Глава 1. Мой путь на «Завод».

Прекрасным сентябрьским днем 1923 года я шел вдоль Старого Делфтского канала. Я направлялся в парикмахерскую, чтобы обрить голову. Это не совсем обычное действо вселяло в меня тревогу. Я поступал в Делфтский технический университет, и бритая голова была непременным условием посвящения в студенческое братство. Я предчувствовал, что без шевелюры стану более уязвимым.

От парикмахера явившись в главное здание университета, я нацарапал там, где надо, свою подпись, подал требуемые документы, и сразу после этих формальностей меня вместе с подобными же бедолагами препроводили в другой зал. Скорее, даже пригнали, пинками и тычками. И лишь только захлопнулась за нами дверь, я понял, что попал в мир, разительно отличавшийся от того, к какому привык, мир, лишенный защиты и сострадания.

В моем родном городе Эйндховене, что в провинции Брабант, все обстояло совсем иначе. Там я — единственный сын промышленника Антона Фредерика Филипса. У него в жизни была одна-единственная страсть: завод. Страсть, вспыхнувшая в 1894 году, когда он стал помогать своему брату Жерару производить лампы накаливания. Конечно, после женитьбы ему пришлось уделять какое-то внимание и семье, но дело, которое стремительно разрасталось, поглощало его до такой степени, что с самого раннего детства я только и слышал что разговоры о «Заводе». Отец всегда говорил о нем с мамой, которая всем сердцем разделяла его интересы, и едва только мы, дети, подросли, стал толковать о «Заводе» и с нами — старшей сестрой Анньет, младшей Етти и со мной.

Само собой подразумевалось, что со временем и я буду работать на «Заводе». Но отец мой был не таким человеком, чтобы преподнести мне мои семейные привилегии на блюдечке с голубой каемочкой. Свое место в «Филипсе» мне предстояло заработать. Отец хотел, чтобы я стал инженером, и потому моя дорога в дело должна была пройти через Делфт. Но началась она, конечно, в Эйндховене — сначала в начальной, а потом и в средней школе.

Вы получите представление, что за городок был Эйндховен в те годы, если поймете, что средняя школа там появилась незадолго до моего в нее поступления. До того времени местным мальчикам, желавшим получить среднее образование, приходилось ходить в соседний городок Хелмонд. Но и наша новая школа — симпатичное муниципальное заведение, где мальчики из всех слоев общества объединялись в небольшие классы, — предлагала полный курс обучения!

Родители, переживавшие, что я мало где бываю, кроме нашего городка, с одобрением восприняли мое желание провести лето в одном из юношеских лагерей Нидерландской христианской студенческой ассоциации, которые пользовались тогда популярностью. Я поехал туда с двумя моими друзьями, братьями Виссерт-Хофт — Вимом, который впоследствии занял пост Генерального секретаря Всемирного совета церквей, и Хансом, ставшим врачом. Несколько лет подряд я ездил в эти лагеря, где открыл новый для себя мир. Нравилось мне там несказанно, и люди, которых я там встретил, укрепили веру и во мне, и во многих других мальчиках. В Делфте я возобновил общение с многими тамошними знакомцами.

Был момент, когда мое инженерное образование ненадолго оказалось под вопросом. Мои родители отправились путешествовать за границу, а я остался на попечении Германа ван Валсема, близкого друга отца и прирожденного юриста. Он рассказал мне о своей профессии столько захватывающих историй, что я засомневался: а не пойти ли мне по этой стезе тоже? Отец, узнав об Этом, расстроился и вызвал к себе ван Валсема:

— Какого черта ты вмешиваешься в будущее моего сына? Его судьба — стать инженером!

Так что я направился в Делфт.

Между тем промышленники в те времена не имели обыкновения посылать сыновей в высшие учебные заведения. Мои однокашники большей частью происходили из семей ученых или военных. Дело в том, что в прошлом веке основателями промышленных предприятий были добившиеся успеха торговцы, которые считали, что их сыновьям и наследникам важнее выучиться своему ремеслу на месте, повседневно участвуя в производственном процессе. Так что я был редкостным экземпляром. К тому же брабантцы, уроженцы юга страны, подобные мне, не часто встречались в Делфте.

Прежде чем поступить в университет, я успел уже неплохо узнать этот город, и прекрасными летними днями после сдачи выпускных экзаменов в школе наслаждался предвкушением студенческой жизни. Не могу представить себе ничего лучше, чем та чудесная пора после получения школьного аттестата. Словно освободился от тяжкого груза! Полный иллюзий, вступаешь в будущее, а перед тобой — долгие, беспечные каникулы.

Неожиданно во время этих каникул мне предложили билеты на праздник студенческой корпорации в Делфте, проходивший каждые пять лет. В тот год была поставлена пьеса «Взятие башни» Германа Тейрлинка, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Дело было чудным летним вечером. Сценой служила украшенная флагами Рыночная площадь с ее весьма впечатляющей башней. Темой спектакля была борьба Духа и Материи. Каждый раз, беря верх, Дух все выше взбирался на башню. При этом роль Духа играл мой старый приятель, которого, впрочем, трудно было бы назвать альпинистом, — так что, когда ему следовало по веревочной лестнице взбираться на башню, в дело вступал нанятый на этот случай моряк. Поскольку тогда никаких микрофонов и усилителей еще не водилось, в изобилии были певцы и музыканты.

Гуляя по городу, где люди передвигались в основном пешком, на велосипеде или трамвае-паровичке, я предавался мечтам о студенческой жизни. Вдоль каналов стояли покрытые свежей зеленью липы и вязы. Солнце плясало в воде. Радовали глаз прекрасные старые дома. И как празднично выглядели представители студенческих корпораций, разъезжающие в открытых экипажах, влекомых нарядными, в плюмажах лошадьми, цоканье копыт которых замедлялось перед тем, как пересечь красивые мостики!

Среди студентов-третьекурсников я разглядел одного приятеля из Хелмонда, который сопровождал свою сестру. Эта обязанность не доставляла ему радости, так что я принял девушку на свое попечение и ввел ее в свою компанию. Я не пропустил ни одного праздничного мероприятия! Мы до утра танцевали, погода стояла превосходная. Это была неделя, о которой можно только мечтать.

Когда в сентябре я сделался наконец студентом, настроение мое было уже совсем другим.

Решение, в результате которого я подал документы на факультет машиностроения, было принято значительно раньше. Сегодня трудно в это поверить, но в те времена на заводах «Филипс» мало что изготавливалось помимо ламп накаливания. После первой мировой войны приступили к производству радиоламп, потом перешли к изготовлению таких радио-деталей, как динамики и зарядные устройства, и наконец стали делать радиоприемники. Поэтому физики, химики и инженеры-электротехники в двадцатые годы энергично трудились в лабораториях, тогда как машиностроителей, хотя они и требовались для конструирования электроламповых машин, в производстве было занято мало.

Кроме того, выбирая специальность, мне приходилось брать в расчет как мои возможности в рамках «Филипса», так и мои собственные способности. Дело в том, что у меня всегда была определенная склонность к зрительным образам. Все и всегда немедленно преобразуется в моем мозгу в картинку. Моя стихия — скорее взаимодействие линий и конструирование вещей, чем разрешение теоретических и математических проблем. С такими особенностями мне было бы трудно тягаться с на редкость талантливыми электротехниками и физиками, работающими на «Филипсе». Но в проектировании я чувствовал себя на высоте; а то, что спроектировано, рано или поздно бывает выстроено. Вот я и выбрал машиностроение.

Первокурсник всегда неправ. Я скоро принял это как данность, и первый год обучения прошел для меня без особых потрясений, хотя кое-кто из студентов постарше и дал мне понять, что мое присутствие на летних празднествах корпорации воспринималось как наглость. Впрочем, мой собственный курс выбрал меня президентом студенческого исполнительного органа, что было бесспорным достижением для уроженца Брабанта.

В Делфтской студенческой корпорации должность руководителя воспринимается очень серьезно, и обычные члены корпорации, со своей стороны, играют роль подчиненных с рвением. За тем, чтобы все административные вопросы решались, как полагается, очень строго следят — мне скоро пришлось в этом убедиться. На второй год обучения меня избрали казначеем Альпийского клуба. Мой предшественник сунул мне тощий блокнотик, в котором значилось, кто какие взносы должен платить. Мои счета вскоре страшно запутались, за что мне здорово влетело. Тем не менее спустя небольшое время меня выбрали секретарем — видно, решили, что с этой должностью я справлюсь лучше. В 1924 году я вошел еще и в руководство студенческого театрального общества. И кроме того, в течение двух лет состоял в первом составе редколлегии студенческой газеты «Ди шпигель» («Зеркало») — газеты, которая жива до сих пор. Участие в этой работе всегда было предметом моей особой гордости, так же как, впрочем, и редактирование «Ежегодника за 1928 год». Работа над газетой — редакционные совещания, отбор материала, подготовка номера — относятся к моим лучшим воспоминаниям об этих днях. Приходилось решать проблему нехватки интересных материалов, входить во все тонкости печатного процесса. В результате позднее я с большим интересом следил за всеми изданиями «Филипса» и до сих пор пристрастно прочитываю каждый номер «Филипскурьера» и «Филипсньюс».

Оглядываясь назад, я понимаю, что дружба, завязавшаяся в студенчестве, самая крепкая. Вы заводите друзей без всяких задних мыслей. Если вам кто-то нравится, вы соответственно себя ведете. Такие отношения продолжаются независимо от того, добились люди успеха в жизни или нет.

В наши студенческие годы мы были совершенно равнодушны к политике. Единственное исключение случилось в 1923 году, когда дебатировался предложенный на обсуждение договор между Голландией и Бельгией по поводу канала Мурдийк. Этот вопрос вызвал волнения даже в Делфте. Во всем остальном на разговоры о политике было наложено табу, и мы этим гордились. Политика была частью враждебного внешнего мира; позже нам придется принимать ее во внимание, но в университетские годы мы сохраняли нейтралитет — в отличие от студентов сегодняшних.

На первом курсе я не слишком перетруждался — это противоречило бы обычаю. Идея состояла в том, что первый год следует проводить, привыкая к новому окружению, новой манере усвоения учебного материала. Поэтому я не посещал многих лекций, хотя и работал за чертежной доской и в лабораториях. Также я не сдавал никаких экзаменов в конце года.

Общая атмосфера в Делфте заметно отличалась от брабантской. Я чувствовал как бы кровную связь с Эйндховеном и Брабантом, хотя мои отец и мать были родом не оттуда. В начальной школе, где вместе со мной учились дети из разных социальных слоев, я выучился говорить на брабантском диалекте — этому способствовало общение с нашими садовниками и прочим людом. Благодаря этому я осознал, что население Брабанта в течение многих веков страдало от пренебрежительного к ним отношения по сравнению с жителями Соединенных Провинций на севере Нидерландов, которые доминировали в стране[1]. В годы учебы в Делфте раз в три недели на выходные я навещал родных. И всякий раз, пересекая канал Мурдийк, ощущал такое волнение, какое бывает после разлуки. Брабант ждал меня. Я ехал домой. И всю мою жизнь я возвращался туда с точно таким же чувством.

Помолвка и женитьба.

Будучи на втором курсе, я обручился с «женщиной всей моей жизни». Мы познакомились на вечере танцев, которые регулярно устраивали мои друзья в Гааге. Там впервые я и увидел Сильвию ван Леннеп. Она была окружена обожателями — у меня оказалось много соперников. Но после нескольких наших встреч я твердо уверовал, что она предназначена мне небом, и ни минуты не сомневался, что она станет моей женой.

На Рождество эта уверенность подверглась испытанию. Целой компанией мы отправились в Брюссель на традиционный студенческий праздник. Вечеринка прошла чудесно. Все пришли в такое счастливое состояние духа, что трое из нас решили поехать в Париж. У меня на то были особые причины. Моя сестра Етти училась там в пансионе, там же была Сильвия ван Леннеп, и, мало того, я знал, что и мой отец должен быть по делам в Париже. С Северного вокзала я направился прямо в отель и застал отца за завтраком. Я рассказал ему, что только что приехал с двумя друзьями и что мы намереваемся провести в Париже несколько дней. «Папа, — заключил я, — дай мне, пожалуйста, денег!» Просьба была встречена с пониманием, и мы прекрасно провели время.

Как-то, провожая Сильвию после танцевальной вечеринки, где-то на мосту в центре Парижа, я сделал ей предложение. Ответ оказался совсем не таким, как я себе его воображал. «Это так неожиданно», — сказала она. У нее и в мыслях не было выходить замуж! Она ужасно расстроилась. Как ни странно, отказ ничуть меня не обескуражил. Мы вместе направились к Бургундской улице; там замерли перед каким-то окном, пока изнутри не принялись яростно колотить по стеклу, крича: «Уходите, пожалуйста!».

Мы пошли дальше. Простились.

— Не печалься, — сказал я. — Поживем — увидим…

И до такой степени я был уверен, что все образуется, что тем же вечером, как ни в чем ни бывало, отправился с друзьями на Плас Пигаль, где мы прекрасно провели время. Даже слова гадалки: «Ты женишься только после тридцати двух лет!» — нимало меня не обеспокоили. Я твердо знал, что Сильвия ван Леннеп предназначена мне судьбой.

Тем временем наступила пора карнавала. Я пригласил ее в Бреду и Хертогенбос, и мы чудесно погуляли в лесу близ Эйндховена. Но Сильвия, со свойственной северянам осторожностью, отказывалась от разговоров о чувствах, опасаясь, что магия карнавала и краса природы зачаруют, заставят принять необдуманное решение.

Несколько месяцев спустя наше драматическое общество в Делфте поставило спектакль. Я играл второстепенную роль и пригласил Сильвию. Перед спектаклем мы все падали с ног. Все приходилось делать самим. Надо было распределять роли, искать помещение, репетировать. Мы не спали сутками напролет. После спектакля был устроен бал. Танцы, дым коромыслом, а на балконе можно мирно постоять с девушкой, поговорить. Когда мы обсуждали пьесу, Сильвия вдруг сказала:

— Если бы ты спросил меня об этом еще раз, мне кажется, теперь я бы сказала «да».

Но я не ответил. Я так устал, что до меня даже не дошел смысл сказанного.

Позже мы всемером усадили наших дам в машину и повезли их домой, в Гаагу. Спать хотелось невыносимо. Я направился к себе на квартиру. Наконец-то можно отоспаться! Назавтра проснулся только к полудню. Обдумывая разговор с Сильвией, я вспомнил вдруг ту ее главную фразу и осознал, что она согласилась! Я вскочил с кровати и написал ей записку, в которой сообщал, что приеду, чтобы увидеться с ней, в следующее воскресенье. Сильвия ответила: чтобы посетить дом ее родителей, следует найти подобающий предлог. Удача меня не оставляла. Как раз в это воскресенье наша национальная сборная выиграла ответственный футбольный матч с Бельгией, так что в гостиную ван Леннепов я вошел, крича во все горло:

— Слышали? Слышали? Голландия выиграла! Пять — ноль!

Это растопило лед, и в тот же день мы обручились.

Помолвка, однако, была «неофициальной». Мне было всего двадцать, ей — и того меньше. И мои, и ее родители считали нас слишком зелеными. Что ж, ладно, пусть «неофициальная», но помолвка эта стала притчей во языцех по всему Делфту. Мы были обручены в течение четырех лет — конечно, невыносимо долго. Но одно из преимуществ раннего обручения состоит в том, что вы близко знакомитесь с друзьями друг друга. Сильвия в полной мере принимала участие в моей делфтской жизни и даже порой играла в наших студенческих спектаклях.

Сдав выпускные школьные экзамены, Сильвия не захотела пойти учиться в университет, а сосредоточилась на поприще социального попечения. Несколько лет работала по утрам в так называемом «детском приюте» — учреждении для незамужних матерей и их детей. Там она присматривала за малышами, что ей не только очень нравилось, но и стало прекрасной подготовкой к семейной жизни. Мои родители, поначалу имевшие некоторое предубеждение против «этой девушки из Гааги», очень одобрили такие ее занятия.

Но все же эти бесконечные разъезды стали меня обременять. Моя невеста жила в Гааге в восемнадцати километрах от меня, и я ездил к ней на велосипеде. У некоторых моих приятелей уже были автомобили; другие гоняли на грохочущих, тяжелых мотоциклах. Давным-давно я пообещал родителям, что никогда не сяду на заднее сиденье такого мотоцикла, и свято держал слово. Но напряжение давало о себе знать:

— Папа, до сих пор я не нарушал своего обещания, но больше так продолжаться не может. Прошу тебя, позволь мне иметь свой автомобиль.

И у меня появился маленький четырехместный «Рено». Двухместный показался отцу неподобающим. Он придерживался того мнения, что у меня должна быть машина, в которую, пусть даже и маленькую, можно посадить друзей.

К счастью, я никогда не относился к богатству как к чему-то, положенному по праву. Мои друзья-студенты говаривали: «Послушай, Фриц, вот если б у меня был старик с таким кошельком, как у твоего, я бы каждый день устраивал вечеринки!» Но у меня не было никакого желания сорить деньгами или давать экстравагантные приемы. Я с удовольствием веселился, когда было подходящее настроение, но кутилой так и не стал — может быть, как раз потому, что рано обручился.

Мы поженились в Гааге 4 июля 1929 года после чудесных празднеств. В Эйндховене был устроен неформальный «садовый» прием, во время которого разразилась гроза, так что завершать веселье пришлось в зале местной ратуши. Кроме того, был «вишневый праздник» в Залтбоммеле, и мы посетили множество обедов, устроенных в нашу честь дядьями, тетками и кузенами в Гааге. Как и весь остальной мир, Голландия в тот момент в полную силу наслаждалась экономическим бумом. Никто не предполагал, что грядущей осенью, начавшись в Америке, распространится по всему свету Великая депрессия. Я беззаветно наслаждался жизнью. Так же чувствовала себя и моя новобрачная, самая, на мой взгляд, прекрасная девушка в мире.

Завершение образования.

Обручение и женитьба значили для меня неизмеримо больше, чем просто интермеццо в моих университетских занятиях. Тем не менее образование следовало завершить. Как раз в момент моей «неофициальной помолвки» я сдавал экзамены за второй курс и провалился — этот факт порой вдохновляюще действовал на моих сыновей! Но тогда это оказалось тяжелым ударом для нас обоих, поскольку означало, что мы потеряем год. К счастью, я сумел нагнать упущенное, и в 1929 году, после шести лет учебы, получил диплом инженера — что не так уж плохо и по нынешним меркам.

Составной частью курса обучения являлась полугодовая практика в качестве механика на заводе. Сначала я поработал на машиностроительном заводе в Бреде, потом — токарем на металлорежущем станке на заводе Альфреда Герберта в Ковентри. Каждое утро в 7.30 я приступал к работе вместе с остальными рабочими и делал те же изделия, что и они, хотя и не так споро. Там я постиг, как это здорово, делая однообразную работу, в 17.30 услышать гудок, возвещающий окончание смены. Помимо этого, шесть недель были посвящены заводу Ситроена в Париже, где я получил представление о том, что такое массовое производство.

В Делфте была такая практика: тем студентам, кто уделял много времени общественной работе и пропускал лекции, приходилось нанимать репетиторов — частных учителей. Это был как раз мой случай, и я очень живо помню доктора Е. Х. Бекмана — поистине короля репетиторов. Он организовал свой бизнес блестяще. До поздней ночи он давал частные уроки, а кроме того, студенты могли оставлять свои работы в прихожей, дверь в которую была открыта ночь напролет. Они складывали тетради на столбик перил лестницы, и отсюда происходит особое делфтское понятие — «столбик»: «Я еще не отнес чертежи на столбик». С достойной восхищения скоростью Бекман проверял эти работы во время уроков математики, которые вел в средней школе. Порой во время экзаменационной сессии нас таких собиралось у Бекмана до двадцати. Может, это и не идеальный способ постижения предмета, но зато почти все, кто обращался к нему, сдавали экзамены.

Помимо прочего, в Делфте я заинтересовался архитектурой. Это у меня в крови, и не будь я предназначен «Филипсу», посвятил бы себя строительству. Мой дед по матери, Г. Й. де Йонг, известен как строитель роттердамских портов, да и мой отец проявлял большой интерес к архитектурным проектам. Я прослушал двухгодичный курс по гражданской архитектуре — в основном это касалось деревянных и стальных конструкций — и сделал проект заводского здания. Позже это пристрастие сослужило мне хорошую службу. Трудно найти концерн, который строил бы больше «Филипса», и известная архитектурная подготовка оказалась далеко не лишней, когда приходилось обсуждать проекты новых заводских сооружений, воздвигавшихся в самых разных частях мира.

Экзамен на степень магистра я сдал в июне 1929 года; диплом предстояло получить в декабре. Наша свадьба произошла как раз между этими двумя событиями. Таким образом, мы смогли совершить чудесное свадебное путешествие по Италии, Швейцарии, Австрии — путешествие, которое всегда остается для нас источником самых волшебных воспоминаний.

Военная служба.

Мы поселились в Блумендале, в окрестностях Харлема, поскольку это было удобно с точки зрения предстоявшей мне воинской повинности. Большинство моих товарищей предпочитало покончить с этим как можно скорей, отслужив рядовыми, но я считал, что офицерская подготовка идеальна для тех, кто впоследствии предполагает руководить людьми. Можно было тянуть жребий, отдав место прохождения службы воле случая, или высказать свои особые предпочтения. Я записался инженером и был назначен на артиллерийско-технический завод в Гембруге под Блумендалом. Это было очень удачно. Я мог совершенствоваться в избранной профессии, приобретать опыт. К тому же от меня не требовалось жить в казарме, да и часы работы были обычные. Лучшего нельзя было и желать: начало работы в 7.30, конец — в 16.00, с получасовым перерывом на обед.

Меня направили на патронный завод и поручили в меру ответственную работу — такую, чтобы и заинтересовать, и не перегрузить новичка. Управляющий, И. Орстейн, оказался превосходным человеком. Он был строг, что воспринималось мною с одобрением, и я многому у него научился. Скоро меня назначили помощником руководителя инструментального отдела, и спустя некоторое время я его заменил. Это дало мне возможность узнать основы планирования, поскольку, чтобы завод работал, весь инструмент следовало поставлять в цеха строго по расписанию. Мы изготавливали пресс-формы для производства пулеметных патронов, которые выпускались в колоссальных количествах. Я научился хронометрировать рабочие операции и лишний раз убедился в том, до чего же разные люди! Один шутя делает 125 деталей, тогда как другой за то же время — только 95, да при этом старается из последних сил.

Это был мой первый опыт руководства людьми. Рабочие в Гембруге представляли собой почти вавилонскую смесь. Люди со строгими религиозными убеждениями работали за станками бок о бок с, так сказать, «густо-красными». Кроме того, здесь были уроженцы различных граничащих округов, которые, как известно, с трудом выносят друг друга, и все они объединены в презрении к амстердамцам, тогда как последние зачастую никогда бы по своей воле не жили нигде, кроме Амстердама. Так что люди действительно были на любой вкус. Я начал с того, что по приезде на работу стал здороваться с каждым. — раньше такого в обычае не было.

Одной из стоявших передо мной задач было достигнуть нужного уровня выпуска продукции. Однако система сдельной оплаты труда, бывшая тогда в ходу, не была совершенна. Как только человек превышал свою дневную норму, расценки пересматривались исходя из достигнутого результата. Такая практика была известна как «уравниловка». Естественно, проявлять усердие никто не стремился. Чтобы повысить выработку, было необходимо на определенный период времени гарантировать сохранение расценок независимо от того, как вырастет за этот срок производительность труда. Мне удалось убедить руководство в насущности подобной меры и добиться позволения испробовать эту систему на практике при ясном понимании того, что расценки не будут пересматриваться в течение года. Разумеется, прежде всего подразумевалось, что выработка будет учитываться честно и аккуратно.

Внедрение новой системы дало мне опыт, значение которого трудно переоценить. Люди в нее поверили не сразу, но когда стало ясно, что «уравниловки» больше не будет, производительность труда стала непрерывно расти, пока некоторые рабочие не превысили норму на целых сорок процентов! Это означало значительную прибавку к зарплате. Кроме того, работа стала доставлять людям удовольствие. Они принялись придумывать различные способы ускорения операций, да так, чтобы не снизить качество продукции. Это было очень интересное время — и для рабочих, и для меня. Однако после моего отъезда в парламент ушли запросы, в которых утверждалось, что работников артиллерийско-технического завода принуждали повышать выработку, и система сдельной оплаты труда снова была восстановлена в прежнем виде. Возможность какой бы то ни было инициативы со стороны рабочих исключалась полностью.

Как и следовало ожидать, коммунисты окрестили меня «сынком заводчика». У заводских ворот продавался листок под названием «Рабочий-артиллерист», где говорилось, что сын электролампового короля эксплуатирует пролетариев. Но рабочие не принимали такие щипки всерьез, свидетельством чему следующий эпизод.

В канун 1 мая 1930 года — праздника трудящихся всего мира — мы неожиданно получили крупный заказ от Военно-морского флота. Двум эсминцам, отправлявшимся в Нидерландскую Вест-Индию, требовалось пополнить свои запасы амуниции. Наш инструментальный отдел получил срочный заказ на пресс-формы для четырехдюймовых патронных гильз. Такие пресс-формы можно было изготовить только на двух самых больших токарных станках, за которыми работали самые искусные токари, оказавшиеся, как нарочно, убежденными коммунистами. Директор патронного завода предрекал, что эти двое ни за что не согласятся работать в день Первого мая. Я ответил:

— Была не была, спрошу. Чем я рискую? Только тем, что они ответят отказом!

Итак, я отправился к ним и что же услышал?

— Что ж, лейтенант Филипс, если так нужно, как вы говорите, то мы согласны. Конечно, это Первое мая, но ведь на будущий год будет еще праздник!

В Гембруге я научился приблизительно понимать, в каком направлении работает мысль правительственных чиновников. Поскольку на этом заводе я был государственным служащим, позже мне было легче следовать ходу мысли должностных лиц. Сам я старался выполнять свои обязанности в Гембруге как можно точнее, но иногда все-таки допускал промахи. К примеру, очень многое для нас делали мелкие поставщики, и как же я их порой прижимал! Пользуясь наиболее очевидным приемом, я старался сбить цену до последнего: «Вы работаете на правительство. Цена должна быть минимальной, в ином случае вы просто не получите никакого заказа!» С тех пор я прекрасно понял, что это отнюдь не лучший способ вести дела. У субподрядчиков зачастую был только один покупатель: мы. Даже если я верно рассчитывал, каковы были бы наши собственные расходы для тех же производственных процессов, иногда у меня выходили цены, которые не оставляли им ни копейки в прибыль, и я был горд собой, если ухитрялся заключить контракт с субподрядчиками за эту цену. Когда тебе двадцать пять, легко впасть в иллюзию, что ты все знаешь. Я был наказан за свой юношеский энтузиазм, когда, в свою очередь, несколькими годами позже подал заявку на подрядную работу для крупной правительственной почтово-телеграфной компании.

В тот же период я получил представление о менталитете служащих министерства обороны и военных в целом, которые подходят к делу совсем иначе, чем бизнесмены. У них другие приоритеты. Их ничуть не заботит, что любое производство необходимо поддерживать в работающем состоянии. Какие трудности возникали иногда у нас на артиллерийско-техническом заводе из-за того, что военные власти не ощущали абсолютно никакой ответственности за то, что, в сущности, было государственным предприятием! Их беспокоило только одно — отдать заказ тому, кто предлагает самую низкую цену.

Но, в общем, я работал там с огромным удовольствием и завел много друзей. К тому же удалось завоевать доверие Орстейна, и поскольку моя ученая степень была по инструменту и металлорежущим станкам, он прибегал к моим советам, когда дело касалось приобретения подобного оборудования. Когда этот период моей жизни завершился, я ощутил полную уверенность в том, что сделал верный шаг в выборе и машиностроительной специальности, и артиллерийско-технического завода как места прохождения военной службы.

После моей демобилизации мы с Сильвией переехали в Эйндховен, где 1 декабря 1930 года мне предстояло приступить к работе на «Филипсе». Там меня вызвал отец, чтобы обсудить вопрос о моем годовом жалованье. Переговоры открылись следующим образом:

— Итак, Фриц, что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что мне следует получать три с половиной тысячи гульденов.

— Ну-ну! Все начинающие молодые инженеры получают здесь две тысячи четыреста. С какой стати я должен платить тебе больше?

— На мой взгляд, стоит принять во внимание, что у меня есть годовой опыт практический работы — и не просто какой-нибудь, а работы, отвечающей тому, что я должен буду делать здесь. Полагаю, я стою трех с половиной тысяч гульденов. Кроме того, специалисты, которые служили со мной в Гембруге, получают именно столько в других местах, а работу они знают не лучше меня.

— Да… да. Возможно, ты прав.

— Ведь было бы странно, если б я попытался устроиться куда-то в другое место, верно?

Отец едва заметно усмехнулся.

— Ну что ж, значит, давай начнем с трех тысяч пятисот гульденов.

Так окончилась наша первая такого рода беседа. Мне показалось, отцу понравилось, как я себя «продавал». Я не продешевил. Таким образом, я оказался наконец на «Заводе».