Часть 2. Короли и «капуста».

Короли бывают разные. Бывают стальные, нефтяные, табачные и газетные. Это люди, добившиеся успеха в какой-то одной области – выплавке стали, добыче нефти, производстве сигарет или СМИ.

Бывают и просто короли.

Первые управляют своими бизнес-империями, вторые правят государствами, попутно занимаясь бизнесом.

Часто весьма успешно.

Бесчеловечный филантроп. Эндрю Карнеги (Andrew Carnegie), 1835–1919.

Место действия: США.

Сфера интересов: металлургия, благотворительность.

Сто лет назад Эндрю Карнеги продал за £300 млн свой стальной бизнес. Покупатель, банкир Дж. П. Морган, пожал Карнеги руку и сказал: «Поздравляю вас, мистер Карнеги. Теперь вы самый богатый человек в мире». Вскоре, оказавшись с Морганом на одном океанском лайнере, Карнеги не удержался и обратился к нему во время завтрака: «Знаете, я все думаю о нашей сделке… Кажется, я совершил ошибку. Мне следовало попросить на $100 млн больше». Морган спокойно заметил: «Вы бы их получили, если бы попросили». Отец-основатель современной американской филантропии, пожертвовавший ⁹/₁₀ своего состояния на благотворительные нужды, так расстроился, что даже не стал доедать тост с джемом…

Американцев можно смело считать нацией филантропов. 70 % американских семей делают пожертвования в размере около 2 % их доходов. Благотворительностью занимается половина граждан, зарабатывающих менее $10 тыс. в год. Более 100 млн жителей США ежегодно бесплатно сажают деревья, ухаживают за больными, ведут детские кружки и делают еще много чего полезного. И, наверное, не сыскать в Америке человека, который за свою жизнь не получил хотя бы пару долларов от благотворительных организаций или не воспользовался какой-нибудь другой их помощью.

Частные благотворительные фонды сегодня представляют собой мощные структуры с обширным штатом сотрудников и консультантов и планом работы на много лет вперед. Они владеют более чем $350 млрд и ежегодно распределяют около $18 млрд в виде грантов. Примерно половину из них выдают 300 наиболее крупных фондов.

Между тем огромные состояния, ставшие основой этой благотворительной сети, первоначально принадлежали частным лицам, которых соотечественники не слишком ласково называли баронами-грабителями, – таким как Рокфеллер или Морган. А пионером филантропии нового образца стал выходец из Шотландии основатель стальной империи Эндрю Карнеги.

* * *

Первое, с чем ассоциируется имя Карнеги, – Карнеги-холл в Нью-Йорке, построенный в 1891 году, один из престижнейших концертных залов. Часто попадают в новости Институт и Университет Карнеги – их сотрудники то и дело оказываются героями дня как авторы научных работ, а также комментируя важные мировые события. Самым главным благотворительным «Карнеги» является Карнеги-корпорация Нью-Йорка. Ей были доверены $150 млн на «способствование прогрессу и распространение знаний и взаимопонимания». Корпорация выделяет деньги университетам, колледжам, школам и даже детской образовательной передаче «Улица Сезам».

О мире во всем мире заботится фонд Карнеги «Мир между народами». Он получил всего $10 млн при создании в 1910 году, зато теперь считается старейшей общественной организацией, специализирующейся на вопросах войны и мира. Фонд финансирует международные конференции, публикации и работы исследователей (среди них был, к примеру, Фрейд). Существуют Карнеги-фонды героев, которые награждают медалями и деньгами тех, кто пострадал, «пытаясь защитить и спасти своих товарищей». С 1904 года на такие награды было истрачено больше $20 млн.

Институт Карнеги, открытый в 1901 году в Вашингтоне при поддержке президента Теодора Рузвельта, был задуман как научный центр, помогающий своими исследованиями развитию университетского образования. За десять лет Карнеги выделил институту в общей сложности $22 млн – можно сказать, что на эти деньги было обнаружено расширение Вселенной, доказана сущность ДНК как генетического материала, создан радар и найдены руины цивилизации майя.

Карнеги-фонд развития образования первоначально намеревался выплачивать пенсии педагогам (Эндрю Карнеги всю жизнь возмущался, что учителям платят как самым мелким клеркам в его конторах), но потом занялся еще и созданием образовательных стандартов и унифицированных общенациональных тестов.

«Карнеги» – это парки, библиотеки, гранты, стипендии, концертные залы, музеи… Но хорошо бы разобраться, кто же стоял за столь удачным проектом по увековечению своего имени и во сколько обошлось «Карнеги-бессмертие».

* * *

Эндрю Карнеги, ставший самым богатым человеком в мире, родился в августе 1835 года в Данфермлине, средневековой столице Шотландии, известной своими тканями и королевским замком. К середине XIX века замок обветшал, а ручное ткачество, не выдержав конкуренции с паровыми станками, пришло в упадок – Уилл Карнеги, отец Эндрю, остался без работы. Оказавшиеся не у дел ткачи занялись политикой и организовали движение чартистов, впоследствии вошедшее в учебники истории как первое организованное политическое движение пролетариата. Однако никаких весомых результатов чартисты не добились. Парламент категорически отказался вводить всеобщее избирательное право, кроме того, жить семье Карнеги, состоявшей из Уилла, его жены Маргарет и сыновей Тома и Эндрю, было не на что, и в 1848 году решено было податься в Америку, куда еще раньше перебралась тетка Эндрю. «Рабочему человеку здесь живется гораздо лучше, чем в Старой Англии», – убеждала она родственников. Как доказал впоследствии ее племянник, еще лучше там жилось тем, кто этого рабочего человека эксплуатировал.

Уилл Карнеги принялся распродавать имущество. Выручив немного денег и заняв у знакомых недостающую сумму, он купил каюту до Нью-Йорка на небольшом корабле Wiscasset. Путешествие заняло 50 дней, а еще через три недели семейство эмигрантов наконец высадилось в пункте назначения – Питтсбурге.

Питтсбург в то время был центром промышленной революции. Кругом строились предприятия, все пытались что-нибудь производить, в воздухе плавала копоть, от которой слезились глаза, умываться можно было каждые полчаса. Но 12-летний Эндрю Карнеги почувствовал себя в своей стихии. Он не пошел в школу, а устроился на ткацкую фабрику подмастерьем. Его карьера, начавшаяся, можно сказать, с самого дна, неуклонно шла в гору. Вначале Эндрю получал $1,5 в неделю, потом, будучи посыльным в телеграфной конторе, – $2,5, а возрасте 20 лет уже был квалифицированным телеграфистом и личным помощником начальника Западного отделения Пенсильванской железной дороги Томаса Скотта. Благодаря нежной дружбе с вдовцом Скоттом юный Карнеги сделал маленький, но крайне важный шаг к будущему богатству – вложил по его инициативе $217,5 в акции компании, производившей спальные вагоны. Через пару лет эти бумаги приносили $5 тыс. в год, а Карнеги укрепился в мысли, что наемным трудом настоящих денег не заработать, – его зарплата была в десятки раз меньше «нетрудовых доходов» даже после того, как он занял место ушедшего на повышение Скотта.

Карнеги продолжал вкладываться в самые разные предприятия, и в возрасте 28 лет его доход уже составлял более $40 тыс. в год. Тем не менее он продолжал работать на железной дороге вплоть до конца Гражданской войны – считал это своим долгом. Впоследствии единственным праздником, когда рабочие на заводах Карнеги могли не работать, был День независимости…

* * *

Шесть правил успеха, записанные в 1906 году со слов Эндрю Карнеги, выглядят примерно так. Определите точное количество денег, которое вы хотели бы иметь. Честно признайтесь себе, чем вы готовы заплатить за богатство. Наметьте срок, к которому вы должны обладать необходимой суммой, составьте конкретный план ее получения и т. д. Самое важное правило – шестое: дважды в день, утром и вечером, читайте вслух написанную вами программу. При этом необходимо почувствовать, что деньги уже у вас в кармане. Возможно, сам Карнеги не всегда придерживался этих правил, но в том, что он добился фантастических успехов на пути к богатству, сомневаться не приходится.

Первая сталелитейная компания появилась у Карнеги, когда ему было 26 лет. В 30, уйдя с железной дороги, он открыл еще несколько фирм, одна из которых должна была строить взамен деревянных мостов стальные (разумеется, материал для мостов Карнеги закупал сам у себя). Еще два года спустя список пополнился телеграфной компанией.

К 33 годам Эндрю Карнеги уже был первостатейным капиталистом. Он переехал в Нью-Йорк с твердым намерением уйти на покой, поступить в Оксфорд, а на досуге издавать собственную газету. Судя по записям Карнеги, не всегда, впрочем, искренним, он чувствовал, что богатство развращает его, и мечтал заняться самосовершенствованием: «Собирание богатства – один из худших видов идолопоклонства. Ни один идол не является таким разрушительным, как поклонение деньгам… Продолжать и дальше погружаться в заботы о делах, когда мои мысли направлены только на то, как бы заработать как можно больше и как можно быстрее, – значит деградировать до состояния, когда выздоровление невозможно… Я отойду от дел в 35 лет и каждый день после обеда буду заниматься чтением и самообразованием».

Однако именно в этот момент просветления его захватила новая идея, весьма далекая от самосовершенствования, но зато ведущая к почти мгновенному обогащению. Сталь, которая еще несколько лет назад казалось чудо-материалом по сравнению с деревом, уже не удовлетворяла своим качеством потребности промышленного бума. Так что пришлось ехать учиться в Великобританию, но не наукам в Оксфорд, а новой конвертерной технологии.

Деловое чутье у Карнеги было редкостное. Незадолго до биржевого краха 1873 года он продал все свои акции и вложил вырученные деньги в стальное производство. Самый крупный сталелитейный завод Карнеги открыл в 1875 году, подхалимски назвав его в честь начальника Пенсильванской железной дороги – Edgar J. Thomson Works. Тому это, естественно, польстило, так что за будущие заказы можно было не беспокоиться. А чтобы не платить за кокс, необходимый в стальном производстве, Карнеги купил контрольный пакет акций крупнейшего его производителя. Бывшего владельца предприятия, Генри Фрика, он позвал к себе управляющим.

К 1881 году Карнеги получал по миллиону в год. Он дотошно отслеживал все стадии производства и экономил на всем, следуя совету своей матушки: «Энди, береги пенсы, а шиллинги как-нибудь сами о себе позаботятся». В результате себестоимость продукции снизилась в десять раз, а компания Carnegie Steel, в которую Карнеги в 1899 году объединил свой стальной бизнес, по объему выпуска обошла всю британскую сталелитейную промышленность.

* * *

Эндрю Карнеги носил яркие твидовые костюмы в очень крупную клетку, специально заказывал себе стулья с высокими ножками, чтобы скрыть малый рост (меньше 160 см), и потратил кучу денег на покупку, восстановление и обустройство по образцу французского Версаля шотландского средневекового замка Скибо на побережье. Он проводил там по нескольку месяцев в году, осваивая аристократические забавы вроде гольфа и наслаждаясь роскошью и вниманием важных особ: короля Эдварда VII, Чемберлена, Киплинга… Весьма характерная для Карнеги деталь: на званых вечерах он любил кого-нибудь из таких персон (к примеру, архиепископа Кентерберийского) посадить за стол рядом с местным работягой, скажем плотником. Эндрю Карнеги мог себе такое позволить.

В судьбе Карнеги есть два темных пятна: классовая борьба и личная жизнь. Последняя вращалась вокруг матери Карнеги, Маргарет, на редкость властной и ревнивой особы. В Нью-Йорке она жила с Эндрю в одном номере отеля «Виндзор» и старалась не отпускать его от себя надолго – на деловые встречи Карнеги часто являлся в сопровождении матушки. Эндрю ее обожал, боялся и называл не иначе как «моя королева» и «моя святая». Как-то, уже будучи богачом, Карнеги привез Маргарет на родину, в Данфермлин, и устроил триумфальную акцию – катал ее по улицам в карете.

Маргарет придерживалась весьма радикальных взглядов не только в политике (она была убежденной чартисткой). «Нет такой женщины, которая была бы достойна стать женой моего Энди», – говорила она. Неудивительно, что Эндрю осмелился жениться только после ее смерти, хотя его роман с будущей женой, 30-летней Луизой Уитфилд, начался за семь лет до этого (Карнеги было 45). После кончины матери он долго опасался, что сообщение о помолвке нарушит траур – покажется дурным тоном. Свадьба состоялась через полгода, все прошло очень тихо, в доме невесты – пригласили только тех, без кого совсем уж нельзя было обойтись. Многие восхищались сыновней преданностью Карнеги, но были и те, кто считал, что он просто ужасный трус. А Луиза уже после смерти Маргарет не удержалась и назвала ее «самой неприятной женщиной из всех, кого знала».

Карнеги не хотел заводить детей, возможно, чтобы не заботиться потом о наследниках, и только благодаря докторам, которые в качестве средства от депрессии посоветовали Луизе родить, у них появилась дочь. Проблемы выбора имени для Эндрю Карнеги не существовало – девочка стала Маргарет Карнеги-младшей.

«Пролетарское» происхождение и решительные публичные выступления в поддержку профсоюзов создали Карнеги репутацию социалиста. Однако, когда дело касалось тех, кто работал на его предприятиях, ни о каких правах не могло быть и речи. Рабочие трудились по 12 часов шесть дней в неделю, получали гроши и потому роптали. Во время депрессии 1892 года Карнеги резко сократил зарплаты и ужесточил условия труда. Когда стало ясно, что вот-вот разразится массовая забастовка, он просто улизнул в свой шотландский замок. Наивные рабочие надеялись, что стоит «маленькому боссу» узнать об их бедственном положении, как все сразу наладится. А тот тем временем слал своему управляющему Фрику телеграммы, требуя сломить сопротивление при помощи вооруженных полицейских и штрейкбрехеров. Фрик послушался: заводской профсоюз разогнали, в стычках рабочих с полицейскими погибли 12 человек. Когда все было кончено, Карнеги как ни в чем не бывало вернулся из Европы и коварно заявил, что во всем виноват Фрик, а сам он ни при чем. В итоге управляющий был уволен, несмотря на его неоднократные протесты и обращения в суд.

Человеческих привязанностей вне семьи Эндрю Карнеги, похоже, не имел. История с Фриком – не единственный пример. В какой-то момент Томас Скотт, который фактически вывел Карнеги в люди, оказавшись на мели, попросил его о помощи. И получил вежливый, но твердый отказ.

* * *

В 1868 году Эндрю Карнеги писал: «Чем бы я ни занимался, я должен отдаваться этому без остатка, так что мне следует проявить осмотрительность и выбрать жизнь, которая будет воздействовать на меня наиболее правильным образом». Спустя 20 лет Карнеги вернулся к подобным размышлениям – в результате в журнале The North American Review по явилась программная статья, известная как «Евангелие богатства». Карнеги решил увековечить свое имя, объяснив богатым, в чем состоит их высшее предназначение. Главных постулатов было два: «Богатство означает ответственность» и «Кто умрет богатым, умрет позорно». В более развернутом виде Карнеги предлагал богачам жить скромно, без излишеств, обеспечить в разумных пределах своих близких, оставить немного наследникам мужского пола, а остальное еще при жизни раздать «для улучшения участи бедных собратьев».

С тем же рвением, с которым Карнеги собирал свое гигантское состояние, он принялся его раздавать (и получил очередное прозвище Санта-Клаус – за внешность гнома и филантропические склонности). При этом приоритет отдавался строительству публичных библиотек и органов в храмах, а также поддержке преподавателей, студентов, университетов и вообще всего, что связано с образованием (видимо, нереализованная мечта об Оксфорде не давала покоя). Пунктами благотворительной программы стали также забота о родной Шотландии и борьба за мир. К достижениям Карнеги на последнем поприще можно отнести строительство здания Международного трибунала в Гааге и идею Лиги Наций.

О библиотеках стоит сказать особо. При жизни Карнеги на $43 млн, выделенных им, было возведено около 3000 (!) библиотек в Америке и Европе. Самоучка Карнеги хотел дать возможность «систематически заниматься чтением и самообразованием» как можно большему количеству людей – он понимал, что в новом веке образование станет ключом к успеху. Через сто лет в построенных на деньги Карнеги библиотеках Билл Гейтс поставил компьютеры, приняв эстафету благотворительности у первопроходца.

* * *

Какие причины побуждали Карнеги столь энергично расставаться с деньгами? Об одной он упомянул сам: благотворительность «служит убежищем от мыслей». Видимо, мысли его посещали не самые приятные. Злые языки, разумеется, утверждали, что Карнеги замаливает грехи перед теми самыми бедняками, из которых он выжал все соки на своих заводах. Впрочем, по меркам того времени отношения труда и капитала на его предприятиях были вполне заурядными. Критики с более развитой фантазией говорили, что Карнеги хочет на свои миллионы скомпрометировать университеты и вообще науку. Братья по классу не могли простить ему социалистические замашки – где это видано, чтобы капиталист при жизни добровольно уничтожал свое богатство? В общем, оказалось, что облагодетельствовать человечество, не нажив врагов, гораздо труднее, чем нажить капитал.

Задним числом публика всегда более снисходительна. К тому же фонды, созданные Карнеги, оказались на редкость живучими и продуктивными: за десятилетия своего существования они потратили на нужды человечества около $2 млрд и внесли неоценимый вклад во многие выдающиеся достижения цивилизации. Кроме того, в эпоху «баронов-грабителей» эти самые бароны не признавали за обществом права судить о своей благотворительной деятельности. Они считали себя элитой, чье предназначение состояло не только в создании богатств, но и в справедливом их распределении. Филантропия была для них альтернативой социальной политике государства, причем альтернативой гораздо более эффективной – расточительность бюрократов, бездарно растрачивающих казенные средства на недостойных бездельников, хорошо известна. Принципы филантропии у Карнеги напоминают требования к соискателям грантов: «Основной целью должна быть помощь тем, кто будет помогать себе сам… Ни отдельные личности, ни народ не станут лучше благодаря милостыне».

В первой половине ХХ века примеру Эндрю Карнеги последовали богатейшие семьи Америки. К 1940 году собственные благотворительные фонды имели 12 династий – Рокфеллеры, Форды, Рейнольдсы, Меллоны, Маккормики, Дюпоны и т. д. Президент Карнеги-корпорации Вартан Грегорян, вдохновивший Билла Гейтса заняться благотворительностью, на все каверзные вопросы о филантропах отвечает просто: «Не важно, почему они это делают, важно, чтобы они продолжали это делать». Эндрю Карнеги наверняка бы с ним согласился.

Фотография и жизнь. Джордж Истмен (George Eastman), 1854–1932.

Место действия: США.

Сфера интересов: производство фотопленки, основатель компании Eastman Kodak.

Сделал фотографию массовым занятием, способствовал развитию кинематографа.

Всегда и все этот человек делал последовательно, точно и добросовестно. Даже отправляясь на охоту, он, сверяясь с каталогом, укладывал в рюкзак заранее пронумерованные вещи строго на отведенные им места. В 77 лет он решил, что сделал в этой жизни все, что мог и что хотел. Он составил окончательный вариант завещания, написал письма всем своим близким и аккуратно, через влажное полотенце, выстрелил себе в сердце.

Когда в 1861 году преуспевающий торговец цветочной рассадой из Уотервиля (штат Нью-Йорк) Джордж Вашингтон Истмен продал свой бизнес, соседи решили, что он сошел с ума. Сам по себе факт продажи, причем за неплохие деньги, никого не удивил: время от времени, как известно, предприятия покупаются и продаются. Но вот то, что старина Джордж решил вложить все собственные деньги в строительство колледжа…

Соседи путали сумасшествие с одержимостью: просто Джордж Вашингтон Истмен всю жизнь мечтал основать собственное учебное заведение. Он свято верил, что образование может изменить этот мир к лучшему.

Провинциальный Уотервиль не подходил для воплощения мечты, и поэтому семья Истменов перебралась в Рочестер, на север штата. Однако Джордж Вашингтон не основал колледж и даже не успел вложить деньги: в 1862 году он внезапно умер.

Его сыну Джорджу было тогда восемь лет, и он остался единственным мужчиной в семье. Денег отца хватило лишь на несколько лет скромной жизни. В 12 лет Джордж был вынужден оставить школу и устроиться на работу: ведь на его иждивении остались мать и две сестры, одна из которых к тому же была инвалидом. Да учеба ему не слишком-то и давалась: по результатам тестирования он был признан «не особенно одаренным», что на школьном языке означало чуть ли не «умственно отсталый».

Что могло ждать «не особенно одаренного» мальчика, бросившего школу? Должность посыльного в страховой компании с окладом $3 в неделю.

Но молодой Истмен не падает духом. Он принимает на себя обязанности по заполнению страховых полисов, что увеличивает рабочий день до 12 часов, а жалованье – до $5. Этого едва хватает на самое необходимое. В 14 лет он решает самостоятельно изучить бухгалтерское дело и через пять лет получает должность младшего клерка в Сберегательном банке Рочестера с приличным для его 19 лет окладом в $15.

* * *

В 1878 году возмужавший и к тому времени неплохо зарабатывающий бухгалтер из Рочестера решил начать собственный бизнес. Годом ранее американское правительство приняло решение «защитить» народ Доминиканской Республики от бывших колонизаторов-испанцев, для чего планировало разместить на востоке острова Гаити военно-морскую базу. Светлые головы сразу же смекнули, что вслед за армией в районе базы появится и город, а значит, цены на землю подскочат в несколько раз.

Истмен и его приятель, тоже банковский служащий, решили, что стоит съездить на этот остров в Карибском море и самим посмотреть, как там обстоят дела. Приятель, работавший в свое время ассистентом знаменитого фотографа Пауэла на съемках Великого каньона, убедил Истмена, что фотографии предлагаемых земельных участков лучше всяких рассказов убедят потенциальных покупателей.

Они купили себе фотоаппарат. И в придачу к нему все, что составляло в то время арсенал фотографа-любителя: светонепроницаемую палатку из плотной ткани для выдержки пластин, ванночки для эмульсии, держатель листов, специальный кувшин для воды. Чтобы все это унести, необходимо было навьючить мула.

Друзьям не дали отпуска в банке, и путешествие в Санто-Доминго так и не состоялось. Но мысль о том, как сделать фотографирование легким и доступным каждому, запала Истмену в душу. Как оказалось, навсегда.

* * *

В конце XIX века еще только начиналось промышленное производство фотопринадлежностей. Все реактивы производились в немногочисленных лабораториях, зачастую самими фотографами. Процесс фотографирования был чрезвычайно сложен: прежде всего требовалось развести жидкую эмульсию, нанести ее в темноте (вот для чего нужна была палатка!) на стеклянную пластину и после всего этого успеть сфотографировать, пока пластина не высохла…

Решение пришло, как и многое в те времена, из Европы. Европейцы в XIX веке значительно опережали американцев в научных исследованиях, но, будучи менее предприимчивыми и оборотистыми, не торопились применять их на практике. Джордж Истмен вычитал в английском фотографическом журнале рецепт приготовления желатиновой эмульсии, которую можно было заранее наносить на стеклянные пластины для фотоаппаратов, что значительно упрощало процесс фотографирования. Истмен немедленно приступил к опытам, которые проводил на собственной кухне.

Он, кстати, выяснил, что изобретенный англичанами рецепт до сих пор не запатентован. И в 1879 году, слегка усовершенствовав рецепт изготовления сухой эмульсии, он запатентовал его. Истмен также сконструировал машину (весьма несложную) для промышленного изготовления стеклянных пластин с нанесенной на них сухой эмульсией.

Истмен сразу же понял, что это ноу-хау может принести немалые деньги. Он снял небольшую комнату над музыкальным магазином на улице Стэйт в деловой части Рочестера, в двух кварталах от банка, в котором работал. И в течение года, не оставляя службу в банке, одновременно налаживал собственное производство. В 1880 году старый друг отца Генри Стронг дал взаймы Истмену ровно $1000 на организацию производства, а в следующем году добавил еще $5. Так было положено начало гигантской империи, капитал которой уже через четыре года составил $200 тыс.

В 1888 году Истмен стал наносить сухую эмульсию на пленку из недавно изобретенного целлулоида – так появился прообраз сегодняшней фотопленки. В его конструкторском бюро был разработан первый портативный фотоаппарат (размером с половину обувной коробки), в котором использовалась только пленка.

Истмен собирался предложить не только качественные и относительно недорогие ($25) фотоаппараты и необходимые аксессуары для съемки, но и весь комплекс проявки и печати. Чтобы каждый теперь, придя в магазин и купив в нем фотоаппарат и пленку, мог отснять ее и отнести в кодаковскую лабораторию, где пленку проявят и напечатают на кодаковской же бумаге.

«Я хочу сделать фотографирование таким же простым делом, как рисование карандашом», – говорил Истмен. Он понимал, что благодаря этому фотографы перестанут быть маленькой замкнутой кастой и начнется эпоха массовой фотографии. Этот рынок сулил огромные прибыли, но его еще только предстояло создать. А для этого требовалась мощная рекламная кампания…

* * *

Истмен был заядлым рыболовом и охотником. Однажды после удачной рыбалки он и его товарищи решили запечь рыбу в углях. Джордж всегда готовил сам, его собственные рецепты были точны, как химические формулы. Он решительно отказался от помощи друзей. «Вы разводите костер – я делаю все остальное», – сказал он.

Потроша форель, он продолжал бормотать себе под нос эти слова, звучащие по-английски, как стихотворные строчки:

Yo u lay the fire — I do the rest.

В них было что-то завораживающее, и он сам не мог понять, почему они не выходят у него из головы…

Никто не знает, как получилась у него в тот раз печеная форель, зато благодаря ей появился один из самых знаменитых лозунгов за всю историю рекламного дела – «Вы нажимаете на кнопку – мы делаем все остальное»:

Yo u press the button — We do the rest.

Тогда же, в 1988 году, он придумал новое название для своей фирмы. Слово «кодак» ровно ничего не означает, но оно соответствовало установленным им критериям: простое, ни с чем не ассоциируется, примерно одинаково звучит на разных языках (уже тогда он предвидел мировую экспансию своей компании!). «Я сам изобрел это слово, – говорил Истмен. – Буква “к” – моя любимая буква в алфавите. Она мне кажется сильной, впечатляющей. Мне пришлось проделать множество комбинаций, прежде чем получилось слово, которое начинается и заканчивается на “к”».

Он также сам выбрал фирменный желтый цвет для кассет с пленками.

Наконец, еще одно рекламное изобретение Истмена – знаменитые Kodak Girls. Девушка, держащая в руках легкий удобный фотоаппарат, – что лучше могло убедить в том, что обращаться с ним действительно просто! «Даже женщина справится с фотоаппаратом “Кодак”», – как бы говорили эти симпатяшки с рекламных щитов. В современной Америке, кстати, подобная реклама наверняка была бы признана сексистской, унижающей достоинство женщины.

* * *

Получая огромные средства от продажи камер и пленки, Истмен мог нанимать лучших ученых и изобретателей. И новые модели не заставили себя ждать. Уже в 1891 году фирма «Кодак» приступает к выпуску новых камер, которые можно заряжать пленкой, не прячась в темноте. Через шесть лет на рынок выбрасываются первые в мире карманные камеры – предвестники современных «мыльниц». И вот новый рывок: в 1900 году покупатели обнаружили в магазинах новые камеры Brownie всего по… доллару за штуку! Это была уже настоящая победа массовой фотографии.

Фирма «Кодак» развивалась, планомерно и неуклонно наращивая обороты. Джордж Истмен вообще любил все делать последовательно и аккуратно, тщательно выверяя каждый свой шаг.

До конца жизни он так и не сменил своего офиса на улице Стэйт. Просто сначала он выкупил этаж, затем – музыкальный магазин, а потом и все здание. Когда ему стало тесно в четырехэтажном особняке, надстроил еще три этажа. Наконец, в 1930 году он пристроил к нему еще и шестнадцатиэтажную башню.

Как ни странно, «Кодака» почти не коснулись тяготы Великой депрессии. В 1930 году, когда разорялись мощнейшие предприятия, Истмен решил отметить 50-летие своей фирмы весьма необычным образом. Были специально изготовлены 500 тыс. фотокамер, их оснастили одной кассетой пленки и… подарили детям, которым в этом году исполнялось 12 лет. Это был не только рекламный трюк – ведь сразу же армия фотолюбителей увеличилась на полмиллиона человек. На полмиллиона постоянных клиентов фирмы «Кодак».

* * *

Истмен отнюдь не был трудоголиком. Он говорил: «Когда я вижу, как человек работает, – я понимаю, что он имеет. Когда я вижу, как он проводит свободное время, – я понимаю, кто он есть на самом деле».

Став состоятельным человеком, Истмен жадно бросился добирать то, что недополучил в детстве и юности. Нет, ему чужды были разгулы страстей. Он увлекся музыкой и посетил, пожалуй, все знаменитые музыкальные подмостки Старого и Нового Света. На собственные средства он основал в Рочестере Музыкальную школу Истмена и Театр Истмена, в котором обосновался Рочестерский филармонический оркестр.

Он по нескольку месяцев кряду проводил в Европе, в каждом городе методично объезжая на велосипеде музеи и изучая выставки. Его коллекция живописи стала основанием довольно крупного Музея Истмена.

В своем огромном поместье в Северной Каролине Oak Lodge, которое он скромно именовал охотничьим приютом, Истмен собрал отличную библиотеку. Легко догадаться, что в Рочестере также появилась публичная библиотека, носящая, правда, имя не Истмена, а его матери Марии Килборн.

Мать была едва ли не единственной женщиной, которую он по-настоящему любил. Когда она умерла в 1907 году в возрасте 87 лет после двухлетней тяжелой болезни, он рыдал целые сутки.

У него никогда не было жены и детей. Одной из немногих близких ему женщин была Джозефина Дикмен, вдова служащего фирмы «Кодак». Они познакомились еще в начале 1880-х годов, и их дружба длилась вплоть до ее смерти в 1916 году. Истмен даже уговорил ее купить поместье по соседству со своим Oak Lodge. В глазах окружающих они были созданы друг для друга, и многие недоумевали, почему они никак не поженятся. «Это слишком ограничит мою личную свободу», – отвечал Истмен. Достоверно не известно, были ли они любовниками.

* * *

Пожалуй, истинной страстью Истмена можно назвать благотворительность. Конечно, все без исключения крупные предприниматели занимаются благотворительностью, как правило в рекламных целях. Но в случае с Истменом это было нечто иное. Он испытывал почти физическую тягу к пожертвованиям.

Однажды в 1924 году, находясь в состоянии депрессии, он вызвал – нет, не врача, а бухгалтера, и в его присутствии выписал несколько чеков в адрес Массачусетского технологического института, Рочестерского университета и негритянских институтов Хэмптон и Таскидж. На общую сумму $30 млн.

Отложив перо, он сказал: «Теперь я чувствую себя значительно лучше».

А первое свое пожертвование он сделал еще в бытность банковским служащим, когда его оклад повысили с $50 до 60. Разницу в размере $10 он послал Рочестерскому университету.

Не случаен выбор адресатов его щедрости. Видимо, многое в жизни Истмена определялось его детскими впечатлениями. Его отец мечтал открыть собственный колледж – сын фактически содержал несколько учебных заведений. Старина Джордж Вашингтон был ярым аболиционистом (во дворе родительского дома всегда наготове стояла запряженная коляска, на которой переправляли беглых рабов дальше на север) – и он жертвовал деньги негритянским колледжам. Когда его выбирали почетным профессором Оксфорда, он наверняка вспомнил уотервильских учителей, которые назвали его «не особенно одаренным».

При этом Истмен совершенно не стремился афишировать себя. Однажды он сделал пожертвование в размере $1 млн, назвавшись при этом «мистер Смит». После этого на светском рауте он случайно услышал, как жена одного банкира заявила, что под фамилией Смит на самом деле скрывается ее благородный муж. Истмен был разгневан и только поэтому через газету раскрыл инкогнито.

Биографы подсчитали, что если бы Истмен не тратил свои средства на благотворительность, то к моменту смерти его личный капитал составил бы как минимум $250 млн. Реально же после себя он оставил $25 561 641 и 60 центов. Из них $19 млн он завещал университету Рочестера и $1 млн стоматологической клинике. Остальное получили его племянники и служащие.

* * *

В 1912 году Истмен прочитал в газетах о собственной смерти. В списке погибших пассажиров «Титаника» оказался некий мистер Истмен, и журналисты решили, что это известный своей любовью к путешествиям основатель «Кодака».

Видимо, тогда Истмен впервые задумался о смерти и решил, что уйдет добровольно, когда его одолеют болезни и он потеряет возможность вести активный образ жизни. Он часто обсуждал с друзьями тему самоубийства и горячо спорил с теми из них, кто осуждал суицид с религиозной точки зрения. Сам он не был набожен.

14 марта 1932 года он решил, что момент настал. Он уже давно страдал остеохондрозом, и его не столько мучили постоянные боли (которые он мог бы вытерпеть), сколько грозящая неподвижность. Незадолго до этого он осторожно и как бы в шутку выяснил у своего приятеля-врача, в какое место надо направить пистолет, чтобы убить себя наверняка и безболезненно. Перед тем как выстрелить, он накрыл грудь мокрым полотенцем, чтобы не было сильного кровотечения и неприятного запаха пороха.

В предсмертной записке он был лаконичен: «Все сделано, чего ждать?». Фотографии Истмена редко появлялись в газетах, прохожие на улицах Рочестера не узнавали в лицо миллионера, имя которого было всем отлично известно. Вообще в архиве Истмена совсем немного его фотопортретов. Основатель «Кодака» не любил фотографироваться.

Человек-отель. Конрад Хилтон (Conrad Nicholson Hilton), 1887–1979.

Место действия: США.

Сфера интересов: отельный бизнес.

Основатель сети отелей Hilton.

Слово «Hilton» для большинства людей ассоциируется с вот таким значком: *****. И еще – большим количеством долларов, которые нужно платить за one night в красивых, хороших и соответственно недешевых отелях разных стран и континентов, объединенных этим именем – Hilton.

То, что у этого слова есть второе значение, знают далеко не все. А оно есть. Это фамилия человека, создавшего пятизвездочную гостиничную империю, в которой никогда не заходит солнце.

В рождественскую ночь 1887 года в глиняной пристройке к деревенскому магазинчику родился Конрад Николсон Хилтон. Населенный пункт, где произошло это событие, носил название Сан-Антонио и находился в графстве Сокорро, территория Нью-Мексико. Слово «территория» означало, что это был даже не штат в составе Соединенных Штатов Америки, а просто клочок земли, который американские переселенцы оттяпали от Мексики, а она и не возражала по причине полной непригодности этой территории для жизни. Назвать это место глухой провинцией было бы большим комплиментом.

Конрад Николсон был вторым ребенком переселенца из Норвегии Аугустаса Холвера Хилтона (родные звали его просто Гус) и Мари Лауферсвейлер, дочери приехавшего из Германии торговца. Гус занимался любыми сделками и торговал всякой всячиной в магазинчике, к которому пристраивал по жилой комнате после рождения очередного ребенка. Всего комнат в доме было пять.

Конрад, или Конни, как его называли в детстве, учился по-онегински – «чему-нибудь и как-нибудь». В церковной школе, обычной школе, двух военных училищах, геологическом колледже. Хорошие отметки получал только по математике. Да еще начальная школа помогла в изучении испанского языка, на котором говорила половина одноклассников.

Главной школой стал дом и отцовский магазин. Безоблачное детство для Конни завершилось однажды рано утром, когда на пороге его комнаты появился отец с новыми вилами и сказал: «Можешь начать в хлеву. Нос тебе подскажет». «Но только после молитвы», – добавила мать. Так он прожил всю жизнь – молитва и работа. От подрастающего поколения отец также требовал помощи в магазине – летом, во время каникул. Там Конни научился тому, что пригодилось ему на всю жизнь – торговаться (только порядок цифр позднее стал другим).

За работу помощника продавца Конни получал $5, став просто продавцом – $15 в месяц. На зарплату не оказывало никакого влияния богатство его отца, сумевшего в 1904 году продать свои угольные шахты за $110 тыс. По тем временам это были огромные деньги. Человек с зарплатой $2 в день считался вполне обеспеченным, на семью с тремя-четырьмя детьми при неработающей (конечно же) жене этого хватало с лихвой.

* * *

Счастье было недолгим. Банковская лихорадка 1907 года, уничтожившая сбережения тысяч американцев, не обошла стороной и семью Хилтонов. Счет в банке исчез вместе с банком. Магазин был полон полученных в кредит товаров, но отдавать кредит было нечем. Остальные богатства семьи состояли из пятикомнатного дома – прямо напротив недавно построенного железнодорожного вокзала, рабочих рук (собственных). Кроме того, Мари Хилтон умела очень хорошо готовить. Так родился проект отеля Hilton.

Для того чтобы начать бизнес, понадобилось лишь повесить плакат: «Семейный отель. Домашняя кухня». В зависимости от количества гостей владельцам (они же обслуживающий персонал) приходилось спать где придется. На мальчиков была возложена задача встречать поезда (они приходили в полночь, 3 часа ночи и в полдень) и немедленно оповещать приехавших в Сан-Антонио путешественников о существовании отеля Hilton. «$2,5 в день!» «Полный пансион!» А также таскать чемоданы гостей от вокзала до отеля. И однажды какой-то заезжий чудак дал Конни $5 чаевых, которые были, конечно же, отданы матери.

Отель стал приносить прибыль. Заработал и магазин, чуть ли не каждый день в нем было по одному покупателю. А потом прибыли хватило, чтобы нанять в отель персонал со стороны. И магазин ожил. Жизнь стала налаживаться. А у Гуса Хилтона возник новый бизнес-план. Он решил двинуть культуру в нью-мексиканские массы. Как раз из Бостона вернулась 18-летняя дочь Ева, научившаяся прекрасно играть на скрипке. Из нее и двух ровесниц (пианистки и певицы) было организовано «Хилтон-трио». Конни исполнял роль менеджера. Поездка трио по ближайшим городам прошла с переменным успехом. В некоторых залах концерты приходилось отменять из-за нехватки зрителей, в других был аншлаг. В конечном итоге все участники мероприятия потеряли по $24 на сестру (и брата), но зато повидали мир, приобрели новые знакомства. Три девушки больше всего были довольны газетными вырезками с собственными именами. А Конрад Хилтон понял, чем он будет заниматься в жизни, – он НЕ будет заниматься шоу-бизнесом.

* * *

Олаф Бурсум, двоюродный брат Конни, был шерифом графства и также секретарем местного центрального комитета республиканской партии. В январе 1912 года территория Нью-Мексико была принята в США на правах нового штата. Все местные политики заранее готовились к грядущим переменам.

Шериф Бурсум начал метить в губернаторы. Придя в гости к кузену, Конни откровенно заявил: «Я хочу быть избранным в законодательное собрание штата». Шериф минут пять чесал в затылке и наконец сказал: «Я думаю, у тебя получится».

И действительно получилось. Когда были подведены итоги выборов, выяснилось, что за Конрада отдан 1821 голос, а за его соперника-демократа – 1578. Впрочем, вскоре Конрад-победитель разочаровался в политике, устав от длительных и бессмысленных прений, обсуждений, законопроектов, поправок и принятия в третьем чтении.

Он решил создать свой банк. Акционеров пришлось искать и уламывать долго. Когда был собран необходимый капитал, на общем собрании крупные вкладчики избрали другого президента, «своего». Конраду еще раз пришлось применить все силы убеждения, чтобы привлечь на свою сторону мелких акционеров. К этому моменту президент успел посадить банк в финансовую яму. За два года работы Хилтон, ставший новым главой банка, не только вытащил его из этой самой ямы, но и сумел добиться хорошей прибыли – $135 тыс. Он уже обдумывал грандиозные планы создания целой сети банков. Но тут началась война. Первая мировая.

Война дала Конраду возможность увидеть мир. По дороге на театр боевых действий он побывал в громадных городах – Сан-Франциско и Нью-Йорке. Он воевал во Франции. Весть о капитуляции Германии и ее союзников застала его в Париже. И там же он получил другую весть – о смерти отца. Накануне Нового, 1918 года Гус попал в автомобильную катастрофу. Его Ford, первый в городе, съехал с обледеневшей дороги и перевернулся. Смерть наступила мгновенно.

* * *

Демобилизованному Конраду Хилтону нужно было искать свою судьбу. Его капитал составлял $5011. И он отправился искать счастья. По общему мнению, найти его можно было только в одном штате – Техасе. Там из двух крупных месторождений, открытых во время войны, на поверхность земли поднималось «черное золото» – нефть. А в карманах людей, занимавшихся нефтяным бизнесом, оседало другое золото – настоящее.

Помня о своей довоенной мечте, Конрад начал колесить по Техасу в поисках банка на продажу. Но везде слышал однотипный ответ: «Этот банк не продается. Ни за какие деньги». Лишь один владелец банка согласился на сделку, но в последний момент поднял цену. Хилтон даже не подозревал, как ему повезло. В течение двух лет цена нефти упала втрое и почти все банки Техаса лопнули.

Но это было через два года. А пока… В городе Циско, где находился подорожавший в последний момент банк, наступали сумерки. Безумно уставшему Конраду просто хотелось спать. Он увидел вывеску – «Отель Mobley» – и зашел. Lobby (вестибюль) был похож на банку с сардинами. Свободных мест оказалось заметно меньше, чем желающих их занять. Хилтон пристроился на стуле, но отдохнуть ему не дали. «Здесь спать нельзя. Приходите через восемь часов», – посоветовал Конраду добродушный джентльмен, оказавшийся владельцем заведения. Из беседы выяснилось, что все кровати предоставляются на срок 8 часов, после чего постояльцы сменяются. Таким образом отель может обслужить за сутки втрое больше желающих, чем имеется кроватей. «В столовой и лобби спать запрещается, – добавил владелец. – Поганый бизнес. С удовольствием продал бы его и вложил деньги в нефть. Это настоящее дело».

– Сколько? – поинтересовался Хилтон.

– 50 тыс. наличными и койка на ночь, – ответил хозяин.

– Вы нашли покупателя, мистер.

– Сначала деньги, потом койка.

– Я не хочу спать, я хочу посмотреть бухгалтерский отчет. Цену удалось сбить до $40 тыс. При этом $5000 у Конрада были, еще $5000 прислала мать, еще $5000 – владелец соседнего ранчо и еще $5000 дал некий нефтяник, не знавший, куда ему еще вложить деньги. На вторую половину суммы удалось получить банковский кредит.

Первая прибыль была получена благодаря тому, что столовая отеля была превращена в еще одну большую спальню, а половина стойки портье – в газетный киоск. Прибыль уходила на ремонт обветшавшего здания, которое постепенно из обшарпанной ночлежки превращалось в приличное место, даже с некоторым налетом шика. Так, богатым постояльцам показались неприличными надписи на дверях туалетов – «Men» и «Women». С той поры во всех отелях Конрада Хилтона эти помещения именовались исключительно «Gentlemen» и «Ladies».

Mobley был первым отелем. Затем были куплены еще два. В 1925 году в Далласе был построен новый отель, обошедшийся более чем в $1 млн. Конрад принял решение строить по одному отелю за год, но вскоре перевыполнил собственный план. К концу 1929 года отелей было уже десять и Хилтон объявил о строительстве одиннадцатого, с проектной стоимостью $1,75 млн. Через 19 дней после этого рухнула фондовая биржа и наступила Великая депрессия.

* * *

Для миллионов американцев годы Великой депрессии означали потерю работы с призрачным шансом найти новую, пусть даже самую малооплачиваемую. Разорившиеся бизнесмены выбрасывались из окон небоскребов. Конрад Хилтон не выбросился, хотя падал с горы высотой в миллионы долларов в финансовую пропасть. Отели пустели и переходили в другие руки. В конце концов из всей империи осталось только два. Прибыли падали и падали. Банки отказывались предоставлять кредиты. Да какие там банки! Конрад не мог получить на автозаправке бензин в кредит. Его личное состояние сократилось до 87 центов (не считая громадных долгов). Его менеджеры жили и питались в отелях, не получая зарплаты. Мать и сестра Хилтона делили обед за 60 центов на двоих.

Выплыть ему помог друг-банкир. Он предложил Конраду вложить деньги в нефтяное месторождение (сам банк не имел права сделать это напрямую). «Не все ли равно, сколько ты нам будешь должен, $55 или $110?» – поинтересовался кредитор. Это было похоже на «красное и черное» в рулетке. И он выиграл. За три года прибыли от нефтедобычи помогли Хилтону расплатиться со всеми долговыми обязательствами.

К концу 1930-х у него вновь появился счет в банке и он начал все по новой, скупая акции отелей у фондовых брокеров, порой за двадцатую часть от номинала. Продавали с радостью, никто не понимал только, зачем покупать эти бумажки. Отели, самые знаменитые, с самыми известными именами переходили в руки Хилтона за десятую часть старой цены, и владельцы были рады. Цепочка его новых владений протянулась от тихоокеанского побережья до атлантического. С каждым разом он выбирал все более притягательные цели.

* * *

Главной покупкой жизни стал Waldorf-Astoria на Пятой авеню в Нью-Йорке. Фотографию этого отеля с подписью «Величайший из отелей» Хилтон положил на свой письменный стол в 1931 году, когда мысль о приобретении ЭТОГО ОТЕЛЯ была просто оторванной от жизни мечтой. В нем жили миллиардеры и главы государств, Чарли Чаплин и Альберт Эйнштейн, Вячеслав Молотов и папа Римский Пий XII, чемпионы мира по боксу и особы королевской крови. Телефонистки отеля на звонки с просьбой «Соедините меня с королем» вежливо отвечали: «Извините, какого именно короля вы имеете в виду?».

12 октября 1949 года Конрад Хилтон стал «Человеком, который купил отель Waldorf-Astoria». Это обошлось ему примерно в $3 млн. Позже он будет делить свою жизнь на время «до покупки Waldorf-Astoria» и «после покупки».

Конрад Хилтон прожил 92 года. Он родился, когда Владимир Ульянов пообещал отомстить за повешенного брата Александра, и умер незадолго до ввода советских войск в Афганистан. К слову, Хилтон был ярым антикоммунистом. Увы, не дожил до появления отелей со своим именем в Будапеште и Праге.

С личной жизнью Конраду повезло не очень. Первая жена – Мэри Баррон – не выдержала Великой депрессии и того, что Конрад почти все время тратил на бизнес. Развод. Вторая – киноактриса Жа Жа Габор – замучила его бесконечными тратами на одежду, украшения и многочасовым наложением макияжа. Еще развод. (Любовь к киноактрисам, видимо, передается по наследству. Его сын Баррон в течение семи месяцев состоял в законном браке с Элизабет Тейлор, но не вынес назойливости репортеров, не оставлявших супругов в покое ни на минуту.).

Еще Конрад Хилтон верил в Бога и любил работать. А самое главное, он сумел исполнить Великую американскую мечту. Мальчик из провинциального американского городка стал президентом. Президентом гостиничной корпорации, управляющей отелями на всех континентах Земли. За исключением Антарктиды.

Дело табак. Зино Давидофф (Zino Davidoff, он же Зиновий Генрихович Давыдов), 1906–1994.

Место действия: Швейцария.

Сфера интересов: табачная промышленность.

Владелец Davidoff (сигареты, парфюмерия, кофе и др.).

1929 год был далеко не самым удачным для владельца маленькой табачной лавки в центре Женевы Генриха Давидофф.

Однажды утром грустно зазвенел колокольчик и на пороге магазинчика появился смуглый мужчина лет двадцати трех (именно столько ему и было). Одет он был в непривычный для европейского глаза белый сатиновый костюм и летние кубинские сандалии.

Покупатель попробовал папиросы и заявил хозяину, что эти «российские самокрутки» давно вышли из моды, уважающие себя люди курят кубинские сигары.

Через несколько секунд гневных препирательств оказалось, что заезжий нахал не кто иной, как Зино Давидофф – старший сын хозяина табачной лавки. За годы странствий по Южной Америке он настолько возмужал и изменился, что даже отец не узнал его. По русской примете, «блудному сыну» предсказывали богатство.

Правда, Зино если и был «блудным», то поневоле: пять лет назад отец фактически выставил его из дома. Он посчитал, что мальчику, закончившему колледж, не стоит продолжать образование в университете. «Только сама жизнь научит тебя здравому смыслу. Ты должен стать совершенно самостоятельным», – пояснил Генрих свое решение и посоветовал Зино собираться в дорогу.

Зино нелегко было покинуть дружную семью, крепкую, как все религиозные еврейские семьи. Но за последние 12 лет, в течение которых все свободное время Зино помогал родителям в их табачной лавке, ему порядком надоело сворачивать папиросы и смешивать табак.

Получить визу оказалось непросто. Семья Давидофф перебралась из Киева в Женеву еще в 1911 году, после первых еврейских погромов. Зино тогда исполнилось пять лет. В 1920-х годах у его родителей все еще были паспорта Российской империи, а Зино имел лишь временный вид на жительство. Аргентина оказалось единственной страной, рискнувшей выдать визу эмигранту из несуществующей страны.

Зино взял у отца денег – ровно на билет до загадочной Аргентины, рекомендательные письма и, попрощавшись, уехал из родительского дома.

Поездка на пароходе длилась два месяца. Покачиваясь на нижней, самой дешевой палубе, господин Давидофф научился блестяще танцевать чарльстон, ухлестывать за девицами и говорить по испански «грасьяс».

Зино был прирожденным танцором. И в 75 лет чарльстон он исполнял безукоризненно. Чего нельзя сказать об иностранных языках: Давидофф до конца жизни так и не смог избавиться от резкого славянского акцента.

Аргентина оказалась куда прозаичнее, чем казалось ему из далекой Европы. Зино поначалу устроился работать официантом в кафе, откуда его с треском выгнали на третий день. В его обязанности входило вытирать хрустальные фужеры, но они оказались такими юркими и скользкими… Зино разбивал их едва ли не в два раза больше, чем успевал вытирать.

В конце концов Зино вернулся к тому, от чего бежал, – устроился работать на табачную фабрику. Давидофф перестал сопротивляться судьбе, и дела быстро пошли в гору. За несколько лет Зино прошел путь от мальчика на побегушках до закупщика табака для крупных фабрик.

Теперь он мечтал о собственном табачном магазине. Тем более что во время своих странствий он действительно набрался опыта и всерьез думал, что знает о табаке все. Или почти все…

* * *

Отец Зино был счастлив, что старший сын унаследовал склонность к табачному бизнесу, но брать его в долю не спешил. «Я не хочу отдавать тебе налаженное дело, – признался он. – Ты должен начать с нуля».

Сына эта новость не удивила: он с детства привык все делать самостоятельно. Он решил взять в банке кредит, чтобы арендовать помещение и начать бизнес. Беда в том, что в качестве залога он мог предоставить только самого себя. Отец свою лавку заложить отказался.

А между тем Зино подхлестывала предстоящая женитьба. Едва вернувшись из Аргентины, он познакомился на танцах с девушкой и в первый же вечер предложил ей и руку и сердце. На предложение Марты попросить вначале разрешения ее родителей Зино ответил, что женится на ней, а не на родителях. Однако старшее поколение взбунтовалось. Отец поставил Зино условие: «Женись, конечно, но только открыв собственное дело. Мой магазин слишком мал, чтобы прокормить еще и твою жену».

Когда Зино совсем потерял надежду получить столь необходимый ему кредит, нашелся чудак, который решился вложить деньги в рискованное дело. Он купил небольшой магазинчик на улице Рудерив и позволил Зино Давидофф управлять этим заведением.

Кредитору не пришлось сожалеть об этом. Через два года Давидофф выкупил магазин, заплатив за него почти вдвое больше первоначальной стоимости.

Честолюбивый молодой человек решил довести работу своего магазинчика до совершенства. Лавочка была открыта 365 (или 366) дней в году. С восьми утра до семи вечера, но на самом деле каждого клиента готовы были обслужить в любое время дня и ночи. Был случай, когда хозяин сорвался с постели в четыре ночи по телефонному звонку клиента, которому приспичило купить трубку вишневого дерева перед вылетом в командировку.

В то же время Зино мог без всяких церемоний выставить из магазина юнца, попросившего посоветовать сорт табака. «Если ты не куришь, нечего и начинать», – говорил господин Давидофф в таких случаях. Хотя сам считал курение безвредным и выкуривал не меньше пяти-шести сигар в день.

Больше всего удивляло посетителей то, что хозяин (он же продавец за прилавком, он же закупщик табака и сигар) помнил, какой сорт табака предпочитает клиент. Даже если тот побывал у Давидофф всего один раз несколько лет назад.

Эта способность поразила знаменитого пианиста Рубинштейна, часто бывавшего в середине 1930-х годов в Женеве. Настолько, что он пригласил Зино на обед, после которого сел за рояль и устроил концерт специально для четы Давидофф.

Между тем дела Генриха Давидофф шли все хуже и в конце 1930-х он окончательно разорился. Зино предложил отцу место продавца в своем магазине. Генриху Давидофф пришлось забыть о выходных – его сын был очень требовательным работодателем.

* * *

Возможно, магазин на улице Рудерив так бы и остался единственным в своем роде образцово-показательным торговым заведением, не вмешайся случай. Начиная с 1940 года с Зино стали происходить странные вещи, о которых сейчас ходят легенды.

Франция всегда славилась отличным табаком и сигарами. Вполне естественно, что, как только страну оккупировали войска Третьего рейха, торговцы начали думать, куда бы переправить свой бесценный табак, и их выбор пал на хранящую нейтралитет Швейцарию. Однако совершенно непонятно, почему французская национальная организация табачного бизнеса обратилась к Зино Давидофф с просьбой принять на хранение французский табак. Говорят, скромного владельца небольшой лавки в Женеве рекомендовали кубинские табачные магнаты, на фабриках которых Зино закупал табак. О деталях этой странной сделки история умалчивает…

Однако через пару месяцев табак и сигары Франции потекли в подвалы магазина Давидофф.

Пока Европа героически сражалась с фашизмом, магазин Зино оставался единственным местом, где можно было найти изделия наивысшего качества. Оборот женевского магазина вырос в пять раз по сравнению с довоенными годами.

Однажды, уже после войны, во время ужина в ресторане Давидофф взглянул на карту вин и с неудовольствием отметил, что лучшие французский вина он позволить себе не может, даже несмотря на свою стабильно успешную торговлю. Это был тот редкий случай, когда отрицательные эмоции имели более чем конструктивные последствия. «Кажется, я нашел название для моих новых сигар», – сказал он жене.

На следующий день Зино отправил в торговый дом знаменитых французских вин Grand Crus de Bordeaux коробку сигар и скромную просьбу использовать торговые марки самых дорогих французских вин в качестве названий сигар.

Как теперь говорят служащие компании «Давидофф», производители вина были настолько ошарашены подобной наглостью, что дали разрешение, не взяв ни цента за использование торговой марки.

В продаже появились сигары под названиями, которые не нуждались в пояснениях, – Chateau Latour, Chateau Margaux, Davidoff Chateau Mountor-Rotschild и др. Продажа сигар пошла успешно, и это наконец позволило Зино заказывать в ресторанах одноименные вина.

Примерно в это же время – в 1948 году – появились сигареты «Давидофф». Зино лично придумал смесь табака и назвал новые сигареты собственным именем. На каждой пачке этих сигарет красуется оригинальный автограф Зино. Точно так же он подписывал свои контракты и чеки.

* * *

В 1950-е годы магазин Зино на улице Рудерив стал одной из достопримечательностей Женевы. Здесь можно было найти любое существовавшее на табачном рынке изделие – естественно, высочайшего качества.

Однако торговая фирма «Давидофф» была известна главным образом среди истинных ценителей, а не широкой публики. Сигары с названиями французских вин и фирменные сигареты «Давидофф», которые изготавливались по заказу Зино на табачных фабриках Кубы и Новой Зеландии, продавались в одном-единственном месте на Земле – в его собственном магазине.

Давидофф не спешил расширять свой бизнес, открывать сеть, приобретать табачные фабрики. Он был тяжело болен трудоголизмом и страдал воспалением гордыни. Он считал, что сделать работу так же хорошо, как он сам, не в состоянии никто другой.

Но в конце 1960-х произошло событие, не имевшее на первый взгляд никакого отношения к бизнесу Зино Давидофф. Его старинный друг и поверенный в делах доктор юриспруденции Эрнст Шнайдер женился. Однако в качестве приданого он получил семейное предприятие Oettinger – одну из наиболее значительных табачных компаний Швейцарии – и огромное состояние.

«Зино, если мы соединим твою безупречную репутацию и твое имя с моими капиталами, получится неплохой результат. А точнее – отличная торговая марка», – убеждал своего друга Эрнст Шнайдер.

Видимо, друзья сумели договориться…

В 1970 году магазин на улице Рудерив во второй раз за 40 лет был продан за нереально высокую сумму. Это дало повод жителям Женевы судачить о том, что доктор Шнайдер, который и был покупателем магазина, сошел с ума. На самом деле в результате этой сделки доктор Шнайдер получил контрольный пакет акций компании «Давидофф» и стал фактически ее полновластным хозяином. Зино остался совладельцем компании. Он сожалел только о том, что ему не удалось сохранить семейный характер бизнеса. Но его единственная дочь Софья страдала сильнейшей аллергией на табак…

Доктор Шнайдер вложил огромную сумму в рекламу продукции Давидофф для продвижения ее на мировой рынок. Фирменные сигареты «Давидофф» теперь производились на фабриках Oettinger.

Расчет старых друзей оказался верным. Сигары, табак и сигареты компании «Давидофф» быстро завоевали свое место на рынке. Благодаря Шнайдеру Зино из преуспевающего торговца превратился в мирового табачного магната.

В настоящее время компании «Давидофф» принадлежит 26 предприятий и 39 фирменных магазинов по всему миру (это помимо 1400 отелей и ресторанов, которые получили официальное право продавать изделия компании). Кроме знаменитых табачных изделий с 1985 года выпускаются также коньяки и водка «Давидофф», очки, мелкие изделия из кожи, рубашки, духи и аксессуары. Оборот фирмы за 1996 год составил SF700 млн.

В том же 1970 году, когда владельцем компании стал Эрнст Шнайдер, Зино исполнилось 64 года, и он позволил себе немножко расслабиться. Давидофф взял недельный отпуск – первый за 25 лет каждодневной работы у прилавка. Вместе с женой он впервые оказался в Канне.

«В течение этой недели я запрещаю произносить в моем присутствии слово табак, – заявил он Марте. – Мы должны хорошо провести эти дни».

Однако буквально через день роскошества курорта ему надоели. Он попросил жену собрать чемоданы…

Это была его первая и последняя попытка отойти от дел. Зино вернулся в Женеву и следующим же утром отправился на работу на улицу Рудерив. В магазин, носивший его имя.

Став миллионером, Зино не захотел менять старые привычки. Его семья продолжала жить в скромной пятикомнатной квартире, в которой сохранилась мебель, купленная сразу после женитьбы. Марта по-прежнему сама готовила его любимый украинский борщ и вареники.

«Если я поселюсь в замке и вокруг меня будут крутиться 25 человек прислуги, моя жизнь станет адом. Дом должен быть уютным гнездышком, в котором можно спрятаться», – отвечал Зино на недоуменные расспросы журналистов.

Зино Давидофф не выносил, когда его семья оказывалась в центре внимания прессы, и сам крайне редко давал интервью. Он пытался сохранить тот уклад жизни, который сложился за годы упорной работы скромным продавцом сигар.

Дядя Сэм – король универсамов. Сэмюэль Уолтон (Samuel Moore Walton), 1918–1992.

Место действия: США.

Сфера интересов: розничная торговля промышленными товарами.

Основатель сетей крупнейших универмагов Wal-Mart и Sam’s Club.

Вот уже несколько лет подряд Хелена Уолтон, три ее сына и дочь возглавляют список самых богатых семей Америки. Их состояние оценивается в $45–50 млрд. Как минимум половину из них заработал скончавшийся шесть лет назад глава семейства – Сэм Уолтон, который, по версии журнала Forbes, занимает 11-е место в списке самых богатых американцев за всю историю США. Секрет такого громкого успеха прост: нужно разорить десятки тысяч мелких торговцев и на месте их лавочек воздвигнуть 3000 супермаркетов.

В начале XX века американские города где-нибудь на оклахомщине не сильно отличались от тех, что мы привыкли видеть в кино. Центральная улица – здесь находились банк, мэрия, полицейский участок, больница, салун с театром, школа, библиотека, почта, церковь, пожарная часть и, наконец, самый крупный магазин города. От этой улицы ответвлялось множество переулков, где располагались дома местных жителей и десятки крохотных лавочек. В одном из таких оклахомских городишек, Кингфишере, в 1918 году и родился Сэм Уолтон. Вскоре после его рождения семейство Уолтонов перебралось в точно такой же городок в штате Миссури. Чуть ли не единственным его отличием от Кингфишера было то, что стадион, куда часто бегал Сэм, и Дом скаутов, где он постигал азы ораторского искусства, располагались не в центре, а на окраине города.

Вообще-то Уолтон не любил вспоминать детство, омраченное постоянными склоками ненавидевших друг друга родителей. Его подробные биографии обычно начинаются с 1940 года, когда он окончил университет штата Миссури, где получил степень бакалавра бизнеса и откуда направился в торговую компанию J. C. Penney. Там Сэму не понравилось – ни заработок, ни коллектив, – и очень скоро он перешел в торговую компанию Claremore. Ту т было повеселее, хотя в зарплате он особо не выиграл. Зато встретил будущую супругу – Хелену Робсон, на которой и женился в 1943 году. Причем – верх пошлости! – в День св. Валентина. Зато по любви. Ну и еще из-за денег: отец Хелены неплохо устроился в этой жизни, чего в то время нельзя было сказать о 25-летнем Сэме.

Брачный союз уже обещал перерасти в нечто большее, но тут Сэма призвали в армию: США наконец решили выполнить свой союзнический долг и открыли второй фронт. Правда, от кормления вшей в окопах и трогательного братания с советскими воинами на Эльбе судьба Сэма избавила: у него обнаружили то ли сердечную недостаточность, то ли сердечную аритмию, то ли и то и другое сразу. А когда в военкомате еще узнали, что Уолтон имеет какой-то опыт в торговле, его, не раздумывая, назначили интендантом (по-нашему – прапорщиком-завхозом) авиачасти. Именно здесь, в армии, Сэм Уолтон окончательно и решил, что торговля – его судьба.

* * *

После его демобилизации состоялся расширенный (с участием отца Хелены) семейный совет, на котором Сэм поставил перед тестем вопрос ребром: или его дочь будет влачить жалкое существование супруги перебивающегося с хлеба на воду торгового агента, или любящий папа поможет молодым встать на ноги. Папа очень любил дочь, поэтому в его выборе можно было не сомневаться: Сэму Уолтону был открыт кредит на $20 тыс.

На эти деньги Сэм и Хелена открыли в Ньюпорте, штат Арканзас, магазинчик с гордой вывеской «Ben Franklin». Только специалисты знали, что это не имя и фамилия президента США, чей портрет украшает купюру достоинством $100, а торговая марка одноименной франчайзинговой компании. За пять лет Сэм превратил свою лавочку в самый прибыльный магазин сети Ben Franklin, так что владелец торговой марки и впрямь решил, что дело не в том, кто управляет лавкой, а в ее названии. Однажды он отказался продлевать с Уолтоном контракт и сам взялся за дело. Свою ошибку он понял быстро: как только узнал, насколько успешно пошли дела у нового уолтоновского магазина.

Это была лавочка в Бентонвилле, все в том же Арканзасе, под названием Five & Ten Cents, значение которого можно не расшифровывать. (Сейчас в этом здании музей Wal-Mart Stores, где представлены образцы товаров полувековой давности. Среди них большой термометр, который один покупатель вернул Уолтону, заявив, что тот «неправильно показывает время». Воссоздана обстановка первого кабинета Уолтона: деревянный стол, стул, телефон с номером «96». В общем, будете в Бентонвилле – непременно загляните.).

В течение последующих десяти лет Сэм открыл еще девять лавочек в Арканзасе и Миссури, изучил теорию торгового дела и на практике отработал несколько самостоятельно придуманных принципов управления магазином. О них поговорим чуть позже, а пока отметим, что к 1962 году, когда Сэм открыл свой первый супермаркет, его торговое кредо в общем уже сформировалось.

Как вспоминает Хелена Уолтон, в Сэме всегда боролись две страсти. Одна – к разбросанным по городским окраинам лавочкам типа Mom & Pop («Мама и папа», где мама – бухгалтер и продавец, а папа – директор и грузчик). Другая – к располагавшимся в центре города супермаркетам. Он очень часто бывал в центре и изучал их работу. «Где бы мы ни были, – вспоминает Хелена, – если на нашем пути попадался магазин, мы останавливались и Сэм рассматривал его, а то и заходил внутрь». Эта страсть к исследованию чужих магазинов осталась с ним на всю жизнь.

Кстати, все магазины Уолтона описанного периода были из разряда Mom & Pop, хотя в принципе он уже давно мог открыть крупный супермаркет. Проблема была лишь в том, где открыть такой магазин. Знакомые Сэма, тоже владельцы мелких лавочек, мечтали о том, что когда-то откроют супермаркет в центре города. Однако Уолтон решил открыть его на окраине.

* * *

Супермаркет, открывшийся в 1962 году на окраине Роджерса (Арканзас), получил название Waltons Five & Dime (его управляющим стал брат Уолтона – Бад). С него и началось формирование всемирно известной сети Wal-Mart Stores, которая сегодня насчитывает более 3 тыс. супермаркетов в США, Канаде, Мексике, Бразилии, Аргентине, Китае, Пуэрто-Рико и Германии.

И эта сеть неуклонно разрастается: в течение последних пяти лет компания тратит на открытие новых магазинов $3–4 млрд в год. (Последнее ее достижение – открытие супермаркета в Интернете, где сейчас представлено 2,5 тыс. товаров, а через год будет 80 тыс.) Между тем ключевой принцип остался прежним. Wal-Mart открывает супермаркеты в спальных районах, а не в центре города. Это и есть первое изобретение Сэма Уолтона.

Второе состоит в том, что каждый из уолтоновских магазинов по сути представляет собой все тот же Mom & Pop, но только очень большой. Покупателя привлекает не столько широкий ассортимент и низкие цены, сколько дружелюбная атмосфера магазина: возможность обсудить с продавцом, давним знакомым, самые свежие сплетни и между делом совершить покупку. Сегодня благодаря множеству социологических опросов это хорошо известно, но тогда, в начале 1960-х, сделать такой вывод было довольно сложно. Сэм сделал. И в своих супермаркетах постарался сохранить атмосферу крохотной лавочки. Он всегда говорил сотрудникам: «Есть один босс – покупатель. Он может сместить любого в компании – от директора до грузчика – тем, что просто потратит деньги в другом месте». И добавлял: «Чем больше становятся универмаги Wal-Mart, тем больше мы должны избегать гигантомании, сохраняя атмосферу небольшого магазинчика».

И Уолтон всегда сам подавал пример. Он старался как можно чаще общаться с персоналом магазинов и требовал того же от членов совета директоров компании: «Самые лучшие идеи поступали к нам от клерков и складских рабочих (среди них – бесплатный паркинг у магазина и разрешение вывозить тележки с товаром прямо к автомобилю). Если вы позаботитесь о служащих магазинов, то и они, в свою очередь, точно так же будут заботиться о клиентах». Всю свою жизнь Уолтон, как обычный торговый агент, проездил на пикапе. А однажды, проиграв своему партнеру Дэвиду Глассу какой-то спор, сплясал на Wall Street гавайский национальный танец хулу в гавайской же травяной юбочке. Клиентов у его магазинов после этого только прибавилось.

* * *

И тем не менее в истории Уолтона есть одно, но очень большое пятно, на которое обращают внимание все его недоброжелатели (а их у него, как и у любого богатого человека, всегда было много). Он разорил владельцев десятков тысяч мелких лавочек Mom & Pop: покупатели начинали посещать один большой Mom & Pop – его. Более того, Уолтона обвинили в том, что он разрушил устои Америки, ее концепцию «центральной улицы», обрек провинциальные города на вымирание, стерев своими супермаркетами неповторимое американское очарование.

В начале 1990-х, когда ежегодный объем продаж сети Wal-Mart достиг $50 млрд, а поток критики – своего пика, Уолтон был вынужден сесть за мемуары, где и рассказал, как создавалась самая крупная сеть розничной торговли в мире. Публика наконец узнала большую тайну – располагая свои магазины по окраинам, Уолтон даже и не думал разрушать устои Америки. Он просто-напросто строил их там, где дешевле земля и ниже налоги. При этом, цитируем, «предлагал низкие цены и сберегал миллиарды долларов в кошельках местных жителей, не говоря уже о создании сотен рабочих мест».

Другая раскрытая тайна – благотворительность, которую ранее Уолтон никогда не афишировал. Всю жизнь прожив в провинциальных городках и разъезжая по ним на своем пикапе, он хорошо знал их проблемы. Параллельно со строительством нового магазина его сотрудники узнавали адреса местных благотворительных фондов. После открытия каждый магазин учреждал стипендии для студентов местных колледжей и периодически проводил благотворительные распродажи. Помимо учебных заведений, деньги жертвовались зоопаркам, библиотекам, больницам, театрам, церквям, пожарным – в общем, всем тем заведениям, которые традиционно располагаются на центральной улице города. Уолтон не обошел вниманием даже мэров маленьких городов. Он учредил премию American Hometown Leadership Award, которой награждают тех глав провинциальных муниципалитетов, которые осуществляют в своих вотчинах долгосрочные проекты.

Естественно, в своих мемуарах Уолтон не обошел стороной и традиционные для этого жанра рецепты процветания. Вот, к примеру, как он сформулировал десять универсальных заповедей успеха:

1. Будьте преданы бизнесу.

2. Делитесь прибылью с партнерами.

3. Мотивируйте партнеров.

4. Обсуждайте с партнерами проблемы.

5. Цените то, что делают партнеры.

6. Празднуйте успех.

7. Выслушивайте каждого партнера.

8. Предвосхищайте ожидания клиентов.

9. Контролируйте расходы. 10. Плывите над течением.

Встречаются и более ценные замечания: «Владельцы мелких магазинов вполне могут сосуществовать рядом с Wal-Mart, если создадут свою нишу. Например, будут специализироваться на красках, которые в Wal-Mart представлены в ограниченных количествах».

Неудивительно, что вышедшая в 1992 году автобиография Уолтона «Made in America: My Story» быстро стала бестселлером и вызвала такой резонанс, что его заслуги перед отечеством уже нельзя было не заметить. И в марте 1992 года президент США Джордж Буш вручил Сэму Уолтону медаль Свободы.

Вскоре после этого Уолтон умер. Но умер он с гордо поднятой головой. Что же касается его критиков, то можно побиться об заклад, что и они порой отовариваются в его универмагах. И этого достаточно, чтобы снять все обвинения.

Король голых. Хью Хэфнер (Hugh Marston Hefner), род. в 1926.

Место действия: США.

Сфера интересов: СМИ, индустрия эротики.

Создатель Playboy.

Что требуется, чтобы превратить вещь в товар? Упаковка, торговая марка, внушительный тираж и хорошие потребительские свойства. В середине XX века нашелся человек, который решил: «Если можно продавать машины и сигареты, почему не продавать эротику? Не порнографию, а красивый и изящный товар». У этого человека два имени: Король индустрии эротики и Хью Хефнер. За ним – огромная империя, процветающая и известная едва ли не каждому человеку в мире. За ним – играющий зайчик Playboy.

50–60-е годы XX века. Америка. Бум индустрии потребительских товаров. «Долой аскетизм военных лет! Будем носить красивые вещи, есть вкусную еду, ездить на больших новых машинах!» То была эра первых пылесосов и посудомоечных машин – невиданных до того времени «домашних монстров». За раскрепощенностью и многообразием искушений уже тогда стала проглядывать свобода тела и духа. Подрастало новое послевоенное поколение. Их, молодых и прогрессивных, после войны становится больше, чем людей зрелых и консервативных. Из своих захолустных городков едут они в крупные промышленные центры, захваченные вихрем стремительной урбанизации Америки. Молодые люди, «горячие парни». Им нужен новый имидж, новая культура, свободная и лишенная ханжеского застоя. Они начинают жадно впитывать всю эту «науку», стараясь во всем соответствовать новому, модному, раскрепощенному имиджу. Образы новых героев носились в воздухе. Вот Джеймс Бонд, современный супермен, одинаково уверенно чувствующий себя и на сверхважной операции, и в постели с очередной красоткой. Налет легкой эротики появляется в кино, литературе, театре. Юбки уже не по щиколотку, а по колено. Женские плечи уже не покрыты накидками и горжетками, и вырез на платьях глубже. Новое поколение быстро создает свою культуру потребления.

* * *

В начале XX века династия Хефнеров была хорошо известна в религиозных кругах Америки. Протестанты Глен и Грейс славились потомственным консерватизмом – среди их предков были выдающиеся массачусетские патриархи пуританской церкви Вильям Бредфорд и Джон Винтроп. Прямой потомок столпов пуританства Хью Хефнер, старший сын Глена и Грейс, родился в Чикаго 9 апреля 1926 года. Он посещал начальную, а позже – высшую школу в Чикаго. Был посредственным учеником, хотя и умным. В то время вошли в моду тесты для определения уровня интеллекта, и его IQ зашкалил: 152 при общепринятой норме 100–110. А помимо ума еще и кипучая энергия: Хью Хефнер организовал стенгазету, с удовольствием рисовал карикатуры и шаржи и одно время даже был президентом студенческого совета.

В январе 1944 года Хеф, как его все называли, заканчивает обучение в высшей школе. Сразу после этого армия, где он по-прежнему целыми днями рисует карикатуры. Это настолько его увлекает, что после демобилизации в 1946 году он поступает на краткосрочные летние курсы анатомии при чикагском Институте искусств, заканчивает их, а после курсов почти чудом – несмотря на бесконечные посредственные оценки – поступает в Иллинойсский университет на художественный факультет.

Учеба закончилась для него весьма типично – женитьбой, так что вопрос о доходах встал остро. Хефнер устраивается ассистентом менеджера Чикагской картонно-бумажной компании с окладом $45 в неделю. И проклинает все на свете – бегать продавать картон скучно и малоперспективно. Неудивительно, что при первой же возможности он сбежал в рекламный отдел известного модного журнала Esquire, где стал сочинять слоганы, энергично названивать клиентам и писать рекламные тексты. О нем отзываются как о сотруднике, подающем большие надежды. Но платят $60 в неделю. В январе 1951 года Esquire переезжает со своим офисом в Нью-Йорк и начинает набор новых сотрудников. Хефнер, пользуясь ситуацией, просит поднять его ставку на $5. Ему отказывают. Вспыльчивый и честолюбивый, он хлопает дверью: так дальше не пойдет. Надо как-то иначе.

* * *

Тогда он и придумал первое свое гениальное изобретение – номинацию «Девушка месяца». Хефнер поехал на окраину Чикаго к своему старому клиенту и приятелю Джону Баумгарту, у которого была своя маленькая компания, выпускавшая календари с красотками. Весь его дом был завален старыми непроданными календарями, которые уже начали покрываться пылью. В одной из стопок с пухлогубыми и большегрудыми шатенками, брюнетками и блондинками Хефнер находит фото интересной девушки-блондинки, чем-то напомнившей ему соседку, в которую он был влюблен во время учебы в школе, с умопомрачительной родинкой на верхней губе. «Кто это?» – спросил Хеф. «А, одна из многих актрисуль, которыми полон Голливуд», – ответил ему Джон Баумгарт.

Джин Мортенсон, сексуальная блондинка, взявшая имя Мэрилин Монро при подписании контракта с компанией XX Centure Fox, действительно была тогда одной из многих – несколько скучных ролей в заурядных картинах, и не более того. Хефнер торговался недолго – приятель уступил ему фото за $50.

Хефнер помещает его в пилотном номере своего журнала. После публикации имя Мэрилин Монро становится известно всей Америке. И сразу же звездная роль в знаменитой «Ниагаре» Генри Хатауэя. Роль, соразмерная ее дарованию: детективный сюжет, роковая страсть и довлеющий над всем призрак плотского вожделения. Все это вместе с дебютом в журнале Хефнера сделало ее звездой. А его – начинающим звездным издателем.

Но беда в том, что он совершенно не знает, чем заполнить остальные полосы журнала. Редакции как таковой у журнала не было. Вырезали фото, клеили, рисовали, писали и вычитывали корректуру в тесноте, «на кухонном столе» – в скромной квартирке Хью Хефнера. Журнал вышел в декабре 1953 года. В выходных данных даже не был проставлен номер: Хефнер знать не знал, когда будет и будет ли вообще следующий. Но первый же выпуск разошелся тиражом более 50 тыс. экземпляров. Это дало Хефнеру возможность закупить бумагу и оплатить печать следующего номера. А также задуматься над названием журнала.

* * *

Друг Хефнера, карикатурист Арв Миллер, как-то сидел у него на чердаке и рассовывал по углам плюшевые игрушки – чтобы не мешались. И вдруг сказал: «Послушай! Журналу нужен собственный символ. Пусть это будет какой-нибудь зверь». Выбор пал на безымянного оленя (имя ему так и не подобрали).

Вначале Хью Хефнер загорелся идеей назвать журнал Stag Party («Холостяцкая вечеринка», или «Мальчишник»). Вот уже и картинка была готова: олень в роскошном халате, покуривая сигару, смотрится в карманное зеркало, наводя последний лоск перед прибытием дамы, – воплощение преуспевающего холостяка.

Все уже было готово, когда Хефнеру принесли адресованный лично ему конверт. Узнав о новом мужском издании, журнал Stag («Холостяк») недвусмысленно намекнул о своих авторских правах на это название и потребовал немалой денежной компенсации. Можно было, конечно, судиться, но Хефнер не стал. И изменил название на Playboy – первое, что пришло в голову. Картинку особенно не переделывали: Миллер убрал оленю рога, пририсовал уши и лишь слегка изменил морду. А чуть позже художественный директор Артур Поль создал логотип – зайца Банни. И его пустили в тираж. Запонки, зажигалки, пепельницы, браслеты, галстуки, майки, носки – армия зайцев росла с каждым днем.

Августовский 1955 года номер Playboy принес сенсацию, происшедшую, впрочем, абсолютно случайно. На обложке номера в пене волн плыла соблазнительная русалка, а снизу за ней подглядывал заяц-аквалангист. Те немногие прелести, которые вообще могут быть у русалки, предусмотрительно прикрывала полоска водорослей. Каково же было удивление редакции, когда кто-то из сотрудников прибежал со свежим номером журнала, уже отправленного в продажу. Мистическим образом при печати водоросли оказалась сдвинутыми всего на какой-то сантиметр, но сколько из-за этого было шума! Номер раскупили мгновенно.

Банни – любимая причуда Хефнера. В 1970-х, когда он был уже очень знаменит и богат, по его заказу из черного дерева сделали самолет «Биг Банни», и Хефнер совершал на нем перелеты из чикагской штаб-квартиры Playboy в Лос-Анджелес, где снималось новое еженедельное телевизионное шоу «Playboy после наступления темноты». Самолет был самым крупным (119 футов в длину) и самым дорогим ($5,5 млн) среди машин этого класса. На его борту установили дорогое суперсовременное кухонное оборудование для подготовки застолий, оборудовали гостиную, танцевальный зал, кино– и видеозалы, бар и даже спальные помещения, рассчитанные на 16 гостей. У владельца самолета была собственная комната – с роскошным душем и овальной формы огромной кроватью, застеленной покрывалом ручной выделки из меха тасманийского опоссума. С изображением все того же Банни. В общем, неудивительно, что журнал Look назвал этот самолет «самой экстравагантной игрушкой в мире», но при этом не преминул заметить, что эта игрушка служит «эффективным средством воздушной рекламы фирменной марки владельца».

* * *

После создания Банни Хефнер принялся за изготовление следующей красивой сказки. Не забывая о том, что читатель его вовсе не дурак, а честолюбивый интеллектуал.

Очередным ноу-хау Хефнера стал пентхауз – свою скромную квартирку он превратил во всемирный фетиш. Именно Хефнер сделал из заурядного чердака символ эпохи и определенного образа жизни. Пентхауз как воплощение идеального жилища холостяка, пентхауз как идеальное место для свободных раздумий и творчества. Эта идея была моментально подхвачена.

Уже позже, когда Playboy стал одним из самых популярных журналов в мире, на его страницах появилась совсем безумная идея, также завоевавшая умы миллионов, – портативный плейхауз плейбоя. Жилище, специально спроектированное для проведения в нем отпуска или каникул, очень похоже на летающую тарелку из какого-нибудь фантастического фильма – с овальными окнами по всему периметру, легко поднимающееся в воздух при помощи вертолета. Вот так, сидя в кабине с болтающимся внизу на канате собственным плейхаузом, можно было путешествовать по миру, приземляться где вздумается и предаваться там отдыху.

* * *

Журнал процветает, Банни завоевывает мир, но Хефнер понимает, что эротика для Playboy – лишь нарядная упаковка. И что нужно, как и замышлялось, во всем идти на шаг впереди, чтобы все самое новое немедленно находило дорогу к читателю.

И на страницах журнала начинают появляться неожиданные люди. Мартин Лютер Кинг-младший рассуждает о проблемах негров, а Фидель Кастро приветствует американский капитализм, который «неизбежно только обострит революционную борьбу во всех странах». Даже звезды шоу-бизнеса (такие, как Фрэнк Синатра или Боб Дилан) говорили в Playboy далеко не о легкомысленных вещах. В середине 1960-х – начале 1970-х, в период расцвета пацифистского движения, хиппи и психоделиков, клуб Playboy уже был в 30 странах мира. Знаменитый Энди Уорхол, властитель дум модной молодежи, сдружившийся с Хефнером, также дебютирует в Playboy. Сенаторы многих городов через Playboy говорят о бессмысленности войны во Вьетнаме и вреде наркотиков. А Хефнер не оставляет своим вниманием даже президента, ведь он тоже мужчина. Джимми Картер в ноябре 1976 года, будучи кандидатом в президенты, всенародно признался Playboy, что «смотрел на многих женщин с вожделением». И высказал надежду, что Всемогущий Господь простит ему эту вполне понятную житейскую слабость.

Журнал становится культовым. Причем Хефнер «раскручивает» и культ фотомодели как одной из самых высокооплачиваемых и престижных творческих профессий. Для многих звезд шоу-бизнеса и кино Playboy стал стартовой площадкой. Историю с портретом Монро вы уже знаете. Хефнер вывел в свет и Мадонну. Это было в то время, когда она, еще мало кому известная, подрабатывала как модель. Ее фото, сделанные в 1979 году, появились в журнале в сентябре 1985 года. Снимки оказались более чем удачными: Мадонна наделала много шума, а номер стал в США бестселлером.

В августе 1987 года мало кому известная Синди Кроуфорд, прогуливаясь по улице со своей подругой Паулиной Поризковой, случайно купила номер Playboy. Фотографии и заметки настолько ей понравились, что она стала его страстной поклонницей. О том, чтобы сняться для этого журнала, она тогда и не мечтала. Лишь много позже, увидев в Playboy фотографии Бриджит Нильсен – будущей жены Сталлоне, она решила рискнуть, не предполагая даже, как круто после этого изменится ее жизнь. Ее фотографии появились в июльском номере 1988 года. С тех пор Синди – одна из самых высокооплачиваемых моделей в мире.

В списке друзей Хефнера, которые в разные времена давали интервью Playboy и были активными участниками клуба, – очень известные имена: Фидель Кастро, Фердинанд и Имельда Маркос, Даниель Ортега, Ясир Арафат, Джон Леннон и многие другие.

* * *

Но и слишком серьезным Хефнер никогда не был. И всегда развлекался с размахом. В 1957 году он собрал сотрудников и самых богатых и знаменитых членов клуба Playboy и отправился с ними в круиз на шикарной яхте, где они оторвались, что называется, по полной программе. С легкой руки Хефнера это называлось «яхт-пати». В 1959 году, отмечая пятилетие журнала, он спонсировал трехдневный фестиваль джаза в Чикаго, в котором приняли участие около 30 выдающихся музыкантов, включая таких звезд, как Диззи Гиллеспи и Дюк Эллингтон.

Завораживало окружающих и то, как Хефнер одевался. Если был обычный рабочий день, он ходил в свободных балахонах, по покрою и фактуре напоминающих пижаму. Впрочем, иногда в таком виде он являлся и на сверхважные переговоры, подпитывая тем самым окружавшие его легенды. «Ну что вы хотите! Причуды миллионера», – говорили друг другу партнеры по бизнесу. Утром он предпочитал черные и темно-синие пижамы, а к ночи обязательно менял их на красные или голубые. Но для близких друзей Хефнер надевал смокинг. И газеты об этом писали и писали, множа сказку-легенду десятки и сотни раз.

В 1985 году Хью Хефнер перенес серьезный удар, и врачи настоятельно рекомендовали ему пить только Diet Pepsi. Да и жить поспокойнее. Но хотя болезнь была долгой и тяжелой, он назвал ее «ударом удачи»: самый знаменитый холостяк мира (Хэф развелся с женой еще в 1959 году) нашел себе тогда настоящую подругу жизни. Кимберли Конард, знаменитая фотомодель, в 1989 году стала его женой и остается ею по сей день, радуя своего неординарного мужа полным пониманием и поддержкой.

Разбегающаяся Вселенная Бумажного Руперта. Руперт Мёрдок (Keith Rupert Murdoch), род. в 1931.

Место действия: Австралия.

Сфера интересов: СМИ.

В 2008 году занимал 109-е место в списке Forbes 400 ($8,3 млрд).

Руперта Мёрдока сравнивали со всеми мыслимыми животными – от кенгуру и коалы до дракона и Кинг-Конга. Столь дружная нелюбовь смущала его гораздо меньше, чем $10 млрд долгов. Руперт Мёрдок запасся, по собственным словам, «очень толстой шкурой» и выждал время. В результате словарный запас соперников был исчерпан, а долги почти розданы.

Руперт Мёрдок – человек, вызывающий пламенную ненависть. Его ненавидят как минимум на четырех континентах – банкиры и политики, либералы и консерваторы, рабочие, студенты и домохозяйки. Борцы за права человека, профсоюзные лидеры, актеры и писатели.

Руперт Мёрдок владеет самой большой газетно-телевизионной империей в мире.

Ему принадлежат 70 % всей австралийской прессы. Издательства, редакции теле– и киностудии в Америке. Самая респектабельная газета мира – лондонская The Times и самая бульварная в мире The Sun. Газеты на островах Фиджи и Новой Гвинеи. Спутниковое телевидение в Европе, Индии, Гонконге, Китае и Африке.

Родилась империя 40 лет назад в австралийской провинции.

* * *

Начало всемирной карьеры Руперта Мёрдока было ознаменовано приступом народного восторга. Первым – и единственным в его жизни.

Разразился восторг в 1968 году. Когда Мёрдок приехал из Сиднея в Лондон, дабы прицениться к старейшей английской воскресной газете News of the World с тиражом в 5 млн экземпляров.

Кроме Мёрдока News желал купить господин по имени Роберт Максвелл.

Последний хоть и был по паспорту британцем, имел наглость происходить то ли из Венгрии, то ли из Польши. Что, по мнению тогдашних англичан, было совершенно одно и то же. Происхождение магната – увы! – оказало пагубное воздействие на его застольные манеры и словарный запас.

Побыв депутатом парламента, завладев кучей газет и заработав сотни миллионов, Роберт Максвелл оставался в Лондоне вечно незваным гостем.

Руперт Мёрдок выгодно отличался от Максвелла в двух отношениях. Во-первых, Австралия была английским доминионом. То есть, в некотором роде, все еще принадлежала Англии. Во-вторых, она находилась так далеко, что в представлении британцев ассоциировалась только с кенгуру.

Короче, Мёрдок был в Лондоне своего рода бедным родственником. Тем более что одевался он плохо, а говорил еще хуже.

Его и приняли как бедного родственника – снисходительно.

Рассказывали, что талантливый юноша унаследовал от отца совершенно разоренную газету. И превратил ее в цветущий сад австралийской журналистской мысли.

Была бы Австралия хоть чуть-чуть поближе – и кому-нибудь тогда, в 1968 году, пришло в голову осведомиться о деятельности нового владельца News of the World – события, возможно, приняли бы другой оборот.

Хотя вряд ли Мёрдока это смогло бы остановить. Во всяком случае, не надолго.

* * *

Отец Руперта Мёрдока, Кейт, был сверхконсервативным австралийским журналистом, имевшим обезоруживающую привычку орать на не нравящихся ему членов правительства.

Его амбиций и популярности вполне хватило бы на небольшую газетную империю. То, что после его смерти Руперту досталась всего одна чахлая газетка Adelaide News в провинциальном городе Аделаида, следует отнести, скорее, к разряду недоразумений.

У недоучившегося в университете Руперта выхода было ровно два – один хуже другого.

Либо продать отцовскую газету первому желающему, обеспечив себе некоторый доход. Мизерный, но зато пожизненный. Либо быстро и безвозвратно разориться.

Однако вместо того, чтобы продать Adelaide News, желторотый птенец Руперт купил к ней за бесценок еще одну – в городе Перте. И носился на самолете между обеими редакциями.

Ибо он уже тогда считал прямой обязанностью владельца совать свой нос во все, что творится в стенах его – пока еще весьма убыточной – собственности.

У него было совершенно непоколебимое представление о том, как делаются газеты.

Вернее, о том, как с помощью газет делаются деньги.

Нельзя сказать, что до Мёрдока газеты в Австралии делали благородные девицы. Но то, что юный Руперт предложил вниманию публики, даже для самых небрезгливых оказалось чересчур.

Просто констатировать, что на страницах его изданий одна сенсация наезжала на другую, значит ничего не сказать.

Жирные заголовки вопили, визжали и верещали. О покушениях, коррупции, чудесных спасениях и прочее. Дикие волосатые аборигены бродили по зарослям, пугая детей. Юные девы становились жертвами брутальных насильников. Инопланетяне…

Инопланетяне были серьезной темой. «Как заставить НЛО держаться подальше от Вашего сада» – гласил один из заголовков. Статья, как отмечал позже один из биографов Мёрдока, имела сногсшибательный успех – с момента ее появления не было зарегистрировано ни одного случая приземления НЛО в австралийских садах.

И так изо дня в день.

Короче говоря, Мёрдок всего за несколько пенсов ежедневно продавал своим согражданам волшебную разноцветную страну, полную опасностей, приключений и чудес.

Оторвав взгляд от газетной страницы и с разочарованием осмотрев провинциальный пейзаж, пропитанный пылью и скукой, читатель поспешно возвращался к восхитительным приключениям, каждое второе из которых, согласно заверениям репортеров, происходило прямо на соседней улице.

К этому добавлялся калейдоскоп бесконечно изобретательного хамства в адрес конкурентов. Вообще, количество словесных помоев, ежедневно лившееся на страницах двух газет Мёрдока, претендовало на национальный рекорд.

Как несложно догадаться, тиражи обоих изданий резко рванули вверх. Популярность самого Мёрдока с той же скоростью устремилась в прямо противоположном направлении.

Решительно все – включая его преданных читателей – считали своим долгом заметить, что Руперт Мёрдок бессовестный юноша. Подло играющий на низменных инстинктах. Что в его газетах нельзя верить ни единому слову. И что это вообще не газеты, а грязные листки.

Все это было, разумеется, святой правдой.

Низменные инстинкты функционировали безукоризненно. Вскоре Мёрдок мог начать выпуск общенационального еженедельника. И прикупил телевизионный канал.

Бдительная общественность едва успела издать возмущенный вопль по поводу монополистических замашек, как объект возмущения буквально исчез из виду.

26 октября 1968 года года Руперт Мёрдок вылетел в Лондон.

Где и разыгралось вышеописанное всенародное ликование. По поводу того, что вот приехал интеллигентный, скромный молодой человек, который спасет национальную святыню News of the World от разнузданного выскочки Роберта Максвелла.

Еще через пять лет, когда газетная империя Мёрдока расползлась по трем континентам, заваливая их своей пестрой продукцией, выскочку Максвелла вспоминали с невыразимой тоской.

Но было уже безнадежно поздно.

* * *

В 1960-е годы самая влиятельная в мире пресса делалась на одной-единственной улице. На пресловутой Флит-стрит.

Улица, на которой находятся почти все лондонские редакции. Где в барах не слишком свежие сливки подаются наряду со свежайшими новостями. И журналисты выбегают с пачкающимися гранками на десять минут – выпить кофе и посплетничать.

В конце 1960-х здесь было довольно странно.

Мёрдок со своим диким австралийским опытом быстро сообразил, в чем дело.

Флит-стрит была тяжело и безнадежно убыточным предприятием.

Центральную прессу Великобритании – всю без исключения – уже давно поделили между собой газетные лорды. Лорды были немногочисленны, зато беспредельно амбициозны. Флит-стрит, по их убеждению, следовало признать самой верхней палатой английского парламента. Лордов интересовала политика.

Британией правили те, кому принадлежала Флит-стрит.

Здесь публиковали самые глубокомысленные передовицы и самые взвешенные экономические прогнозы. Тонко издевались над правительством и незаметно нападали на оппозицию. Изящно подставляли политического противника и распускали слухи.

Короче, здесь оказывали влияние, решали судьбы, принимали решения, плели кружевные интриги…

То, что издательства при этом приносили каждый год на сотни миллионов убытка, не казалось их владельцам обстоятельством, достойным упоминания. Денег у лордов была и без того уйма – от торговли нефтью, акциями, антиквариатом, недвижимостью – и бог весть, чем еще.

К моменту прихода Мёрдока финансы Флит-стрит находились в ошеломляющем состоянии.

В конце предыдущего года главный редактор The Times с подобающим ситуации британским юмором сообщил: «В нынешнем году мы идем на рекорд: каждая лондонская газета приносит убыток. Это еще никогда не удавалось из-за неспортивного поведения Financial Times. Но как я только что узнал, Financial Times завершает этот год с дефицитом и присоединяется, таким образом, к нашему союзу». Бурные аплодисменты.

Ознакомившись с положением дел, Мёрдок пришел в состояние сильнейшего раздражения. Респектабельное политиканство, приносящее убытки, решительно действовало ему на нервы.

Он любил наличные деньги и сочные прибыли – по складу характера и жизненной необходимости. Поскольку все купленное им было куплено в кредит. И денежного потока как раз хватало на то, чтобы заплатить проценты банкам.

К возмущению английских коллег, он недвусмысленно дал понять, что интересуется только и исключительно доходами. И готов поставить всю Флит-стрит на голову, пока она не начнет ему эти доходы приносить.

Даже если это нанесет непоправимый ущерб священным традициям британской прессы.

Через год после своего появления на Флит-стрит Мёрдок с блеском осуществил свой коварный замысел.

* * *

Умирающую от нерентабельности газету The Sun ему почти что навязал в подарок один из пресловутых «лордов» – нельзя же назвать £50 тыс. разумной ценой.

Лорд при этом считал, что совершает особенно удачную подлость – навязывает проклятому «кенгуру» на шею чистый убыток.

Через год The Sun продавала миллион экземпляров ежедневно. Через два года – 2 млн. Через четыре года – 4 млн. Таким образом, став самой раскупаемой ежедневной газетой Британии.

И самым прибыльным приобретением Мёрдока, ежегодно выкачивающим из публики $200 млн.

Как бы примитивно это ни звучало: Мёрдок просто привил свой опыт времен Аделаиды на английскую почву. Почему это домашнее садоводство оказалось таким оглушительно успешным, сегодня уже почти необъяснимо.

Надо заметить, рецепт Мёрдока не менялся никогда. Будь то Америка, Австралия или Тайвань. 1950-е годы или 1990-е.

Если речь шла о том, чтобы из больших убытков сделать большие прибыли, ему был известен только один путь. Зато надежный. Скандал, сенсация, секс. Чем пошлее, тем лучше.

Как позже справедливо замечал один уважаемый американский журналист, с треском покидая редакцию только что купленной Мёрдоком газеты Chicago Tribune, – «ни одна дохлая рыба с остатками самоуважения не позволит заворачивать себя в газету, принадлежащую Мёрдоку».

Сенсационным изобретением The Sun стала так называемая дежурная девушка на третьей странице. В каждом выпуске на этой самой третьей странице появлялась фотография во всю полосу.

Девушек на фотографиях критики Мёрдока называли «полураздетыми». Что следует признать безбожным преувеличением. Как правило они были раздеты не наполовину – а на пятнадцать шестнадцатых.

Какой бы невинной ни казалась нынче эта газетная новинка образца 1969 года – попасть в «фотогалерею» The Sun до сих пор считается такой же удачей, как оказаться в числе сотрудниц какого-нибудь престижного модного агентства.

После триумфа The Sun у Мёрдока больше не было проблем с наличностью. Банки охотно субсидировали самые безнадежные его приобретения.

Еще через 15 лет его долги выросли до $10 млрд. А годовой оборот перевалил за $500 млн.

В этот момент Руперт Мёрдок произвел первую и единственную газетную революцию XX века. Разумеется, все на той же Флит-стрит и в ее окрестностях.

* * *

Газетные лорды были самым популярным, но, положа руку на сердце, не самым эффектным аттракционом Флит-стрит.

Изумительнейшим явлением в английской прессе оставались профсоюзы. Призванные выторговывать у владельцев газет выгодные условия труда для подопечного пролетариата.

Делали они это с железной несгибаемостью, заслуживающей отдельного внимания.

Дабы работодателям-эксплуататорам не пришло в голову чересчур угнетать рабочий класс, профсоюзы неумолимо фиксировали кому, сколько и за что нужно платить. За каждое отдельное движение типографскому рабочему полагалась определенная сумма.

За то, что он приносил манускрипт к своему рабочему месту. За то, что он доставал свинцовый шрифт из ящика. За то, что он время от времени менял шрифты. За курсив, само собой – отдельная плата.

Специально нанятый человек перелистывал страницы манускриптов для наборщика. Предложение заменить этого человека простым пультом профсоюзы провалили в единодушной и непобедимой ярости.

Как они вообще проваливали любое предложение, связанное с экономией.

Неудивительно, что решительно все лондонские газеты ничего, кроме чистого убытка, не приносили.

Работать на Флит-стрит имели право только члены профсоюза. Уволить их можно было только с согласия профсоюза. Если владельцу газеты приходила в голову шальная мысль напечатать тираж где-нибудь на стороне, то наборщикам полагалось стопроцентное возмещение убытка – от несостоявшегося заработка.

Рабочие типографии зарабатывали примерно в пять раз больше, чем журналисты.

Там, где мог справиться один человек, профсоюз требовал нанять пятерых.

Переход от ручного набора к автоматическому, как несложно догадаться, был насмерть заблокирован.

Так же, как и самая скромная критика. Наборщики просто отказывались набирать статьи, в которых о профсоюзах говорилось что-либо не совсем хвалебное.

Любая капиталистическая акула, которой пришло бы в голову как-то защититься от этой беспрецедентной диктатуры пролетариата, могла твердо рассчитывать на полный разгром – причем не в переносном смысле, а в совершенно прямом.

Пролетариат готов был не задумываясь разнести вдребезги любое мятежное издательство.

Руперту Мёрдоку потребовалось не больше месяца, чтобы понять: революция или смерть.

На подготовку революции ушло 18 лет и пара сотен миллионов. В сентябре 1985 года Мёрдок объявил начало вооруженного восстания.

А 25 января 1986 года пятисотлетняя история Флит-стрит завершилась.

* * *

В сентябре 1985 года года издатель Руперт Мёрдок обратился ко всем газетным профсоюзам со списком недвусмысленных требований.

Во-первых, никаких забастовок. Во-вторых, разумные тарифы. В-третьих, на работу отныне имеют право все желающие, а не только члены профсоюза. В-четвертых и последних – количество рабочих определяет не профсоюз, а издательство.

На пятое условие никто в первый момент не обратил внимания. Все издания Мёрдока немедленно перебираются в новое редакционное помещение в Ваппинге – за три километра от Флит-стрит.

Борцы за права угнетенного пролетариата, а вместе с ними и конкуренты прямо-таки ликовали. Проклятый Руперт сам себя загнал в западню. Все живо представили себе, как возмущенные наборщики не оставляют от этого нового редакционного помещения камня на камне.

Стихийно образовавшаяся демонстрация рабочих Мёрдока без труда промаршировала три километра и в ужасе остановилась перед новым зданием издательства.

Одного взгляда на него хватило, чтобы понять – Флит-стрит катастрофически недооценила своего самого ненавистного работодателя.

Помещение редакции окружала железная решетка высотой в четыре метра.

За нею были натянуты три ряда колючей проволоки под током.

Двор освещали прожекторы, стальные ворота были заблокированы электронными устройствами и охранялись телекамерами.

Частная охрана и посадочная площадка для вертолетов не оставляли никаких сомнений в том, что Руперт Мёрдок серьезно подготовился к диалогу с профсоюзами.

Исход самого диалога был решен за пять минут. После первого беглого взгляда на крепость забастовщики поняли – либо они безоговорочно соглашаются на выдвинутые условия, либо прощай работа.

Монополия профсоюзов рухнула в одночасье. Причем, как несложно догадаться, цепная реакция немедленно охватила все издательства.

Конкурирующая пресса, не переставая обзывать Мёрдока акулой, змеей, фашистом, монополистом и капиталистом, упоенно пользовалась результатами его триумфа.

Еще через два года английская пресса была едва ли не самой конкурентоспособной в мире. А сам триумфатор вскоре чуть не лишился своей империи.

Начиналась эпоха банковских кризисов.

Руперт Мёрдок, вот уже почти 30 лет сидевший на пороховой бочке из долговых обязательств, с неприятным изумлением обнаружил, что кредиторы требуют деньги назад.

В течение нескольких месяцев ему пришлось распродать солидную часть своих изданий, оставив себе лишь самые прибыльные и престижные.

После чего Мёрдок понял, что слегка утомился от газетного дела. И отправился завоевывать кабельное и спутниковое телевидение.

За что его в очередной раз объявили авантюристом. Обе отрасли в начале 1990-х старательно пожирали миллиардные инвестиции без малейшего намека на прибыли.

Резиновый король. Леопольд II, король Бельгии (1835–1909).

Основная деятельность: глава Королевства Бельгия.

Сфера коммерческих интересов: резиновая промышленность.

170 лет назад, 9 апреля 1835 года, в Брюсселе родился будущий король Бельгии Леопольд II. Он прославился как король-предприниматель, создавший на собственные средства одно из самых прибыльных в истории коммерческих предприятий. За свою долгую жизнь Леопольд II прибавил к монаршему титулу титул короля резиновой промышленности, став одним из самых богатых бизнесменов Европы и одним из самых презираемых правителей эпохи.

Будущий король Бельгии Леопольд II родился в семье невероятно везучего человека. Его отец, тоже Леопольд, происходил из рода Саксен-Кобургов, чье герцогство терялось среди других карликовых государств Германии, которые можно было целиком обойти за один день. Леопольд-старший сделал головокружительную карьеру. Еще в пять лет он был зачислен в Измайловский полк русской армии в чине полковника, в семь лет стал русским генералом, а повзрослев, женился на английской принцессе. Взойти на английский престол у Леопольда-старшего не получилось, но, когда в 1831 году на карте Европы возникло новое государство под названием Бельгия, вакантный трон в Брюсселе достался именно ему. Первый король Бельгии Леопольд I был для своих подданных конституционным и либеральным монархом, зато для своей семьи это был настоящий деспот, не терпевший ни малейших возражений.

Родившийся в 1835 году принц Леопольд не избежал суровости отеческого воспитания. Он рос тихим и дисциплинированным ребенком, затем стал рассудительным и робким юношей, полностью подавленным авторитетом великого родителя. Отец волевым решением женил 18-летнего сына на австрийской принцессе Марии-Генриетте. Общее впечатление международного сообщества было не в пользу молодого принца: свет нашел, что юноша не по-королевски расчетлив и по-стариковски благоразумен. Кроме того, наследник бельгийского престола удивлял современников размерами своего носа. По салонам гуляла шутка одного немецкого барона о том, что нос Леопольда-младшего «отбрасывает тень наподобие горы Атос», а Дизраэли, ставший впоследствии британским премьером, острил, что «это был нос, как у принца из сказки, которого прокляла злая фея».

Сам же принц, женившись, наконец почувствовал себя свободным от отчего дома и пустился путешествовать по Европе. Медовый месяц Леопольд использовал рационально, показав молодой супруге, кто в семье хозяин: когда Мария-Генриетта изъявила желание повторно послушать серенаду венецианского гондольера, последовал жесткий отказ. С тех пор супруга больше ему не докучала.

Леопольд объездил почти все страны Европы, побывал в Египте, Китае и Британской Индии, где проявлял интерес не только к местным достопримечательностям, но и к экономике.

Из всех наук молодого человека более всего интересовали те, что были связаны с коммерцией, и прежде всего статистика. Леопольд быстро оценил всю выгоду колониальной торговли. Вернувшись в Бельгию из Греции, принц вручил премьер-министру сувенир с Акрополя – кусок мрамора, на котором по его приказу были выбиты слова: «Бельгия должна иметь колонии».

Принц неоднократно выступал в сенате с предложением начать заморскую экспансию, убеждая соотечественников «обрести земли за морями, пока есть такой шанс», однако бельгийцам не было дела до того, что находилось за пределами их маленькой родины, и призывы Леопольда не произвели никакого эффекта.

В 1865 году умер Леопольд I, и наследник взошел на трон. Главной любовью Леопольда II были деньги, о чем он сам периодически напоминал, заявляя, например, что «лишь деньги заслуживают Царствия Небесного». Свое долгое правление Леопольд II начал с того, что увеличил королевское денежное довольствие с 2,6 млн до 3,3 млн золотых франков. Король знал счет своим деньгам и выгодно вкладывал их в недвижимость и в ценные бумаги, а также имел интересы в Сирии, Албании и Марокко. Своими капиталовложениями Леопольд был вполне доволен и даже пожаловал своему финансовому советнику банкиру Эмпену трамвайную концессию в Антверпене и титул барона.

В деловом мире бельгийский монарх заработал безупречную репутацию, что позволило ему вести дела с крупнейшими бизнесменами того времени, включая самого Джона Моргана, с которым они вместе финансировали строительство железной дороги в Китае. Однако среди августейших особ Европы было не принято следить за финансами, а потому коллеги-венценосцы считали Леопольда II продажным барышником и мошенником. Так император Австро-Венгрии Франц-Иосиф считал Леопольда «исключительно плохим человеком», а жена германского кайзера Вильгельма II отговорила мужа от участия в деловых предприятиях бельгийского короля, считая, что тем самым Вильгельм может погубить свою христианскую душу.

Душа же самого Леопольда томилась в ожидании насто ящих больших дел, которые трудно было сыскать в маленькой уютной Бельгии. Король откровенно скучал в своем дворце в Остенде, предаваясь выращиванию тропических фруктов в роскошных теплицах. Пока Мария-Генриетта каталась на пони по прибрежным дюнам, Леопольд подолгу смотрел на море, за которым, по его убеждению, лежали настоящие богатства и которое совершенно не интересовало его подданных.

* * *

Леопольд с юности усвоил простую идею о том, что в колониальной торговле прибыль всегда выше, чем в любой другой, и упорное нежелание бельгийского правительства что-либо предпринять за морями не могло его не огорчать. Когда в Испании в ходе очередного переворота утвердилась республика, Леопольд на свой страх и риск попытался взять в аренду испанские Филиппины. В Мадрид поехали эмиссары короля, щедро раздававшие взятки республиканским министрам, и о цене уже почти сговорились, но тут республику сменила монархия, и о Филиппинах пришлось забыть. Леопольд начал прощупывать почву в Париже, надеясь приобрести какие-нибудь заморские концессии через французское министерство колоний. На французских чиновников пролился золотой дождь из взяток, люди короля устраивали для парижских жизнелюбов оргии с дорогими винами и роскошными женщинами, но французы не поддавались искушению: взятки брали, но колоний так и не дали. Голландцы и португальцы тоже проявили несговорчивость, но Леопольд не собирался отчаиваться. «Теперь я хочу посмотреть, нельзя ли что-нибудь предпринять в Африке», – написал король своему министру. И вскоре обнаружилось, что предпринять там можно многое.

В 1876 году в Брюссель со всех концов Европы начали съезжаться очень загорелые люди с мужественными лицами и развитой мускулатурой. 12 сентября Леопольд II торжественно открыл Международную африканскую конференцию, участники которой так или иначе были связаны с исследованием Черного континента. Король поблагодарил присутствующих за вклад в развитие науки и лично вручил всем первопроходцам Кресты Леопольда. Бельгийский монарх объявил, что намерен расправиться с работорговлей в Центральной Африке, а также открыть этот регион для мировой торговли, приобщить туземцев к благам цивилизации и распространить на них свет христианства. На конференции была основана Африканская международная ассоциация во главе с Леопольдом II, которая должна была начать выполнение благородного замысла на деньги благотворителей. Последних нашлось немного, и уже через год деятельность ассоциации почти сошла на нет, поскольку со всей Европы было собрано всего 44 тыс. франков – меньше, чем расходы на саму конференцию. Но главную свою задачу ассоциация выполнила: в распоряжении Леопольда теперь было «юридическое лицо», которое никак не было связано с Бельгией и не подчинялось брюссельскому правительству.

Достойная цель для ассоциации появилась в 1877 году, когда американец английского происхождения Генри Стенли открыл истоки реки Конго. На следующий год во дворце Леопольда состоялось первое собрание акционеров нового коммерческого предприятия – Комитета изучения верховьев Конго, которое, несмотря на свое научное название, должно было извлекать прибыль из торговли с недавно открытыми территориями. Король не присутствовал на собрании лично, но его деньги составляли четверть всего уставного капитала общества. Предприятие не было бельгийским, поскольку многие пайщики были иностранцами. Вскоре общество начало осваивать устье Конго, закладывая фактории и строя дороги, причем над новой колонией развивался флаг Международной африканской ассоциации. Руководил колонизацией Стенли, которого нанял Леопольд. Уже на следующем собрании пайщиков от всех присутствовавших потребовали либо вновь вложиться, либо получить деньги назад. Поскольку о прибыли в обозримом будущем мечтать не приходилось, все акционеры, кроме короля, предпочли выйти из дела. Теперь Леопольд был единоличным хозяином огромных территорий, и никто не мог требовать от него отчета, поскольку в предприятии он участвовал как частное лицо.

Тем не менее могучие соседи Бельгии были обеспокоены тем, что у них из-под носа уводят громадные территории, на которых теоретически могут находиться огромные богатства. Леопольду пришлось проявлять чудеса дипломатического искусства, чтобы сохранить свое приобретение. Так, Франции он обещал, что если его предприятие потерпит коммерческий крах, то приоритет в покупке Конго будет принадлежать Парижу. От Германии и Англии он, правда, этого не скрыл, что не могло их обрадовать. Зато в США король создал влиятельную лоббистскую группу. Американского президента Честера Артура обрабатывал крупный бизнесмен Генри Сэндфорд, связанный с Леопольдом, а конгрессменов убеждал сенатор Джон Морган из Алабамы, который поддерживал колонизацию Африки, поскольку мечтал выслать туда всех американских чернокожих. Вдобавок Леопольд обещал установить на новых территориях свободу торговли. Наконец, для гуманистического общественного мнения он припас проект создания «республиканской конфедерации свободных негров», которая должна была превратиться в «могучее негритянское государство». В итоге мировое сообщество вынуждено было признать существование в Африке «Свободного государства Конго», движущегося к торжеству прогресса под руководством бельгийского короля.

Между тем, хотя колонизация шла полным ходом, предприятие продолжало приносить Леопольду одни убытки. В Конго строились железные дороги, на реку спускались пароходы, белые и черные наемники, убеждавшие местных вождей присягать на верность новому хозяину, требовали жалованья, и за все это король платил из собственного кармана. За первые десять лет своих колониальных приключений Леопольд вложил в дело около FF20 млн, не получив ничего, кроме новых образцов растений для своих оранжерей. В Конго Леопольд поставил на карту не только свои деньги, но и свой престиж, а также престиж своего государства, а потому имел шансы лишиться и богатства, и короны.

* * *

И вот в последнее десятилетие XIX века на помощь королю пришли новые технологии. Человечество осознало, что ездить на транспорте, снабженном резиновыми шинами, значительно приятнее, чем без таковых. Резину же можно было получать из каучука, который добывался из деревьев, растущих в жарких странах. В Конго таких деревьев было множество, оставалось извлекать из них каучук и доставлять его в Европу. Колония начала приносить Леопольду огромный доход. Вся земля «Свободного государства» считалась собственностью бельгийского монарха, а потому о свободе торговли можно было забыть. Король сам раздавал концессии бельгийским фирмам и имел с их деятельности немалый и постоянный доход. Так, компания Abir в 1899 году заработала 2,6 млн франков, вложив в дело 1 млн; в 1900 году она выручила уже 4,7 млн франков. Компания Societe Anversoise имела в среднем 150 % прибыли ежегодно, а Comptoir Commercial Congolais – более 50 %. Кроме того, у короля в Африке была собственная территория, где собирали каучук только для него.

Леопольд наслаждался своим несметным богатством с истинно королевским размахом. Бельгийский государь был большим гурманом и каждый день начинал с вдумчивого просмотра многостраничного меню дворцового повара, вычеркивая те кушанья, которых ему сегодня не хотелось, и вписывая желанные. О его любовных похождениях слагались легенды и анекдоты. Ходили слухи, что по всей Европе король наплодил целую толпу бастардов, причем сам Леопольд не пытался против этих слухов бороться. Его любовницы открыто разъезжали в королевских каретах с гербами, а одна из них даже заработала прозвище «королева Конго».

Впрочем, терпимость бельгийцев к шалостям короля однажды дала сбой. Священник церкви Остенде обещал своим прихожанам, что использует свое приглашение на ужин с королем для нравоучений, поскольку в городе всякий знал, что во дворце живет очередная монаршая пассия. Во время ужина священник собрался с духом и выдавил из себя: «Прошел слух, что у вашего величества есть любовница». «И вы этому поверили? – спросил Леопольд. – Мне вчера то же самое рассказывали про вас, так я не поверил». Инцидент был исчерпан.

В жизни короля-бизнесмена нашлось место и подлинной страсти. Леопольд не любил музыку, но ходил на балеты и в оперу главным образом для того, чтобы знакомиться за кулисами с актрисами. Однажды в Париже он увидел на сцене танцовщицу Клео де Мерод, которая потрясла его воображение. Вскоре король лично явился к ней с огромным букетом роз. Клео была на 38 лет моложе Леопольда, считалась одной из первых красавиц Франции и стала одной из первых в истории фотомоделей: ее фотографии в экзотических нарядах украшали открытки и страницы журналов. Весть о бурном романе быстро облетела Париж, и язвительные парижане не замедлили окрестить бельгийского короля Клеопольдом. В ноябре 1902 года русские газеты даже писали, что «по известиям из Брюсселя, король Леопольд II намеревается отречься от престола и вступить в морганатический брак с парижской балериной Клео де Мерод». Впрочем, до отречения дело не дошло, зато Париж кое-что выиграл от королевской страсти. Когда Леопольд решил сделать Франции какое-нибудь ценное подношение, Клео подсказала ему идею подарить Парижу метро. И в 1900 году была открыта линия парижского метрополитена, построенная на деньги бельгийского монарха.

Каучуковые доходы позволили Леопольду дать волю и его архитектурным фантазиям. Король с увлечением перестраивал бельгийские города и обустраивал свой любимый дворец в Остенде. Венценосец и раньше не жалел денег на строительство: в свое время в его парке появились японская пагода и копия итальянского фонтана эпохи Возрождения. Теперь же Леопольд придумал скрестить храм с теплицей. В его домовой церкви под стеклянным куполом цвели экзотические растения, а над алтарем во время службы летали райские птички. Сам же богобоязненный монарх посещал обедни не иначе как с любимым терьером на руках. Впрочем, из своих причуд рачительный монарх собирался извлечь прибыль, планируя превратить Остенде в платный курорт для коронованных особ Европы. Однако до осуществления этого плана он не дожил.

Наконец, Леопольду по-прежнему нравилось путешествовать. В его распоряжении был особый королевский поезд, который всегда стоял под парами, чтобы монарх мог срочно отбыть в любую страну Европы. Изобретение автомобиля еще больше увеличило свободу передвижения короля. Леопольд выучился водить автомобиль, когда ему было около 70 лет, и с тех пор часто гонял по Бельгии и сопредельным странам на максимальной скорости, катая своих любовниц. Автомобили стали одним из последних увлечений его жизни. Леопольд регулярно скупал все технические новинки и свой последний визит в Париж посвятил как раз закупке новых машин на проходившей в городе автомобильной выставке.

Доходы от Конго вливались в бельгийскую экономику, всячески способствуя ее процветанию. Один из благодарных соотечественников в речи по случаю открытия в Антверпене выставки, посвященной Конго, сказал, обернувшись к монарху, что своим процветанием Бельгия обязана исключительно гению его величества, на что Леопольд ответил: «Всем этим вы обязаны ценам на каучук».

* * *

Между тем каучук должен был кто-то добывать, и это были местные жители Конго. Кое-кто из журналистов обратил внимание на то, что из Конго приходят корабли, груженные каучуком, а назад в Африку они увозят только оружие и боеприпасы. Поскольку представить себе негров, собирающих каучук за бельгийские франки, было трудно, журналист предположил, что в «Свободном государстве» применяется рабский труд.

В прессе появились сообщения миссионеров, которые свидетельствовали, что конголезцев заставляют работать под дулом пистолета, а отлынивающим от трудовой повинности отрубают руки. В 1902 году вышел роман Джозефа Конрада «Сердце мрака», в котором писатель, сам в недавнем прошлом ходивший на пароходе по реке Конго, вывел образ бельгийского колонизатора Куртца, который украшал свое жилище черепами туземцев, рассуждая при этом о прогрессе и цивилизации. Позднее сюжет «Сердца мрака» лег в основу знаменитого фильма Фрэнсиса Копполы «Апокалипсис сегодня», где река Конго превратилась в безымянную вьетнамскую реку, а маньяк Куртц – в спятившего американского полковника Кертса. Роман вызвал большой интерес, и общественность всерьез обеспокоилась положением дел в колонии.

Леопольд тоже забеспокоился и нанял немецкого банкира Людвига фон Штойба для организации ответной пиар-кампании. Однако по какой-то причине король вскоре разуверился в фон Штойбе и прекратил его финансировать, за что обиженный немец обнародовал свою переписку с Леопольдом, в которой говорилось о подкупе журналистов и проплате заказных материалов в газетах.

Тем временем из Конго приходили все новые свидетельства о зверствах набранной из туземцев армии под названием «Общественные силы» (Force Publique) и злоупотреблениях колониальной администрации. В прессе появился рассказ миссионера Шепарда, который имел удовольствие общаться с вождем племени запо-запов вскоре после того, как это племя по договоренности с королевскими чиновниками совершило карательный рейд на поселение, жители которого отказались собирать каучук. Вождь с гордостью показал миссионеру груду останков своих врагов. «Почему трупы так искромсаны?» – поинтересовался Шепард. «Мои люди их ели», – ответил верховный запозап. В стороне каннибалы коптили отрубленные руки врагов, чтобы предъявить их бельгийским чиновникам в доказательство хорошо выполненной работы.

К международному движению за реформы в Конго примкнули многие видные общественные деятели и писатели, включая Артура Конан Дойля и Марка Твена, который принялся сочинять на Леопольда издевательские памфлеты. На стороне противников короля оказался и научно-технический прогресс. Хитом продаж начала ХХ века были ручные фотоаппараты фирмы Kodak, которыми не замедлили вооружиться миссионеры. Фотографии, запечатлевшие конголезцев с отрубленными руками, изувеченных солдатами «Общественных сил», поразили Европу. Так король Бельгии превратился в глазах всего мира в исчадие ада, а его репутация распутника и внешность опереточного злодея с хищным носом и огромной бородой немало тому способствовали.

Не радовала Леопольда и международная обстановка. В 1904 году германский кайзер Вильгельм II в ходе личной встречи предложил ему несколько французских провинций, если Бельгия согласится помочь Германии в будущей войне. В случае отказа кайзер обещал напасть на саму Бельгию. Этим разговором Леопольд был столь ошарашен, что явился на парад, надев фуражку задом наперед.

Здоровье тоже стало изменять монарху. На старости лет Леопольд обзавелся некоторыми странностями: говорил о себе исключительно в третьем лице и заворачивал бороду в специальный кожаный чехол, чтобы уберечь от микробов.

В 1908 году под международным давлением, но за немалую компенсацию Леопольд уступил Конго своему же королевству, чем остановил поток критики в свой адрес. 17 декабря 1909 года Леопольд II скончался, успев за три дня до смерти подписать закон о всеобщей воинской повинности, чем немало насолил Вильгельму II, когда тот в 1914 году атаковал Францию через территорию Бельгии.

За свою долгую жизнь король-предприниматель успел сколотить подлинно королевский капитал, что, впрочем, стоило жизни примерно 10 млн жителей Конго, а также сделаться самым непопулярным монархом в истории Бельгии.

Семейный бизнес. Франц-Йозеф II (Franz Joseph II), князь Лихтенштейна, 1906–1989.

Основная деятельность: глава княжества Лихтенштейн.

Сфера коммерческих интересов: финансы.

«Я правлю в счастливой стране», – говаривал князь Франц-Йозеф II Лихтенштейнский. В этом государстве в центре Европы отсутствуют безработица, национальный долг, нет армии, зато есть 30 тыс. населения, 70 тыс. зарегистрированных иностранных компаний, 25 парламентариев и несколько министров, а также самые надежные банки и самый высокий в Европе уровень индустриализации. При этом отправляющихся туда туристов напутствуют: «По дороге не моргайте – проморгать Лихтенштейн проще простого».

Первое упоминание Лихтенштейнов относится к ХII веку, когда некий германский рыцарь Хуго Лихтенштейнский с многочисленной родней перебрался в Австрию. К концу XVII столетия Лихтенштейны накопили изрядное состояние – в золоте, землях и произведениях искусства. В 1699 и 1712 годах глава рода Иоганн-Адам по прозвищу Ханс Богатый купил у обедневшего немецкого графа две провинции в верховьях Рейна – Шелленберг и Вадуц. (Впрочем, есть версия, что Ханс Богатый просто выиграл будущий Лихтенштейн в карты.) Провинции были объединены под родовым именем нового хозяина, после чего вошли в состав Священной римской империи.

До Первой мировой войны Лихтенштейн был теснейшим образом связан с Австро-Венгерской империей, а его правители жили в своих владениях в Австрии и Моравии, соревнуясь с Габсбургами в военной и финансовой мощи. В 1919 году князь Франц I Лихтенштейнский расторг все договоры с рушащейся Австро-Венгрией и предложил лихтенштейнцам конституцию, согласно которой демократические институты сочетались с монархическими привилегиями князя.

В 1938 году молодой князь Франц-Йозеф, первым из династии Лихтенштейнов, поселился в фамильном княжестве, в его столице Вадуце. Что оказалось очень кстати, поскольку после аншлюса Германии с Австрией в Лихтенштейне назревал фашистский путч. Франц-Йозеф действовал решительно: была создана коалиция двух местных партий, которая выступила против присоединения к Германии. Тех, кто хотел союза с Гитлером, просто отправили в столь любимую ими страну. Княжество сохранило нейтралитет, чем до сих пор гордятся все лихтенштейнцы.

С тех пор как была принята конституция, в Лихтенштейне действуют две очень похожие друг на друга монархические консервативные христианско-демократические партии. Партийная принадлежность передается едва ли не по наследству, а «межпартийные» браки считаются подозрительными. При этом политическая активность населения очень высока – на выборы обычно приходит около 90 % электората. Правда, до 1986 года мужчины никак не хотели предоставить право голоса женщинам, мотивируя это тем, что половина лихтенштейнцев женятся на иностранках, которым не пристало командовать в независимом княжестве.

* * *

Прежде чем прославиться как сказочная офшорная зона в центре Европы, Лихтенштейн был известен зубными протезами, почтовыми марками и колбасными шкурками. Почетное место в этом списке занимают марки, которые превращаются в раритеты немедленно после выпуска. Качество их высоко, а тираж ничтожен, к тому же 80 % марок отправляется прямо из типографии к коллекционерам и перекупщикам – по подписке (около 100 тыс. адресов). Так что филателия для Лихтенштейна – существенный источник дохода. Почтовая служба княжества, как и валюта, таможня и дипломатические представительства, традиционно находилась в ведении Швейцарии, но не так давно лихтенштейнцы сочли, что марки из всех символов суверенитета – важнейший, и взяли почту под свое крыло.

Производство оболочки для колбас и сосисок – не столь благородное занятие, как выпуск марок, но не менее доходное, если учесть, что под боком – «сосисочная» Германия. А зубные протезы, произведенные в Лихтенштейне, имеют репутацию лучших в мире.

* * *

«Картину не съешь, а замок на себя не наденешь», – любила говорить княгиня Гина. Однако нельзя не признать, что картины и замки украшают жизнь, а их хозяевам придают уверенности. В наибольшей степени украшают жизнь Лихтенштейнов два великолепных дворца в Вене (потомственным австрийским аристократам положено владеть дворцами). А также два замка (не хуже дворцов) в самом Лихтенштейне. На всякий случай князья прикупили еще 76 акров в Техасе. Из движимого же имущества главную ценность представляет собранная за последние четыре века уникальная коллекция живописи старых мастеров.

Частное собрание Лихтенштейнов, одно из крупнейших в мире, оценивается в $150 млн. Говорят, что по богатству оно уступает только собранию правящей фамилии Великобритании – Виндзоров. Ханс-Адам в связи с этим высказывается уклончиво: «Где-то преимущество у нас, где-то – у них. Судить, чья коллекция дороже, очень сложно».

История коллекции представляет интерес не меньший, чем сами экспонаты. «Многие вещи были куплены непосредственно у авторов, – говорит Ханс-Адам. – У нас хранятся расписки, могу показать». В войну Лихтенштейны потеряли 85 % собственности – 54 замка за пределами княжества, в Чехии и Австрии. И только чудом Францу-Йозефу удалось спасти основную часть художественной коллекции. В 1944 году Гитлер приказал взорвать соляные шахты на западе Австрии, где среди прочих сокровищ были спрятаны 1700 шедевров из венских дворцов Лихтенштейнов, – советские войска были на подходе. Франц-Йозеф через одного из своих родственников добился от Геббельса разрешения забрать то, что принадлежит представителям династии Лихтенштейнов. «Членов семьи» оказалось гораздо больше, чем можно было ожидать, к тому же некоторые из них забирали свое несколько раз. В результате множество картин, изделий из слоновой кости, фарфор, ковры, оружие были переправлены в княжество.

Это была вторая (после объявления нейтралитета) блестящая «военная» операция Франца-Йозефа. Его сын, Ханс-Адам, приумножил семейное состояние, но к старине относится прохладно: «Для меня это просто активы, которые должны приносить доход. Сам я предпочитаю современное искусство».

Трудно себе представить, но в 1967 году Лихтенштейны так нуждались в средствах, что Франц-Йозеф решил продать американцам картину Леонардо «Джиневра де Бенчи». На вырученные $5 млн ему удалось поправить свои дела, а заодно и дела княжества. В 1980-м управление княжеской собственностью перешло в руки Ханса-Адама, старшего сына Франца-Йозефа. Он создал Фонд князя Лихтенштейнского, которому теперь принадлежат сотни акров лесных угодий и городской земли в Австрии (не говоря уже о Техасе). Кроме того, правящая династия практически единолично владеет знаменитым Банком Лихтенштейна, имеющим филиалы во Франкфурте, Лондоне, Цюрихе и Нью-Йорке.

В родовой коллекции не хватает важного экспоната – княжеской короны. Последний раз ее, говорят, видели в XVIII веке. «Мы точно не знаем, что с ней стало, – рассказывает Ханс-Адам. – Думаю, кто-то из предков решил, что носить корону не слишком интересно, и отдал жене, а та сделала из нее несколько украшений».

Кстати, он передал России архив следователя Соколова с материалами о расстреле царской семьи, приобретенный в 1990 году за £500 тыс. на аукционе Sotheby’s. В качестве ответного шага князь попросил вернуть архив Лихтенштейнов, вывезенный из Германии во время советской оккупации.

* * *

Франц-Йозеф, старший сын австрийского принца Алоиса Лихтенштейнского и великой герцогини Елизаветы-Амалии Габсбург, родился 16 августа (красный день календаря) 1906 года. Его крестным был австрийский император, а родным дядей – великий герцог Франц-Фердинанд, с убийства которого началась Первая мировая война. Франц-Йозеф II закончил Венский университет лесного и сельского хозяйства. Случилось так, что его дядя – Франц I, отрекся от престола, а еще раньше от претензий на трон отказался его отец – в результате Франц-Йозеф в 32 года стал действующим лихтенштейнским монархом.

Он был коронован в конце мая 1939 года, а через три месяца отправился с официальным визитом в Берлин, где был принят Гитлером. Они беседовали полтора часа, и за это время фюрер особого впечатления на князя не произвел. Зато Гитлеру визит настоящего монарха, по-видимому, польстил, и он согласился оставить Лихтенштейн в покое. Франц-Йозеф стал национальным героем, а его страну война почти не затронула. (После войны князь отказался выдать Советскому Союзу 500 человек, нашедших приют в Лихтенштейне, среди них был и великий князь Владимир Кириллович.).

В 1943 году Франц-Йозеф женился на чешской аристократке Георгине фон Вильчек, ставшей лихтенштейнской княгиней Гиной. Они поселились в фамильном замке Вадуц – на горе в столице княжества. Княгиня основала лихтенштейнский Красный Крест, который во время войны помогал эмигрантам и беженцам из германских лагерей.

Наследник Франца-Йозефа – Ханс-Адам, родился в 1945 го ду, успел в молодости попутешествовать, учился в Австрии и Швейцарии, работал в Вашингтоне и в конце концов зажил тихой семейной жизнью в замке: «Лихтенштейн – чудесное место. Наши дети могут вести здесь совершенно нормальную, даже сельскую жизнь. Мы с женой растили наших детей, как обычная семья, и посвящали много времени их воспитанию. Ты можешь сделать нечто выдающееся, но, если наследник никуда не годится, твои достижения окажутся обесцененными».

Все представители следующего поколения Лихтенштейнов – Алоис, Максимилиан, Константин и Татьяна – рано вступили в браки. У наследного принца Алоиса сейчас трое детей, так что у династии есть шанс продолжиться и в будущем веке. Правда, родовые черты Лихтенштейнов—Габсбургов могут претерпеть некоторые изменения: второй сын Ханса-Адама – Максимилиан, недавно женился на чернокожей американке.

* * *

Когда в 1990 году князь Ханс-Адам вступил на лихтенштейнский престол, все в княжестве было благополучно. Компаний зарегистрировано больше, чем можно насчитать жителей, банки пользуются репутацией самых неприступных в мире, туризм процветает. При Хансе-Адаме страна стала членом ООН, а женщины получили право голоса – и то, и другое он ставит себе в заслугу. Однако вскоре выяснилось, что у князя и его подданных есть две проблемы.

Первая – в отношениях между монархом, с одной стороны, и правительством и парламентом – с другой. Монархические привилегии и демократические процедуры, заложенные еще в конституции 1921 года, пришли в неразрешимое между собой противоречие. Ханс-Адам хочет быть действующим монархом и решать важнейшие вопросы государственной жизни, а правительство грозит оспорить его решения в международных инстанциях.

Франц-Йозеф обладал мягким нравом, умел договариваться с подданными и предпочитал не вступать в конфликты с народными избранниками и правительством. Например, он лишь раз наложил вето на принятый парламентом закон – об охоте, и то исключительно для блага сограждан: иначе «каждый сад превратился бы в стрельбище». В отличие от отца Ханс-Адам вовсю использует право вето, грозится распустить парламент (и один раз распустил), и даже иногда предъявляет ультиматумы собственному народу. В результате правительство с парламентом порицают монарха за властолюбие и мечтают убрать из конституции раздел об иммунитете князя от судебного преследования. «Получается, что он может украсть у меня автомобиль, и ему ничего за это не будет!» – возмущается премьер.

* * *

Возможно, политический кризис разрешился бы ко всеобщему удовлетворению, если бы не другая беда: уже почти год о Лихтенштейне говорят как об одном из чемпионов в отмывании грязных денег и укрывательстве неплательщиков налогов. Дело в том, что процветание Лихтенштейна основано на существовании примерно 70 тыс. иностранных компаний, зарегистрированных в Вадуце. Регистрационный сбор составляет около трети доходов бюджета княжества. Другая золотая жила – иностранный капитал, который потоком идет в лихтенштейнские банки, имеющие репутацию сверхнадежных. «Если швейцарец хочет спрятать свои деньги, он кладет их в наш банк», – говорят лихтенштейнцы. Тайна вкладов соблюдается неукоснительно, вплоть до того, что банкиры предпочитают не вступать с клиентами в переписку и просят их один-два раза в год наведываться в банк лично для решения всех вопросов. Потенциальным вкладчикам не задают нескромных вопросов о происхождении средств и стараются сами разобраться, с кем имеют дело. Раньше считалось, что благодаря такой проверке сомнительные капиталы в лихтенштейнские банки не попадают. Теперь выясняется, что, возможно, все наоборот: криминальные деньги для них – самый лакомый кусок.

Ханс-Адам признает, что борьба с отмыванием в его княжестве не на высоте, но отказывается считать уход от налогов преступлением. Бедные налогоплательщики, по его мнению, просто вынуждены бежать от «пиратского» 50-процентного подоходного налога, узаконенного во многих странах. Максимальная ставка подоходного налога в Лихтенштейне не достигает 19 %, а налог на зарегистрированные предприятия составляет 1 %.

Очевидно, что князь Лихтенштейнский не сможет спасти свой «налоговый рай». Визит полиции в Банк Лихтенштейна и аресты нескольких известных граждан страны показали, что «райская» жизнь уходит в прошлое. Европейская интеграция и новые американские законы по борьбе с экономическими преступлениями не позволят Лихтенштейну сохранять маленькие налоги и блюсти банковскую тайну.

Но у князя есть выход. Если проблем, внутренних и внешних, станет слишком много, он сможет переселиться в одно из своих австрийских владений. Личное состояние князя оценивается в $4 млрд: дворцы, земли, коллекция живописи и даже американская рисовая компания RiceTec. Так что угроза Ханса-Адама «вернуться к ситуации до 1938 года, когда князья Лихтенштейнские жили за пределами княжества», не кажется пустой. А вот другое, уже полусерьезное, намерение князя – продать Лихтенштейн Биллу Гейтсу – вряд ли осуществимо: Гейтсу лишние хлопоты ни к чему.

Черный и не пушистый. Мобуту Сесе Секо (Mobutu Sese Seko Kuku Ngbendu wa za Banga), он же Жозеф-Дезире Мобуту (Joseph-Désiré Mobutu), 1930–1997.

Основной бизнес: Президент Демократической Республики.

Конго, позднее переименованной в Заир, 1965–1997.

Его имя не входит в рейтинги богатейших людей мира, публикуемые журналом Forbes. Хотя личное состояние человека, в течение 32 лет занимавшего пост президента Заира, составляет по разным оценкам от $4 млрд до $9 млрд, что дает ему право считаться если не одним из наиболее состоятельных людей планеты, то хотя бы представителем первой сотни сверхбогачей. Все эти деньги Мобуту Сесе Секо не получил в наследство и не заработал удачными деловыми операциями. Он их просто-напросто украл.

18 мая 1997 года Мобуту был свергнут повстанцами и бежал из страны.

В магазинчик, расположенный в местечке Кап Марти (французская Ривьера), заходит темнокожий мальчик младшего школьного возраста. Он просит пачку жевательной резинки и протягивает продавцу купюру достоинством 500 франков. «Извините, молодой человек, – спрашивает продавец, – а у вас нет денег помельче?» «А разве бывают деньги мельче?» – искренне удивляется мальчик.

Эта история, обидная для национальной гордости новых русских, – не анекдот, а быль. Просто и для мальчика, и для его многочисленной родни, а в первую очередь для его дедушки – бывшего президента Республики Заир, 500 франков деньгами действительно не являются. Хотя, как известно, бывают денежки и помельче. Например, банкнота достоинством 100 000 заир – самая крупная бумажная купюра их родной страны. Она эквивалентна 60 американским центам. А дедушку зовут Мобуту Сесе Секо.

Огромные деньги свалились на этого человека в начале 1960-х и продолжали падать золотым дождем в течение почти четырех десятилетий. А начиналось все так. Жозеф Дезире Мобуту родился 14 октября 1930 года в Лисала (колония Бельгийское Конго). В июне 1960 года его родная страна добилась независимости. Главой государства стал Патрис Эмери Лумумба. Большой друг СССР Патрис Лумумба немедленно объявил о том, что будет строить социализм, и стал ждать крупной финансовой помощи от Кремля.

Все это сильно не понравилось Центральному разведывательному управлению США. Резидентуре в Конго был отдан приказ, суть которого сводилась к знаменитому сталинскому принципу: «Нэт чэловека, нэт проблэмы». Резидент обратился за помощью к 29-летнему полковнику Мобуту. У того нашлись знакомые, которым удалось свергнуть, арестовать и убить Лумумбу. Строительство социализма в Конго, начавшееся в июне, бесславно закончилось в сентябре того же года.

Если ЦРУ итог операции вполне устраивал, то Мобуту – нет, поскольку пост главы государства достался не ему. Пришлось подождать еще пять лет, за которые в стране сменилось 10 правительств (причем многие из тех, кто терял власть, разделили судьбу Лумумбы). В 1965 году серьезных претендентов на престол не осталось, и главнокомандующий Жозеф Дезире Мобуту демократически избрал себя президентом.

Дальнейшая история страны выглядит так. В 1967 году Мобуту создал единственную в стране политическую партию «Народное движение революции» и стал ее бессменным руководителем. В 1971 году Республика Конго была переименована в Республику Заир, чтобы избежать путаницы с соседним просоветским государством, называющимся также Конго. На следующий год глава государства взял себе новое имя – Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду Ва За Банга (что в переводе с языка банту означает «бесстрашный воин, который идет от победы к победе, оставляя огонь на своем пути»). Еще двумя годами позже озеро Альберт, расположенное на границе Заира и Уганды, было переименовано в озеро Мобуту-Сесе-Секо.

18 мая 1997 года Мобуту был свергнут повстанцами и бежал из страны. Заир был переименован в Демократическую республику Конго.

Больше ничего интересного в политической жизни Заира за 32 года президентства Мобуту Сесе Секо не случилось. Гораздо интереснее была жизнь экономическая.

* * *

Антисоциалистический переворот в Конго был большим успехом ЦРУ. В американских спецслужбах, как известно, работают люди, умеющие испытывать чувство благодарности. Личные заслуги господина Мобуту в борьбе с мировым коммунизмом были оценены по достоинству. Бывший резидент ЦРУ в Киншасе (столица Заира) Джон Стокуэлл припоминает, что тогда, в начале 1960-х, главнокомандующий Мобуту получил из США примерно $20–25 млн. Правда, американцы ожидали, что на эти деньги он поможет бороться с советским влиянием в Африке. А заирский лидер просто положил их себе в карман.

Международные финансовые организации предоставляли крупные кредиты на развитие экономики Заира. Политические партии, коммерческие банки и просто частные лица оказывали посильную финансовую помощь Мобуту, главному борцу с идеями коммунизма на африканском континенте. Вскоре, однако, стало ясно, что кредиты не будут возвращены никогда, а заметную часть средств президент Заира крадет. Но деньги с Запада продолжали идти: объем международной финансовой помощи колебался от $300 млн до $900 млн в год.

Клеветнические слухи о том, что личный капитал президента Мобуту равняется внешнему долгу Заира, а на себя он тратит не часть иностранной помощи, а ее всю – борцы с коммунизмом пропускали мимо ушей.

Когда в соседней с Заиром Анголе к власти пришла (не без поддержки СССР) партия МПЛА, Запад не сомневался в том, кто может помочь изменить ситуацию. Руководству оппозиционного ангольского движения «Унита», боровшегося с МПЛА, ЦРУ немедленно выделило $1 млн. Деньги были переданы через Мобуту. Но вскоре представитель «Унита» связался с ЦРУ и сказал: «Мы голодаем. Мы не можем ничего сделать. Мы не получили ни цента». Миллион исчез бесследно.

Даже такие досадные случайности не могли охладить любовь Запада к Мобуту. Он крал – миллион за миллионом, миллиард за миллиардом, – а денег поступало все больше и больше. Однажды представитель ЦРУ Лоуренс Девлин хотел преподнести Мобуту в честь какого-то праздника сувенир стоимостью $25 тыс. Президент отказался брать у друга такую дорогую вещь.

И лишь после краха коммунизма, развала СССР и конца «холодной войны» главный африканский антикоммунист неожиданно оказался ненужным Западу.

* * *

Впрочем, даже при отсутствии щедрой иностранной помощи Заир теоретически имел все шансы быть богатой страной. Так, по добыче алмазов это государство занимает первое место в мире. Кроме того, из полезных ископаемых в стране присутствуют в больших количествах: медь, кобальт, цинк, олово, германий, марганцевые руды, золото. Прибыли от экспорта за время правления Мобуту можно примерно оценить в $11–20 млрд.

Все предприятия по добыче и обработке полезных ископаемых являются в Заире государственной собственностью. Соответственно, вся прибыль от этой отрасли должна поступать в государственный бюджет. Однако в действительности все выглядит не так. Еще в конце 1970-х годов африканский отдел Международного валютного фонда получил информацию о том, что заметная часть доходов Заира от внешней торговли в страну не возвращается, а оседает на специальных счетах в коммерческих банках Европы и США. В 1978 году на такой счет были переведены все валютные резервы Gecamines – крупнейшей компании страны, занимающейся добычей и торговлей медью и никелем (сейчас на этом счету лежит более $1 млрд). Снимать деньги с этих счетов можно было только с личного разрешения Мобуту, или же ему самому.

Но и к тем деньгам, которые все же дошли до территории Заира, президент имел некоторое отношение. В соответствии с решением парламента от 30 % до 50 % бюджетных средств, предназначенных на инвестиции в экономику, передавались в специальные президентские фонды, о деятельности которых президент не отчитывался ни перед кем. Это примерно $65 млн в год. Главным объектом инвестиций глава Заира считал себя самого. Кроме того, из госбюджета полностью финансировалась деятельность «Народного движения революции» и благотворительного фонда «Мама Мобуту» (обеими структурами опять же руководил Мобуту). Это еще $172 млн в год. Небольшие средства ($15 млн ежегодно) выделялись на личные нужды президента. И наконец, в бюджете присутствовала такая строка, как «расходы на другие товары и услуги» – $209 млн в год. Получателем этих денег был опять же Мобуту. Итого $461 млн ежегодно.

Ради сравнения еще одна цифра. Ежегодно на нужды здравоохранения в Заире расходуется $1,2 млн, то есть примерно четыре американских цента на душу населения.

* * *

О том, что вывезенные из страны деньги Мобуту хранит в западных банках, в первую очередь в швейцарских, известно было давно. Но до последнего времени говорить об этом было как-то не принято.

Как сообщила газета Financial Times, в 1982 году глава МВФ получил секретный доклад от Эрвина Блюменталя, заместителя главы Центрального банка Заира. В докладе назывались такие знаменитые банки как Paribas, Credit Commerciale, Banque Indo-Suez, Midland Bank и Union Bank of Switzerland, на чьих счетах якобы размещены прибыли от экспорта полезных ископаемых Заира.

Сейчас все эти банки отрицают, что президент Мобуту является или когда-либо являлся их клиентом.

В 1991 году правительства США, Франции и Бельгии решили проверить, есть ли в их странах «деньги Мобуту». Кончилась проверка тем, что Франция и США решили не замораживать активы Мобуту в своих странах, поскольку речь шла о слишком маленьких суммах, а Бельгия приняла аналогичное решение потому, что в законодательстве не нашлось подходящей статьи для конфискации средств.

Но больше всего слухов ходит о деньгах Мобуту в Швейцарии. Вроде бы и в знаменитых швейцарских банках он хранит миллиарды и даже купил большой пакет акций знаменитой часовой фирмы, использующей в отделке дорогих часов заирские алмазы. Но «цюрихские гномы» свято хранят тайну вклада и дружно отрицают наличие средств заирского лидера на банковских счетах родной страны. А насчет акций часовой фирмы, это, конечно, выдумки досужих журналистов…

Не исключено, правда, что у Мобуту действительно нет ни одного банковского счета (крупного) на Западе. Официальными владельцами нужных счетов просто являются заирские и незаирские банки, компании, фонды, одним из акционеров которых является Мобуту. Или же частные лица (чье хорошее знакомство или близкое родство с президентом Заира еще ничего не доказывает).

* * *

Президент Заира Мобуту Сесе Секо постоянно чувствует мучительную боль. Он страдает ужасной для мужчины болезнью – раком предстательной железы. Но вряд ли он назовет свою жизнь напрасно прожитой.

Он вырастил из своих детей достойную смену. Однажды к Мобуту пришел сын и попросил $5 млн, чтобы начать собственный бизнес. Папа дал. Через некоторое время папа спрашивает сына: «Как бизнес?» «Какой бизнес?» – отвечает тот. «А где $5 млн?» – спрашивает отец. «Какие $5 млн?» – недоумевает сын. Какой отец не порадуется тому, что ребенок пошел по его стопам?!

Неограниченная власть Мобуту Сесе Секо длилась 32 года. Сейчас он уже не президент, а политический беженец, проживающий по разным данным не то в Того, не то в Марокко (на момент написания этой статьи). Эпоха Мобуту кончилась, но все же экс-президент более или менее спокойную и безбедную старость сумел себе обеспечить.

Ну и пусть президентский дом в пригороде Киншасы, мраморный дворец в Гбадолите и личный пароход «Каманьола» достались врагам.

Мобуту не останется бездомным.

Экс-президент может выбрать любое жилье. При желании даже не покидая родной континент. Ему принадлежат отель и несколько домов в Йоханнесбурге (ЮАР), дом в Дакаре (Сенегал), дома в Абиджане (Кот д’Ивуар).

Если же Африка будет бередить ему душу, то экс-президент может отправиться, например, в Бразилию и поселиться на собственной фазенде с видом на собственную кофейную плантацию.

А может быть, он выберет Бельгию, где в окрестностях Брюсселя у него есть восемь домов для жилья и один небоскреб, в котором местные бизнесмены снимают офисные площади. В Брюсселе же расположен знаменитый Музей Африки, построенный в честь короля Леопольда II, создателя Бельгийского Конго. Напротив музея и стоит один из восьми домов. Обошелся он когда-то, кстати, в $5 млн.

Если бы не противные люди из МИД Швейцарии, никто не помешал бы Мобуту пожить и в шале неподалеку от Лозанны, за которое было уплачено $5,5 млн. Но сейчас швейцарский МИД отказал Мобуту в продлении въездной визы, которая у него была на протяжении нескольких десятилетий, и, кроме того, швейцарские власти заявили о намерении пересмотреть право его собственности на дом.

Есть еще Испания, где на имя его свекрови записаны роскошная вилла, дом в Мадриде и несколько отелей в Марбелье.

Ну, разумеется, нельзя забывать и про Париж. Дом 20 на авеню Фош, первый этаж. Адрес этой скромной (800 кв. м общей площади) квартирки на первом этаже хорошо знаком французским политикам, кутюрье и дорогим проституткам. К тому же во Франции прекрасные онкологи, помогающие Мобуту справиться с болезнью. А в теплые дни можно выезжать на свою виллу на Лазурном берегу, отгороженную от любопытных взглядов высоким железным забором с предупреждающими надписями о том, что по другую сторону забора бегают без присмотра злые собаки.

Лично я на месте Мобуту (хотя мне несколько сложно представить себя на его месте) выбрал бы все-таки Португалию. Просторный дом в провинции Альгарве. Это 82 186 кв. м общей площади. Да-да! Никакой опечатки здесь нет – восемьдесят две тысячи сто восемьдесят шесть квадратных метров. Сюда не стыдно пригласить гостей – в доме 11 спален, не считая хозяйской. Всего 11? Да, просто каждая из них размером с футбольное поле. А по вечерам здесь так приятно сидеть за бутылочкой доброго вина. В погребе собрана коллекция из 14 тыс. таких бутылочек. Хозяин предпочитает вино собственного возраста, то есть урожая 1930 года. Ему остается только выбрать новый адрес – бесстрашному воину, который идет от победы к победе, оставляя огонь на своем пути.