, стоят больше, чем тогда, когда они имеются в изобилии»[608].

Если денежная теория схоластов из Саламанки изучена весьма детально и основательно, то в области исследований воззрений Саламанкской школы на банковское дело[609] до сих пор сделано чрезвычайно мало, хотя теоретики школы изучили банковскую практику своего времени достаточно глубоко. О них можно говорить как о предшественниках ученых, придерживавшихся разных взглядов в ходе возникшей два столетия спустя полемики между денежной и банковской школами.

В главе 2 мы установили, что доктор Саравиа-де-ла-Калье в заключительных главах своей книги «Наставление купцам» подверг резкой критике банковское дело на началах частичного резервирования. Сходным образом, хотя и не в таких сильных выражениях, банковское дело было проанализировано Мартином де Аспилькуэтой и Томасом де Меркадо, которые приводят перечень требований к честному и легитимному договору банковского вклада. Эти авторы могут рассматриваться как представители зачаточной денежной школы, долгое время развивавшейся в недрах Саламанкской школы и являвшейся неотъемлемой ее частью. Они стоят на позиции безусловного соблюдения норм права и в отношении договоров банковского вклада и, как и Саравиа-де-ла-Калье, отличаются критическим настроем к банковскому делу как таковому.

Во вторую группу теоретиков, во главе с Луисом де Молиной, входили Хуан де Луго, Леонардо де Лессио и в меньшей степени Доминго де Сото. Как показано в главе 2, эти авторы, следуя Молине, требовали ослабления требований законодательства в отношении договора денежного банковского вклада и признавали частичное резервирование. Они аргументировали свою позицию тем, что соответствующий договор является, скорее, разновидностью займа до востребования (прекарного займа), или mutuum, чем просто вкладом (поклажей). Мы не будем здесь повторять все их аргументы против трактовки Молиной договора банковского вклада. Достаточно сказать, что в их основе лежит широко распространенная ошибочная концепция, восходящая к средневековым комментаторам юридических текстов и их трактовке института depositum confessatum. Здесь важным для нас является тот факт, что эта вторая группа схоластов была гораздо снисходительнее к банкирам и доходила в этой снисходительности до признания законности частичного резервирования. Не будет большим преувеличением считать эту группу схоластов Саламанкской школы предтечами банковской школы. Так же, как их английские и континентальные теоретические наследники века спустя, они не только оправдывали частичное резервирование — в полном противоречии с традиционными принципами права, — но и считали эту практику чрезвычайно благоприятной для экономического развития.

Несмотря на то что доводы Луиса де Молины покоились на весьма шатком теоретическом фундаменте и представляли собой отход от основных положений Саламанкской школы, необходимо отметить, что Молина стал первым ученым, который, работая в традиции банковской школы, сумел понять, что чеки и другие платежные документы, санкционирующие платеж по требованию и выписываемые против определенного количества денег на банковском вкладе до востребования, выполняют те же функции, что и наличные деньги. По этой причине неверно полагать, как это часто делается, будто теоретики банковской школы ХIХ в. первыми открыли тот факт, что банковские вклады до востребования являются частью совокупного предложения денег и таким образом оказывают на экономику такое же воздействие, что и банковые билеты, эмитируемые банками (банкноты). Луис де Молина ясно показал это двумя столетиями ранее в Диспуте 409 своего «Трактата о вексельных курсах». Молина пишет: «Люди платят банкирам двумя способами: наличными, передавая им монеты, и посредством векселей или тратт какого-нибудь другого вида. Посредством этих последних тот, кто должен погасить тратту, становится заемщиком банка, поскольку сумма, указанная в тратте, должна быть оплачена путем перевода денег на счет того, кто депонирует тратту в банк»[610]. Более конкретно Молина ссылается на некие документы, которые он называет chirographis pecunarium («письменные деньги»), использовавшиеся для расчетов во многих рыночных сделках. Таким образом:

«Хотя множество сделок оплачивается наличными, большинство все же исполняется с использованием документов, которые удостоверяют либо обязанность банка уплатить кому-то деньги, либо согласие кого-то на их уплату, так что деньги остаются в банке».

Более того, Молина указывает, что эти чеки трактуются как платежные документы «по востребованию»:

«для общей характеристики таких документов употребляется термин по востребованию, так как деньги должны быть уплачены в тот момент, когда тратта предъявлена и учтена»[611].

Более важным является то, что Молина — задолго до Торнтона (1797) и Пеннингтона (1826) — сформулировал следующее принципиальное положение. Фактический рыночный объем денежных сделок не может быть достигнут с помощью того количества наличных, которые на этом рынке переходят из рук в руки, если бы не существовало денег, создаваемых банками путем открытия депозитных счетов, против которых их владельцы выписывают чеки. Таким образом, финансовая деятельность банков состоит в создании новых денег ex nihilo (в форме банковских депозитов), которые и используются в сделках. Молина формулирует это явным образом:

«Большинство сделок, реализованных путем авансирования, осуществляется с использованием подписываемых документов, поскольку не существует ни такого количества денег, которое позволяет продать это огромное количество товаров за наличные, если они должны оплачиваться, ни такого количества сделок, которые возможны при оплате исключительно за наличный расчет»[612].

Наконец, Молина проводит резкое различие между такими операциями, которые предполагают предоставление ссуды, поскольку предполагается временная отсрочка погашения задолженности, с одной стороны, и операциями с оплатой наличными, которая осуществляется с помощью чека или банковского депозита, с другой стороны. Он резюмирует:

«Мы должны предупредить о том, что вещь не может считаться приобретенной в кредит, если деньги за нее берутся с банковского счета, даже в том случае, если наличные не уплачиваются немедленно, поскольку банкир оплатит причитающуюся сумму в момент закрытия рынка, если не ранее»[613].

Хуан де Луго, в свою очередь, твердо придерживался доктрины де Молины и рассматривал банковские вклады как заем до востребования, или mutuum, который банкир может использовать в своих частных деловых операциях до тех пор, пока вкладчик не потребует его возврата[614].

Молина и Луго настолько запутались в правовых основаниях договора банковского вклада, что фактически они утверждают, что для каждой стороны этого договора он имеет разную правовую природу, а именно, что нечто может одновременно быть вкладом (для вкладчика) и займом (для банкира). Очевидно, оба эти теоретика не усматривали противоречия в такой позиции. Испытывая априорное уважение к банковскому делу, они ограничивались тем, что предупреждали банкиров вести дела «благоразумно», так, чтобы в соответствии с законом больших чисел всегда поддерживать ликвидность на уровне, достаточном для удовлетворения «обычного» уровня требований вкладчиков о возврате вкладов. Они не сумели осознать, что требуемое ими качество — «благоразумие» — не является объективным критерием, адекватным непосредственной деятельности банкиров. Это качество, разумеется, не совпадает со способностью банкиров в любое время по первому требованию вернуть все вклады до востребования. Молина и Луго были весьма осторожными, указывая на то, что банкиры совершают «смертный грех», когда они небрежно относятся к средствам своих вкладчиков или используют их для рискованных спекуляций, даже если такие операции оканчиваются благополучно и банкиры оказываются в состоянии вернуть деньги вкладчиков вовремя[615]. Более того, выполнение требования быть благоразумным не является достаточным условием — банкир может быть весьма благоразумным, но недостаточно проницательным или ему может просто не повезти в делах, и когда подойдет время платить, у него окажется дефицит ликвидности, и он не сможет вернуть вклады[616]. Возникает еще один вопрос — а какой уровень благоразумия является приемлемым? На него, очевидно, нельзя дать объективного ответа, которым можно было бы руководствоваться в банковской деятельности. Более того, как было показано в предыдущих главах, закон больших чисел неприменим для банковского дела с частичным резервированием, поскольку кредитная экспансия, присущая такой банковской практике, ведет к повторяющемуся циклу бумов и спадов, неизбежно порождающему трудности для банков. В действительности банковский бизнес как таковой порождает кризисы ликвидности и тем самым распространяющуюся неплатежеспособность банков. При любой степени благоразумия, когда вдруг наступает кризис, весьма вероятной становится неспособность банка платить, т. е. банк приостанавливает платежи. Даже если в конце концов всем его вкладчикам повезет и они получат свои деньги, в самом лучшем случае это произойдет после длительного процесса ликвидации, в ходе которого [экономическая] роль вкладчиков изменяется. Они теряют способность немедленного доступа к своим деньгам и превращаются в вынужденных заимодавцев, у которых нет иного выбора, кроме как отложить изъятие своих вкладов до тех пор, пока не завершится процесс ликвидации.

Томас де Меркадо определенно руководствовался этими соображениями, когда подчеркивал, что принцип благоразумия де Молины и Луго является требованием, которому на практике не удовлетворяет ни один банк. Представляется, что Томас де Меркадо прекрасно понимал, что этот принцип не может служить практическим руководством для того, чтобы гарантировать платежеспособность банка. Более того, раз этот принцип не является действенным средством обеспечения платежеспособности и поддержания ликвидности, банковская деятельность с частичным резервированием не в состоянии исполнить декларируемые обязательства [перед вкладчиками] в любой ситуации.

Не так давно к теории банковского дела, развивавшейся схоластами прошлого, обратились два экономиста-иезуита. Один из них исследовал эту доктрину с позиций банковской школы, другой — с позиций денежной. Первый ученый — это испанский иезуит Франциско Бельда, автор интересной статьи «Этика создания кредита в соответствии с доктриной де Молины, Лесио и Луго» («Ética de la creación de créditos según la doctrina de Molina, Lesio y Lugo»)[617]. Отец Бельда считает очевидным, что «из описания де Молины следует, что в случае с банками имеет место истинное создание кредита. Вмешательство банков ведет к созданию новой покупательной способности, не существовавшей до этого. Одни и те же деньги одновременно используются дважды — банк использует их в своих деловых операциях точно так же, как и вкладчики. В итоге количество средств обмена, находящихся в обращении, в несколько раз превышает реальное количество денег, и банк извлекает выгоду из всех этих операций». Более того, согласно Бельде, де Молина считает, что.

«…банкиры могут вести законные деловые операции, используя для этого вклады своих клиентов, если дело ведется благоразумно и отсутствует риск оказаться не в состоянии исполнить свои собственные обязательства в срок»[618].

Кроме того, Бельда считает, что Хуан де Луго предлагает.

«…полное описание практики менял и банкиров. Мы находим здесь явное одобрение создания кредита, хотя формальное описание возникновения созданного кредита отсутствует. Банки ведут деловые операции, используя средства, хранящиеся на вкладах своих клиентов, причем клиенты в то же самое время не отказываются от пользования своими деньгами. Банки увеличивают количество платежных средств путем предоставления кредитов, учета торговых векселей и других финансовых услуг, предоставляемых ими на деньги третьих лиц. Все это приводит к тому, что покупательная способность рынка выходит далеко за пределы, соответствующие первоначальным вкладам металлических денег»[619].

Очевидно, Бельда совершенно прав, заключая, что из всех схоластов наиболее благоприятные для банков доктрины разработали де Молина и Луго. Мы должны, однако, упрекнуть отца Бельду за то, что он не излагает позицию других членов Саламанкской школы, например Томаса де Меркадо и в особенности Мартина де Аспилькуэты и Саравиа-де-ла-Калье, которые, как мы видели, гораздо более резко и критично относились к банковским институтам. К тому же Бельда строит свое исследование теорий Молины и Луго на кейнсианском теоретическом фундаменте, в рамках которого не только игнорируются все опасные последствия, которые кредитная экспансия приносит производственной структуре, но и трактует эту практику как весьма благоприятную, поскольку она увеличивает «эффективный спрос» и национальный доход. Таким образом, Бельда признает кейнсианство и положения банковской школы и сосредоточивается на анализе вклада тех членов Саламанкской школы, которые в наименьшей степени были склонны к тщательному выяснению правовых оснований денежных банковских вкладов и, таким образом, в наибольшей степени защищали частичное резервирование.

Однако имеется и другой известный иезуит, отец Бернард Демпси. Он — автор трактата по экономической теории, озаглавленного им «Процент и ростовщичество» (Interest and, Usury)[620], в котором он также исследует взгляды представителей Саламанкской школы на банковское дело. Теоретическая подготовленность отца Демпси в вопросах денег, капитала и цикла сообщает его работе гораздо большую надежность по сравнению с фундаментом, на котором возвел свое построение отец Бельда[621].

Достаточно странным является то, что Демпси не дополнил свой тезис анализом работ представителей Саламанкской школы, наиболее негативно настроенных против банковской практики (Саравиа-де-ла-Калье, Мартина де Аспилькуэты и Томаса де Меркадо). Вместо этого он сосредоточился на авторах, которые относились к банкам наиболее благосклонно (Луисе де Молине, Хуане де Луго и Лесио). Проведя экзегетическое^{34} исследование их работ, Демпси пришел к выводу, что практика частичного резервирования незаконна даже по критериям их собственной доктрины. Эта группа авторов из Саламанки отстаивала некоторые традиционные принципы в отношении ростовщичества, и Демпси строит свое заключение, применяя эти принципы к банковской практике и ее экономическим последствиям. Последние, хотя и не были известны в период жизни авторов соответствующих трактатов, были установлены в теоретико-экономических работах Мизеса и Хайека, написанных до того, как вышла книга Демпси. И в самом деле, пусть Молина и Луго остаются самыми убежденными сторонниками и защитниками банковского дела. Тем ценнее то, что сделал Демпси, показав, что ссуды, которые банки генерируют из ничего в процессе операций, только частично обеспеченных резервами, создают покупательную способность, не обеспеченную предшествующими добровольными сбережениями, т. е. жертвами. В результате огромному числу третьих лиц наносится существенный ущерб: они обнаруживают, что из-за инфляционистской кредитной экспансии, осуществляемой банками, покупательная способность их денежных единиц снизилась[622]. Согласно Демпси создание [банками] покупательной способности из ничего, не предполагающее предшествующей потери покупательной способности у других людей [вкладчиков], нарушает важнейшие принципы права, сформулированные самими Молиной и Луго, и поэтому должно быть осуждено. Демпси так пишет об этом:

«Мы можем заключить из этого, что если бы мы могли спросить у схоласта ХVII в., что он думает о проблемах современной нам денежной системы, он совершенно точно поддержал бы план введения 100 %-ного резервирования или наложения ограничений на время обращения банкнот. Фиксированное предложение денег или такое предложение, которое изменяется только вследствие объективных и исчислимых критериев, является необходимым условием существования осмысленной справедливой цены денег»[623].

Демпси утверждает, что банковская кредитная экспансия понижает покупательную способность денег. Тем самым банки склонны возвращать вклады денежными единицами, которые все в большей степени подвергаются обесценению. Это подводит его к следующему выводу: если бы представители Саламанкской школы обладали детальным, основанным на адекватной теоретической концепции пониманием функционирования механизмов частичного резервирования и его последствий для экономического процесса, то даже Молина, Лесио и Луго осудили бы эту практику как приносящее значительный ущерб и незаконное институционализированное ростовщичество.

После того как мы выяснили позицию главных представителей Саламанкской школы в отношении банковской деятельности, нам предстоит рассмотреть, как эти идеи развивались в последующие столетия континентальными и англо-саксонскими авторами.

Восприятие идеи банковских денег в англоязычном мире.

Несмотря на то что всеобъемлющее исследование эволюции денежных теорий от схоластов до английской классической школы выходит за рамки этой книги[624], представляется уместным дать краткий очерк эволюции идей о банковском деле на началах частичного резервирования вплоть до времени, когда в ХIХ в. в Британии началась формальная полемика между банковской и денежной школами.

Плодотворные идеи Саламанкской школы в области денежной теории позже получили развитие у итальянцев Бернардо Даванцати[625] и Джеминиано Монтанари, книга которого La moneta была опубликована в 1683 г.[626] В своих трактатах итальянские мыслители, использовав работы Саламанкской школы в качестве отправной точки, развили количественную теорию денег, предложенную Аспилькуэтой и другими испанскими схоластами. Хотя влияние этого направления денежной теории вскоре распространилось и на Англию, о чем свидетельствуют работы Уильяма Петти (1623–1687)[627], Джона Локка (1632–1704)[628] и др., вплоть до Джона Ло, Ричарда Кантильона и Давида Юма мы не встречаем явных упоминаний о проблемах, порождаемых частичным резервированием как для собственно денежной системы, так и для реальной экономики.

Мы уже упоминали Джона Ло (1671–1729): в главе 2 мы коснулись его своеобразной личности, а также его утопических инфляционистских предложений по изменению денежной системы. Хотя он сформулировал некоторые ценные и оригинальные положения (например, он оспорил номиналистскую и общепринятую в то время концепцию происхождения денег Джона Локка[629]), Джону Ло принадлежит также первая попытка придать видимость академической респектабельности ложной и популярной идее, согласно которой увеличение количества денег в обращении всегда стимулирует рост экономической активности. На самом деле из верной начальной посылки (деньги как общепринятое средство обмена способствуют расширению торговли и стимулируют разделение труда) Ло сделал неверный вывод, согласно которому чем больше количество денег в обращении, тем больше количество сделок и тем выше интенсивность экономической деятельности. Этот неверный вывод, в свою очередь, привел к фатальной ошибке его доктрины: он решил, что предложение денег должно в каждый момент соответствовать «спросу» на них, а именно числу жителей и интенсивности экономической деятельности. Эта ошибка влечет за собой очередное неверное утверждение: если количество денег в обращении не увеличивается вслед за увеличением экономической активности, то последняя будет снижаться, а безработица — расти[630]. Теория Ло, позже опровергнутая Юмом и теоретиками денежной теории австрийской школы, в той или иной форме просуществовала до наших дней. Этим мы обязаны не только работам английских авторов банковской школы ХIХ в., но и современным нам монетаристам и кейнсианцам. Ло посчитал причиной низкого уровня экономической активности в Шотландии «снизившееся» предложение денег, доведя тем самым учение меркантилистов до логического завершения. Поэтому Ло утверждал, что главной целью экономической политики должно быть увеличение количества денег в обращении. Первую попытку реализовать эту идею он предпринял в 1705 г., предложив выпустить бумажные деньги, обеспеченные наиболее ценным реальным активом — землей[631]. Позже Ло изменил свои взгляды и сконцентрировал все свои экономические построения вокруг учреждения банковской системы на началах частичного резервирования.

Он предполагал увеличить предложение денег в необходимых для поддержания и стимулирования экономической активности количествах посредством эмиссии бумажных денег, размениваемых на металл. Мы не будем здесь вдаваться ни в детали инфляционного бума, порожденного системой Ло во Франции ХVIII в., ни в анализ краха этой системы, нанесшего огромный социальный и экономический ущерб этой стране.

Современником Джона Ло был его знакомый, банкир Ричард Кантильон (ок. 1680–1734), о жизни и приключениях которого мы уже писали. Кантильон, который был, как и Ло, спекулянтом и банкиром, был одарен огромной проницательностью в теоретических вопросах. Он осуществил чрезвычайно продуктивное исследование, посвященное влиянию, которое увеличение денег в обращении оказывает на цены, показав, как это влияние вначале проявляется в росте цен некоторых товаров и услуг и затем постепенно распространяется на всю экономическую систему. Кантильон, как и позже него Юм, утверждал, что изменения количества денег затрагивают в основном скорее структуру относительных цен, чем их общий уровень. Кантильон, будучи прежде всего банкиром-практиком, оправдывал частичное резервирование и использование банкиром в собственных операциях всего того (денег или ценных бумаг), что клиенты доверили ему в виде иррегулярной поклажи заменимых вещей, неотличимых одна от другой. Глава 6 части 3 («О банках и их кредите») его знаменитой работы «Опыт о природе торговли вообще» (Essai sur la nature du commerce en général) содержит первое теоретическое исследование банковского дела с частичным резервированием. Кантильон не только обосновывает сам этот институт, но также делает вывод, что банки при нормальных условиях могут спокойно вести дела при 10 %-ном коэффициенте резервирования. Кантильон пишет:

«Если частное лицо должно выплатить другому частному лицу тысячу унций, оно может дать ему в качестве платежа билет от банкира на эту сумму. Быть может, этот другой человек не пойдет за деньгами к банкиру, а сохранит билет, чтобы при случае расплатиться с третьим человеком, так что билет может переходить из рук в руки при крупных платежах и у банкира долго не будут требовать наличных денег. Найдется, пожалуй, лишь кто-нибудь один, не вполне доверяющий билетам, или кто-нибудь, кому надо уплатить мелкие суммы, и тогда он обменяет билет на деньги. В этом нашем первом примере банкир держит в кассе только десятую часть полученных денег»[632].

После Кантильона и до Юма нет никаких сколько-нибудь значимых упоминаний о банковской деятельности, за исключением интересных экскурсов в денежную теорию, имеющихся в работах Тюрго, Монтескье и Галиани[633].

Мысли Давида Юма (1711–1776) по денежной теории встречаются в трех небольших, но подробных и хорошо освещающих проблему эссе: «О деньгах», «О проценте» и «О торговом балансе»[634]. Особое внимание заслуживает опровержение Юмом меркантилистского заблуждения Джона Ло посредством доказательства того факта, что количество денег в обращении не связано с уровнем экономической активности. Юм отмечает, что количество денег в обращении совершенно не важно и воздействует только на тенденцию номинальных цен, как это установлено количественной теорией денег. Он пишет:

«Рассматривая какое-нибудь государство в нем самом, мы заметим, что большее или меньшее количество денег, находящихся в нем, не имеет никакого значения, потому что цена товаров всегда пропорциональна количеству денег»[635].

Вместе с тем Юм наряду с ошибочным утверждением о том, что количество денег не важно, делает и верное — о том, что увеличение и уменьшение количества денег в обращении оказывают весьма существенное воздействие на реальную экономику, поскольку эти изменения влияют прежде всего на структуру относительных цен, а не на «общий» уровень цен. В действительности обладателями новых денег становятся конкретные купцы и предприниматели (так же, как в случае уменьшения денежного предложения, первые последствия в форме падения продаж проявляются не для всех сразу, а сначала лишь для некоторых продавцов). Именно так начинается искусственный бум (или спад), имеющий далеко идущие последствия для экономической активности. Юм пишет:

«По моему мнению, только в течение этого промежутка между увеличением количества денег и повышением цен увеличение количества золота и серебра благоприятно для промышленности»[636].

Юм не располагал теорией капитала, которая могла бы подсказать ему, каким образом искусственное увеличение количества денег наносит ущерб производственной структуре, провоцируя спад, который представляет собой неизбежное изменение экономической динамики на обратное по сравнению с начальным эффектом, производимым этим увеличением. Несмотря на отсутствие у него такой теории, Юм интуитивно правильно оценивал этот процесс и выражал сомнение в том, что кредитная экспансия и выпуск бумажных денег обеспечивают долгосрочные преимущества.

«Это обстоятельство и заставило меня усомниться в пользе банков и бумажного кредита, которые обыкновенно считаются безусловно выгодными для всякой нации»[637].

Поэтому Юм осуждал кредитную экспансию вообще и частичное резервирование в частности и, как было показано в главе 2, настаивал на соблюдении требования 100 %-ного резервирования в банковском деле. Юм заключает:

«Но искусственное увеличение этого вида кредита никогда не может быть выгодно для торговой нации; напротив, оно приносит ей вред, ведя к увеличению количества денег сверх их естественной соразмерности с трудом и товарами, а следовательно, и к повышению цен в ущерб купцу и мануфактуристу. С этой точки зрения надо признать, что самым полезным банком был бы тот, который запирал бы в кассу все получаемые им деньги и никогда не увеличивал бы количества денег, находящихся в обращении [это случай Амстердамского банка], как делают банки, вкладывающие известную часть своих капиталов в торговлю»[638].

Таким же ценным является эссе Юма «О проценте», полностью посвященное критике меркантилистской (а сегодня кейнсианской) концепции, согласно которой между количеством денег и процентной ставкой существует связь. Довод Юма звучит следующим образом:

«В самом деле, предположим, что в одну ночь в карман каждого гражданина Великобритании каким-нибудь чудом опущено по пять фунтов стерлингов; это более чем удвоило бы количество денег, которое в настоящее время обращается в государстве. Между тем ни на другой день, ни в последующие дни число заимодавцев не увеличится и такса процентов не изменится…»[639].

Согласно Юму влияние денег на процентную ставку является всего лишь временным (иными словами, краткосрочным). Оно проявляется в момент, когда количество денег увеличивается вследствие кредитной экспансии и запускается тот процесс, который по своему завершению приводит процент к его первоначальной ставке. При превышении числа кредиторов над заемщиками, «такса процентов падает, и притом тем быстрее, что владельцы этих больших капиталов не находят в своей стране никакого торгового или промышленного занятия и не могут иначе эксплуатировать свои деньги, как путем отдачи их под проценты. Но когда нация переварит эту новую массу золота и серебра и деньги обойдут все государство, тогда тотчас восстановится прежнее положение вещей, потому что и землевладельцы, и новые капиталисты, ведя праздный образ жизни, тратят больше, чем получают доходов, и первые с каждым днем входят во все большие долги, а вторые расходуют свой капитал до тех пор, пока не исчерпают его совершенно. В стране может еще находиться все прежнее количество денег, и оно может обнаруживать свое действие в повышении цен, но так как крупных капиталов уже не существует, то восстановится прежнее несоответствие между количеством заимодавцев и числом лиц, нуждающихся в займе, и, следовательно, норма процентов снова начнет возрастать»[640]. Два кратких очерка Юма являют собой образец самого сжатого корректного экономического анализа, который только можно обнаружить в литературе. Остается только гадать, насколько изменились бы экономическая теория и социальная реальность, если бы Кейнс и ему подобные авторы в самом начале своей деятельности прочли бы и поняли эти важнейшие выводы Юма, выработав у себя иммунитет к обветшалым меркантилистским идеям, которые, появляясь вновь и вновь, всякий раз воспринимаются как нечто новое[641].

По сравнению с Юмом вклад Адама Смита [в теорию денег и банковского дела] представляет собой, по большей части, очевидный шаг назад. Смит не только явным образом высказывался в пользу бумажных денег и банковского кредита, но и открыто поддержал практику частичного резервирования. Действительно, Смит пишет: «Все, что может банк по всем правилам ссужать какому-то купцу или предпринимателю, не есть полный капитал, с которым последний ведет дело, и даже не сколь-нибудь значительная часть этого капитала, но только та его часть, которую он в противном случае был бы вынужден держать без употребления, притом в наличных деньгах, чтобы производить текущие платежи»[642]. Единственное ограничение, которое Смит налагал на предоставление ссуд против вкладов до востребования, состояло в том, что банки должны обращаться с этими вкладами «благоразумно», поскольку, если они будут действовать неосторожно, они потеряют доверие потребителей и разорятся. Как и в случае с теми схоластами Саламанкской школы (Молина и Луго), которые были наиболее близки по своим взглядам к позднейшим представителям банковской школы, Смит нигде не определяет критерия, на основании которого он считает операции «благоразумными». Он так и не понял, какой разрушительный эффект временная кредитная экспансия оказывает на производственную структуру (в той мере, в какой она превосходит размер добровольных сбережений)[643].

В период после Адама Смита наиболее значительными исследователями банковской деятельности были Генри Торнтон и Давид Рикардо. В 1802 г. Торнтон, сам будучи банкиром, опубликовал примечательную книгу по денежной теории: «Исследование природы и последствий бумажного кредита в Великобритании» (Ап Inquiry into the Nature and Effects of the Paper Credit of Great Britain)[644]. Торнтон весьма точно проанализировал воздействие, оказываемое кредитной экспансией на цены на разных стадиях производственной структуры. Он даже установил, что, когда ставка по банковским кредитам ниже «средней нормы прибыли» компаний — получателей этих кредитов, имеет место необоснованная эмиссия векселей, запускающая инфляцию и в долгосрочном периоде вызывающая спад. Интуиция Торнтона позволила ему предвосхитить не только теорию естественного процента, впоследствии разработанную Викселлем, но и во многом выводы о природе экономических циклов, сделанных в рамках австрийской школы[645].

После Торнтона наиболее достойная внимания работа была написана Давидом Рикардо, который подобно Юму не доверял банкам. Рикардо может быть назван официальным прародителем английской денежной школы. Рикардо решительно осуждал злоупотребления, совершавшиеся современными ему банкирами и, в частности, выражал негодование по поводу ущерба, наносимого низшим и средним классам в периоды, когда банки оказывались не в состоянии выполнить свои обещания. Он считал это явление следствием нарушения принципов банковской деятельности и, хотя не предугадал позднейшее развитие этой концепции представителями австрийской школы в детально разработанную теорию фидуциарного кредита, объясняющую цикл, но по крайней мере понимал, что искусственный процесс экспансии и последующего сжатия кредита есть результат определенной банковской практики, а именно — произвольной эмиссии банкнот, не обеспеченных металлическими деньгами, и вбрасывания этих денег в экономику посредством кредитной экспансии[646].

В следующем разделе мы детально проанализируем ключевые положения денежной школы, начиная с Рикардо, а также главные постулаты банковской школы[647].

Дискуссия между денежной и банковской школами.

В первой половине ХIХ в. благодаря усилиям представителей так называемой банковской школы популярные аргументы, выдвигаемые сторонниками банковского дела на началах частичного резервирования начиная с Саламанкской школы, были обобщены и систематизированы в Англии[648]. В этот период сформировалась значительная по количеству участников группа теоретиков (Парнелл, Уилсон, Маклеод, Тук, Фуллартон и др.), которые собрали воедино и систематизировали три главных положения банковской школы, а именно: (а) банковская деятельность на началах частичного резервирования оправдана с юридической и экономико-теоретической точек зрения и является чрезвычайно полезной для экономики; (б) идеальная денежная система — это система, допускающая увеличение предложения денег для удовлетворения «потребностей торговли», в частности, для того, чтобы соответствовать росту населения и развитию экономики; и (в) банковская система с частичным резервированием посредством кредитной экспансии и выпуска бумажных денег, не обеспеченных товарными деньгами, позволяет увеличивать предложение денег для удовлетворения «потребностей торговли» безо всяких инфляционных эффектов или нарушений производственной структуры.

Наиболее авторитетным представителем банковской школы был, без сомнения, Джон Фуллартон (ок. 1780–1849). Он был одним из наиболее популярных авторов этого направления и в 1844 г. издал книгу «О регулировании денежного обращения» (On regulation of Currencies)[649], получившую широкую известность. В этой книге Фуллартон сформулировал свою знаменитую доктрину возврата банкнот и кредита (известную как закон или принцип Фуллартона). Согласно Фуллартону кредитная экспансия в форме банкнот, выпускаемых банковской системой с частичным резервированием, не создает никакой угрозы инфляции, поскольку банкноты попадают в экономику в качестве ссуд, а не как платежные средства, непосредственно уплачиваемые за товары и услуги. В результате, доказывает Фуллартон, когда экономика «нуждается» в большем количестве средств обмена, она увеличивает спрос на ссуды, а когда эта нужда уменьшается, ссуды погашаются и деньги притекают обратно в банки. Таким образом, согласно Фуллартону, кредитная экспансия вообще не оказывает негативного воздействия на экономику. Эта доктрина стала довольно популярной, хотя она и представляла собой очевидный шаг назад по сравнению с тем вкладом в денежную теорию, который сделали Юм и другие авторы. Несмотря на это, доктрина Фуллартона получила неожиданную поддержку со стороны Джона Стюарта Милля, который в конце концов в общем и целом ее одобрил.

Выше мы подробнейшим образом разобрали причины, по которым базовые принципы банковской школы являются ложными. Лишь незнание элементарных основ денежной теории и теории капитала заставляет считать инфляционистские заблуждения сторонников этой школы чем-то заслуживающим доверия. Главная ошибка закона Фуллартона коренится в его непонимании природы фидуциарного кредита. Мы видели, что, когда банк учитывает векселя или предоставляет ссуды, он обменивает настоящие блага на будущие блага. Поскольку банки, расширяющие кредит, создают настоящие блага ex nihilo, единственный способ, которым может быть установлен естественный предел объему фидуциарных средств обращения, создаваемых банками, состоит в соблюдении одного условия: количество будущих благ, предлагаемых на рынке против банковских ссуд, должно быть каким-то образом ограничено. Однако, как указывает Мизес, в данном случае это условие не выполняется[650]. В действительности банки могут расширять кредит бесконечно — просто понижая процентную ставку по соответствующим ссудам. Более того, поскольку получатели ссуд обещают вернуть большее количество денежных единиц в конце определенного временного периода, пределов расширению кредита не существует. В самом деле — заемщики могут погашать свою задолженность новыми денежными единицами, которые банковская система создаст из ничего в будущем. Как пишет Мизес, «Фуллартон не учел, что для погашения ссуды должник может получить необходимое количество фидуциарных средств обращения в виде новой ссуды»[651].

Хотя как теоретики адепты банковской школы оказались несостоятельными, в одном отношении они все же были правы. Авторы этой школы были первыми, кто заново сформулировал денежную доктрину «банковского» крыла Саламанкской школы. Они совершенно верно указывали, что остатки банковских депозитов выполняют точно такие же экономические функции, что и банкноты. Как будет показано ниже, в ходе дискуссии между банковской и денежной школами представители последней концентрировали свое внимание исключительно на негативных эффектах необеспеченных банкнот, в то время как сторонники банковской школы совершенно справедливо указывали, что, если выводы денежной школы верны (а они были верны), их следует в равной мере применять и к банковским депозитам, поскольку по своей экономической роли они являются точно такими же банковскими деньгами, как и необеспеченные банкноты. Признавая в этой трактовке банковских вкладов как части денежного предложения приоритет тех ученых Саламанкской школы, которые являлись наиболее активными защитниками банковского дела (Луис де Молина, Хуан де Луго и др.), необходимо отметить, что в Англии к началу ХIХ в. эта школа была прочно забыта. Банковская школа совершила это открытие заново. Приоритет, пожалуй, следует отдать Генри Торнтону, который, выступая 17 ноября 1797 г. перед парламентским комитетом по приостановлению платежей наличными Банком Англии (Committee on the Restriction of Payments in Cash by the Bank), показал:

«Остатки на счетах в банке в весьма значительной степени должны рассматриваться аналогично тому, как рассматриваются находящиеся в обращении бумажные банкноты»[652].

Кроме того, в 1826 г. Джеймс Пеннингтон сделал недвусмысленное заявление на этот счет:

«Безналичные кредиты, создаваемые лондонским банкиром посредством записей в своих книгах, и простые векселя провинциального банкира по сути являются одним и тем же, представляя собой разные формы кредита, призванные выполнять одну и ту же функцию… и те, и другие являются заместителями металлических денег, что позволяет им значительно расширяться и сжиматься вне связи с увеличением или уменьшением базиса, на котором они покоятся»[653]. (курсив мой. — У. де С.).

В 1831 г. в США Алберт Галлатин выявил экономическую эквивалентность банкнот и депозитов, сформулировав это даже более явным образом, чем Конди Раге, а именно:

«Кредиты в виде текущих счетов или депозитов в наших банках по своему происхождению также совершенно подобны банкнотам. Таким образом, мы не можем не трактовать суммарный объем кредитов, уплачиваемых по требованию, числящийся в книгах нескольких банков, как часть денежного обращения Соединенных Штатов»[654].

Однако, несмотря на ценный вклад банковской школы, заново открывшей, что банковские депозиты и бумажные банкноты выполняют одну и ту же экономическую функцию, замещая металлические деньги и порождая одни и те же проблемы, остальные элементы банковской школы, как показал Мизес, были глубоко ошибочными. Теоретики этого направления были не в состоянии последовательно отстаивать идеи, противоречащие одна другой. Они безуспешно пытались опровергнуть количественную теорию денег и потерпели неудачу в своих попытках разработать внятную теорию ставки процента[655].

Банковская школа подверглась резкой критике со стороны представителей денежной школы, продолжавших старинную традицию, которая восходила не только к группе саламанкских схоластиков, придерживавшихся наиболее бескомпромиссных взглядов на банковское дело (Саравия-де-ла-Калье, Мартин де Аспилькуэта и в меньшей степени Томас де Меркадо), но и, как было показано выше, к Юму и Рикардо. Ведущими теоретиками английской денежной школы ХIХ в. были Роберт Торренс, С. Дж. Ллойд (впоследствии — лорд Оверстоун), Дж. Р. Мак-Куллох и Джордж Норманн[656]. Теоретики денежной школы дали адекватное объяснение чередующимся волнам бумов и спадов, которые накатывали на британскую экономику в 1830–1840-х годах, а именно: они установили, что источником бума является кредитная экспансия, которую инициирует Банк Англии, и продолжают остальные британские банки. Золото систематически утекало из Соединенного Королевства всякий раз, когда его торговые партнеры не были вовлечены в свою национальную кредитную экспансию или ее темпы были ниже, чем в Британии, где банковская система с частичным резервированием была развита в наибольшей мере. Все аргументы, выдвигавшиеся теоретиками банковской школы для опровержения центрального утверждения денежной школы, согласно которому отток золота и металлических денег из Великобритании является неизбежным следствием внутренней кредитной экспансии, оказывались несостоятельными. Однако сторонники денежной школы допустили три серьезные ошибки, в долгосрочном аспекте оказавшиеся фатальными. Во-первых, они не поняли, что банковские депозиты играют ту же роль, что и банкноты, не обеспеченные металлическими деньгами. Во-вторых, они не смогли дополнить свою верную денежную теорию исчерпывающим объяснением экономического цикла. Они лишь скользнули по поверхности этой проблемы, но, не имея адекватной теории капитала, оказались не в состоянии понять, что экспансия банковского кредита оказывает негативное воздействие на разные стадии производства капитальных благ, образующие производственную структуру экономики. Они не провели детального анализа взаимосвязей между изменениями предложения денег и рыночной ставкой процента, тем самым неявно полагаясь на наивное ошибочное допущение о нейтральности денег (идея, которую сегодня разделяют монетаристы). В итоге денежная теория этой школы была полностью интегрирована с теорией капитала в рамках общей теории экономического цикла лишь в 1912 г., когда Людвиг фон Мизес реформировал учение денежной школы. Третья фатальная ошибка денежной школы связана с идеей, восходящей еще к Рикардо. Согласно этой идее лучшим способом нейтрализовать опасность инфляции, вызванной принятием рекомендаций банковской школы, является наделение официального центрального банка монополией на эмиссию бумажных денег[657]. Теоретики денежной школы не сумели понять, что в долгосрочном периоде такой институт будет использован теми же сторонниками банковской школы для активизации кредитной экспансии посредством эмиссии банкнот и создания депозитов.

Эти три ошибки денежной школы оказались поистине роковыми: именно из-за них знаменитый Банковский акт, или Закон о чартере Банка Англии (Bank Charter Act) сэра Роберта Пиля, утвержденный 19 июля 1844 г., несмотря на все благие намерения своих составителей, не смог предотвратить создание фидуциарных средств обращения (депозитов, не обеспеченных металлическими деньгами), хотя и запретил эмиссию необеспеченных банкнот. В итоге, несмотря на то что Закон Пиля ознаменовал начало монополии центрального банка на эмиссию банкнот, причем последний теоретически выпускал только банкноты, полностью обеспеченные металлическими деньгами (100 %-ное резервирование), частные банки могли свободно расширять предложение денег, предлагая кредиты и открывая соответствующие депозиты из ничего. Поэтому чередование кредитных бумов и следующих за ними крахов и депрессий продолжилось, и Банк Англии был вынужден время от времени приостанавливать действие Закона Пиля и эмитировать бумажные деньги для удовлетворения спроса частных банков на ликвидность, тем самым спасая их от возможного банкротства. Ирония состоит в том, что денежная школа поддержала идею создания центрального банка, который постепенно, в основном вследствие политического давления и под влиянием теоретиков банковской школы, в конце концов стал оправдывать и проводить безрассудную денежную политику и заниматься финансовыми безобразиями, существенно более масштабными и опасными, чем те, для предотвращения которых он создавался[658].

Итак, потерпев полное поражение в качестве теории, на практике банковская школа одержала триумфальную победу. Цели, которые ставили перед собой авторы закона Пиля, не были достигнуты, поскольку этот закон не запретил выдачу новых кредитов и создание депозитов без наличия 100 %-ного резерва. В итоге период повторяющихся бумов и спадов продолжился, что сильнейшим образом подорвало престиж практических предложений и теоретических положений денежной школы. Таким образом, требования инфляционистской политики, которая предполагает кредитную экспансию, требования, основанные на всех имеющихся под рукой меркантилистских теориях банковской школы, обрели благодатную почву в системе с центральным банком, которая в конце концов превратилась в инструмент интервенционизма, планового кредита и денежной политики, так или иначе имеющей своей целью ничем не сдерживаемую эмиссию и кредитную экспансию.

Только Модесте, Чернуски, Хюбнер, Михаэлис и позже Мизес с его намного более мощным аналитическим аппаратом сумели понять, что рекомендации денежной школы в области системы центрального банка были ошибочными. Они поняли, что лучшим и единственным способом воплотить представления этой школы о здоровой денежной системе является свободная банковская деятельность, подчиненная частному праву (т. е. требованию 100 %-ного резервирования), без всяких привилегий и исключений. Более детально мы рассмотрим этот вопрос в следующем разделе, при изучении дебатов между сторонниками свободной банковской деятельности и сторонниками банковской системы с центральным банком.

2. Дискуссии между сторонниками центрального банка и свободной банковской деятельности.

Изучение дискуссий ХIХ в. между сторонниками центрального банка и теми, кто отстаивал свободу банковской деятельности, следует начать с признания неоспоримой тесной связи, имевшейся между банковской школой и сторонниками свободной банковской деятельности, с одной стороны, и между денежной школой и адептами центрального банка — с другой[659]. Почему сторонники частичного резервирования в целом поддерживали поначалу идею банковской деятельности, свободной от всякого вмешательства, понять довольно просто — они стремились продолжать вести бизнес на основе частичного резервирования. Аналогично для денежной школы, вообще относившейся к банкам с подозрением, была вполне естественной достаточно наивная попытка, установив государственное регулирование в этой отрасли — в форме центрального банка, — пытаться избежать тех сторон банковской деятельности, которые оправдывала банковская школа.

Аргументы Парнелла в защиту свободной банковской деятельности и ответ Мак-Куллоха и Лонгфилда.

В наши намерения не входит давать исчерпывающее изложение всей проблематики, касающейся соотношения между школой свободной банковской деятельности и школой центрального банка, поскольку на эту тему имеются великолепные исследования, выполненные Верой Смит и другими авторами. Тем не менее некоторые аспекты этой проблемы заслуживают дополнительного внимания. Важное обстоятельство, которое мы должны иметь в виду, состоит в следующем. Аргументами для большинства сторонников свободной банковской деятельности служили несостоятельные инфляционистские доводы банковской школы, проанализированные в предыдущем разделе. Таким образом, вне зависимости от влияния, оказанного на экономику системой свободной банковской деятельности, теоретические основания, на которых большинство ее сторонников строили свою аргументацию, были совершенно ложными или, в лучшем случае, весьма спорными. Поэтому в течение всего того периода представители школы свободной банковской деятельности и получили так мало ценных в теоретическом отношении результатов. Одним из таких результатов стало понимание того обстоятельства, что банковские депозиты играют ту же экономическую роль, что и необеспеченные банкноты. Другой результат, имеющий более частный характер, был получен сэром Генри Парнеллом в 1827 г. Согласно Парнеллу система свободной банковской деятельности кладет естественный предел эмиссии банкнот, поскольку банки испытывают давление со стороны соответствующей межбанковской расчетной палаты. Парнелл считал, что такие расчетные палаты получат распространение — по примеру Шотландии — везде, где будет осуществляться свободная конкуренция банков — эмитентов банкнот. Он отмечал, что в условиях неограниченной свободы банковской деятельности банки будут не в состоянии беспредельно увеличивать объем эмитируемых ими бумажных денег, так как банки-конкуренты через расчетную палату будут предлагать эти деньги к обмену на металлические деньги. Таким образом, банки, страшась оказаться неспособными противостоять отливу золота под напором требований банков-корреспондентов, преследуя собственные интересы, будут соблюдать жесткие ограничения на эмиссию фидуциарных средств обращения[660]. Это соображение Парнелла является весьма ценным: именно оно составляет ядро системы аргументов, используемых в защиту свободной банковской деятельности и сегодня. Подход Парнелла был использован и развит в том числе и некоторыми авторами денежной школы, теми, кто в высшей степени критично относился к идее центрального банка (в частности, Людвигом фон Мизесом)[661].

Ложное противостояние.

Тезис Парнелла был оспорен двумя видными теоретиками денежной школы: Дж. Р. Мак-Куллохом и С. М. Лонгфилдом. Мак-Куллох указал, что механизм, описанный Парнеллом, не позволяет сдержать инфляцию в том случае, если все банки, действующие по системе свободной банковской деятельности, коллективно поднимут волну расширения эмиссии необеспеченных банкнот[662]. Критика со стороны Сэмюэля Монтифорта Лонгфилда простиралась еще дальше. Он утверждал, что даже если объем эмитированных бумажных денег (бумажно-денежную базу) увеличивает один-единственный банк, то при системе свободной банковской деятельности остальные банки будут вынуждены последовать его примеру, чтобы сохранить свою долю на рынке или не допустить падения прибыли[663]. В аргументации Лонгфилда содержится зерно истины, поскольку ликвидация избыточных банкнот в расчетной палате занимает время, что неизменно порождает непреодолимое искушение увеличить эмиссию в расчете на то, что рано или поздно все банки сделают то же самое. В этих условиях первый банк, начавший проводить инфляционную политику [в отношении эмитируемых им банкнот], получит наибольшую прибыль и в конце концов займет доминирующее положение по отношению к своим конкурентам.

Безотносительно к теоретическим основаниям аргументации Парнелла, равно как и Мак-Куллоха и Лонгфилда, одно можно утверждать с полной определенностью: эта дискуссия породила ложное противостояние между сторонниками центрального банка и свободной банковской деятельности. Мы используем здесь термин «ложное», поскольку входе теоретической дискуссии обе стороны проигнорировали самое существенное во всей этой проблематике. Парнелл совершенно справедливо указывал, что при свободной банковской деятельности расчетная палата действует как буфер между изолированными точками, генерирующими денежную экспансию, которая осуществляется путем эмиссии банкнот. В то же время Мак-Куллох и Лонгфилд также были правы, указывая на то, что аргумент Парнелла не действует, если все банки одновременно начинают проводить политику денежной экспансии. Несмотря на это, теоретики денежной школы считали, что их возражения на замечание Парнелла усиливают prima facie их аргументацию в пользу центрального банка, который, как они считали, сможет обеспечить наиболее действенную защиту против негативных последствий свободной банковской деятельности. В свою очередь, Парнелл, хотя и стоял на позициях защиты свободы банковской деятельности, признавал, что активность банков должна будет ограничиваться системой межбанковских расчетных палат, которые послужат страховкой от беспечного расширения их бумажно-денежной базы. Однако он не смог понять, что вне зависимости от справедливости аргументов Мак-Куллоха и Лонгфилда возвращение [банковского регулирования] к традиционным принципам права и требование 100 %-ного резервирования гораздо проще и эффективней регулируют банковскую деятельность, чем система расчетных палат. Упустив из виду эту возможность, по крайней мере в отношении банковских вкладов, Мак-Куллох, Лонгфилд и другие представители этого ответвления денежной школы совершили решающую ошибку. Оправдав создание центрального банка, эта группа исследователей и публицистов непреднамеренно открыла дорогу будущей инфляционистской политике своих протеже — центральных банков[664].

Институт центрального банка.

Так началось длительное противостояние между защитниками свободы банковской деятельности и адептами центрального банка. Последние выдвинули следующие доводы против банковской школы и сторонников свободной банковской деятельности.

Первый аргумент заключается в том, что система свободной банковской деятельности по самой своей природе предрасположена к кризисам отдельных изолированных банков, что наносит ущерб клиентам банка — его вкладчикам и держателям его банкнот. В этих условиях нужен официальный центральный банк, который должен иметь возможность вмешаться с тем, чтобы защитить держателей банкнот и вкладчиков в случае, когда такой кризис наступит. Этот аргумент является откровенно патерналистским и призван оправдать существование уже имеющихся центральных банков. При этом игнорируется тот факт, что в долгосрочной перспективе наличие такой помощи угрожает бесперебойному функционированию банковской системы, которое в норме зависит от постоянного и активного надзора собственников и управляющих и от доверия к ним со стороны публики. Надзор ослабляется, а доверие растет, когда публика воспринимает вмешательство центрального банка как само собой разумеющееся средство избежать любого ущерба в случае банкротства банка. Более того, при наличии центрального банка банкиры фактически начинают демонстрировать меньшую ответственность, поскольку они тоже уверены в том, что центральный банк придет к ним на выручку, когда это понадобится. Следовательно, весьма вероятно, что наличие центрального банка усугубляет кризисы частных банков — в последнее время тому было несколько свидетельств. Именно система «страхования вкладов» во многих странах в наибольшей степени подталкивает банкиров к безответственным действиям и соответственно к возникновению и углублению банковских крахов. Тем не менее, рассмотренные в политическом измерении, эти патерналистские аргументы оказали огромное влияние, сделав идею центрального банка практически непобедимой. В любом случае этот первый аргумент ознаменовал начало фальстарта в дискуссии между сторонниками свободной банковской деятельности, с одной стороны, и центрального банка — с другой. Говоря о фальстарте, мы хотим подчеркнуть, что этот аргумент был бы лишен всякого смысла, если бы [применительно к банковскому делу] действовали традиционные принципы права и для банков было вновь установлено требование 100 %-ного резервирования. В этих условиях держателям банкнот и владельцам вкладов не могло бы быть нанесено никакого ущерба, поскольку они в любое время могли бы забрать свои деньги вне зависимости от той судьбы, которая постигла их банк. Таким образом, патерналистский аргумент, согласно которому центральный банк нужен для того, чтобы защитить интересы тех, кто терпит ущерб, не имеет смысла. Если встать на позиции сторонников свободной банковской деятельности, то первый довод в пользу центрального банка выглядит чрезвычайно сомнительным, поскольку в условиях этой свободы и при соблюдении традиционных принципов права и 100 %-ном резервировании он не имеет никакого отношения к делу.

Второй аргумент, выдвигавшийся в защиту центрального банка, восходит к идее, согласно которой банковская система, контролируемая центральным банком, обеспечит меньшее число экономических кризисов, чем система свободной банковской деятельности. Этот аргумент, так же как и первый, представляет собой пример использования в полемике недостаточно изученного материала. Мы видели, что свободная банковская деятельность с частичным резервированием может стимулировать увеличение денежного предложения в форме кредитов, а такой рост всегда искажает производственную структуру капитальных благ и служит эндогенным и регулярно срабатывающим пусковым механизмом, который разворачивает вспять экономический подъем, что проявляется в периодических экономических спадах, которые сказываются весьма тяжело, в частности на банках. Именно желание защитить банки от последствий повторяющихся кризисов, провоцируемых банковским делом на основе частичного резервирования, побуждало самих банкиров требовать создания центрального банка, который мог бы ссужать им деньги в качестве кредитора последней инстанции. Опыт показал, что вместо того, чтобы сглаживать экономические кризисы, наступление эпохи центральных банков ознаменовалось их обострением. Хотя при свободной банковской деятельности с частичным резервированием процесс экспансии кредита, провоцирующий кризисы, неизбежен, механизмы коррекции сделанных экономических ошибок при такой системе работают быстрее, чем при наличии центрального банка. Угроза потери доверия со стороны публики является не единственным фактором, ограничивающим поведение наиболее экспансионистских банков, резервы которых стремительно уменьшаются, когда держатели их банкнот бросаются обменивать их на металлические деньги. Межбанковские расчетные палаты, операции которых затрагивают состояние банковских депозитов, также дисциплинируют поведение тех банков, которые расширяют свою кредитную базу быстрее других. Даже в том случае, когда большинство банков создают депозиты и эмитируют банкноты одновременно, стихийный процесс, описанный теорией экономического цикла, вскоре приводит к критической точке и разворачивает начальный экспансионистский тренд, вызывая банкротства наименее ликвидных банков. В противоположность этому, наличие центрального банка, кредитора последней инстанции, может продлить процесс кредитно-денежной экспансии существенно дольше по сравнению со временем, которое проходит до неизбежной коррекции при свободной банковской деятельности. Невозможно игнорировать внутреннее противоречие, заложенное в конструкции такого института, как центральный банк, который — теоретически — создавался для ограничения денежной экспансии, для поддержания экономической стабильности и предотвращения кризисов, а на практике служит источником дополнительной ликвидности в огромных масштабах в те моменты, когда банки переживают кризис и панические набеги вкладчиков. Если принять во внимание такие факторы, как политическое давление и инфляционистские желания публики, станет понятно, почему инфляция и ее неизбежное следствие — искажение производственной структуры — при центральном банке приводят к более разрушительным и глубоким экономическим кризисам, чем при системе свободной банковской деятельности. Таким образом, мы должны заключить, что и второй аргумент в пользу центрального банка не имеет под собой оснований, так как само существование этого института ведет к углублению экономических кризисов и спадов. Тем не менее необходимо также признать, что кризисы происходят и при свободной банковской деятельности с частичным резервированием, хотя их последствия и не столь разрушительны, как в условиях денежной системы, управляемой центральным банком. Мы уже останавливались на этом моменте в предыдущих главах и будем возвращаться к нему в последующих. В любом случае мы не должны принимать жизнь с периодическими экономическими кризисами и спадами как нечто неизбежное, поскольку достаточно возобновить применение к банкам общих принципов права (что означает требование 100 %-ного резервирования), чтобы предотвратить негативные последствия свободной банковской деятельности для экономики. При этом условии исчезает сама наиболее часто упоминаемая причина создания центрального банка.

Третий аргумент в пользу создания центрального банка состоит в указании на необходимость предложения ликвидности как лучшего средства справиться с кризисом, когда он уже разразился. Здесь опять мы, очевидно, имеем дело с неспособностью правильно определить корень экономических проблем банковского дела. Это приводит теоретиков к серьезной ошибке, которую они продемонстрировали в ходе полемики между сторонниками центральных банков и сторонниками свободы банковской деятельности. Действительно, в условиях свободы банковской деятельности работа межбанковских расчетных палат и задача поддержания доверия со стороны публики ограничивают масштабы кредитной экспансии в банковской системе, основанной на частичном резервировании. Однако эти факторы не могут полностью заблокировать кредитную экспансию, следовательно, неизбежно будут возникать банковские кризисы и спады. Кризисы и спады, без сомнения, предоставляют политикам и технократам великолепный повод организовывать кампанию в поддержку учреждения центрального банка. Очевидно, что само существование банковского дела на началах частичного резервирования неизбежно приводит к появлению центрального банка в качестве кредитора последней инстанции. До тех пор пока в банковском деле не будет восстановлено действие общих принципов права и требование 100 %-ного резервирования, исчезновение центрального банка выглядит практически немыслимым (иными словами, [на определенном этапе] он неизбежно появляется и устойчиво существует).

В то же время учреждение центрального банка с целью противодействия кризисам обычно приводит к ужесточению экономических спадов. Существование кредитора последней инстанции лишь интенсифицирует процесс кредитной экспансии, делает его более быстрым и длительным, чем он был бы в условиях частичного резервирования частных банков, ведущих свою деятельность свободно (т. е. без наличия центрального банка). Поэтому убеждение, согласно которому эффективные способы противодействия разрушительным экономическим и банковским кризисам предполагают в качестве обязательного условия существование центрального банка, является парадоксальным — ведь именно существование этого института в конечном счете является главной причиной возникновения и обострения этих кризисов. Тем не менее позволим себе напомнить, что, даже если частичное резервирование в условиях свободы банковской деятельности и позволяет смягчить кризисы, оно не в состоянии полностью исключить их наступление. Вследствие этого при такой системе различные экономические агенты, прежде всего банкиры и клиенты тех банков, которые несут потери при очередном кризисе, неизменно активно выступают с требованиями учредить режим центрального банка. Единственным способом, позволяющим разорвать этот порочный круг, является признание того факта, что главной проблемой является практика частичного резервирования. В действительности восстановление требования о 100 %-ном резервировании позволит не только избежать банковских кризисов и повторяющихся экономических спадов, но и обесценивает этот третий довод, который является одним из наиболее популярных аргументов, привлекаемых для того, чтобы обосновать существование центрального банка.

В поддержку центрального банка выдвигались еще два аргумента, имеющих вспомогательный характер. Первый из них исходит из некоей «потребности» в «рациональной» денежной политике, навязываемой сверху посредством центрального банка. Второй связан с первым и сводится к идее о необходимости адекватной политики международного сотрудничества в денежной сфере. Достижение этой цели, как предполагается, также требует наличия в разных странах центральных банков. Теоретическая невозможность проведения централизованной денежно-банковской политики на основе принуждения доказывается применением общей теоремы о невозможности социализма к банковской и финансовой сферам. Этому будет посвящен самостоятельный раздел, в котором мы детально исследуем эти два последних довода.

Позиция теоретиков денежной школы — сторонников свободной банковской деятельности.

Теоретики денежной школы оказались не способны понять тождественность экономических последствий использования банковских вкладов, с одной стороны, и банкнот — с другой. По этой причине, а также в силу своей наивной веры в то, что создание центрального банка станет средством нейтрализации вредных свойств банковского дела на началах частичного резервирования, они оказались не в состоянии предвидеть, что прописываемое ими лекарство будет иметь гораздо более опасные последствия, чем сама болезнь, которую это лекарство было призвано излечить (и которую теоретики денежной школы диагностировали совершенно правильно). Лишь небольшая группа представителей денежной школы осознавала, что выдвигаемые ими в качестве целей стабильность денежной системы и платежеспособность системы банковской подвергнутся много большему риску, если центральный банк будет создан. В качестве меньшего зла и для того, чтобы как можно в большей мере предотвратить злоупотребления, они рекомендовали создание или поддержание системы свободной банковской деятельности без центрального банка. Тем не менее большинство авторов денежной школы, выступавших за систему свободной банковской деятельности, прекрасно отдавали себе отчет в экспансионистском характере этой системы. Они всегда утверждали, что радикальное устранение возникающих при такой организации банковской системы проблем может быть достигнуто лишь при условии запрещения эмиссии дополнительных фидуциарных средств обращения (т. е. запрещения кредитной экспансии, не подкрепленной увеличением реальных добровольных сбережений). Предлагая систему, при которой банки могут свободно эмитировать банкноты и создавать депозиты, они рассчитывали на то, что межбанковские расчетные палаты, контроль со стороны клиентов и дисциплина рынка будут приводить к немедленному разорению банков, лишившихся доверия публики. По их мысли эта возможность должна была эффективно ограничивать эмиссию необеспеченных банкнот и создание депозитов[665].

Таким опосредованным образом они хотели перейти к желаемому 100 %-ному резервированию (и для банкнот, и для депозитов), к той цели, к которой следует стремиться всеми законными способами в любом историческом контексте.

Впервые эта идея была высказана во Франции Виктором Модесте[666]. Имея в виду достижение той же цели, Анри Чернуски заявил на заседании комиссии по изучению банковской деятельности 24 октября 1865 г.: «Я считаю, что то, что называется свободой банковской деятельности, в результате приведет к полному исчезновению банкнот во Франции. Я хочу каждому предоставить право эмитировать банкноты, чтобы больше никто не принимал банкнот»[667]. Доктрина Чернуски содержит лишь две ошибки. Во-первых, она касается только банкнот, игнорируя банковские депозиты. И, во-вторых, не является столь же радикальной, как теория Модесте, который рассматривал свободную банковскую деятельность с частичным резервированием как мошенничество, которое должно быть полностью запрещено.

Если французская денежная школа поставила вопрос о свободной банковской деятельности при соблюдении требования о 100 %-ном резервировании, то ряд немецких экономистов, прежде всего Хюбнер и Михаэлис, провели более глубокий теоретический анализ, который привел их к тем же выводам. Банковская паника 1819 г. в США вызвала сильную оппозицию как к банковскому делу на началах частичного резервирования, так и к концепции центрального банка. Эти соображения оказали существенное влияние на мнение немецких авторов. Как было показано выше, денежная теория, которую в США развивали Конди Раге, Уильям Гаудж, Джон Тейлор, Джон Рэндольф, Томас Харт Бентон, Мартин Ван Бурен и др., формировалась как критика банковской практики. Эти авторы и политические деятели[668] верно определили частичное резервирование как главную причину кризисов и сделали вывод о возвращении к 100 %-ному коэффициенту резервирования как единственном способе искоренить их[669]. Телькампф, посетивший в молодости США, стал там свидетелем разрушительных последствий банковского дела на основе частичного резервирования. Он воспринял жесткую монетарную доктрину, разрабатывавшуюся в те годы в Америке. По возвращении в Германию он получил профессорскую должность в университете г. Бреслау (Вроцлав). Телькампф написал несколько статей, в которых призвал к запрещению того, что он называл «эмиссия банками фидуциарных средств обращения»[670]. Некоторые взгляды Телькампфа и американской школы разделял также Отто Хюбнер. Хюбнер обнаружил, что чем меньше банки регулировались, тем реже они сталкивались с кризисами платежеспособности. Хюбнер считал, что выбор состоит между системой привилегированных банков, защищенных центральным банком и склонных к безответственной практике, с одной стороны, и системой свободной банковской деятельности без центрального банка, дарующего разные привилегии или предоставляющего защиту, — с другой. В рамках второй системы каждый банк с необходимостью будет отвечать за проводимую им политику, и, следовательно, банкиры будут вести дела более осмотрительно. Согласно Хюбнеру конечной целью должно быть прекращение эмиссии банкнот, не обеспеченных металлическими деньгами на 100 %. Однако он полагал, что в свете современной ему ситуации наиболее быстрым и эффективным способом приближения к идеальной системе была бы свобода банковской деятельности, при которой каждый банк был бы обязан полностью выполнять свои обязательства[671].

Еще в 1867 г. авторитетный ученый Филип Йозеф Гейер выдвинул теорию для объяснения экономических циклов (ставшую предшественницей теории, предлагаемой в настоящей книге), которую позже Мизес и Хайек довели до логического завершения. Гейер проделал безукоризненно точный анализ дефектов банковской системы с частичным резервированием и дал явное описание того, как эта система вызывает экономические кризисы. Согласно Гейеру банковская система продуцирует «искусственный капитал» (künstliches Kapital), под которым имеются в виду как раз фидуциарные средства обращения, генерируемые банками и не обеспеченные реальным богатством, которое накапливается в ходе добровольных сбережений. Гейер объясняет, почему начинается бум и почему повышетельная динамика с неизбежностью должна развернуться вспять в форме банковского кризиса и экономического спада[672]. Наконец, Михаэлис, как и Хюбнер, отстаивал свободу банковской деятельности в качестве меры, позволяющей прекратить злоупотребления и начать движение по направлению к идеальной системе с ее требованиями 100 %-ного резервирования[673].

Традиция Модесте, Чернуски, Хюбнера и Михаэлиса была продолжена Людвигом фон Мизесом, который в 1912 г. восстановил престиж положений денежной школы. Он не только установил эквивалентность банкнот и депозитов, но и подвел под денежную теорию основание — концепцию предельной полезности и теорию капитала Бём-Баверка. В итоге впервые возникла полная, непротиворечивая и интегрированная теория экономического цикла. Мизес понял, что английские теоретики денежной школы ошибались, рекомендуя учреждение центрального банка, и что лучшим (а на самом деле единственным) способом добиться достижения тех целей, которые эта школа ставила перед денежной политикой, направленной на обеспечение платежеспособности, было бы установление свободы банковской деятельности, подчиненной — безо всяких привилегий — частному праву (т. е. требованию 100 %-ного резервирования). Мизес, далее, признал, что большинство сторонников принципов банковской школы в конце концов с энтузиазмом поддержали идею учреждения центрального банка, выполняющего функцию кредитора последней инстанции и способного поэтому гарантировать и навсегда сохранить экспансионистские привилегии частных банкиров. Последние предпринимали все больше усилий к тому, чтобы уклониться от своих обязательств, посвятив себя доходному «бизнесу» создания фидуциарных средств обращения посредством кредитной экспансии, а поддержка со стороны центрального банка позволяла им не особенно заботиться о проблемах ликвидности. Неудивительно, что особенно критически Мизес оценивал Закон Пиля 1844 г. Несмотря на благие намерения, которыми руководствовались авторы законопроекта, этот закон не запретил кредитную экспансию посредством создания фидуциарных депозитов, как это было сделано в отношении эмиссии банкнот. Мизес также возложил на этот закон вину за то, что он стал инструментом для установления и проталкивания банковской системы с центральным банком, который, как мы показали выше, в конце концов был использован для оправдания и пропаганды политики, погрузившей денежную систему в состояние хаоса и обернувшейся финансовыми потрясениями, оказавшимися много хуже, чем те, для предотвращения которых все это затевалось.

Существенный вклад в исследование денег и экономического цикла был сделан Мизесом в его труде «Теория денег и фидуциарных средств обращения» (Theorie des Geldes und Umlaufsmittel), первое издание которого было опубликовано в 1912 г.[674] Только спустя восемь лет, в 1920 г., Мизес сформулировал свою знаменитую теорему о невозможности экономического расчета при социализме, положив начало важнейшей полемике, продолжавшейся многие десятилетия. Нет никаких свидетельств в пользу того, что Мизес понимал, что его аргументы 1920 г. о невозможности социализма непосредственно приложимы к банковской деятельности на основе частичного резервирования и в особенности к оценке последствий учреждения центрального банка. В следующем разделе мы будем защищать этот тезис, который сводится к следующему: наш анализ банковской системы с частичным резервированием и центральным банком представляет собой частный случай применения более общей теоремы (о теоретической невозможности социализма) к финансовой сфере[675].

3. Теорема о невозможности социализма и ее приложение к центральному банку.

В главе 2 было показано, что на протяжении истории центральные банки появлялись не как результат стихийных, эволюционных процессов на свободном рынке, а как следствие сознательного вмешательства государства в банковский сектор. Мотивы учреждения центрального банка восходят к неспособности властей адекватно определить права собственности вкладчиков и эффективно защитить их. Иными словами, к неспособности властей положить конец несанкционированному использованию банкирами средств клиентов, доверивших им свои вклады. Именно это открыло дорогу банковской деятельности с частичным резервированием, которая, как мы видели, позволила банкирам создавать новые денежные инструменты ex nihilo, обеспечивая им огромные прибыли. Мы уже изучили разрушительное воздействие, оказываемое такой банковской практикой на экономическую структуру (ошибочные инвестиции, жестокие кризисы и спады), которое, по идее, должно было бы заставить правительства предпринять всемерные усилия для того, чтобы обеспечить наконец соблюдение традиционных принципов права (требование 100 %-ного резервирования по вкладам до востребования). Однако история показывает, что вместо того, чтобы всеми силами добиваться соответствия банковской практики требованиям закона, правительства были первыми, кто воспользовался преимуществами такого типа банковского дела, предоставляя банкам множество привилегий. Пытаясь справиться с постоянными трудностями при сборе налогов, вызванными их собственным финансовым легкомыслием, правительства не только легализовали частичное резервирование в банковском деле путем предоставления соответствующих привилегий, но постоянно стремились извлечь выгоды из такой организации банковского дела, либо требуя, чтобы созданные из ничего ссуды направлялись им самим, либо напрямую подчиняя себе все или часть банковских операций, привлекательных частичным резервированием.

В свою очередь, частные банкиры, разумеется, заметили, что их отрасль характеризуется периодическими паниками и кризисами ликвидности, прерывающими столь доходные банковские операции. Поэтому частные банкиры были в первых рядах тех, кто требовал учреждения центрального банка, который в качестве кредитора последней инстанции мог бы гарантировать им выживание в трудные времена. Таким образом, интересы частных банкиров совпали с интересами государства и его центрального банка. Образовался симбиоз этих двух сил. Государство получило легкий способ финансировать свои расходы — посредством заимствований и инфляции; причем издержки этого способа прошли мимо внимания граждан, которые поначалу не несли дополнительного налогового бремени. Частные банкиры, со своей стороны, радостно встретили возникновение центрального банка с его правилами, поскольку понимали, что без поддержки официального института, предоставляющего ликвидность, когда случаются «неизбежные» банковские кризисы и начинается болезненный экономический спад, вся система их бизнеса неминуемо рухнет.

Итак, вслед за Верой Смит мы можем заключить, что центральный банк не является стихийным результатом рыночных процессов. Напротив, он был принудительно навязан государством, преследовавшим вполне определенные цели (в частности, облегчение финансирования государственных расходов и организация мер инфляционистской политики, которая всегда пользовалась популярностью). Все это неизменно получало поддержку частных банкиров, которые в этой сфере всегда действовали как сообщники государства[676].

Выше мы показали исторические обстоятельства возникновения центральных банков. Основой их появления стали совместные усилия и совпадение интересов двух сил, как правило, правительства и банкиров. Этим объясняется «взаимопонимание» и «сотрудничество» вышеупомянутых институтов. Сегодня эти особые отношения с некоторыми незначительными вариациями, очевидно, наличествуют во всех западных странах и почти во всех ситуациях. Выживание частных банков гарантируется центральным банком — таким образом, это учреждение, а в конечном счете само правительство осуществляют тщательный надзор, а также политический и экономический контроль над банками. Более того, во всех странах центральный банк претендует на руководство денежно-кредитной политикой, имея в виду достижение определенных целей экономической политики. В следующем разделе мы проанализируем причины, по которым проведение центральным банком ответственной денежно-кредитной политики, не порождающей серьезных искажений и потрясений в экономике, невозможно[677].

Теория невозможности общественной координации, основанной на институциональном вмешательстве или на несоблюдении традиционных принципов права.

В одной из своих книг автор предпринял попытку обосновать тезис о том, что социализмом следует считать любую систему институциональной агрессии против свободного предпринимательства[678]. Такая агрессия может осуществляться в форме прямого физического насилия (или угрозы его применения) со стороны государственных органов или в форме привилегий, которыми наделяются определенные социальные группы (профсоюзы, банкиры и т. п.). Используя эти привилегии, указанные группы могут, пользуясь поддержкой государства, не соблюдать традиционные принципы права. Попытка обеспечить общественную координацию посредством институционального вмешательства представляет собой интеллектуальную ошибку, поскольку для агента, осуществляющего агрессию этого типа (центрального планового бюро), теоретически невозможно получить информацию, необходимую для обеспечения общественной координации посредством его указов[679]. Ниже мы приводим четыре причины, по которым это положение является истинным. Во-первых, агентство не в состоянии постоянно собирать гигантские объемы практической информации, имеющейся в сознании различных человеческих существ. Во-вторых, субъективный, практический, неявный и невербальный характер большей части необходимой информации препятствует ее передаче в центральный орган. В-третьих, в принципе не может быть передана та информация, которой действующие индивиды еще не располагают и которая, возникая в ходе функционирования свободного рынка, сама является продуктом законных предпринимательских решений. Наконец, в-четвертых, вмешательство в действия предпринимателей не позволяет им генерировать информацию, необходимую для общественной координации.

Это — суть аргументов, которые в 1920 г. Мизес привел в доказательство невозможности социализма и невозможности — на более общем уровне — успешного государственного вмешательства в экономику. Эта аргументация является теоретическим объяснением краха экономик стран Восточного блока, а также объяснением растущих трудностей, нарушений механизмов адаптации и неэффективности, которые так характерны для современного интервенционистского социального государства (wefare state).

Аналогично предоставление привилегий, вступающих в конфликт с традиционными принципами права, мешает общественному сотрудничеству выполнять функции координации поведения различных лиц, действующих в обществе. Традиционные принципы права являются жизненно необходимыми для того, чтобы предпринимательство ненасильственным образом выполняло свои координирующие функции. Систематическое нарушение этих принципов затрудняет реализацию предпринимательских замыслов и передачу информации, необходимой для координации между членами общества. Если эти принципы не уважаются, то ошибочность актов взаимного приспособления, оставаясь какое-то время скрытой, ведет к систематическому ухудшению ситуации[680].

Систематическая угроза силового вмешательства государства в жизнь общества (принуждение) и разрушение традиционных принципов права посредством наделения привилегиями приводят к усилению общественной рассогласованности во всех сферах и на всех уровнях, затронутых упомянутым вмешательством и привилегиями. На самом деле и принуждение, и привилегии способствуют искажению информации и стимулируют безответственное поведение. И принуждение, и привилегии ведут к появлению у индивидов общественных привычек, выходящих за рамки закона, способствуют расцвету подпольной экономической деятельности и ответственны за возникновение и поддержание в обществе всех типов рассогласованности и всех типов конфликтов.

Приложение теоремы о невозможности социализма к центральному банку и банковской системе с частичным резервированием.

Одно из центральных утверждений этой книги состоит в том, что общая теорема о невозможности социализма и разработанный австрийской школой метод анализа нарушений механизмов общественной координации (являющейся неизбежным следствием институционального принуждения и предоставления привилегий, вступающих в конфликт с правом) напрямую применимы для исследования современной финансово-банковской системы. Основу современной банковской системы составляют частные банки, действующие на началах частичного резервирования и контролируемые официальным учреждением (центральным банком), сегодня являющимся архитектором денежной политики.

В основе современной финансово-банковской системы рыночной экономики лежит систематическое принуждение, направленное против свободного предпринимательства в финансовом секторе и наделяющее частные банки привилегиями, которые противоречат традиционным принципам права и позволяют этим банкам вести операции с частичным резервированием.

Здесь нет необходимости углубляться в юридическую природу «ненавистных привилегий», делающих возможным частичное резервирование, — этот аспект детально исследован нами в первых трех главах настоящей книги. В финансово-банковской сфере систематическое принуждение осуществляется посредством законодательства об узаконенном платежном средстве, обязывающего участников [добровольных обменов] в качестве средства обмена принимать денежную единицу, эмитируемую центральным банком, обладающим соответствующей монополией[681]. Институциональное принуждение со стороны центрального банка проявляется также во всеобъемлющей паутине административного банковского законодательства, созданной в целях контроля за банковскими операциями и — на макроэкономическом уровне — для целей формулирования и проведения в жизнь мер денежной политики[682].

Трудно не согласиться с тем, что «банковская система организована таким способом, который в значительно большей степени соответствует социалистической, нежели рыночной экономике»[683]. Таким образом, в сфере банковского дела и кредита наша ситуация весьма близка к той, что существовала в странах бывшего Восточного блока, пытавшихся координировать свои экономические решения и процессы посредством системы централизованного планирования. Иными словами, в кредитном и банковском секторах рыночных экономик сегодня широко распространено «централизованное планирование». Понятно, что именно в этих секторах мы наблюдаем те же самые проявления рассогласованности и неэффективности, которые являются проклятьем социалистических экономик. Рассмотрим три различные формы государственного вмешательства и/или привилегий в банковской сфере. Теорема о невозможности социализма применима к каждой из них, а именно: (а) к наиболее широко распространенному случаю центрального банка как надзорного органа банковской системы с частичным резервированием; (б) к случаю центрального банка и регулируемой им системы частных банков со 100 %-ным резервированием и, наконец, (в) к случаю свободной банковской деятельности (без центрального банка и соответствующего регулирования), в которой, тем не менее, существует привилегия, дающая право на поддержание недостаточных — частичных — резервов.

(а). Система с центральным банком, который управляет и осуществляет надзорные функции по отношению к совокупности частных банков, ведущих операции на началах частичного резервирования.

Система, состоящая из центрального банка и частных банков с частичным резервированием, является наиболее деструктивным примером «централизованного планирования» в финансовой сфере[684]. В сущности, такая система базируется на привилегии (частичный коэффициент резервирования), предоставленной частным банкам. Эта привилегия естественным образом вызывает разрушительные последствия в форме кредитной экспансии, ошибочных инвестиций и периодического повторения цикла экономических бумов и спадов. Более того, банковская система в целом организована, управляется и поддерживается центральным банком, который выступает в качестве кредитора последней инстанции и осуществляет систематическое, институционализированное принуждение в сфере банковского дела и финансово-денежной системе.

Предоставляя банкам необходимую ликвидность в периоды кризисов, центральный банк блокирует действие механизма свободного рынка, позволяющего нейтрализовать последствия кредитной экспансии. Этот механизм, собственно говоря, и состоит в том, что быстрее всего разоряются те банки, которые проводили наиболее безоглядную экспансионистскую кредитную политику и которые поэтому оказываются в трудные времена наименее платежеспособными. Соответственно процесс создания депозитов и расширения кредитования, не обеспеченного реальными добровольными сбережениями, может продолжаться бесконечно. Соответственно увеличивается и масштаб ущерба, который эта политика наносит производственной структуре. Неизбежные [в этом случае] экономические кризисы и спады становятся более разрушительными.

Система финансового планирования, опирающаяся на институт центрального банка, не в состоянии устранить периодические экономические кризисы. Максимум, что можно сделать с ее помощью, это отложить их наступление, создавая новые объемы ликвидности и оказывая поддержку тем банкам, чье положение во время кризиса представляется угрожающим. За такую политику приходится расплачиваться углублением неизбежного спада. Рано или поздно, но рынок опять стихийно реагирует и ликвидирует последствия денежной агрессии, противоречащей его логике. Поэтому попытки сознательного предотвращения болезненных последствий кредитной экспансии посредством принуждения (или предоставления привилегий) обречены на провал. В лучшем случае они могут отложить и, следовательно, сделать более болезненным прекращение кредитной экспансии, или экономический кризис, но предотвратить его они не способны. При свободной банковской деятельности и частичном резервировании (т. е. в условиях, когда институт центрального банка отсутствует) этот поворот обычно происходит значительно раньше — благодаря стихийным процессам межбанковского клиринга. Таким образом, производственная структура оказывается искаженной в существенно меньшей степени. Создание центрального банка, имеющее целью учреждение института кредитования в последней инстанции, поставляющего ликвидность в трудные времена, нейтрализует стихийное рыночное прекращение кредитной экспансии и процессы восстановления. Таким образом, периоды экспансионистской политики становятся более продолжительными, а сама она гораздо более опасной[685].

Институт центрального банка, понимаемый как «финансовое центральное плановое бюро», содержит в себе внутреннее противоречие. Как показал Ф. Хайек, все центральные банки сталкиваются с фундаментальной дилеммой, поскольку они, располагая огромной дискреционной властью в части проведения своей политики, не имеют информации, необходимой для достижения своих целей. Центральный банк реализует свою власть над частными банками по большей части посредством угрозы не обеспечить их необходимой ликвидностью. В то же время считается общепризнанным, что главная обязанность и цель центрального банка состоит как раз в том, чтобы не отказывать в предложении ликвидности тогда, когда случается банковский кризис[686].

Это объясняет огромные трудности, с которыми сталкиваются руководители центральных банков, пытаясь элиминировать экономические кризисы, несмотря на все их усилия и профессионализм. Этими же соображениями объясняется тот жесткий контроль, под которым центральные банки держат банки частные, осуществляя административное регулирование и прямое вмешательство[687].

Более того, подобно Госплану^{31}, наиболее важному экономическому ведомству теперь уже бывшего СССР, центральный банк вынужден предпринимать неустанные усилия по сбору поистине гигантских объемов информации о банковской отрасли, компонентах денежного предложения и спроса на деньги. Эта статистическая информация не включает качественные данные, которые могут понадобиться центральному банку для такого вмешательства в дела банков, которое не наносило бы им ущерба. Дело не только в том, что такая информация чрезвычайно обильна. Более важным является то, что она также субъективна, динамична, постоянно изменяется и ее трудно получить, особенно в финансовом секторе. Итак, печальный вывод таков: центральный банк не в состоянии собрать ту информацию, которая требуется для того, чтобы координировать положение дел в отрасли. Эта неспособность — еще одна иллюстрация действия теоремы невозможности социализма, в данном случае в приложении к финансовому сектору.

Знание о различных компонентах денежного предложения и спроса на деньги вообще никогда не наличествует в объективной форме и не поддается регистрации и накапливанию. Оно, наоборот, имеет практическую, субъективную, распределенную природу, его трудно даже артикулировать. Это знание возникает из субъективных желаний агентов, желаний, которые постоянно изменяются и в сильнейшей степени зависят от динамики самого денежного предложения. Выше было показано, что любое количество денег является оптимальным. Поскольку любое изменение в предложении денег изменяет структуру относительных цен, экономические агенты могут использовать покупательную способность своих денег в полной мере вне зависимости от совокупного объема денег. Это означает, что, когда общее количество денег и их распределение по держателям изменяются посредством расширения кредитов, не обеспеченных сбережениями, или посредством непосредственного расходования вновь созданных денежных единиц в некоторых секторах экономики, тогда в экономике начинают возникать серьезные искажения, умножаются ошибочные инвестиции, растет рассогласованность в действиях различных экономических агентов.

Поэтому неудивительно, что создание системы центрального банка, анализируемой в данном случае, ознаменовалось наступлением эпохи самого значительного в истории межвременного рассогласования. Мы видели, что денежная политика, проводившаяся центральными банками, в особенности в Англии и США, с целью «стабилизировать» покупательную способность денежной единицы, в период «ревущих двадцатых» спровоцировала гигантскую по масштабам кредитно-денежную экспансию, которая привела к самой тяжелой экономической депрессии столетия. Экономические кризисы после Второй мировой войны повторялись регулярно. Некоторые из них по своей остроте достигали уровня Великой депрессии. Таковыми были рецессия конца 1970-х годов и, в какой-то мере, рецессия начала 1990-х годов. Эти события происходили, несмотря на множество заявлений политиков о том, что правительствам и центральным банкам необходимо проводить стабильную денежную политику, и несмотря на значительные усилия и человеческие, информационные и материальные ресурсы, израсходованные на достижение этой цели. Тем не менее провал этих усилий не может быть более очевидным[688].

Центральный банк как институт централизованного финансового планирования не в состоянии никаким образом выполнять те функции, которые выполнялись бы на свободном рынке частными деньгами, подчиненными принципам права. Центральный банк не только не обладает необходимой информацией. Само его существование усиливает искажающие экспансионистские эффекты банковской системы с частичным резервированием. Это приводит к возникновению значительной межвременной рассогласованности рынка, которую даже центральный банк может обнаружить только тогда, когда уже слишком поздно что-либо предпринимать. Даже такие защитники института центрального банка, как, например, Чарльз Гудхарт, вынуждены признать, что, несмотря на все прилагаемые усилия и используемые модели равновесия, в действительности руководители центральных банков практически не в состоянии адекватно координировать предложение и спрос на деньги при том непредсказуемом и изменчивом поведении множества переменных, с которыми они имеют дело. Чрезвычайно сложно, если не невозможно, манипулировать агрегатами (вроде так называемой «денежной базы») и параметрами (вроде индекса цен, процентной ставки и валютного курса), не порождая ошибочной и дестабилизирующей денежной политики. Кроме того, Гудхарт признает, что центральный банк подвержен такому же внешнему давлению и внутренним напряжениям, которые имеют место в случае любой другой бюрократической структуры и изучаются школой общественного выбора. Центральными банками руководят люди, в отношении которых действуют те же мотивы и ограничения, что и в отношении всех других государственных служащих. В процессе принятия решений они подвергаются давлению со стороны групп, заинтересованных в проведении той или иной денежной политики. Такие группы образуют политики, заинтересованные в голосах на выборах, сами частные банкиры, инвесторы фондового рынка и масса других лиц и сил с узкогрупповыми интересами. Гудхарт заключает:

«Есть соблазн совершить ошибку, предавшись монетарной распущенности. Повышение процентной ставки (политически) непопулярно, а ее снижение — популярно. Даже если не принимать во внимание эти — политические — соображения, всегда найдутся аргументы, чтобы отложить момент повышения процентной ставки до тех пор, пока не будет собрано больше информации о текущем состоянии дел. Политики редко видят себя теми людьми, кто обрушивает на электорат внезапную инфляцию. Вместо этого они полагают, что политически дискомфортное повышение процентной ставки следует отложить, а ее снижение — ускорить неким безопасным образом. Но в конце концов всегда происходит одно и то же. Политическое манипулирование процентной ставкой и, следовательно, денежными агрегатами приводит к потере общественного доверия и росту скептицизма в отношении антиинфляционной риторики политиков»[689].

Признание вреда, который способны приносить официальные лица центральных банков, находящиеся под политическим давлением политиков и заинтересованных групп (эта проблема была исследована в работах авторов школы общественного выбора), сформировало консенсус в отношении того, что центральный банк должен быть как можно более «независим» от текущих политических решений, вплоть до того, что эта «независимость» должна быть установлена законодательно[690]. Это, конечно, является некоторым (небольшим) продвижением к реформированию финансовой системы. Однако, даже если риторика независимости центрального банка находит отражение в самой конституции и эта независимость каким-то образом обеспечена на практике (что в большинстве случаев более чем сомнительно), многие положения школы общественного выбора в отношении поведения центрального банка сохраняют свою силу. Важно также подчеркнуть, что центральный банк генерирует масштабные, рассогласованные во времени ошибочные инвестиции, даже когда на первый взгляд проводит «стабильную» денежную политику[691].

Как ни странно, дискуссия о независимости центрального банка породила контекст для другой дискуссии — о структуре стимулов, которые бы наилучшим образом мотивировали руководителей центральных банков проводить правильную денежную политику. Эти бесплодные дебаты возобновились в связи с проблемой «финансового центрального планового органа», став продолжением дискуссий 1960–1970-х годов, в которых теоретики в странах Восточного блока извели тонны чернил. Предложения увязать жалованье руководителей центрального банка с выполнением ими задач по поддержанию стабильности цен и в самом деле имеют много общего с поисками систем материального стимулирования, которые велись в социалистических странах в тщетной попытке мотивировать менеджеров государственных предприятий вести дела более «эффективно». Те попытки провалились, и точно так же суждено провалиться нынешним, предпринимаемым из лучших побуждений, попыткам в отношении центральных банков. Они обречены на неудачу, поскольку игнорируют существенное обстоятельство: руководители государственных контор, будь то государственные предприятия или центральные банки, не могут, осуществляя свою повседневную деятельность, игнорировать бюрократическое окружение, в котором они работают. Они не могут также преодолеть неустранимую неполноту знания о ситуации, в которой им приходится действовать. По поводу бесплодности попыток разработать искусственные системы стимулов, которые должны заставить функционеров работать более эффективно, Янош Корнай сделал следующее замечание:

«Можно внедрить искусственные системы стимулирования, поддерживаемые вознаграждениями и штрафами. Система может соответствовать неким подразумеваемым мотивам, упомянутым выше. Но если она вступит с ними в конфликт, это породит неустойчивость и неопределенность. Руководители организаций либо попытаются повлиять на тех, кто вводит систему стимулирования, либо станут нарушать ее правила… В результате мы получим не эффективно стимулируемый рынок, а обычный конфликт между регулятором и фирмами, регулируемыми бюрократией… В политическую бюрократию встроен внутренний конфликт, отражающий разногласия в обществе и разные виды давления со стороны различных общественных групп. Они преследуют свои индивидуальные и групповые интересы, включая интересы того государственного ведомства, к которому относятся. Власть порождает непреодолимый соблазн воспользоваться ею. Бюрократ является интервенционистом, поскольку такова его общественная роль; это диктует ему ситуация, в которую он поставлен»[692].

(б). Банковская система со 100 %-ным резервированием., контролируемая центральным банком.

В этой системе искажения и рассогласования вследствие систематических атак на финансовые рынки со стороны центрального банка будут меньше, так как частные банки более не имеют возможности работать на началах частичного резервирования. Банковские кредиты необходимо отражают истинные желания экономических агентов в области сбережений, и искажения, вносимые кредитной экспансией (т. е. расширением кредита, не опирающегося на действительные, добровольные сбережения), будут ограниченными. Тем не менее нельзя считать, что исчезнут все случаи рассогласования, генерируемого центральным банком. Само существование центрального банка и его систематическое вмешательство (регулирование узаконенного платежного средства и проведение денежной политики) все еще имеют разрушительные последствия для процесса общественной координации.

В рассматриваемой системе наиболее опасным видом рассогласования является внутривременное (intertemporal, т. е. относящееся к горизонтальной структуре капитала, т. е. к одному и тому же периоду времени. — Прим. перев.), а не межвременное (intertemporal) рассогласование[693]. Попадая в экономическую систему, новые деньги, созданные центральным банком, затронут структуру относительных цен, так сказать, «горизонтально». Иными словами, порождаемая ими производственная структура не обязательно будет соответствовать желаниям потребителей. В этом случае ресурсы будут размещены некорректно, и появится потребность в исправлении последствий, вызванных новыми вливаниями денег[694].

Далее, хотя мы не можем привести ни одного примера, когда центральный банк осуществлял бы надзор над системой частных банков со 100 %-ными резервами, такая система также была бы объектом политического влияния и лоббистского давления, описанных школой общественного выбора. Наивно полагать, что, обладая властью создавать новые деньги, руководители центральных банков захотят и будут в состоянии проводить стабильную и не вносящую возмущений денежную политику, даже если они регулируют систему частных банков, действующих на началах 100 %-ного резервирования. Полномочия эмитировать деньги порождают такое искушение, что правительство и заинтересованные группы не смогут не воспользоваться соответствующими выгодами. Таким образом, даже если ошибки центрального банка не усугубляются банковской системой с частичным резервированием, все равно будет сохраняться постоянный риск уступить давлению со стороны политиков и лоббистов, жаждущих использовать возможности этого учреждения для достижения политических целей, которые будут представляться им наиболее насущными в зависимости от требований момента.

Короче говоря, следует признать, что, поскольку в анализируемой модели банковской системы привилегия осуществлять частичное резервирование отсутствует, отсутствует и большинство межвременных рассогласований, лежащих в основе экономического цикла. Тем не менее остается место для множества внутривременных рассогласований, которые обязаны своим происхождением вливаниям в экономику новых денежных единиц, создаваемых центральным банком, и не зависят от способов, которыми осуществляются эти вливания (государственные расходы и т. п.). Кроме того, ключевую роль в возникновении внутривременных рассогласований будут играть эффекты, изученные школой общественного выбора. Таким образом, способность центрального банка эмитировать деньги почти наверняка будет использована различными экономическими, общественными и политическими группировками, что приведет к искажению производственной структуры. Хотя в случае частных банков, поддерживающих 100 %-ное резервирование, денежная политика будет, без сомнения, более стабильной и предсказуемой, теоретики, отстаивающие сохранение центрального банка в этих условиях, проявляют наивность, полагая, что правительство и различные социальные группы захотят и будут в состоянии проводить стабильную и, насколько это возможно, «нейтральную» денежную политику. Даже если банки держат резервы на уровне 100 %, само существование центрального банка с его гигантской властью в виде способности эмитировать деньги будет, словно магнитом, притягивать все виды сил, способных оказать политическое давление[695].

(в). Система свободной банковской деятельности с частичным резервированием.

Третья и последняя система, которую мы должны исследовать в свете теоремы о невозможности социализма, — привилегированная банковская система свободной банковской деятельности (т. е. без центрального банка, но с разрешением вести операции с частичным резервированием). Теория о невозможности социализма объясняет также и тот факт, что предоставление привилегий, позволяющих определенным общественным группам нарушать традиционные принципы права, ведет к тому же широкомасштабному рассогласованию, что и социализм, под которым понимается любая система регулярной институционализированной агрессии против свободного занятия предпринимательством. В этой книге мы посвятили значительное место (см. главы 4–7) исследованию того, как нарушение традиционных принципов права применительно к договору о банковском денежном вкладе предоставляет банкам возможность расширять кредитную базу, даже если объем добровольных сбережений, имеющихся в обществе, не растет. Мы также установили последствия такого расширения, или кредитной экспансии, — в этом случае между теми, кто осуществляет сбережения, и теми, кто инвестирует, возникает рассогласованность, которая устраняется в ходе банковского кризиса и экономического спада.

Главное, что предстоит выяснить в рассматриваемом случае, состоит в следующем. В условиях свободной банковской деятельности стихийные рыночные процессы, пресекающие искажения, порожденные кредитной экспансией, начинаются раньше, чем в системе с центральным банком. Поэтому злоупотребления и искажения не могут достигать такого размаха, как это происходит при наличии кредитора последней инстанции, который дирижирует процессом кредитной экспансии в масштабе всей системы.

Понятно, что при свободной банковской деятельности односторонние попытки отдельного банка расширить кредит будут пресекаться относительно быстро и стихийно. Клиенты таких банков, проявляя настороженность в отношении их операций и платежеспособности, будут подвергать постоянной проверке сохранность своих средств. Кроме того, будет действовать контроль со стороны межбанковских расчетных палат (клиринговых домов), и этот контроль будет действенным, как никакой другой. В действительности, любой банк, расширяющий свой кредит быстрее, чем в среднем по банковскому сектору, или эмитирующий банкноты интенсивнее, чем большинство других банков, обнаружит, что его резервы быстро падают. Так будет действовать механизм межбанковского клиринга. Банкир будет вынужден прекратить экспансию, чтобы избежать приостановки платежей и в конечном счете банкротства[696].

Тем не менее, несмотря на то, что жесткая реакция рынка корректирует ошибки и экспансионистские схемы отдельных банков, этот процесс осуществляется лишь апостериорно и не может предотвратить эмиссий новых фидуциарных средств обращения. Как было показано в главе 2, возникновение практики частичного резервирования (которое в те далекие времена осуществлялось без центральных банков) ознаменовало начало существенного и постоянного увеличения массы фидуциарных средств обращения — вначале в форме депозитов и кредитов, не обеспеченных сбережениями, а затем в форме банкнот, не обеспеченных резервами металлических денег. Этот процесс непрерывно искажал производственную структуру и генерировал цикл с повторяющимися бумами и спадами. Экономический цикл регистрировался и изучался во многих случаях, когда частные банки функционировали на началах частичного резервирования без надзора со стороны центрального банка. Некоторые из этих исследований простираются далеко вглубь веков, вплоть до экономического и банковского кризиса, который потряс Флоренцию ХIV в. Как указывает теория свободной банковской деятельности, подавляющее большинство банков, склонных к экспансии своего кредита, в конце концов разорялись. Но это происходило после более или менее длительного периода, в течение которого они выпускали фидуциарные средства обращения, т. е. вели деятельность, которая всегда воздействовала на реальную экономику, порождая банковские кризисы и экономические спады[697].

Свободная банковская деятельность не только не способна избежать кредитной экспансии и появления цикла, в действительности она побуждает банкирское сообщество в целом расширять объем выдаваемых ссуд. В результате все банкиры в той или иной степени заражаются оптимизмом в предоставлении ссуд и создании депозитов[698]. Широко известен факт: там, где права собственности не защищены, — а это как раз наш случай банков, практикующих частичное резервирование, которые по определению нарушают традиционные права собственности вкладчиков, — там начинает проявляться эффект «трагедии общинных выпасов»[699]. Таким образом, банкир расширяет свои ссуды с более чем недурной прибылью (если, конечно, его банк не разорится) до тех пор, пока издержки его безответственных действий разделяются всеми другими экономическими агентами. Именно по этой причине банкиры испытывают почти непреодолимое искушение первыми инициировать политику кредитной экспансии. Отчасти это происходит потому, что они ожидают, что все другие банкиры в той или иной степени последуют их примеру, как это часто и происходит[700].

Этот пример лишь слегка отличается от классической иллюстрации «трагедии общинных пастбищ», данной Хардином, на которой он показывает, что неадекватное признание прав собственности может иметь негативные последствия для окружающей среды. В отличие от примера Хардина, при системе свободной банковской деятельности с частичным резервированием стихийный механизм (межбанковские расчетные палаты) лимитирует возможность успешного исхода применения экспансионистской схемы отдельным банком. В табл. 8–2 сведены дилеммы, стоящие перед банками, сталкивающимися с такой системой.

Таблица 8–2.

Банк А
Банк Б	Не расширяет кредит	Расширяет кредит
Не расширяет кредит	Оба выживают (при меньшей прибыли)	Банкротство А Выживание Б
Расширяет кредит	Банкротство Б Выживание А	Большая прибыль у обоих банков

В таблице представлен случай двух банков, А и Б. Оба имеют две возможности: отказаться от политики кредитной экспансии или принять эту политику и действовать в соответствии с ней. Если оба банка одновременно инициируют кредитную экспансию (предполагается, что в отрасли нет других банков), то их способность эмитировать новые денежные единицы и фидуциарные средства обращения оборачивается для них обоих значительной прибылью. Когда кредит начинает расширять только один из них, то механизм межбанковского клиринга начинает подрывать доверие к нему и его платежеспособности, поскольку его резервы будут быстро перекачаны в другой банк, если он вовремя не прекратит расширять кредит. Наконец, возможно, что ни один из двух банков не станет проводить экспансионистскую политику, и оба будут проводить благоразумную кредитную политику. В этом случае гарантировано выживание обоих банков, хотя их прибыли будут достаточно скромными. Очевидно, что в ситуации выбора, описанного в этом примере, два банка будут испытывать серьезный соблазн заключить соглашение и, чтобы избежать опасных последствий, возможных, когда они действуют поодиночке, инициируют совместную кредитную экспансию, которая защитит их обоих от неплатежеспособности и принесет значительную прибыль[701].

Это рассуждение можно распространить и на большую группу банков, ведущих свои операции в условиях свободной банковской деятельности, поддерживая частичные резервы. Анализ показывает, что в этих обстоятельствах, даже если механизмы межбанковского клиринга ограничивают отдельные экспансионистские схемы, те же самые механизмы фактически побуждают к явным или неявным соглашениям, охватывающим большую часть банков, совместно начать процесс экспансии. Таким образом, в системе свободной банковской деятельности с частичным резервированием действует тенденция к слиянию банков и к заключению явных или неявных соглашений между ними. В конце концов этот процесс так или иначе, приводит к появлению центрального банка. Центральные банки в общем случае появляются в ответ на требования самих частных банкиров, которые хотят институционализировать совместную кредитную экспансию посредством учреждения государственного агентства, которое задумано, чтобы направлять и организовывать этот процесс. Тем самым устраняется угроза со стороны значительного числа относительно более благоразумных банкиров, чье «некооперативное» поведение в противном случае ведет к потере платежеспособности остальных (тех, кто проявляет большую «щедрость» в выдаче кредитов).

Итак, проведенный нами анализ позволяет сделать следующие выводы: (1) механизм межбанковского клиринга не способен ограничить кредитную экспансию в системе свободной банковской деятельности с частичным резервированием, если большинство банков решили расширять кредитование одновременно при отсутствии предшествующего роста добровольных сбережений; (2) банковская система с частичным резервированием сама побуждает банкиров инициировать экспансионистскую политику сообща, координируя свои действия с банковским сообществом; (3) в такой системе у банкиров есть мощные стимулы потребовать и добиться учреждения центрального банка для институционализации и дирижирования кредитной экспансией всех банков и для гарантий того, что в периоды «затруднений», которые, как известно банкирам из собственного опыта, периодически неизбежно наступают, будет создана необходимая ликвидность[702].

Привилегия, позволяющая банкам использовать значительную часть денег, хранящихся у них на вкладах до востребования, т. е. вести операции с частичным резервированием, периодически приводит к критическому рассогласованию экономики. Схожий эффект наблюдается, когда привилегии выдаются другим социальным группам, в других сферах (например, профсоюзы на рынке труда). Банковское дело, организованное на началах частичного резервирования, искажает производственную структуру и провоцирует широкомасштабное межвременное рассогласование в экономике. В определенный момент экономический кризис и спад стихийно пресекают развитие этого процесса. И хотя в условиях свободной банковской деятельности с частичным резервированием эти независимые явления начинают препятствовать негативному развитию событий быстрее, чем в банковской системе с центральным банком, наибольшая опасность системы частичного резервирования в условиях свободной банковской деятельности состоит в том, что она формирует невероятно мощные стимулы, побуждающие банкиров расширять кредитование совместно и, более того, настаивать на создании центрального банка с целью предоставления помощи частным банкам в моменты экономических затруднений, а также с целью организации и дирижирования широкомасштабной коллективной кредитной экспансией.

Заключение. Неудачи банковского законодательства.

Общественный рыночный процесс возможен в силу наличия ряда общепринятых правил, одним из источников которых является и сам рыночный процесс. Эти правила определяют образцы поведения, границы которого установлены уголовным законодательством и частным контрактным правом. Никто не формулировал эти правила заранее. Наоборот — они являются институтами, появившимися в ходе эволюции. В их формировании участвовала практическая информация, поставлявшаяся огромным числом действующих индивидов в течение чрезвычайно длительного периода времени. В этом смысле субстантивное, или материальное, право состоит из множества общих, абстрактных правил или законов. Их общий характер состоит в том, что они применяются ко всем людям. Их абстрактный характер связан с тем, что они определяют весьма широкий спектр индивидуальных действий и не предписывают достижение какого-либо конкретного результата социального процесса. В противоположность субстантивной концепции права, существует концепция законодательства [legislation], понимаемого как совокупность принудительных, возведенных в ранг закона постановлений или распоряжений для отдельных случаев (ad hoc). Такие законы и распоряжения сводятся к предоставлению неправомерных привилегий и как таковые представляют собой акты систематической институциональной агрессии, посредством которых государство пытается взять под свой контроль процессы взаимодействия людей[703] Концепция законодательства предполагает отказ от традиционного понимания права (изложенного выше) и его замену «ложным правом» — нагромождением административных постановлений, регулятивных актов и распоряжений, предписывающих подчиненному экономическому агенту осуществление тех или иных конкретных действий. По мере того как множатся привилегии и растет степень институционализированного принуждения, традиционное право все в большей мере перестает определять стандарты личного поведения. Эта роль переходит к административным постановлениям и распоряжениям регулирующего органа, в нашем случае — центрального банка. Таким образом, право постепенно теряет сферу своей применимости, а экономические агенты, лишаясь критериев, которые давало материальное право, начинают неосознанно изменять поведенческие свойства. Со временем они даже отвыкают следовать общим и абстрактным правилам. В этих условиях «уклонение» от выполнения распоряжений часто становится вопросом выживания. В других случаях такое поведение влечет за собой успех коррупционного или ложного предпринимательства. Люди начинают усматривать в нарушении правил скорее достойное проявление человеческой изобретательности, чем разрушение нормативно-правовой системы, угрожающее жизни в обществе.

Все эти соображения полностью применимы к регулированию банковской деятельности. Как было показано в первых трех главах, существующая во всех странах с рыночной экономикой банковская система с частичным резервированием сама по себе предполагает нарушение важнейшего принципа права применительно к договору о банковском денежном вкладе. Она предоставляет ius privilegium определенному типу экономических агентов, а именно частным банкам. Эта привилегия позволяет банкам в нарушение принципов права использовать в собственных интересах большую часть денег, которые граждане доверили им, открыв в них вклады до востребования. Банковское законодательство основано на отказе от принципов права в отношении к договору денежного вклада до востребования — этой сердцевине современного банковского бизнеса.

Ко всему прочему, банковское законодательство представляет собой запутанную паутину административных постановлений и распоряжений, направленную на установление жесткого контроля над конкретными операциями частных банкиров. Мешанина предписаний, исходящих из центрального банка, не только не способна предотвратить циклические банковские кризисы, но, наоборот (и это более важно), усиливает и продлевает искусственный бум, усугубляя последствия неизбежного краха. Чередования бума и спада регулярно сотрясают экономики западных стран, сопровождаясь значительными экономическими и социальными издержками.

«После того как случается очередной кризис, каждый раз принимается целый ворох новых законов или поправок к существующим — в наивном предположении, что, в отличие от прежних законов, оказавшихся неэффективными, новые законы, содержащие более детальные и всеохватывающие меры, помогут избежать кризисов в будущем. С помощью этого приема правительства и центральные банки оправдывают свою неспособность предотвратить наступление кризисов. Тем не менее кризисы повторяются снова и снова, а новое законодательство действует лишь до следующего банковского кризиса и экономического спада»[704].

Итак, можно заключить, что банковское законодательство обречено на провал. В нынешней форме его следует полностью упразднить, заменив несколькими статьями в торговом и уголовном кодексах. Эти статьи должны перевести договоры банковского денежного вклада под действие традиционных принципов права (требование 100 %-ного резервирования) и запретить любые договоры, позволяющие вуалировать частичное резервирование вкладов. Короче говоря, это предложение, совпадающее с мнением Мизеса, предполагает замену нынешней паутины административного банковского законодательства, не достигшего тех целей, для которых оно принималось, несколькими ясными и простыми статьями в торговом и уголовном кодексах[705].

Отметим, что нынешние защитники свободной банковской деятельности с частичным резервированием ошибочно полагают — отчасти по причине недостаточного знакомства с юридической стороной проблемы, — будто требование 100 %-ного резервирования является несправедливым административным ограничением индивидуальной свободы. Но, как было показано в первых трех главах книги, ничто не может быть дальше от истины. Эти теоретики не понимают, что правило 100 %-ного резервирования не имеет отношения к систематическому бюрократическому вмешательству государства, являясь просто-напросто признанием традиционных прав собственности, распространенных на банковский сектор. Иными словами, теоретики, являющиеся сторонниками свободной банковской деятельности с частичным резервированием, которое нарушает традиционные принципы права, не понимают, что «свобода торговли в банковском деле означает свободную продажу сомнительных ценных бумаг через подставных лиц» — знаменитая фраза, принадлежащая неизвестному американцу, процитированному Туком[706]. Более того, если свобода банковской деятельности действительно предпочтительна как «меньшее зло» по сравнению с центральным банком, то она не должна предоставлять тех высокодоходных возможностей, неразрывно связанных с кредитной экспансией. Напротив, свобода банковской деятельности должна рассматриваться как окольный путь к идеальной свободной банковской системе, подчиняющейся общим нормам права, т. е. требованию 100 %-ного резервирования. Необходимо всегда использовать все законные способы, предоставляемые конституционным государством, для того чтобы достичь этой цели прямым путем.

4. Критический обзор современной школы свободной банковской деятельности с частичным резервированием.

В последние 20 лет наблюдается определенное возрождение доктрин старой банковской школы. Сторонники этих взглядов утверждают, что система свободной банковской деятельности с частичным резервированием не только порождает меньше искажений экономического развития и кризисов, но и способна со временем совершенно нейтрализовать эти проблемы. Поскольку эти теоретики строят свои рассуждения на базе различных вариантов аргументации старой банковской школы, одни более изощренно, другие менее, мы будем называть всю группу этих авторов «новой банковской школой» или «современной школой свободной банковской деятельности, выступающей за частичное резервирование». Эта школа представляет собой любопытный альянс ученых[707], среди которых есть даже представители австрийской школы. Последние (к ним принадлежат Лоренс Уайт[708], Селджин[709], с недавних пор Хорвиц[710]), как нам кажется, упустили из виду некоторые аспекты денежной теории Мизеса и Хайека, а также австрийскую теорию капитала и австрийскую теорию экономического цикла. К новой банковской школе свободной банковской деятельности относятся также представители английской субъективной школы (Кевин Дауд[711]) и теоретики, стоящие на монетаристских позициях, такие как Глэснер[712], Йигер[713] и Тимберлейк[714]. Даже Милтон Фридмен[715], которого нельзя считать представителем этой школы, постепенно склоняется к принятию их взглядов, в особенности после того, как он не смог убедить руководителей центральных банков взять на вооружение его знаменитое денежное правило.

Современные сторонники частичного резервирования из числа теоретиков свободной банковской деятельности развивают теоретическую концепцию «денежного равновесия». В основании их теорий лежат типичные элементы монетаризма и кейнсианства[716]. Они стремятся показать, что частичное резервирование при свободе банковской деятельности обеспечит подстройку количества создаваемых фидуциарных средств обращения (банкнот и депозитов) к общественному спросу. Они утверждают, что свободная банковская деятельность с частичным резервированием не только может сохранить «денежное равновесие» лучше альтернативных систем, но и способна эффективно приспосабливать предложение денег к спросу на них.

Этот аргумент, если охарактеризовать его в двух словах, отсылает к гипотетическим результатам увеличения спроса экономических агентов на фидуциарные средства обращения в предположении, что ресурсы металлических денег в банковской системе остаются постоянными. Как полагают теоретики, в этих условиях интенсивность, с которой держатели фидуциарных средств обращения обменивают их на металл, должна падать. Резервы увеличатся, и банкиры, полагаясь на это увеличение и стремясь получить дополнительную прибыль, расширят кредит, выпустят дополнительные банкноты и создадут дополнительные депозиты. Таким образом, увеличение предложения фидуциарных средств обращения будет стремиться соответствовать предшествующему увеличению спроса. При падении спроса на фидуциарные средства обращения будет происходить обратный процесс: экономические агенты начнут изымать из банков все большие объемы резервного металла, стремясь отделаться от фидуциарных средств обращения. Банки обнаружат, что им угрожает потеря платежеспособности, и будут обязаны ужесточить выдачу кредитов, уменьшить объемы эмиссии банкнот и создания депозитов. Таким образом, уменьшение предложения фидуциарных средств обращения последует за уменьшившимся перед этим спросом на них[717].

Теория денежного равновесия, очевидно, представляет собой эхо «закона возврата», сформулированного Фуллартоном, и в особенности аргументацию старой банковской школы, ссылавшуюся на «потребности торговли». Согласно этой аргументации создание частными банками фидуциарных средств обращения не наносит ущерба, если оно соответствует «потребностям» делового оборота. Эти аргументы в более ясной форме воспроизведены «новой» теорией «денежного равновесия», в соответствии с которой создание банками фидуциарных средств обращения посредством эмиссии банкнот и создания депозитов не генерирует экономических циклов, если оно следует за увеличением спроса на эти инструменты. Хотя в зачаточной форме этот обновленный аргумент о «потребностях торговли» был выдвинут Лоренсом Уайтом в его книге о свободной банковской деятельности в Шотландии[718], честь теоретического обоснования принадлежит одному из его самых заметных студентов — Джорджу Селджину. Давайте теперь критически проанализируем теорию «денежного равновесия» Селджина, или, называя ее иначе, новую версию одной из доктрин старой банковской школы.

Ошибочные основания анализа: спрос на фидуциарные средства обращения как экзогенная переменная.

Исследование Селджина основывается на предположении, согласно которому спрос на деньги в форме фидуциарных средств обращения представляет собой экзогенную переменную для изучаемой системы. Эта переменная изменяется с изменениями желаний экономических агентов, а главной задачей свободной банковской деятельности является согласование эмиссии банкнот и создания депозитов с изменениями спроса на них[719]. Однако указанный спрос не является экзогенным по отношению к этой системе, а эндогенно определяется ею.

Далеко не случаен тот факт, что теоретики свободной банковской деятельности с частичным резервированием начинают свой анализ с рассмотрения неких более или менее мистических изменений спроса на фидуциарные средства обращения. Они пренебрегают объяснением происхождения, или этиологии, этих изменений[720]. Похоже, что эти теоретики поняли, что экономисты австрийской школы, рассмотрев процесс со стороны предложения денег, убедительно показали, что кредитная экспансия вносит серьезные искажения в экономику. Один этот факт служит оправданием для того, чтобы иметь устойчивую денежную систему[721], способную предотвращать кредитную экспансию и сжатие кредита, типичные для любой банковской системы с частичным резервированием. Таким образом, со стороны предложения, кажется, молчаливо признается обоснованность теоретических аргументов в поддержку относительно неэластичной денежной системы, такой как чистый золотой стандарт в сочетании с требованием к банкам иметь 100 %-ные резервы при эмиссии банкнот и депозитных операций с депозитами[722]. Следовательно, если сторонники новой банковской школы хотят обосновать систему свободной банковской деятельности с частичным резервированием, при которой возможны сильные двусторонние колебания в предложении денег, состоящих при этой системе из фидуциарных средств обращения, то они должны рассматривать спрос как нечто независимое — в надежде показать, что колебания в предложении денег (неизбежные при частичном резервировании) соответствуют предшествующим изменениям спроса. Тогда колебания предложения можно трактовать как восстановление гипотетического состояния «денежного равновесия», существовавшего первоначально.

Рост предложения денег в форме кредитной экспансии искажает производственную структуру и порождает экономический бум, который сменяется спадом. На этих стадиях цикла имеют место значительные колебания спроса на деньги и фидуциарные средства обращения. Однако этот процесс запускается не автономными изменениями спроса на фидуциарные средства обращения, как полагают теоретики новой банковской школы, а манипуляциями их предложением. До той или иной степени эти манипуляции путем расширения кредита производятся при любой банковской системе, основанной на частичном резервировании.

Верно, что если банковская система состоит из множества независимых банков, не поддерживаемых центральным банком, то кредитная экспансия будет прекращаться намного раньше, чем в условиях, когда сам центральный банк организует широкую кредитную экспансию и использует свою ликвидность для помощи банкам, которым угрожает банкротство. Первым этот аргумент в поддержку свободной банковской деятельности сформулировал Парнелл, а Мизес позже определил его как «второй наилучший»[723]. Однако одно дело утверждать, что при полностью свободной банковской системе кредитная экспансия будет прекращаться раньше, чем при существующей, и совершенно другое дело говорить, что кредитная экспансия, порождаемая свободной банковской системой с частичным резервированием, никогда не искажает производственную структуру, поскольку состояние предполагаемого «денежного равновесия» всегда стремится установиться вновь. На самом деле Мизес весьма недвусмысленно отвергает саму суть современной теории денежного равновесия. Он пишет:

«Понятие „нормальной“ кредитной экспансии абсурдно. Выпуск в обращение дополнительных инструментов, не имеющих покрытия, вне зависимости от их количества всегда приводит к изменениям в структуре цен, описание которых является задачей теории циклов производства»[724].

Главный порок теории «денежного равновесия» Селджина состоит в игнорировании того факта, что предложение фидуциарных средств обращения в значительной мере создает спрос на них самих. Иными словами, современная теория свободной банковской деятельности содержит фундаментальную ошибку старой банковской школы, заключающуюся, как установил Мизес, в непонимании того, что общественный спрос на кредиты зависит именно от склонности банков к кредитованию. Те банкиры, которые вначале проявляют самонадеянность, не думая о своей платежеспособности в будущем, оказываются в состоянии расширить кредит и выпустить на рынок новые фидуциарные средства обращения, просто понизив ставку процента, которую они запрашивают за созданные ими новые деньги, и ослабив обычные условия предоставления кредитов[725]. Таким образом, в противоречии с допущениями Селджина и других теоретиков этой школы банкиры могут инициировать кредитную экспансию и в условиях свободы банковской деятельности, если по каким-то причинам они проигнорируют проблему своей платежеспособности. Причем независимо от того, имело место предшествующее повышение спроса на фидуциарные средства обращения или нет. Действие другого фактора объясняет причину, по которой в период продолжающейся экспансии увеличение объема депозитов (создаваемых в рамках кредитной экспансии) стимулирует спрос на фидуциарные средства обращения. Все экономические агенты, еще не осознавшие факт начала инфляции из-за идущего расширения кредита и поэтому не понимающие, что этот процесс обернется снижением относительной покупательной способности денег и экономическим спадом, заметив, что цены на одни товары и услуги растут быстрее, чем на другие, будут ожидать, что эти цены вернутся к своему «нормальному» уровню. При этом с высокой долей вероятности они решат увеличить свой спрос на фидуциарные средства обращения. Вновь процитируем Мизеса:

«Первый этап инфляционного процесса может длиться долгие годы. В это время цены на многие товары и услуги еще не приведены в соответствие с изменившимся денежным отношением. В стране еще существуют люди, пока не осознавшие, что они столкнулись с ценовой революцией, которая в конечном счете приведет к значительному росту всех цен, хотя степень этого роста не будет одинаковой для различных товаров и услуг. Они еще считают, что когда-нибудь цены понизятся. В ожидании этого момента они ограничивают покупки и соответственно наращивают остатки наличности»[726].

В условиях свободы банковской деятельности с частичным резервированием банки способны не только в одностороннем порядке развязывать кредитную экспансию. В течение довольно долгого времени увеличившееся в результате их действий предложение фидуциарных средств обращения (которое всегда может быть размещено на рынке с помощью снижения процентной ставки) имеет тенденцию создавать будущий спрос на них. Спрос будет расти до тех пор, пока публика слегка не поумерит свой нереалистический оптимизм, начав с недоверием относиться к экономическому «эльдорадо» и подозревать, что дело обернется общим ростом цен, после чего последует кризис и глубокий экономический спад.

Мы утверждаем, что причина изменений в денежной сфере находится на стороне предложения. Банки, работающие в системе свободной банковской деятельности, способны манипулировать денежным предложением. Соответствующая эмиссия фидуциарных средств обращения в краткосрочном и среднесрочном периодах создает свой собственный спрос на деньги. Если вышеприведенные рассуждения верны, то Селджин грубо ошибается, полагая, что предложение фидуциарных средств обращения является просто реакцией на экзогенные изменения спроса. В действительности спрос на эти инструменты по прошествии более или менее продолжительного периода времени подстраивается под увеличение предложения, которое банки организуют в форме кредитов[727].

Способность свободной банковской системы с частичным резервированием расширять кредит в одностороннем порядке.

Способность банковской системы, построенной на началах частичного резервирования и оперирующей в условиях свободы банковской деятельности, запускать кредитную экспансию без всякой связи с предшествующим увеличением спроса на фидуциарные средства обращения обусловлена целым рядом обстоятельств.

Во-первых, необходимо отметить, что анализ денежного равновесия, осуществляемый теоретиками современной свободной банковской школы, наталкивается на те же ограничения, что и традиционные неоклассические исследования, как в микро-, так и в макроэкономическом контексте. Они работают лишь с конечными состояниями общественного процесса (денежное равновесие), к которым — предположительно — приводит рациональное, максимизирующее поведение экономических агентов (в данном случае — частных банкиров). В отличие от этого, австрийская школа делает упор не на состоянии равновесия, а на динамических процессах, связанных с предпринимательством. Каждый предпринимательский акт координирует и устанавливает тенденцию к равновесию, которое, тем не менее, никогда не достигается, поскольку в ходе этого самого процесса обстоятельства изменяются, а предприниматели своими действиями создают новую информацию для всех участников. Таким образом, рассматривая экономику с точки зрения динамики, мы не можем принять статическую модель, подобную модели денежного равновесия, в которой постулируется мгновенное достижение соответствия между спросом на фидуциарные средства обращения и их предложением.

В реальной жизни каждый банкир, руководствуясь своей интуицией и предпринимательской креативностью, субъективно интерпретирует информацию, получаемую от внешнего мира. Эта субъективность двоякого рода — она касается и степени оптимизма, с которым он оценивает течение дел в экономике, и уровня резервов, который он считает «благоразумным» иметь, имея в виду поддержание платежеспособности своего банка. Таким образом, каждый банкир, действуя в условиях неопределенности, каждый день принимает решение об объеме эмиссии фидуциарных средств обращения. Очевидно, что в ходе вышеописанного предпринимательского процесса банкиры совершат множество ошибок в виде инициируемой ими эмиссии фидуциарных средств обращения, что исказит производственную структуру. Разумеется, этот процесс предполагает тенденцию к выявлению и устранению ошибок. Но это возможно только спустя какое-то время, и продолжительность этого периода меняется от случая к случаю. Таким образом, некоего ущерба для реальной производственной структуры избежать нельзя. С учетом того, что, как было установлено в предыдущем параграфе, предложение фидуциарных средств обращения стремится породить свой собственный спрос, становится понятно, насколько нереалистично предполагать, что свободная банковская система с частичным резервированием (да и любой другой рынок) способна достичь искомого теоретиками состояния «денежного равновесия». Ведь в лучшем случае частные банкиры будут пытаться методом проб и ошибок привести свое предложение фидуциарных средств обращения в соответствие со спросом на них. Со спросом, который неизвестен банкирам и который к тому же изменяется в ответ на каждое изменение предложения! Следовательно, ученые могут сколько угодно спорить о том, приведет процесс предпринимательской координации к установлению желанного «денежного равновесия», достижимого банкирами, или нет, но они не могут отрицать ни того, что в ходе этого процесса будет совершено бессчетное количество предпринимательских ошибок в виде неоправданных эмиссий фидуциарных средств обращения, ни того, что эти ошибки неизбежно будут оказывать влияние на производственную структуру, провоцируя экономические кризисы и спады, в полном соответствии с австрийской теорией экономического цикла[728].

Во-вторых, небольшая или значительная группа частных банкиров может коллективно организовать кредитную экспансию фидуциарных средств обращения или решить объединиться для того, чтобы совместно использовать имеющиеся у них резервы и лучше «управлять» ими. Таким образом, возрастут их возможности расширять кредит и увеличивать прибыль[729]. Если теоретики свободной банковской деятельности с частичным резервированием не захотят запретить такой способ действий (в чем имеются сильные сомнения), его очевидным результатом станет кредитная экспансия с последующим экономическим спадом. Можно указать на то, что такое согласованное коллективное расширение кредита стремится к самокоррекции, поскольку, как пишет Селджин, совокупное увеличение межбанковского клиринга увеличивает расхождение клиринга между дебетом и кредитом системы[730]. Однако, даже если оставить в стороне допущение Селджина, согласно которому общий объем резервов металла в банковской системе остается постоянным, и не обращать внимания на сомнения многих авторов в эффективности механизма, предложенного Селджином[731], и в порядке дискуссии согласиться, что Селджин прав, все равно его схема остается весьма уязвимой. Дело в том, что процесс балансировки никогда не является ни совершенным, ни мгновенным. Поэтому согласованная кредитная экспансия и банковские слияния могут оборачиваться значительным увеличением предложения фидуциарных средств обращения, запускающим процессы, которые приводят в действие экономический цикл.

И, наконец, в-третьих, при каждом увеличении общего запаса металлических денег (золота) в банках, который банкиры держат в качестве «разумного» резерва, свободная банковская система с частичным резервированием будет стимулировать увеличение эмиссии фидуциарных средств обращения, не соответствующее предшествующему росту спроса. Напомним, что мировой запас золота прирастает в среднем на 1–5 % в год[732] — вследствие роста мировой добычи золота. Уже одно это обстоятельство само по себе позволяет частным банкам эмитировать новые фидуциарные средства обращения с темпом от 1 до 5 % в год вне всякой связи со спросом на них (и такой способ создания новых денег означает кредитную экспансию с последующим экономическим спадом)[733].

Итак, масштабный (фидуциарный) инфляционный процесс[734] и наступление разрушительных экономических спадов[735] могут происходить в любой банковской системе, организованной на началах свободы банковской деятельности и частичного резервирования.

Теория «денежного равновесия» в доктрине свободной банковской деятельности основывается исключительно на макроэкономическом анализе.

Необходимо отметить, что современные теоретики свободной банковской деятельности игнорируют микроэкономические последствия увеличения и уменьшения предложения фидуциарных средств обращения, инициируемых банковской системой. Иными словами, согласимся, в порядке дискуссии, с тем, что корень зла заключается, как полагают эти теоретики, в непредсказуемых колебаниях спроса на фидуциарные средства обращения; очевидно, что и в этом случае их предложение, создаваемое банками якобы для удовлетворения изменяющегося спроса, не достается немедленно именно тем агентам, которые изменили свои оценки ценности обладания новыми фидуциарными средствами обращения. Напротив, это предложение «втекает» на рынок в совершенно определенных точках и абсолютно определенным образом — в виде кредитов, предоставляемых по пониженной процентной ставке бизнесменам и инвесторам, которые вкладывают их в новые более капиталоемкие инвестиционные проекты, что искажает производственную структуру.

Таким образом, неудивительно, что современные теоретики свободной банковской деятельности игнорируют австрийскую теорию цикла — ведь эта теория не подходит к их способу анализировать эмиссию фидуциарных средств обращения в свободной банковской системе с частичным резервированием. Они вынуждены искать прибежища исключительно в макроэкономических построениях (монетаристских или кейнсианских, смотря по обстоятельствам). В лучшем случае их инструментарий ограничивается такими концепциями, как уравнение обмена или «общий уровень цен». Эти концепции способны только скрывать микроэкономические феномены, действительно важные для понимания (например, изменения относительных цен и процессы нарушения межвременной согласованности действий экономических агентов), которые возникают в экономике при кредитной экспансии и росте количества фидуциарных средств обращения.

В рамках нормального рыночного процесса изменения в предложении потребительских благ соответствуют — в тенденции — изменениям спроса на них. Новые товары достаются именно тем потребителям, субъективные оценки которыми этих товаров повысились. Однако, если принять во внимание вновь созданные фидуциарные средства обращения, ситуация меняется радикальным образом. Дополнительные объемы этих средств никогда немедленно и непосредственно не попадают в карманы экономических агентов, спрос которых на эти средства увеличился. Вместо этого мы имеем длительный и сложный, распределенный во времени процесс транзита этих средств. В ходе этой — транзитной — фазы дополнительный объем фидуциарных средств вначале попадает в руки множества других экономических агентов, искажая всю производственную структуру.

Когда банкиры создают новые фидуциарные средства, они не направляют их сразу тем экономическим агентам, которые хотели бы их иметь в наибольшей степени. Наоборот, банкиры предоставляют кредиты тем предпринимателям, которые, получив новые деньги, вкладывают их безотносительно к той пропорции, в которой конечные получатели этих средств распределили бы их между потреблением и сбережениями или инвестициями. Поэтому весьма вероятно, что часть дополнительных фидуциарных средств (предположительно эмитированная в ответ на увеличившийся спрос) может быть в конце концов потрачена на потребительские блага, подняв тем самым их относительные цены. Мы видели (см. главу 7), что, согласно Ф. Хайеку, «до тех пор пока какая-то часть дополнительного дохода созданного таким образом тратится на потребительские блага (т. е. если он сберегается не весь), цены на потребительские блага постоянно должны расти быстрее, чем растут цены на факторы производства. А это, как теперь стало понятным, не может продолжаться без последствий для относительных цен на все возможные виды факторов и способов производства, которые будут представляться прибыльными»[736]. Хайек проясняет свою позицию:

«Наш анализ применим в тех случаях, когда при увеличении дохода в результате инвестиций часть дополнительного дохода, которая направляется на потребительские товары в течение какого-либо периода времени, больше, чем величина, на которую благодаря новым инвестициям вырос объем производства потребительских товаров за тот же период. И совершенно естественно ожидать, что в сбережения будет направлена лишь небольшая часть нового дохода [созданного кредитной экспансией. — У. де С.], безусловно, не равная объему новых инвестиций, поскольку это означало бы сбережение практически всего дохода, полученного за счет новых инвестиций»[737].

Рис. 8–1 Денежный спрос на потребительские блага.

Для построения графической иллюстрации нашего аргумента предположим, что спрос на фидуциарные средства обращения повышается, а пропорция, с которой экономические агенты хотят потреблять и инвестировать, остается неизменной[738]. В этих условиях экономические агенты должны уменьшить денежный спрос на потребительские блага, продать облигации и другие финансовые активы и в особенности реинвестировать меньшее количество денег в различные стадии производственного процесса, пока не смогут накопить повышенные объемы банковских вкладов, которые они хотят держать. Вследствие этого, если предположить, что общественная норма временного предпочтения не изменилась, и если использовать упрощенную версию рисунка с треугольником, который мы использовали в главе 5, то мы увидим, что на рис. 8–1 увеличение спроса на фидуциарные средства обращения сдвигает гипотенузу треугольника влево. Этот сдвиг отражает падение денежного спроса на потребительские и инвестиционные товары, поскольку отношение одного к другому (или временное предпочтение) не менялось. На этом рисунке новый спрос экономических агентов на фидуциарные средства обращения (или спрос на их «тезаврацию») представлен площадью А (см. рис. 8–1).

Рис. 8–2.

Рис. 8–3.

Рис. 8–4.

Фундаментальный вывод теории денежного равновесия в свободной банковской системе с частичным резервированием состоит в том, что банки ответят на это повышение спроса на фидуциарные средства обращения их эмиссией в объеме, равном дополнительному спросу (представленному площадью А). Производственная структура останется при этом неискаженной (см. рис. 8–2).

Однако следует напомнить о том, что банки не передают созданные ими новые фидуциарные средства их конечным владельцам (т. е. тем экономическим владельцам, чей спрос на фидуциарные средства обращения увеличился на величину, равную площади А на рис. 8–1). Напротив, кредиты предоставляются предпринимателям, которые направляют их на покупку инвестиционных благ, инициируя тем самым сдвиг к более капиталоемкой производственной структуре, как это изображено на рис. 8–3.

Но складывающаяся в результате более капиталоемкая производственная структура не может поддерживаться в этом состоянии в течение длительного периода, потому что, когда новые фидуциарные средства достигнут своих конечных владельцев (т. е. тех, кто накапливает нужные им банковские деньги в размерах, соответствующих площадью А на рис. 8–1), они будут тратить их (в соответствии с нашим условием о неизменности временного предпочтения) на потребительские и инвестиционные товары в соответствии с пропорцией рис. 8–1 и 8–2. Если наложить рис. 8–3 на рис. 8–2 (см. рис. 8–4), искажение производственной структуры становится наглядным. Заштрихованная зона В соответствует инвестиционным проектам, ошибочно начатым предпринимателями. Ошибочно — потому что весь эмитированный банками объем дополнительных фидуциарных средств обращения, который предназначался для уравновешивания возросшего спроса, пошел на инвестиционные кредиты[739].

Заштрихованная зона С (площадь которой равна площади В) соответствует той части новых фидуциарных средств, которую конечные держатели тратят на товары, ближайшие к потребительским. Производственная структура возвращается к пропорциям, представленным на рис. 8–1, но только посредством неизбежной и болезненной коррекции, описанной австрийской теорией экономического цикла. Эту коррекцию не способна предотвратить, как мы сейчас видели, никакая система свободной банковской деятельности. Таким образом, мы должны сделать вывод: несмотря на утверждение Селджина и Уайта[740], даже если экспансия фидуциарных средств обращения полностью соответствует предшествующему росту спроса на них, она все равно провоцирует типичный циклический эффект, предсказанный теорией фидуциарного (циркуляционного) кредита.

Смешение понятия сбережений с понятием спроса на деньги.

Стремление сохранить хотя бы суть старой доктрины «потребностей торговли» и попытка показать, что свободная банковская деятельность с частичным резервированием не запускает экономический цикл, привела Джорджа Селджина к необходимости отстаивать тезис, близкий к тому, который Джон Мейнард Кейнс выдвинул в отношении банковских вкладов. Напомним, что, согласно Кейнсу, все, кто держит дополнительные деньги, полученные в виде кредита, осуществляют «сбережение»:

«Дополнительные сбережения, возникающие из таких решений, носят ничуть не менее „подлинный“ характер, чем любые другие сбережения. Разумеется, никого нельзя заставить держать дополнительные средства, соответствующие новому банковскому кредиту, в форме наличных денег, если только он сам по своему усмотрению не предпочтет хранить именно деньги, а не богатство в другой форме»[741].

Позиция Джорджа Селджина совпадает с позицией Кейнса. Селджин считает, что спрос населения на остатки наличности в форме банкнот и депозитов отражает желание предоставлять краткосрочные ссуды на эту сумму посредством банковской системы. Он пишет:

«Держать деньги в составе своих активов (inside money) — это то же самое, что осуществлять добровольные сбережения… Когда банк увеличивает свои обязательства в процессе предоставления новых ссуд и инвестиций, то конечными заемщиками являются именно держатели этих обязательств, а то, что они предоставляют в качестве ссуд, является реальными ресурсами, которыми они могли бы воспользоваться, если бы вместо того, чтобы держать в денежной форме, они бы их потратили. Когда имеет место подобное увеличение или сокращение банковских обязательств, которое в каждый момент времени соответствует изменению спроса на денежные активы (inside money), объем реального капитала, предоставленного банками заемщикам, равен объему средств, добровольно предоставленных банкам их клиентурой. В этих условиях банки играют роль простых посредников по передаче ссудных фондов»[742].

Тем не менее вполне возможен вариант, когда публика одновременно увеличивает и свои остатки фидуциарных средств обращения, и спрос на потребительские товары и услуги. Это будет тогда, когда люди решат сократить свои инвестиции, потому что экономические агенты могут использовать свои денежные остатки любым из следующих трех способов: (а) потратить их на приобретение потребительских товаров и услуг; (б) инвестировать и, наконец, (в) держать их в форме остатков денежной и фидуциарной наличности. Этими способами спектр возможностей исчерпывается. Так что мы не можем заключить, как это делает Селджин, что любые остатки наличности эквивалентны «сбережениям», поскольку рост остатков фидуциарной наличности вполне может быть следствием уменьшения инвестиций (например, в форме продажи ценных бумаг на фондовом рынке). В последнем случае сбережения сократятся, а остатки фидуциарной наличности вырастут. Таким образом, отождествление любого увеличения остатков фидуциарных средств обращения со сбережениями является некорректным.

Считать, как это делает Селджин, что «каждый держатель [банковских] обязательств до востребования, выпущенных банком в рамках свободной банковской деятельности, предоставляет банку заем в размере своего остатка»[743], это тоже самое, что признавать, что любое создание денег в форме депозитов или банкнот, осуществляемое в рамках свободной банковской деятельности с частичным резервированием, в конечном счете равносильно апостериорному предоставлению займа банку на всю созданную сумму. В действительности банк генерирует кредиты из ничего и предоставляет дополнительные единицы покупательной способности предпринимателям. Последние получают их вне всякой связи с действительными намерениями всех других экономических агентов относительно потребления и сбережений, что обнаруживается, когда эти другие агенты становятся конечными держателями фидуциарных средств обращения, созданных банками. Следовательно, весьма возможно, что при неизменном общественном временном предпочтении (которое определяет пропорцию между потреблением и инвестициями) новые фидуциарные средства, созданные банком, будут увеличивать расходы на потребительские товары и услуги, увеличивая относительные цены на этот тип благ.

Теоретики свободы банковской деятельности с частичным резервированием обычно трактуют любую эмитированную банкноту или созданный депозит как «финансовый актив», соответствующий кредиту. С юридической точки зрения такое отождествление порождает серьезные проблемы, разобранные нами в первых трех главах книги. С экономической точки зрения ошибка этих теоретиков коренится в их трактовке денег как «финансового актива», представляющего собой добровольные сбережения экономического агента, который «ссудил» настоящие блага в обмен на будущие[744]. Но деньги сами по себе уже являются настоящим благом![745] Обладание остатками наличности (или депозитом) ничего не сообщает о пропорциях, в которых экономический агент хочет потреблять и инвестировать. Но увеличение и уменьшение остатков наличности полностью согласовано с различными комбинациями одновременных увеличений и уменьшений пропорции, в которой он потребляет и инвестирует. В действительности остатки его фидуциарной наличности могут увеличиваться одновременно с ростом его расходов на потребительские блага только при условии, что он осуществит деинвестирование какой-то части ресурсов, которые он сберег и инвестировал ранее. Как показал Ганс-Герман Хоппе, предложение и спрос на деньги определяет их цену, или их покупательную способность, тогда как спрос и предложение «настоящих благ» в обмен на «будущие блага» определяет ставку процента, или общественную норму временного предпочтения и общий объем сбережений и инвестиций[746].

Сбережения всегда требуют, чтобы экономический агент уменьшил свое потребление (т. е. пожертвовал им), высвобождая тем самым реальные блага. Сбережения не образуются вследствие простого увеличения количества денежных единиц. Если новые деньги не тратятся немедленно на потребительские блага, это вовсе не означает возникновения сбережений. Селджин защищает эту позицию, когда он критикует Махлупа[747], который пишет, что экспансионистское предоставление ссуд создает покупательную способность, которую никто предварительно не изымал из потребления, т. е. не сберегал. Чтобы кредит не искажал производственную структуру, он — рассуждая логически — должен происходить из предварительно сделанных сбережений, которые обеспечили бы необходимые настоящие блага, фактически сбереженные инвестором. Если такого отказа от потребления не произошло, а инвестиции финансируются искусственно созданным кредитом, то производственная структура неизбежно подвергается искажению, даже если объем вновь созданных фидуциарных средств обращения соответствует предшествующему росту спроса на них. Поэтому Селджин вынужден переопределять понятия сбережений и создания кредита. Он утверждает, что сбережения создаются самим фактом создания новых фидуциарных средств обращения и в самый момент их создания при условии, что их начальный держатель может свободно решать, потратить их на потребительские блага или нет. Это позволяет ему также защищать тезис о том, что кредитная экспансия не генерирует экономического цикла, если она соответствует предшествующему росту спроса на фидуциарные средства обращения. Короче говоря, этот аргумент эквивалентен давно отвергнутому (как мы установили это в главе 7) аргументу Кейнса.

Создание фидуциарных средств обращения имеет еще одно следствие. Оно увеличивает предложение денег и снижает тем самым их покупательную способность. Это тот способ, которым банки коллективно «экспроприируют» ценность денежных единиц, принадлежащих гражданам. При этом указанная «экспроприация» практически не замечается, поскольку она не воспринимается непосредственно органами чувств. Как плохая шутка звучит утверждение, что экономический агент, у которого таким образом изымают деньги, на самом деле (добровольно?) осуществляет сбережения. Неудивительно, что эта доктрина защищается такими авторами, как Кейнс, Тобин, Пойнтдекстер, и всеми теми, кто оправдывает инфляционизм, кредитную экспансию и «эвтаназию рантье» ради того, чтобы активная экономическая политика агрессивно впрыснула бы в экономику «достаточный» объем «агрегированного спроса». Что на самом деле удивительно, так это то, что такие авторы, как Селджин и Хорвиц, принадлежащие (или по крайней мере принадлежавшие) к австрийской школе и которые поэтому могли бы быть более осведомленными о соответствующей опасности, не нашли ничего лучше, как прибегнуть к аргументации этого сорта, чтобы оправдать свою систему «свободной банковской деятельности с частичным резервированием»[748].

Проблема исторических примеров свободной банковской деятельности.

Авторы новой банковской школы уделяют значительное внимание историческим исследованиям. С их помощью они рассчитывают подкрепить свои теоретические положения о способности системы свободной банковской деятельности предотвращать чередование экономических бумов и спадов благодаря механизму «денежного равновесия». Однако имеющиеся эмпирические исследования пока не нацелены на поиски ответов на вопрос, предотвращает ли свободная банковская деятельность кредитную экспансию, искусственные бумы и спады в экономике. Вместо этого исследователи сосредоточили свое внимание на выяснении того, являются банковские кризисы и набеги вкладчиков более или менее частыми и болезненными при этой системе по сравнению с банковской системой с центральным банком (что очевидно представляет собой поиски ответа на другой вопрос)[749].

В одном из исследований Джордж Селджин рассматривает случаи возникновения банковских паник в различных исторических системах свободной банковской деятельности. Они сопоставляются с набегами на банки, имевшими место в системах, контролируемых центральным банком. Селджин установил, что во втором случае банковские кризисы были более многочисленными и острыми[750]. Более того, центральным тезисом основной книги по свободной банковской деятельности в Шотландии (книга написана с позиций новой банковской школы) является утверждение, согласно которому шотландская банковская система, которая была «более свободной», чем английская, была и более «стабильной» и переживала меньше финансовых потрясений[751].

Однако, как указал Мюррей Ротбард, тот факт, что в Шотландии с ее свободой банковской деятельности в относительном выражении разорилось меньше банков, чем в Англии с ее центральным банком, не обязательно означает, что первая система имеет преимущества перед второй[752]. В действительности банкротства банков на практике предотвращались центральным банком, но с юридической точки зрения это не делает такую систему лучшей по сравнению со свободой банковской деятельности. Это делало ее только хуже. Ведь банкротства банков ни в коей мере не указывают на плохую работу системы. Наоборот, они говорят о том, что начался стихийный здоровый процесс, обратный тому, который был инициирован банковской практикой частичного резервирования, представляющей собой систему узаконенных привилегий и подрыв рыночного начала. Поэтому, если бы свободная банковская деятельность с частичным резервированием не сопровождалась регулярными банкротствами и приостановкой платежей, мы могли бы подозревать наличие некоего институционального фактора, который защищает банки от последствий практики частичного резервирования и играет тем самым роль, аналогичную той роли, которую играет центральный банк, выступая кредитором последней инстанции. В случае Шотландии банки настолько приучили публику использовать в сделках свои собственные банкноты, что практически никто не требовал погашения их золотом. Те клиенты, которые время от времени требовали в банковском окошке металл, обычно сталкивались с отказом и сильнейшим давлением со стороны своих банкиров, которые обвиняли их в нелояльности и угрожали трудностями при получении кредитов в будущем. Более того, как показал профессор Сидни Чекленд[753], шотландская система свободной банковской деятельности с частичным резервированием все же прошла через частые, сменяющие друг друга стадии кредитной экспансии и сжатия, которые породили экономические циклы в виде чередования подъемов и спадов в 1770, 1772, 1778, 1793, 1797, 1802–1803, 1809–1810, 1810–1811, 1818–1819,1825–1826, 1836–1837, 1839 и 1845–1847 гг. Иными словами, даже если в Шотландии было относительно меньше банковских паник, чем в Англии, чередование бумов и спадов было одинаково суровым, и, несмотря на высоко превозносимую свободу банковской деятельности, Шотландия не избежала кредитной экспансии, искусственных бумов, за которыми следовал серьезный экономический спад[754].

Финансовая система Чили в ХIХ в. дает еще одну историческую иллюстрацию неспособности системы свободной банковской деятельности с частичным резервированием предотвратить искусственное расширение кредита и экономический спад. В первой половине ХIХ в. Чили не имела центрального банка и установила требование 100 %-ного резервирования для частных банков. В течение нескольких десятилетий граждане этой страны противостояли попыткам внедрить систему частичного резервирования. Все это время страна развивалась в условиях значительной экономической и финансовой стабильности. Ситуация начала меняться в 1853 г., когда чилийское правительство наняло Жана-Густава Курсель-Сенеля (1813–1892), одного из наиболее авторитетных французских теоретиков свободной банковской деятельности с частичным резервированием, на должность профессора экономики в Университете Сантьяго-де-Чили. Влияние Курсель-Сенеля на чилийскую экономическую политику во время его 10-летнего пребывания в стране было так велико, что в 1860 г. был принят закон, разрешавший свободную банковскую деятельность с частичным резервированием (без учреждения центрального банка). С этого момента традиционная чилийская финансовая стабильность уступила место периодам искусственной экспансии (основанной на выдаче новых кредитов), сменяющимся банкротствами банков и экономическими спадами. Несколько раз размен бумажных денежных знаков на металл приостанавливался — в 1865,1867 и 1879 г. Начался период инфляции и серьезной экономической, финансовой и социальной нестабильности, до сих пор не стершийся из коллективной памяти чилийцев. Это объясняет, почему они и сегодня продолжают ассоциировать финансовые потрясения с экономическим либерализмом, который доктринерски проповедовал Курсель-Сенель[755].

Более того, тот факт, что появляются различные исторические исследования, которые указывают, что в свободной банковской системе возникает меньше банковских банкротств и кризисов, чем в системе с центральным банком, не означает, что первая система свободна от таких эпизодов. Селджин сам упоминает по крайней мере три тяжелых кризиса, разоривших свободные банковские системы: кризис 1797 г. в Шотландии, кризис 1837 г. в Канаде и кризис 1893 г. в Австралии[756]. Если Ротбард прав и в остальных случаях роль центрального банка до некоторой степени выполняли институциональные ограничения, то число банковских кризисов могло бы быть много большим, чем в отсутствие таких ограничений[757]. В любом случае мы не должны считать отсутствие банковских кризисов безусловным критерием, говорящим о том, что та или иная банковская система является наилучшей. В противном случае даже самые радикальные теоретики свободной банковской деятельности с частичным резервированием должны были бы признать, что наилучшей банковской системой является та, в которой требуется 100 %-ное резервирование, так как по определению это — единственная система, которая при любых обстоятельствах предотвращает случаи банковской паники[758].

Итак, исторический опыт не подтверждает тезиса современных теоретиков свободной банковской деятельности с частичным резервированием. Экспансия банковского кредита порождает циклы бумов и депрессий даже в наименее контролируемых банковских системах, которым не удается избежать банковских паник и банкротств. Признание этого факта заставляет некоторых представителей новой банковской школы, таких как Стивен Хорвиц, настаивать на том, что, даже если исторические свидетельства, противоречащие их концепции, и имеют некоторое значение, они не могут служить основанием для того, чтобы отвергнуть теорию, согласно которой свободная банковская деятельность с частичным резервированием порождает только благотворные последствия. Для того чтобы опровергнуть эту теорию, говорят они, необходимо использовать более строгие теоретические процедуры[759].

Игнорирование правовой аргументации.

Теоретики банковской деятельности на началах частичного резервирования стремятся исключить из своих исследований юридические соображения. Не понимая, что исследование проблем банковского дела должно быть в значительной степени междисциплинарным, они не видят тесной теоретической и практической связи между юридическими и экономическими аспектами всех общественных процессов.

Так, теоретики свободы банковской деятельности упускают из виду тот факт, что банковская практика частичного резервирования логически невозможна с юридической точки зрения. Действительно, в начале этой книги мы объяснили, что любой банковский кредит, выданный против средств, помещенных на вклад до востребования, приводит к двойному доступу к одному и тому же количеству денег. Одни и те же деньги доступны и настоящему вкладчику, и заемщику, который получает кредит. Очевидно, одна и та же вещь не может быть в распоряжении двух человек одновременно, и предоставление доступа к чему бы то ни было для второго лица в то время, как оно доступно для первого, является обманом[760]. Такие действия являются незаконным завладением собственности и мошенничеством, на которые подавали в суд, по крайней мере на раннем этапе развития современной банковской системы, как мы видели в главе 2 настоящей книги.

Но коль скоро банки получили от государства привилегию вести операции с частичным резервированием, с точки зрения позитивного права этот прием банков перестал быть преступлением. Когда граждане ведут дела в системе, защищенной подобным образом, мы должны исключить возможность криминального мошенничества. Тем не менее, как было показано в главах 1–3, эта привилегия никоим образом не сообщила договору денежного банковского вклада необходимого правового характера. Верно как раз обратное. В большинстве случаев этот контракт является ничтожным и недействительным вследствие расхождений, касающихся его причины: клиенты трактуют эту транзакцию как вклад, в то время как банкиры трактую ее как заем. В соответствии с общими принципами права, если и когда стороны обмена имеют конфликтующие, т. е. противоречащие друг другу, трактовки договора, как это имеет место в вышеописанном случае, договор признается ничтожным и недействительным.

Более того, даже если вкладчики и банкиры и согласятся с тем, что их сделка является займом, юридическая природа договора о денежном банковском вкладе не станет от этого более приемлемой. Выше мы видели, что с экономической точки зрения для банков ни при каких обстоятельствах теоретически невозможно вернуть доверенные им вклады сверх тех сумм, которые они держат в своих резервах. И эта невозможность усугубляется тем, что сама по себе банковская система с частичным резервированием провоцирует экономические кризисы и спады, которые периодически угрожают платежеспособности банков. В соответствии с общими принципами права договор, который невозможно осуществить практически, также является недействительным и ничтожным. Только требование 100 %-ного резервирования, которое гарантирует возврат всех вкладов в любой момент, или поддержка со стороны центрального банка, который может предоставить необходимую ликвидность в период затруднений, может сделать такой договор «займа» (с условием возврата номинальной ценности в любой момент времени) возможным и тем самым имеющим юридическую силу.

Аргумент, согласно которому договоры денежного банковского вклада невозможно исполнить лишь периодически и при исключительных обстоятельствах, не может восстановить правовую природу этого договора, поскольку банковская деятельность с частичным резервированием представляет собой нарушение общественного устройства и ущемляет интересы третьих лиц. Действительно, поскольку частичное резервирование позволяет расширять кредит без опоры на реальные сбережения, оно искажает производственную структуру и тем самым заставляет получателей кредитов, предпринимателей, обманутых ослаблением условий предоставления кредитов, осуществлять такие инвестиции, которые в конце концов оказываются убыточными. С наступлением неизбежного экономического кризиса бизнесмены вынуждены останавливать и прекращать эти инвестиционные проекты. В результате огромные экономические, социальные и личные издержки возлагаются не только на предпринимателей, «повинных» в ошибочных решениях, но и на других экономических агентов, вовлеченных в производственный процесс (работников, поставщиков и т. д.).

Следовательно, мы не можем согласиться (как это делают Уайт, Селджин и другие) с тем, что банкиры и их клиенты, будучи членами свободного общества, вольны заключать любые договорные соглашения, которые они находят наиболее приемлемыми[761], потому что даже соглашение, которое удовлетворяет обе стороны, является юридически ничтожным, если оно представляет собой злоупотребление правом или наносит ущерб третьим лицам, тем самым разрушая взаимосвязь и согласованность элементов общественной системы (социальный порядок). Это применимо к денежным банковским вкладам, против которых банк держит лишь часть резервов и в правовой природе и последствиях которых, в противоречии с нормами права, обе стороны совершенно осведомлены.

Ганс-Герман Хоппе[762] поясняет, что этот тип договора наносит вред третьей стороне по крайней мере тремя различными способами. Во-первых, кредитная экспансия увеличивает предложение денег и тем самым уменьшает покупательную способность денежных единиц, принадлежащих другим держателям денежных остатков, т. е. тем лицам, денежные единицы которых теряют покупательную способность по сравнению с ценностью, которую они имели бы в отсутствие кредитной экспансии. Во-вторых, ущерб наносится всем вообще вкладчикам, так как кредитная экспансия уменьшает вероятность того, что в отсутствие центрального банка они смогут вернуть все денежные единицы, сданные в банк. Если же центральный банк существует, вкладчики несут ущерб, даже если им гарантируют выплату по их вкладу в любой момент времени, так как никто не может гарантировать, что эта выплата будет произведена в денежных единицах неизменной покупательной способности. В-третьих, ущерб наносится всем другим заемщикам и экономическим агентам, поскольку создание фидуциарного кредита и его вливание в экономику угрожают кредитной системе в целом и искажают производственную структуру. Это увеличивает риски предпринимателей, начинающих осуществление инвестиционных проектов, которые обанкротятся в процессе завершения и вызовут бессчетные человеческие страдания, когда кредитная экспансия сменится экономическим спадом[763].

При системе свободной банковской деятельности, когда покупательная способность денег падает по сравнению с той ценностью, которую деньги имели бы в отсутствие кредитной экспансии в условиях частичного резервирования, действия участников (вкладчики и особенно банкиры) причиняют ущерб третьей стороне. Само определение денег предполагает, что любое манипулирование с ними, общественным универсальным средством обмена, будет иметь вредные последствия практически для всех участников — третьих сторон, имеющихся в экономике. По этой причине не имеет значения, заключили вкладчики, банкиры и заемщики добровольные соглашения или нет, если посредством частичного резервирования эти соглашения затрагивают денежную систему и наносят ущерб публике в целом (третьей стороне). Такой ущерб делает эти договоры ничтожными и недействительными, поскольку они разрушают социальный порядок[764]. С экономической точки зрения качественные последствия кредитной экспансии идентичны таким преступным деяниям, как подделка банкнот и монет, уголовно наказуемым, например, в соответствии со статьями 386–389 нового Уголовного кодекса Испании[765]. И то, и другое влечет за собой создание денег, перераспределение дохода в пользу немногих граждан и нанесение ущерба всем остальным, а также искажение производственной структуры. Тем не менее с количественной точки зрения только кредитная экспансия способна увеличить предложение денег так быстро и в таком масштабе, чтобы породить искусственный бум и спровоцировать спад. По сравнению с кредитной экспансией банковского бизнеса с частичным резервированием преступление в форме подделки денежных знаков является детской игрой с практически неощутимыми социальными последствиями.

Вышеприведенные юридические соображения не остались без внимания. Уайт, Селджин и другие современные теоретики свободы банковской деятельности, которые предложили в качестве последней линии обороны и средства, способного гарантировать стабильность их системы, чтобы «свободные» банки помещали бы на своих банкнотах и счетах «защитную оговорку» [safeguard clause]. Эта оговорка должна информировать потребителей о том, что банк в любой момент может решить приостановить или отложить возврат хранящихся у него вкладов или размен своих банкнот на металлические деньги[766]. Ясно, что внедрение в практику такой оговорки означало бы исчезновение у соответствующих инструментов важной характеристики денег: абсолютной, т. е. немедленной, полной и ни при каких условиях ничем не обусловленной ликвидности. Таким образом, не только вкладчики по воле банкиров превращаются в вынужденных кредиторов, но и вклад становится чем-то вроде договора пари или лотереи, при котором возможность возврата наличности случайным образом зависит от конкретных обстоятельств каждого момента. Можно не возражать против добровольного решения некоторых сторон заключить столь необычный договор пари, как описанный выше. Пусть, однако, «защитная оговорка» сделана и обе стороны (банкиры и их клиенты) полностью осведомлены о ней до такой степени, что эти лица и все вообще экономические агенты субъективно воспринимают вклады до востребования и банкноты как совершенные заместители денег. Но и в этом случае упомянутая оговорка будет способна предотвратить лишь внезапную приостановку платежей или банкротство банков в случае паники. Она не предотвращает повторяющийся процесс кредитной экспансии, кризис и спад, которые являются типичными чертами системы частичного резервирования, нанося серьезный ущерб третьим сторонам и разрушая общественный порядок. Совершенно не важно, включена ли опционная оговорка в договор, если публика в целом воспринимает соответствующие инструменты как совершенные заместители денег. Следовательно, в лучшем случае опционная оговорка может защитить банки, но она не защищает ни общество, ни экономическую систему от кредитной экспансии, бума и спада. Поэтому последний рубеж обороны Селджина и Уайта никоим образом не отменяет того факта, что банковская деятельность с частичным резервированием наносит огромный систематический ущерб третьим лицам и разрушает социальный порядок[767].

5. Заключение. Ложная дискуссия между сторонниками центрального банка и адептами свободы банковской деятельности с частичным резервированием.

Традиционный подход к дискуссии между защитниками банковской деятельности с центральным банком и сторонниками свободной банковской системы с частичным резервированием полностью несостоятелен. Во-первых, этот подход игнорирует тот факт, что система свободной банковской деятельности с частичным резервированием почти неизбежно вызывает действие сил, вызывающих появление, развитие и укрепление центрального банка. Банковское дело с частичным резервированием порождает кредитную экспансию, которая инициирует обратный процесс в форме финансовых кризисов и экономических спадов. Эти явления, в свою очередь, побуждают граждан требовать вмешательства государства и государственного регулирования банковского дела. Во-вторых, сами банкиры, будучи частью системы, вскоре обнаруживают, что они могут понизить риск неплатежеспособности, если заключат между собой соглашения, осуществят корпоративное слияние или даже потребуют учреждения кредитора последней инстанции, чтобы он снабжал их ликвидностью, необходимой в трудные времена или чтобы институционализировать и официально руководить увеличением кредитной экспансии.

Мы можем заключить, что банковское дело на началах частичного резервирования послужило главной исторической причиной возникновения и развития центрального банка. Следовательно, мы не должны подходить к теоретическим и практическим дебатам с традиционными терминами, но с терминами, отражающими существование двух радикально отличающихся систем. Первая из них — система свободной банковской деятельности, которая подчиняется традиционным принципам права (требование 100 %-ного резервирования) и в которой все операции с частичным резервированием, неважно, добровольные или нет, преследуются по закону как противоправные и разрушающие социальный порядок. Во второй системе частичное резервирование разрешено, здесь появляется центральный банк, который, действуя как кредитор последней инстанции, контролирует всю финансовую систему.

Существует лишь два теоретически и практически жизнеспособных варианта. До сих пор мы изучали экономические эффекты банковской системы с частичным резервированием, действующей как под руководством центрального банка, так и в условиях свободы банковской деятельности. В следующей — заключительной — главе мы тщательно проанализируем систему свободной банковской деятельности, подчиненную традиционным принципам права, т. е. содержащую требование 100 %-ного резервирования[768].