Часть 5. Иконы и андердоги.

Сегодня владельцев крупных состояний обычно называют не динозаврами, акулами или китами, а иконами или андердогами.

Слово «icon» в переводе с английского – символ, знаковая фигура. Современные миллионеры и миллиардеры не похожи на своих предшественников. «Новые богатые» – это инсургенты, новаторы, не просто делающие состояния в какой-либо области бизнеса, но и создающие эти области.

Андердогами называют новичков в бизнесе, которым удается обойти более опытных конкурентов. Термин «underdog» означает одновременно и побежденного (буквально – собака, над которой в драке одерживают верх, подмятая противником), и непобежденного – того, кто не сдается, не пасует перед более сильным противником, не желая принимать позу покорности.

Непобежденные или погибают, или становятся победителями.

Прорицатель из Омахи. Уоррен Баффет (Warren Edward Buffett), род. в 1930.

Место действия: США.

Сфера интересов: инвестиции, благотворительность, общественная деятельность.

Владелец контрольного пакета акций и CEO Berkshire Hathaway. В 2008 году журнад Forbes назвал Баффета самым богатым человеком мира. Его состояние оценивается в $62 млрд.

Уоррен Баффет, человек со странным призванием «инвестор» и огромным личным состоянием, не читает биржевых сводок. Экспертов, желающих втолковать ему, какие тенденции господствуют нынче на рынках ценных бумаг, он доводит до исступления своим видом, недвусмысленно демонстрирующим: если вы все такие умные, то почему же я такой богатый?

Как-то раз у Баффета попросили автограф. Дело было на площадке для бейсбола. Хотя ему уже прилично за 70 и играет он в самой средней лиге (в смысле, бейсбольной) – автографы его ценятся на вес золота. К спорту это не имеет ни малейшего отношения. Речь идет об автографах, например, на чеках.

О существовании Уоррена Баффета широкая общественность вспоминает как о Санта-Клаусе – ровно один раз в год. Хотя, в отличие от Санта-Клауса, Баффет никуда не приходит с мешком подарков. Просто-напросто один раз в году его фамилия всплывает – набранная, заметим, очень мелким шрифтом – в журнале Forbes. Как обычно: где-то между тридцатой и шестидесятой страницами.

В списке самых богатых граждан США или в списке миллиардеров мира.

Иногда даже на первом месте.

В прошлом году он был вторым – после Билла Гейтса. И в этом году – то же самое. Только цифры всегда немножечко разные.

* * *

Уоррен Баффет живет в местечке Кентербери. Собственно, он жил там всегда. Ближайший город с железнодорожной станцией – Омаха, штат Небраска.

Омаху на карте едва видно, Кентербери не видно вовсе.

Нью-Йорк и Вашингтон вызывают у домоседа Баффета чувство глубокого отвращения. В особенности же пресловутая Уолл-стрит.

Это обстоятельство само по себе, вероятно, не слишком примечательно. Если бы не один нюанс: Уоррен Баффет – специалист по пакетам акций. Бесспорно, лучший в Америке. Вероятно, лучший в мире.

У самого Баффета лично есть акции только одной фирмы, которую он сам основал и о которой почти никто не слышал: Berkshire Hataway. Зато 43 %.

Собственно, эти 43 % и делают его вот уже который год одним из самых богатых людей в мире.

Надо сказать, это весьма примечательные акции. В 1965 году каждая из них стоила $12. В 1988 году – $4 тыс. В 1993 году – $16 тыс. Так что теперь Berkshire Hataway – самые дорогие акции на нью-йоркской бирже.

Баффет никогда не делал попыток, что называется, «разбить» номинал, сделав Berkshire Hataway доступнее.

Его акционеры – закрытый клуб корифеев, которые гордятся своей исключительностью.

Тот, кто в 1960-е годы вложил $10 тыс. в Веrкshirе Hataway, сегодня имеет в своем распоряжении $50 млн. Правда, таких сообразительных оказалось тогда не слишком много.

Можно подумать, фирма Berkshire Hataway торгует оружием или производит золото из старых подошв. Черта с два. Она вообще ничего не производит.

Нет, не то чтобы совсем ничего. Berkshire Hataway вкладывает деньги в… другие фирмы.

За 30 лет прилежной работы Баффету удалось сложить в инвестиционном портфеле Berkshire Hataway прямо-таки звездную комбинацию. 48 % огромной страховой корпорации Geico Corp., 11 % Gillette Co., 7 % Coca-Cola Co., 15 % Washington Post, 14 % Salomon Brothers Ink., Buffalo News. И еще 10 % American Express, контрольные пакеты в трех обувных концернах, страховых компаниях, телестанциях, банках и прочая…

Неуклонность, с которой все, купленное Berkshire Hataway, то есть Уорреном Баффетом, поднимается в цене, вот уже 30 лет приводит конкурирующий деловой мир в состояние между истерикой и трансом.

Акции инвестиционного гиганта – Salomon Brothers Inc. – упали в цене. Компания стояла перед огорчительнейшей перспективой потерять $500 млн.

Баффет, не моргнув глазом, купил огромную порцию привилегированных акций. Через некоторое время после этого, на первый взгляд, сомнительного приобретения убыток превратился в $250 млн прибыли.

За газету Buffalo News Баффет отдал 20 лет назад $35 млн. Сегодня она стоит по крайней мере $500 млн и приносит каждый год чистой прибыли как раз столько, сколько он за нее однажды заплатил.

Акционеры на Баффета смотрят с детским обожанием. Ежегодное собрание для них – это рождественский праздник, на котором им целых семь минут разрешают на него смотреть. Это невинное развлечение Уоррен Баффет им охотно позволяет.

Никому еще ни разу не пришло в голову сделать Баффету замечание или ценное указание по поводу деловой или, не дай бог, корпоративной политики.

В обычных инвестиционных компаниях прибыль колеблется между 5 и 10 %.

Акционерам Berkshire Hataway каждая акция приносит как минимум 29 % годового дохода. На протяжении вот уже 25 лет.

Каждый год, при виде этой непостижимой цифры, собрание акционеров делает единодушный вдох и… воздерживается от всех вопросов.

Никто не берется точно объяснить, в чем дело. По общему мнению, Уоррен Баффет просто обладает чем-то вроде магической силы. Ему как бы достаточно бросить взгляд на курс акций какой-нибудь компании – и тот немедленно подскакивает, как заговоренный.

На самом деле секрет Уоррена Баффета еще проще. Он на курсы акций не смотрит вообще.

* * *

Уоррен Баффет – человек счастливый. Входя в свой рабочий кабинет по утрам, он даже по привычке слегка пританцовывает. Несмотря на почти 80 лет.

У него не назначены деловые свидания на другом конце света. Баффет вообще ненавидит деловые встречи. Он никогда и никуда не торопится. И всегда в отменном настроении.

Ему не приходится забивать себе голову мучительными раздумьями, что о нем сказано в последних газетных выпусках.

У него нет самолета, он не носится по свету с портативным телефоном, намертво приклеенным к уху. В Голливуд его не тянет. С политиками он не беседует.

Его дом был куплен за $32 тыс., и в его ремонт никто не потрудился вкладывать миллионы.

Уоррен Баффет никогда не покупал себе острова, своей жене – бесценных украшений, а своим детям – яхты. Не из скупости. Просто мысль о том, что лежать под собственной пальмой приятнее, чем под общественной, вероятно, показалась бы ему довольно дикой.

Своим детям он уже давно объявил, что $15 млрд – или сколько их там еще будет – перейдут по наследству не семье, а обществу. В виде какого-нибудь фонда.

Но только после его смерти.

Баффет не занимается прижизненной благотворительностью. Он считает, что пока приносит больше пользы, собирая деньги, а не раздавая их.

Вечерами Уоррен Баффет охотно играет в бридж. Когда ему прислали приглашение на обед с президентом Клинтоном, Баффет вежливо передарил приглашение кому-то другому. Вовремя сообразив, что у президента в бридж играть не принято, так что вечер наверняка пропадет даром.

У него нет компьютера и факса, кажется, тоже нет.

Говорят, где-то в Омахе у него есть любовница.

Но зато ни единого телохранителя.

Вице-президент его компании живет в Лос-Анджелесе.

Их разделяют 2000 километров и два часовых пояса. Бизнесу это не вредит.

Несколько раз в год они встречаются. Главным образом, если их приглашает на weekend Билл Гейтс. Поиграть в бейсбол. Это действительно единственное дело, которое нельзя уладить по телефону.

Все остальное можно замечательным образом обсудить, сняв трубку и набрав номер. Совершенно незачем запихивать себя и 15 килограммов документов в самолет. Чтобы потом сидеть в каких-то прокуренных комнатах, принимая якобы жизненно необходимые для бизнеса решения.

Его офис похож на контору адвоката в глухой провинции.

Он никогда не работает по ночам. И никакие новости из делового мира не могут заставить его пропустить обед.

Короче говоря, Уоррен Баффет – самый беззаботный и апатичный из всех акционеров Berkshire Hataway.

* * *

Делать бизнес Уоррен Баффет учился у легендарного американского инвестора Билла Грехема. Который кончил тем, что, утомившись от больших денег, стал переводить античных авторов.

Свой главный деловой принцип Баффет позаимствовал у Грехема. А тот, в свою очередь – у кого-то из древних римлян: «Medio tutissimus ibis» – «следуй по среднему пути».

Баффет усвоил эту мудрость, подозрительно отдающую пошлостью, и превратил ее в уникальную деловую стратегию.

Все заповеди которой – с первой по десятую – звучат абсолютно одинаково: имей терпение.

Закон Уоррена Баффета больше похож на общее место. Но это общее место стоит сегодня $15 млрд. А еще через десять лет вполне может стоить $100 млрд.

Уоррен Баффет понял, что все заводы, газеты и пароходы имеют свою настоящую цену. И она не имеет ничего общего с тем, что происходит на бирже.

Поэтому вот уже 40 лет он проводит время за чтением. Изучая не биржевые сводки, а балансы, обороты, угадывая скрытые резервы, вычисляя денежные фонды и материальные ресурсы. Он читает медленно и принимает решения годами.

В горах финансового мусора он старательно выискивает компании – не те, которые дешевы, а такие, которые биржа недооценила.

Попасть в инвестиционный портфель Berkshire Hataway еще сложнее, чем в вышеупомянутый перечень Forbes.

Баффет приобретает не акции, а бизнес. Акции – по его мнению, не более чем резаная бумага. Он купил 11 % Gillette не оттого, что курс оказался особенно благоприятен. Просто:

«Приятно отправляться вечером в кровать, зная, что в мире есть 2,5 млрд мужчин, и все они на следующее утро будут бриться. Большая часть бреется лезвием King Gillette, изобретенном 100 лет назад».

Поэтому, можете быть уверены: если завтра курс Gillette упадет на девять десятых, Уоррен Баффет не продаст ни одной акции. Он просто будет ждать. Год, два, десять. Времени у него достаточно.

«Coca-Cola продает 800 млн бутылок в день. Наша доля – 50 млн».

Главное – никогда не нужно следить за состоянием биржи. «Если акции падают на 10 % и вас это выбивает из колеи, значит вы думаете, что биржа лучше вас знает, как обстоят дела в вашем бизнесе. В этом случае вы полный идиот. Никогда не пытайтесь понять, что происходит с рынком».

Он вообще не выносит всех этих игроков в компьютерные игры, которые живут между экраном и телефоном, совершая миллионные сделки за полторы секунды.

По мнению Баффета, любой выпускник бизнес-колледжа должен подписать нерушимое обязательство: не принимать за время своей жизни больше двадцати решений.

«Если вы работаете 40 лет, то одного решения за два года – более чем достаточно».

Он считает, что все биржевые операции можно спокойно прекратить года на два. «Если в вашей фирме все в порядке, курс позаботится о себе сам».

Баффет никогда не покупает то, в чем не разбирается.

«Я понимаю, что такое шоколадный батончик Hershey’s и что такое Coca-Cola. Я могу предсказать, что с ними будет через пять лет. Билл Гейтс – отличный парень, мы очень дружим. Возможно, он даже самый умный парень из всех, кого я встречал. Но я понятия не имею, что это за маленькие штучки, которые он делает».

За исключением акций Guinness, у него нет акций иностранных фирм. И дело отнюдь не в патриотизме, на котором помешана вся Америка. «Если я не могу сделать деньги на американском рынке, оборачивающем $4 трлн в год, мне, очевидно, вообще нечего делать в этой профессии», – говорит он.

Метатель бисера. Джордж Сорос (George Soros), он же Дьёрдь Шорош (Soros György), род. в 1930.

Место действия: США.

Сфера интересов: финансовые операции, инвестиции, благотворительность и общественная деятельность.

Он мог заработать $1 млрд за два дня и потерять $800 млн за полтора часа. Щедрость, с которой он перекачивал деньги мировых бирж в страны за «железным занавесом», казалась подозрительной даже его собственным сотрудникам. Они наивно полагали, что его мучает совесть.

До падения Берлинской стены он поставлял копировальные аппараты диссидентам из Восточной Европы и уговаривал коммунистические правительства изредка отпускать ученых за границу. На его, Сороса, деньги.

Он считал, что таким образом готовит создание «открытого общества» в социалистическом лагере.

Когда занавес подняли и лагерь разбежался, Сорос снова оказался при деле.

Его боготворили диссиденты, вошедшие тем временем в правительства.

Он консультировал свежеиспеченных банкиров, еще путавших дебет с кредитом.

К нему на прием рвались ученые, с ужасом наблюдавшие за тем, как новорожденная рыночная экономика сжирает субсидии на научные исследования.

Он раздавал долларовые гранты с таким видом, будто Государственный монетный двор и казначейство Соединенных Штатов принадлежат лично ему. Что, в свою очередь, породило неприятные слухи.

Рассказывали, что он работает на разведку. Правда, неизвестно, на какую. В США считали – на советскую. В СССР говорили – на ЦРУ. В Румынии думали, что он – агент венгерского правительства.

В его родной Венгрии полагали, что Сорос является неотъемлемой частью жидо-масонского заговора.

* * *

Вообще-то Соросы носили гораздо более простую фамилию – Шварц. Что совершенно однозначно свидетельствовало о еврейском происхождении. Один из предков Джорджа Сороса пожертвовал национальной гордостью во имя спокойствия – и поменял фамилию.

Когда немцы вошли в Венгрию, фамилию пришлось менять заново – чтобы привести ее в соответствие с поддельными документами, в которых не только фамилия, но и национальность была… приукрашена.

Жизнь юного Сороса в оккупированном Будапеште приобрела детективную окраску – ночью он прятался в подвалах, днем всячески избегал встреч с армейскими патрулями.

Симпатия к воинам-освободителям не помешала ему после войны отправиться получать образование в Лондон. И затем до 1969 года заниматься биржевыми спекуляциями для богатых клиентов. Большого состояния эта деятельность не принесла. Зато – массу полезного опыта и связи.

К 1969 году он был обладателем небольшого стартового капитала и детально проработанной жизненной философии.

Сорос был и остается, по-видимому, единственным удачливым финансистом, который стал философом до того, как заработал свой первый миллион. Обычно это происходит в обратной последовательности.

Вопросы, которые его занимали, формулировались крайне абстрактно и касались теории хаоса и равновесия.

Соросу удалось применить свою философию на практике и добиться вполне реальных прибылей. Практическое воплощение его абстрактных построений называлось фонд Quantum. И стоило в 1969 году каких-то $4 млн.

Quantum объединил состоятельных и влиятельных финансистов, увлеченных биржевой игрой. Главным их достоинством была способность быстро и без шума получать многомиллионные кредиты.

Деятельность фонда не имела никакого отношения к столь любезной Соросу филантропии.

* * *

Каждая $1000, вложенная в Quantum в 1969 году, стала в 1994 $2 млн.

С 1979 по 1981 год размеры фонда увеличились с $100 млн до $400 млн.

В 1993 году фонд вырос на 61,5 %.

Сверхприбыли Джордж Сорос извлекал из сверхрисков.

Он полагал – и не без оснований – что тенденции биржи можно предугадать, если не обращать внимания на научные прогнозы. И использовал собственные и заемные средства акционеров Quantum для проведения агрессивной и стремительной игры на повышение или на понижение.

От коллег Сороса отличала крайняя самоуверенность. Его философское открытие состояло в том, что в мире финансового хаоса именно это огорчительное свойство натуры приносит наибольший успех.

Однажды, в 1974 году, играя в гольф, он услышал о том, что американо-японские отношения в очередной раз осложнились. До закрытия биржи оставалось полтора часа.

Сорос велел своему маклеру за полтора часа продать весь пакет акций японских фирм. Маклер умолял его предварительно подумать, просчитать последствия, посоветоваться с экспертами. Сорос приказал не тратить времени на интеллектуальный вздор и продавать, продавать, продавать.

На следующий день Соединенные Штаты ввели ограничения на торговлю с Японией, курсы акций обвалились в политическую пропасть.

Именно самоуверенность позволяла ему действовать с такой скоростью, что он ухитрялся принять два решения в то время, когда все прочие еще не приняли и одного.

Таким образом, если Джордж Сорос совершал ошибку, то замечал последствия и исправлял их до того, как конкуренты успевали сделать хотя бы один телефонный звонок.

* * *

Вторым пунктом в его биржевой философии значилось, что в хаос можно влить внушительную сумму денег. Тогда хаос примет организованную форму и принесет прибыль.

Назвать это выдающимся открытием мешает лишь то обстоятельство, что биржевые игроки успешно использовали подобную практику на протяжении десятилетий. Соросу принадлежит всего лишь честь удачной формулировки.

Но, как это обычно бывало с Соросом, удачно сформулировав некоторое абстрактное соображение, он не менее удачно его применял. Настолько удачно, что вызывал определенную озабоченность у американского правительства.

Последнее, в отличие от Сороса, не считало хаос нормальным состоянием свободного рынка.

Однажды Соросу даже пришлось писать туманную объяснительную записку некоей правительственной комиссии. Ей чрезвычайно не понравились его энергичные действия образца 1986 года.

Сорос обнаружил многообещающую компанию Computer Sciences Corporation, которая собиралась выбросить на биржу свои не менее многообещающие акции. За месяц до этого обнадеживающего события Сорос заполучил пакет из 54 тыс. акций компании.

За несколько дней до торгов он устроил паническую распродажу всех 54 тыс. Цены упали, Сорос хладнокровно собрал урожай в виде 165 тыс. резко подешевевших акций.

Сам он при этом предпочитал оставаться в тени. После двух десятилетий головокружительной финансовой карьеры Джордж Сорос ни малейшей известностью не пользовался.

Место для своего нью-йоркского офиса он выбрал так, чтобы оставаться подальше от пресловутой Уолл-стрит.

В Quantum, в качестве вознаграждения за свою биржевую деятельность, Сорос получал 15 % годового дохода фонда. Но даже не был членом совета директоров.

Правда, сам фонд был зарегистрирован на Антильских островах, подчиняющихся голландскому законодательству. По которому, говорят, у директора меньше прав, чем у швейцара.

Относительной анонимности Сороса пришел конец в сентябре 1992 года. После того как один из его королевских ходов спровоцировал национальный финансовый кризис в одной отдельно взятой стране.

Обнаружив, что фунту стерлингов нездоровится, Сорос быстро сделал заем на $9 млрд. И поставил все на падение фунта.

Национальный банк Англии делал отчаянные попытки спасти родную валюту.

Но $9 млрд, оказавшись в игре, быстро организовали хаос в нужном направлении. Фунт продолжал падать уже просто потому, что против него была поставлена такая сумма.

Через несколько дней правительство было вынуждено смириться с очевидным и девальвировать фунт.

Англия вылетела из Европейского валютного союза.

Quantum записал на свой счет $1,5 млрд прибыли.

За Джорджем Соросом закрепилась репутация человека, «который непорядочно поступил с фунтом стерлингов».

* * *

Количество заработанных им денег Сороса беспокоило. Он считал, что это… как бы это выразиться… многовато, что ли. Возможно, даже вредно для здоровья.

Американское законодательство позволяет своим гражданам тратить на благотворительные цели не более 50 % дохода. Сорос был и остается единственным гражданином США, полностью и регулярно исчерпывающим этот лимит.

Превратив Quantum в систему фондов общей стоимостью в $11 млрд, Джордж Сорос решил проверить, что произойдет, если вливать большие суммы денег не в финансовый, а в политический хаос. Например, в Восточной Европе. Или в Африке.

За несколько лет целые континенты были наводнены Фондами Сороса.

Единственное государство, в котором Фонд Сороса отсутствует – государство Израиль. Что принесло миллиардеру многочисленные обвинения в антисемитизме.

На самом же деле Соросу просто не нравится идея еврейской государственности. Он ее и не поддерживает.

В 1994 году 89 филиалов работали в 26 странах.

Теперь они уже не имеют никакого отношения к игре на бирже. Ибо преследуют строго филантропические цели.

Впрочем, филантропия в исполнении Сороса по характеру отчасти напоминает его же биржевую политику. Отличаясь скоростью, агрессивностью и спонтанностью.

Филиалы фонда возникают как из-под земли буквально за одну ночь и немедленно начинают распределять гранты на осуществление образовательных, научных и культурных программ.

В правление своих фондов на местах Сорос упорно назначает только местных специалистов. И полагает, что это, возможно, слегка и повышает уровень коррупции, зато стимулирует эффективность.

Правда, однажды это щедрое легкомыслие дало очевидную осечку. Как нетрудно догадаться, дело было в Москве.

С изумлением обнаружив, что доллары, выделенные на научные программы, оседают в подозрительных банках и без труда уловив смысл понятия «крутить деньги», Сорос пришел к выводу, что соотношение коррупции и эффективности в данном случае оставляет желать лучшего.

После чего состав московского правления сильно и внезапно переменился.

Если исключить этот конфузный инцидент, можно сказать, что крупнокалиберная филантропия протекает почти безукоризненно.

$15 млн на развитие демократии в Южной Африке.

$250 млн на создание новых образовательных программ для России.

$230 млн – финансовая поддержка для созданного им же самим Центрального европейского университета с центрами в Праге и Будапеште.

$50 млн – гуманитарная помощь Боснии.

Еще $100 млн для России – на развитие фундаментальной науки.

В ближайшие два года Сорос планирует пожертвовать еще $500 млн.

При таком размахе, разумеется, возникает вопрос о намерениях. Поскольку вера в бескорыстное великодушие в богатых странах уже умерла, а в бедных – еще не народилась.

Некоторые утверждают, что делать пожертвования приятнее, чем платить налоги.

Другие подозревают изощренную стратегию захвата будущих рынков.

Третьим кажется, что Сорос мучается комплексами и чувством вины за свои спекулятивные акции.

Прочие уверяют, что у Сороса мания величия и жажда мирового господства.

Скорее всего, он просто хочет спасти человечество. Предварительно его купив.

Аэробика доброй воли. Тед Тернер (Теd Turner), род. в 1938.

Место действия: США.

Сфера интересов: телекоммуникации, благотворительность.

Создатель сети кабелього телевидения CNN.

Тед Тернер вкладывает деньги в баскетбол, мир во всем мире, недвижимость и спутниковую связь. Его инвестиции поначалу приносят убытки, что не портит ему настроения. Ибо для Тернера убыток – это реклама. Большой убыток – большая реклама. А большая реклама – это большая прибыль.

В полдень у шефа сдают нервы. Приходится заказать чашечку кофе.

Тед Тернер – человек-стресс.

Разговаривая, он совершает лихорадочные круги по своему кабинету. (Вице-президент его компании однажды насчитал 74 полных оборота.).

Во время деловой встречи Тернер ухитряется устроить в своем офисе суету как на вокзале. Или на цирковой арене.

Он натыкается на кофейный столик, спотыкается о велотренажер, мечется между дорожной сумкой и гардеробом. Дорожная сумка – важный аксессуар в его личной моде. Тед Тернер всегда готов нечаянно улететь на другой край света.

Человек, делающий новости, предпочитает везде быть лично.

Его мать как-то раз пожаловалась: «Я мечтаю о том, что ты когда-нибудь придешь ко мне домой. Пообедать. Я всегда вижу только твою спину в машине, пока ты едешь с одних переговоров на другие».

Как-то раз за одну неделю он выступил в трех национальных телевизионных программах. Совершил восемь перелетов. Произнес пять речей. Провел три деловых завтрака и два обеда. Посетил два баскетбольных матча и деловую вечеринку. Проснулся в четыре часа утра для телемоста с Каннами…

Он подхватывает простуду в Атланте и продолжает чихать на Кавказе.

Теду Тернеру кажется, что земля вертится лишь благодаря его деятельному участию.

Ему уже лет 30 объясняют, что мир несколько сложнее, чем он думает.

В ответ Тернер демонстрирует бессмертный американский белозубый оптимизм. Который многим кажется идиотизмом.

Во время одного футбольного матча Тернер радостно подбежал к кому-то из коллег и завопил: «Я спросил академика Арбатова, ликвидирует ли СССР все свои запасы вооружений, если так поступит Америка. Арбатов сказал – да!».

Слава богу, еще одной мировой проблемой меньше.

И если горы все-таки двигаются – попробуйте доказать оптимисту, что это не его заслуга.

В 1986 году он позволил себе роскошь потерять $70 млн на Играх доброй воли в Ленинграде и Сиэтле. По его мнению, инвестиция с блеском окупилась – коммунизма вскорости не стало.

Нет, он не против коммунистов как таковых. Душевное устройство Тернера вообще не позволяет ему отрицательных эмоций.

Но советские баллистические ракеты вызывали у него неприятное чувство неуверенности в завтрашнем дне. А желание избавиться от этого чувства превратило хозяина CNN в пламеннейшего борца за разоружение и разрядку.

«Просто я люблю всех. Как Иисус. Я заключил свой собственный мир с Советами. Лично мне они не враги. Мы все братья. Никто не сбрасывает бомбы на братьев. Разве что какой-нибудь идиот, я хотел сказать, сукин сын. Я гулял по улицам Москвы и видел детей с родителями. Там не было агентов КГБ на каждом углу. По-моему, их лидеры очень разумны.

В принципе все люди очень-очень милые – католики, евреи и коммунисты тоже. Даже заключенные очень симпатичные ребята».

В 1982 году Тернер предпринял совместную охоту с Фиделем Кастро. «Я же говорю – люди все одинаковые. Никакое он не чудовище. ЦРУ устроило 22 покушения на Кастро. А я стоял у него за спиной с заряженным ружьем – и мог выстрелить».

Охота закончилась не гибелью Кастро, а кончиной двух сотен диких уток. «Он дал мне приз за то, что я стреляю лучше всех», – гордо объяснял Тернер.

На подоконнике у него свитое случайным голубем гнездо. Которое супермен и убийца уток Тед Тернер самолично укрепил двумя гвоздями.

Чтобы, ни в коем случае, не свалилось.

* * *

В тот момент, когда американские бомбы начали валиться на Ирак, пресс-секретарь канадского президента Жильбер Лавуа позвонил Марлину Фицуотеру (пресс-секретарю президента США) с вопросом: «Чем Вы сейчас заняты?».

«Тем же, чем и Вы, – ответил Фицуотер, – смотрю CNN».

Архиепископ Джон Фоули (президент Совета Ватикана по общественным связям) включает CNN в шесть утра ежедневно – «чтобы знать, за кого сегодня молиться».

Протест Советского Союза против вторжения в Панаму Эдуард Шеварднадзе направил сначала в CNN – а потом уже в американское посольство.

Примеры можно приводить до бесконечности.

Короче: CNN Теда Тернера – наиболее влиятельная программа новостей. Причем для обоих полушарий. Ибо космические спутники позволяют Тернеру дотянуться до любых стран.

Путь от владельца маленькой рекламной фирмы до чемпиона последних известий Тернер проделал не то, чтобы стремительно. Но, во всяком случае, довольно напористо. И без остановок.

Оглушительный успех его предприятия не связан с какой-то особенной широтой взгляда или мудростью. Даже наоборот. CNN традиционно (и справедливо!) обвиняют в провинциальности и отсутствии аналитичности.

Зато Тернер придумал и воплотил в жизнь другие новости. Он превратил планету в Глобальную Деревню.

Где все – соседи. А любая новость мгновенно становится достоянием каждой скамейки.

Первым делом он изгнал из своих программ слово «иностранный», введя за его употребление в эфире штраф – в $50. Иностранных нет. Все свои.

CNN работает 24 часа в сутки, семь дней в неделю – как почти каждый американский супермаркет.

Плодотворная мысль Тернера заключалась в том, что, как и в супермаркете, вся Земля должна получать одну и ту же новость. В один и тот же момент.

Причем, желательно, в тот момент, когда она свершается.

Операторы CNN не ищут наиболее выигрышный ракурс или самую драматичную композицию кадра. Главное – успеть оказаться на месте действия, пока оно еще таковым является.

Включая CNN, вы получаете весь мир – live.

В Москве в октябре 1993 года камера CNN час за часом тупо панорамировала пустынную набережную перед Белым Домом, иногда давая укрупнение – здание парламента. (Камера, установленная, кажется, среди сталинского барокко башенок гостиницы «Украина», большего разнообразия предложить не могла.).

Не происходило решительно ничего. Оторваться же было совершенно невозможно. Два плана – общий и крупный – часами держали половину планеты перед телевизором. По неинформативности съемка заслужила звание рекордной. Зато население земного шара участвовало в происходящем.

Когда-то, в декабре 1991 года, Боб Фарнед, один из продюсеров в студии CNN, оказался перед сложнейшей дилеммой. CNN транслировало процесс над Уильямом Кеннеди, обвиненным в изнасиловании.

И – надо же как бывает – в тот самый момент, когда главную свидетельницу обвинения (она же невинная жертва) вызвали для дачи показаний, случилось еще одно событие. Ближневосточные террористы выпустили на свободу американского гражданина Терри Андерсона. Которого держали заложником – ни много ни мало – шесть лет.

Аппаратные лихорадило. Операторы были готовы ко всему. Оставалось совершить выбор.

Либо поступиться главными свидетельскими показаниями в самом скандальном американском процессе десятилетия. Либо отказаться от пресс-конференции бывшего заложника.

Разумеется, и то и другое можно было позже показать в записи.

Продюсер Боб Фарнед принял решение – профессионально, вероятно, безграмотное. Но совершенно безошибочное в координатах CNN.

Он прервал трансляцию из зала суда. Показал пресс-конференцию Андерсона. И вернулся к процессу, пропустив около десяти минут из показаний жертвы. Возможно, самые драматичные моменты остались за кадром. Но зато – live.

Кроме того, CNN – это дешевые новости. Его корреспонденты не используют баснословно дорогую технику. И зарабатывают процентов на 30 меньше, чем их коллеги на других каналах. Поначалу же они получали и вовсе $10 тыс. в год.

CNN произвел умопомрачительную экономию, сведя репортерскую команду до двух человек – вместо традиционных четырех. Один репортер и один оператор.

Дело здесь не только в разумной экономии. Хотя и в ней тоже.

Просто у вас не должно возникать ощущение, что любой репортаж – результат сложной компьютерной манипуляции.

* * *

В Москве при упоминании имени Тернера крутили пальцем у виска. Одну минуту он играл американского капиталиста в лимузине, громко выплевывая безвкусные шутки о КГБ. Потом – настоял на том, чтобы изображать из себя простого гражданина, и отстоял полдня в тогда еще существовавшей очереди к Мавзолею. При температуре плюс два градуса.

В Америке магната Теда Тернера любят. Так же, как ненавидят, например, магната Руперта Мёрдока.

У среднего американца Тед вызывает неизъяснимое умиление.

Решительно всем. В первую очередь – способностью непринужденно комбинировать.

Галстук с футболкой. Мужество яхтсмена и охотника – с неистовством защитника окружающей среды.

Биографию плейбоя с заботливостью отца пятерых детей. Последовательное обличение жажды наживы с покупкой шестого поместья – просто для удовольствия жены.

Мальчишеское лицо с седой шевелюрой. Внешность Кларка Гейбла с голосом простуженной утки.

И еще эта неотразимая вера в собственное всесилие. «Возьмитесь за мой рукав, и мы полетим на Луну».

Однажды Тернер и его вице-президент отправлялись на деловую встречу. На улице у них произошло малоудачное столкновение с проезжающим мимо автомобилем.

Пока вице-президент кряхтел и отряхивался, Тернер нетерпеливо подпрыгивал рядом и стонал: «Пойдем скорее, нас же ждут.» Хотя его только что садануло, как лошадиным копытом. Он этого попросту не заметил.

Но что касается лошадиных копыт, у него был опыт.

Его отец – суровый мужчина, не понимавший шуток и не терпевший слюнтяйства, – в 53 года застрелился, предварительно похвалив только что съеденный завтрак и поинтересовавшись, что будет на обед.

Перед смертью self-made миллионер умудрился за бесценок продать свой цветущий рекламный бизнес.

Юный Тед Тернер, не задумываясь, тут же переманил к себе старых служащих компании, создал собственное агентство и разместил свои новые рекламные щиты как раз напротив старых – уже несвоих.

Покупатели немедленно отказались от сделки. Тернер, кажется, даже не заметил, что избежал верного разорения.

Выиграв в 1979 году в смертельный шторм кубок Англии на своей яхте, он точно так же едва заметил, что 15 спортсменов при этом погибли.

Джейн Фонде он позвонил, как только прочел в одной бульварной газете, что она разошлась с очередным мужем.

Кинокарьера Джейн разворачивалась как раз в тот момент, когда в СССР был объявлен мораторий на Голливуд. Так что нам, видевшим разве что занудные «социальные» бестселлеры про «загнанных лошадей», не понять тот восторг, который вызывает это имя.

Между тем мадам Фонда – не только сварливая политическая активистка и автор любимой телевизионной гимнастики для домашних хозяек. Но еще и дочь легендарного Генри Фонды, богиня современного секса и чуть ли не самая популярная (и уважаемая) американская актриса последних двух десятилетий.

Даже на голливудском фоне ее непринужденная мораль, позаимствованная у «детей-цветов», вызывала некоторые нарекания. За неимением возможности перечислить Голливуд поименно, приходится отказаться от затеи опубликовать список ее увлечений и побед.

Неиссякающий сериал под условным названием «Тед любит Джейн» вот уже который год умиляет всю страну. Браки звезд чаще всего заключаются в рекламных целях. Поэтому особенно приятно взглянуть на двух знаменитостей, которые так очевидно сводят друг от друга с ума.

Вот уже семь лет Джейн и Тед держатся за руки, шепчутся и хихикают как гимназисты. На открытии Игр доброй воли в Сиэтле и на премьере «Унесенных ветром» в Москве.

Приведя ее в начале их знакомства в нью-йоркское бюро CNN, Тернер вызвал директора и распорядился: «Покажите Джейн все, что здесь есть» – как мальчик показывает девочке новое радио в отцовской машине.

Он останавливал служащих в коридоре, чтобы ликующе объявить очередному загнанному репортеру: «Это Джейн».

Потом она отправилась покупать эротичное нижнее белье.

Обоим было по 52 года.

Когда у них как-то раз не оказалось 38 центов расплатиться за кофе, официанту пришлось открыть обоим кредит. Так они и сидели, похожие на всех влюбленных – красивые, беззаботные – и по уши в долгах.

С тех пор у них есть одно-единственное разногласие. Джейн считает, что сидение перед телевизором заставляет толстеть. А хуже этого в ее понимании ничего быть не может.

Тед, защищая родной бизнес от неистовой супруги, утверждает, что многие люди смотрят новости, делая гимнастику.

Сам Тернер после их знакомства похудел почти на десять килограммов и приобрел оглушительно здоровые привычки.

И – по договоренности с президентом Greenpeace – даже бросил курить.

В середине 1980-х состояние Теда Тернера составило $2 млрд. «На самом деле 1,9 млрд, но мне нравится, как звучит “два миллиарда”».

Его мать, услышав об этом, откликнулась: «О Боже, что он говорит – “Два миллиарда”. О, Тед, у меня голова начинает болеть, когда я об этом думаю. Но ты честный мальчик, ты же постараешься все это вернуть!».

Красный миллиардер. Ларри Юнг (Larry Yung Chi Kin), род. в 1942.

Место действия: Китай, Гонконг.

Сфера интересов: инвестиции.

Председатель совета директоров CITIC Pacific. По оценке журнала Forbes, один из самых богатых людей Китая. В 2007 году его состояние оценивалось в $2,2 млрд.

В 2000 году наступил новый этап в эволюции «социализма с китайской спецификой» – журнал Forbes зафиксировал появление первого китайского миллиардера. Это был гражданин КНР Ларри Юнг. Причем миллиард у господина Юнга не общественный, а личный. И не в юанях, а, как положено, в долларах США.

Больше 30 лет Ларри Юнг прожил под имением Жун Чжицзин. Именно это китайское имя прочли пограничники в загранпаспорте будущего миллиардера, когда он в 1978 году пересек границу КНР и въехал в тогда еще британское владение Гонконг. Въехал как частное лицо, но легально.

К тому времени, напомним, Дэн Сяопин уже поднялся из политического небытия, но оставалось еще полгода до того, как он провозгласил курс на реформы и открытость.

Впрочем, не только о Дэн Сяопине стоит упомянуть, рассказывая историю Ларри Юнга. Вряд ли первый китайский миллиардер смог стать таковым, если бы не его отец – «красный капиталист» маоцзэдуновского призыва Жун Ижэнь, один из тех знаменитых шанхайских предпринимателей, которые по разным причинам не покинули родину после прихода к власти коммунистов в 1949 году. Мао Цзэдун не стал ставить к стенке и сажать всех капиталистов, чтобы забрать их предприятия, а решил вопрос почти что цивилизованным путем. Экспроприация по-китайски была оформлена в виде ренты, ежегодно выплачиваемой бывшим владельцам в счет погашения стоимости их национализированного имущества.

Жун-старший и его сотоварищи по судьбе остались работать на своих фабриках в качестве управляющих или главных инженеров, а их общественное положение было закреплено членством в Народном политико-консультативном совете Китая, куда собрали «патриотически настроенных» (то есть лояльных новому режиму) буржуа, видных представителей интеллигенции, духовенства.

Насколько это необычно выглядело в глазах советских товарищей, можно судить по эпизоду середины 1950-х годов. На банкете в честь Климента Ворошилова Мао, обходя с высоким гостем столы, дошел до столика Жун Ижэня и другого «раскулаченного», Ван Гуанина, и представил их: «А вот и господа капиталисты». После секундной паузы (как рассказывал мне очевидец, красный кавалерист тут инстинктивно потянулся к левому бедру, где в былые годы у него висела шашка) Мао уточнил: «Наши красные капиталисты».

Все 1950-е и первую половину 1960-х годов Жун усердно трудился на производственном и патриотическом фронтах, в меру сил привлекая иностранный капитал для финансирования народного хозяйства КНР (делалось это, кстати, в форме размещения заемных средств под гособлигации с высокими процентами). А тем временем в семье единственного легального миллионера социалистического Китая на огороженной высоким забором вилле подрастал будущий первый китайский миллиардер.

Жун-младший успел насладиться уникальным положением главного плейбоя Шанхая. Этот крупнейший китайский торговый порт в те годы еще не успел утратить дореволюционного блеска. Вместе с другими отпрысками «красных капиталистов» парень раскатывал на единственном в стране «Порше» по портовым притонам и прочим злачным местам. Играл в бейсбол, крикет, баловался картами – в общем, вошел в историю. О его эскападах в начале 1960-х помнили даже два десятилетия спустя – во всяком случае, подсевший ко мне за столик в валютном баре шанхайской гостиницы китайский мажор с удовольствием о них рассказывал.

Однако всякой вольнице рано или поздно приходит конец. В 1966 году, когда началась «культурная революция» и стали прижимать всякого рода «элементы», сына миллионера отправили на перевоспитание в деревню. Как и великому Дэн Сяопину, Жуну-младшему пришлось отведать примитивного физического труда: в свинарнике, в поле, на строительстве ирригационных и прочих сооружений. И, подобно Дэну, Жун-младший не пал духом, словно все время верил, что период самоуничтожения нации вскоре закончится и наступят иные времена.

После десятилетия трудов на благо народного хозяйства сын вернулся в отчий дом, уже твердо решив покинуть родную страну при первой возможности. Жун-старший, которого не стали перевоспитывать в деревне (это стоило бы КНР слишком дорого), в 1978 году был назначен экономическим советником восставшего из пепла Дэн Сяопина. Отец и выхлопотал у патрона разрешение на выезд сына в то место, которое для многих поколений китайцев было и остается землей обетованной.

Здесь, в тогда еще британском Гонконге, Жун Чжицзинь и стал Ларри Юнгом. Пригодился английский, который он выучил в Шанхайском университете и продолжал штудировать в годы деревенской ссылки. Не знаю, читал ли Жун-младший «Как закалялась сталь» (почти наверняка, ибо роман Николая Островского был одной из немногих разрешенных и общедоступных книг во время «культурной революции»), но так или иначе закалившаяся на свежем воздухе воля в сочетании с предпринимательскими генами отца помогла бывшему прожигателю жизни выбиться в люди.

* * *

История умалчивает о том, сколько папа Жун дал сыну «для начала». Во всяком случае, биографы Ларри Юнга утверждают, что это был именно стартовый капитал, а Ларри Юнг многократно приумножил его благодаря своей феноменальной и нестандартной предприимчивости. Но, безусловно, сыграли роль и старые связи отца: костяк сформировавшейся к тому времени китайской бизнес-элиты Гонконга составляли друзья и знакомые Жун Ижэня, бежавшие из Шанхая в 1949 году.

Ларри Юнг освоил секреты гонконгской экономики, специализирующейся на торгово-посреднических связях между Западом и Китаем, финансовых операциях, манипуляциях с недвижимостью и биржевых спекуляциях. В середине 1980-х он уже был миллионером.

Тем временем Жун-старший продолжал работать на благо КНР. Под его началом в 1979 году была создана первая и уникальная в своем роде государственная инвестиционно-финансовая корпорация CITIC (China International Trust and Investment Corporation), в которой, с одной стороны, была непременная парторганизация с парторгом, а с другой – чисто капиталистическая система бонусов для сотрудников, а позднее и именных пакетов акций. И когда в середине 1980-х годов встал вопрос о создании «дочки» CITIC в Гонконге, это доверили Жуну-младшему. Причем не только из-за его отца, который быстро набирал вес в коммунистическом Китае (в 1993 году он стал заместителем председателя КНР), но и в силу единодушной уверенности деловых кругов Гонконга и Пекина в том, что именно потомственный миллионер способен превратить государственную корпорацию в эффективный инструмент зарабатывания денег на гонконгском рынке и привлечения инвестиций в экономику КНР.

Так или иначе, выбор пал на Ларри Юнга, хотя, как правило, руководителями дочерних структур китайских госпредприятий и ведомственных организаций за рубежом становились «красные принцы» – дети высокопоставленных руководителей КНР. Однако ощутимых денег они не заработали, а некоторые просто проворовывались. Зато, когда в 1986 году в Гонконг отправили трудиться на благо родины далеко не молодого «красного капиталиста» Ван Гуанина, результат превзошел ожидания. За шесть лет его компания «Гуанда», эффективно использовав предоставленный решением политбюро ЦК ПК и правительства кредит в $300 млн, увеличила свои активы до $6 млрд.

Стоит отметить, что Ларри Юнг долго не соглашался закрыть собственный бизнес и целиком отдаться роли «красного принца». Он выдвинул Пекину неприемлемые, как тогда казалось, условия: абсолютная хозяйственно-финансовая свобода и солидный личный пакет акций CITIC Pacific, как стала называться гонконгская «дочка». Именно этот пакет акций, а также приобретенные десять лет назад в личную собственность 20 % акций телекоммуникационного монополиста Hong Kong Telecom и сделали Ларри Юнга миллиардером.

* * *

Пока в списке журнала Forbes из 306 миллиардеров мира только один гражданин КНР. Правда, там 36 этнических китайцев из Гонконга, Тайваня, Сингапура и стран АСЕАН. Но ведь и «социалистическому капитализму» в коммунистическом Китае пошел лишь третий десяток лет.

Отвечая на вопрос корреспондента Time о секрете своих успехов, Ларри Юнг сказал, что на 30 % они зависят от его личной упорной работы, еще на 30 % – от его «команды» и на 40 % – от удачи. Господин Юнг признается, что по натуре он азартный игрок, и поэтому избегает казино, ограничивая поле своих игр бизнесом, скачками да картишками с приятелями (со «скромными» ставками).

Среди гонконгских тайкунов (так здесь называют олигархов) старшего поколения не принято кичиться своими богатствами. Вот уже 30 лет Ли Кашин (состояние $13 млрд) живет хоть и в пентхаусе, но не самого шикарного по нынешним меркам дома. «Номер два» в гонконгском бизнесе Ли Шаоки ($11 млрд) тоже давным-давно живет в многоэтажном доме. Правда, занимает пять этажей (на двух он сам, а на остальных – дети с семьями, что типично по-китайски). При этом оба миллиардера утверждают, что давно потеряли вкус к деньгам.

Как считают знатоки китайской психологии, это связано с тем, что конфуцианство не превозносит успех и богатство сами по себе. Главное – сила духа и стремление помочь другим. И гонконгские тайкуны (хотя тут не обходится без элементов пиара) действительно тратят много денег на благотворительность, особенно в родных уездах материкового Китая.

Господин Юнг тоже занимается благотворительностью, но, в отличие от старшего поколения, не стесняется жить на широкую ногу. Ларри Юнг сохранил пристрастие к быстрой езде (из-за чего не раз имел неприятности с дорожной полицией), а другим его хобби стала верховая езда (он президент гонконгского жокей-клуба). Плюс шикарное поместье в Англии, куда Ларри Юнг нередко выезжает поиграть в гольф, пополнить коллекцию антиквариата и поучаствовать в мероприятиях тамошней Countryside Association, влиятельной организации защитников природы и животного мира (на ее нужды Ларри пожертвовал сотни тысяч долларов).

Все это в сочетании с безупречными манерами и свободным английским (что, кстати, редко встречается у его этнических собратьев по бизнесу) делает «красного принца» Ларри любимцем европейских принцев крови и светских дам. Что, в свою очередь, помогает ему осуществлять амбициозные и сулящие огромные прибыли проекты в материковом Китае. Последний и крупнейший из них – прокладка волоконно-оптического кабеля длиной 32 тыс. километров, который позволит подключить Китай к широкополосным интернет-серверам и оказывать другие телекоммуникационные услуги на 80 % территории его родины.

Продавец новостей. Конрад Блэк (Conrad Moffat Black), род. в 1944.

Место действия: Канада, Великобритания.

Сфера интересов: СМИ.

Все началось почти 30 лет назад, когда Блэк решил избавиться от отцовских супермаркетов и тракторов и заняться исключительно газетным бизнесом.

Конрад Блэк – большой ценитель прессы. Его холдинговая компания Hollinger, зарегистрированная в США, контролирует более ста ежедневных газет и около двухсот еженедельников. Его владения разбросаны по всему миру: в Северной Америке, Великобритании, на Карибских островах, в Австралии и Израиле. Большинство из них крошечные и мало кому известные, вроде газеты Peace River Block News. Но в коллекции есть и жемчужины. Самая большая – лондонская Daily Telegraph, которая приносит группе примерно 80 % прибыли. Жемчужины поменьше – израильская Jerusalem Post и американская Chicago Sun-Times. В Канаде Блэк контролирует 59 из 104 канадских ежедневных изданий. Из своего лондонского офиса, увешанного картинами с изображением морских баталий, 53-летний Блэк командует третьей по величине медиаимперией в мире. У его изданий 4,3 млн читателей. Больше – только у хозяина News Corporation Руперта Мёрдока и у группы Gannett, издающей USA Today. Так что у Блэка есть все основания говорить о времени и о себе: «Я горжусь нынешней эпохой, поскольку она позволила мне создать мое богатство честно и законно».

* * *

Большую часть времени канадец Конрад Блэк проводит в Лондоне, где у него два дома. На его вечеринках собирается весь цвет британского истеблишмента. Прием по случаю победы на выборах консерваторов, устроенный Блэком, имел грандиозный успех и наутро обсуждался во всех лондонских новостях.

Недавно Блэк вошел в состав правления аукционного дома Sotheby’s. Его счастливый брак с Барбарой Амиель нисколько не омрачает то, что раньше Барбара работала у главного конкурента Блэка, Мёрдока. Многие считают Блэка самым большим интеллектуалом в издательском бизнесе. Во всяком случае, его работа о Дюплесси – канадском политическом деятеле – насчитывает 743 страницы и является классикой жанра. Один из его сотрудников заметил, что 90 % интересов Конрада Блэка умственные: даже к бейсболу он подходит интеллектуально.

* * *

Автобиография Блэка называется «Life in Progress». Он написал ее, когда ему еще не было 50. Для автора и героя жизнь – это большая авантюра, и он наслаждается каждой ее минутой. От отца, акционера одной из крупнейших в Канаде промышленных групп Argus, Блэк унаследовал большие амбиции и страсть к цифрам. В восемь лет на свои первые сбережения ($60) Блэк купил одну акцию General Motors. Следу ющий шаг в бизнес он сделал, учась в школе в Торонто. Впрочем, школьный бизнес кончился плачевно: в 14 лет Блэка выгнали за торговлю украденными экзаменационными билетами. Что не помешало ему получить диплом юриста и степень магистра исторических наук.

Его первая газета Knowlton Advertiser (тираж – 300 экземпляров) служила ему развлечением в перерывах между занятиями. Университетский приятель приобрел ее за один канадский доллар и предложил Конраду Блэку «войти в долю». Вскоре у них уже было достаточно средств, чтобы купить за $18 тыс. соседнюю газету The Sherbrooke Record. Спустя восемь лет при продаже она принесла в 40 раз больше, чем они за нее заплатили.

Когда в 1976 году после смерти родителей Конрад стал акционером Argus, было очевидно, что пиво, супермаркеты и тракторы не вызывают у него большого энтузиазма. Однако для осуществления его «газетных» планов нужны были средства, поэтому Блэк не стал пренебрегать предоставившейся возможностью. Имея первоначально 22 % акций, он сумел одолеть старшее поколение директоров, заключив союзы с мелкими акционерами. В итоге четырехмиллиардная компания обошлась Блэку в $18 млн. Перед ним открылся путь в медиабизнес.

Вначале Блэк намеревался овладеть общенациональной ежедневной газетой Toronto Globe & Mail. Сделка, увы, не состоялась. Тогда Блэк решил не покушаться на газетных гигантов и изменить тактику. В конце 1970-х он приобрел малопримечательные, но весьма доходные региональные издания в Северной Америке. Одновременно он продолжал вкладывать деньги в супермаркеты, нефтяные скважины, сельхозтехнику и прочие «посторонние» предметы. К 40 годам Блэк владел самой разнообразной собственностью. Однако, по словам издателя Toronto Star Джона Хондерлиха, нет никаких сомнений в том, что власть и владение газетами – «это то, к чему Блэк стремился всегда». И ради достижения этой цели Блэку пришлось пожертвовать всей своей «негазетной» собственностью.

Сражение за Daily Telegraph в 1985 году стало его Аустерлицем. «Такая сделка бывает раз в жизни», – признавался сам Блэк. Средства Блэка, вложенные в газету, с 1985 года увеличились на 1500 %. Однако тогда радужные перспективы не были очевидны. Многие думали, что Блэк просто не в своем уме. В момент перехода к Блэку газета ежемесячно теряла 10 тыс. читателей. Конкуренты предвкушали скорый конец «Телеграфа».

На первых порах Блэк проявил удивительную скромность. Новый владелец «Телеграфа» был настолько незаметен, что престарелый лорд Хартвел, который постепенно и неотвратимо терял контроль над «Телеграфом», даже не мог толком сказать, кто, собственно, его вытесняет. Смена владельцев «Телеграфа» вошла в историю как образец схватки между старыми газетными «феодалами» и новым поколением транснациональных «хищников». «Хищники» победили. Прежние владельцы «Телеграфа» (семья Берри), напуганные профсоюзами, отдали газету почти даром.

Однако для грядущего торжества Блэка этого было мало. Ему надо было сделать газету привлекательной для читателей, особенно молодых. Он резко сократил производственные расходы и расходы на распространение, но в то же время удвоил бюджет редакции. С розничной ценой он обошелся не менее решительно: если до этого «Телеграф» занимал «ничейную землю» между высококачественными и популярными изданиями, то при Блэке он стал ценовым лидером среди нецветных газет. Благодаря этому газета стала меньше зависеть от колебаний рекламного рынка.

Кстати, стратегия Блэка в борьбе за «Телеграф» мало чем отличалась от механизма овладения Argus. Первоначально его доля в «Телеграфе» составляла всего 14 % и обошлась ему в £10 млн. Но уже через год у него был контрольный пакет.

Всего же к 1992 году Блэк вложил в газету £119 млн, а теперь «Телеграф» стоит около полумиллиарда. Возникает законный вопрос: в чем же секрет успеха Блэка?

* * *

Сотрудники Блэка считают, что он «много занимается своими газетами; это бизнес, в котором он знает толк».

Кадровый вопрос во вновь приобретаемых изданиях обычно самый болезненный. С одной стороны, есть избыток сотрудников, который вреден для бизнеса. С другой, если ободрать состав редакцию «до костей», пострадает качество, а этого Блэк допустить не может. Приходится искать компромиссы. И Блэк обычно успокаивает свой будущий коллектив, уверяя, что компетентным журналистам ничего страшного не грозит.

Зато после того как новая структура создана и редакция вышла из переходного периода, вмешательство Блэка становится более чем ограниченным. Его волнуют прежде всего сокращение расходов, рост тиража и увеличение доходов от рекламы. Здесь он ставит ясные цели и действует жестко, но справедливо. А вот в том, что касается редакционной политики, главные редакторы имеют значительную свободу. Известен случай, когда в 1990 году Блэка уговаривали уволить тогдашнего главного редактора «Телеграфа» за «неправильную» политическую линию. Блэк хотя и занимал отличную от редактора позицию, отказался и, более того, защищал редактора от нападок. За что главному грозит увольнение, так это за отсутствие у издания прибыли.

Случаи, требующие его непосредственного вмешательства, Блэк делит на три категории: тривиальные, умеренно важные и действительно важные. В последнем случае он обсуждает с главным редактором общую политическую линию издания или настаивает на отражении своего мнения в колонке редактора. Однако такие случаи очень редки. Сам Блэк смог назвать только два: верность Тэтчер в период кризиса ее правительства и недвусмысленная поддержка консерваторов на последних выборах.

По словам самого Блэка, его стиль ведения дел в издательской группе состоит в том, чтобы делегировать полномочия и «как можно более незаметно и неназойливо» отслеживать происходящее. Коллеги подтверждают, что Блэк действительно доверяет сотрудникам и редко лично посещает свои владения. Другие черты его управленческого стиля – большие займы в расчете на планируемые доходы и учет геополитических критериев при инвестировании средств.

Вообще Блэк прежде всего бизнесмен, а потом уже газетчик. Если уж он и вторгается в редакционный процесс, то в свойственной ему величественно-снисходительной манере. Он никогда не скажет: «Мне не нравится первая полоса», скорее уж заметит вскользь: «Кстати, вам не помешает лишний раз заглянуть в словарь – у вас тут орфографическая ошибка». Этим Блэк разительно отличается от своего главного конкурента австралийца Руперта Мёрдока, который ревниво следит за содержанием первых полос своих Times и Sunday Times. Блэк, однако, к заядлому конкуренту относится с уважением и признает за ним смелость, любовь к риску и умение делать деньги – «у него есть таланты, которых нет у меня».

Консервативные политические пристрастия Блэка всем известны, но он не видит в них препятствия для владения умеренно-лейбористкой газетой: «Я больше заинтересован в профессиональном изложении информации и в публикации разумной аргументации, чем в пропаганде своих собственных взглядов».

Обеспечив себе плацдарм в Европе и тылы в Америке, Блэк отправился покорять Австралию и Канаду. Но там ему не слишком обрадовались. В 1991 году Блэк вроде бы вышел победителем из борьбы за контрольный пакет акций Fairfax – самой старой, богатой и влиятельной издательской группы Австралии. Однако доля Блэка по австралийским законам не может быть больше 25 %. Без большой доли в Fairfax Блэк, будучи вынужден нести всю ответственность за управление компанией, лишен возможности получать большую прибыль и обеспечить безопасность холдинга.

Карточные домики. Дональд Трамп (Donald John Trump), род. в 1946.

Место действия: США.

Сфера интересов: СМИ, недвижимость, гостиничный бизнес, казино.

Председатель совета дироекторов и CEO Trump Organization, основатель Trump Entertainment Resorts. Телеперсона, ведущий реалити-шоу The Apprentice на канале NBC.

Отец Дональда Трампа – Фред – избавил сына от необходимости зарабатывать первый миллион, так как успешно справился с этой задачей сам. Дональд добавил к семейному бизнесу – торговле недвижимостью – азартные игры и превратил миллион в миллиард. Конкуренция, скачки конъюнктуры, неудачи в семейной жизни однажды привели его на грань разорения. Но… ненадолго.

Один из наиболее удачливых и известных американских риелторов Дональд Трамп за 20 с небольшим лет успел жениться, развестись, жениться вновь, стать отцом четверых детей, миллиардером, банкротом и опять миллиардером.

Самый загадочный из присвоенных ему титулов – «Филантроп года», самый эффектный – «хозяин Empire State Building». Не знаем, как насчет филантропии, но Empire State Building он на самом деле купил.

Не в одиночку, разумеется, а в составе анонимной группы «азиатско-европейских инвесторов», заплативших в общей сложности $42 млн за это приобретение.

Американские миллиардеры бывают разные. Одни питаются пиццей, летают экономическим классом и проверяют счета за электричество.

Другие презирают не только экономический класс, но и вообще любые средства передвижения, кроме личного Boeing. Дональд Трамп принадлежит к последним.

* * *

Семейное счастье и деловое процветание Дональда Трампа длилось 13 лет. На четырнадцатый год счастливый отец троих очаровательных детей, счастливый муж пленительной Ивонны и преуспевающий владелец самой роскошной нью-йоркской недвижимости вступил в неприятную полосу своей жизни.

Разумеется, он был виноват во всем сам. Не следовало изменять жене налево и направо.

Не следовало рассчитывать на то, что семейный бизнес будет процветать вечно. Каким скачкам конъюнктуры подвержен рынок недвижимости, Трампу должно было быть известно лучше всех. На одном таком скачке он в начале 1970-х и сделал собственное состояние.

Как переменчивы дамские настроения, он тоже мог бы предполагать, так как слыл исключительным ловеласом. Вероятно, просто проявил легкомыслие. Ибо очаровательная жена – бывшая чешская лыжница, фотомодель и весьма прагматичная женщина – до поры до времени прощала любимому все измены.

Закрывать глаза на скандальные связи супруга ей, очевидно, помогали подарки, которые тот пылко и исправно преподносил ей в течение всех лет супружества. Два чемодана драгоценностей, 150 меховых манто, 270 вечерних платьев и прочие безделицы представляли собою лишь незначительную их часть.

Увы, благосклонность Фортуны не безгранична – Трампу пришлось в полной мере испытать это на себе. В один год произошли сразу два события: Ивонна отказалась мириться с его неверностью, а американский рынок недвижимости пришел в состояние, которое на языке медицины принято называть коллапсом.

Трамп оказался перед двойной катастрофой. С одной стороны, его обязательства по контрактам обеспечили ему в условиях падения конъюнктуры примерно $1 млрд личных долгов.

С другой стороны, Ивонна в беседах о разводе потребовала половину нажитого за время совместной жизни состояния, оценив свою долю еще в $2 млрд.

Правда, не было бы счастья, да несчастье помогло.

После того как супруга внимательно изучила заголовки газет, мрачно предрекающие деловой карьере ее благоверного скорый и безвозвратный конец, она позвонила и потребовала хотя бы $10 млн.

Которые и получила. Своевременное банкротство иногда позволяет сильно сэкономить на алиментах.

Развод и нашествие кредиторов для кого-то другого и впрямь означали бы финал карьеры. Но Трамп вовсе не был настроен оправдывать чьи-то мрачные пророчества по своему поводу. Не то было у него воспитание.

* * *

Семья Трампов задолго до рождения Дональда была хорошо известна в определенных кругах Нью-Йорка. Но вовсе не в тех, которые принято называть высшими.

Папа Трамп зарабатывал на жизнь сбором квартплаты в принадлежащих ему многочисленных домах. Опять-таки, не в тех, о которых вы подумали, а в непрезентабельных «хрущобах» Квинса и Бруклина.

Бизнес был доходный, но не из легких: как любят квартиросъемщики домовладельцев – известно. Квартиранты Трампов имели массу непристойных привычек, как-то: смываться из занимаемых апартаментов накануне дня внесения платы, вступать со сборщиками денег в перебранки, перетекающие в потасовки, превращать свое жилье в хлев – и тому подобное.

Надо полагать, роль сборщика квартирной платы в бедных кварталах осточертела Дональду в юности до чрезвычайности. Так что, занявшись бизнесом самостоятельно, он стал интересоваться только весьма дорогой недвижимостью.

Впрочем, в Нью-Йорке начала 1970-х, когда Дональд перешел к автономной деятельности, вся недвижимость стала вдруг дешевой – город переживал экономический кризис.

Дональд сильно изменил характер семейного бизнеса в духе времени. Вместо того чтобы постепенно зарабатывать везде понемножку, он предпочел огромные кредиты, астрономически высокие цены и быстрые обороты.

Дональд проявил выдающуюся способность сговариваться с городскими и финансовыми властями. С первыми – о снижении налогов, со вторыми – о предоставлении выгодных кредитов.

Эта комбинация, без сбоев функционировавшая на протяжении десятилетия, позволила ему осуществить самые амбициозные риелторские проекты 1970–1980-х.

Превратив дешевый и убыточный отель Commodore в очень дорогой и прибыльный Grand Hyatt, он заработал к 1979 году на одной этой сделке около полумиллиарда.

Уговорив мэрию построить новый конгресс-центр на принадлежавшем Трампам участке земли, Дональд заработал еще $12 млн. Он был даже готов отказаться от комиссионных, если конгресс-центр назовут именем его отца, но городские власти сочли подобную честь несколько сомнительной.

Дональд получил на $600 тыс. больше. Папа Трамп остался неувековеченным.

С тех пор у Дональда обнаружилось пристрастие, переходящее в манию, – присваивать самым роскошным проектам собственное имя. За конгресс-центром последовали Башня Трампа с 30-метровым фонтаном в атриуме, обошедшаяся в $200 млн, Замок Трампа и Trump Plaza, стоимостью в $125 млн.

* * *

Трамп своеобразно переосмыслил то, что в деловых кругах называлось репутацией.

Его собственная репутация играла отнюдь не последнюю роль как при получении кредитов, так и при завоевании богатых покупателей. Называя небоскребы, бизнес-центры и отели своим именем, он преследовал не только честолюбивые, но и сугубо меркантильные цели.

Излишества и расточительность ассоциировались именно с его именем и привлекали к нему богатых и расточительных клиентов.

Не он один мог позволить себе личный Boeing, но почему-то именно его Boeing вызывал исключительное внимание прессы.

Его отец имел дело преимущественно с голытьбой, популярность была ему ни к чему.

Но Софи Лорен, купившей апартаменты в Башне Трампа, было не вполне безразлично, кто именно ее гостеприимный хозяин. Как и прочим прославленным, респектабельным или просто очень богатым клиентам, заполнившим 55 из 58 этажей башни.

Последние три этажа Дональд Трамп предусмотрительно оставил за собой – чутье говорило ему, что лучше быть поближе к своим именитым жильцам.

Менее всего ему хотелось бы слыть сборщиком квартплаты. Пусть даже весьма удачливым сборщиком. Пусть даже астрономически высокой квартплаты.

Он успешно притворялся, что является персонажем светской жизни, а вовсе не деловой. Он был просто элегантным и практичным молодым человеком. И изъявлял готовность обеспечить всем желающим такую же роскошную жизнь, какую вел сам.

В его непринужденный стиль, когда дела улаживаются между коктейлем и спектаклем, история скандального развода, синхронного с разорением, разумеется, вписалась почти идеально.

Всем было любопытно: что же теперь приключится со всем великолепием, к которому общество уже успело привыкнуть. Что будет с отелями в Нью-Йорке и Атлантик-Сити, пресловутым личным Boeing, лимузинами, 282-футовой яхтой Trump Princess, небоскребами, бизнес-центрами.

Всего лишь за 15 прошедших лет Дональд создал «империю Трампа», которая была куда менее стабильна, чем империя, скажем, Ротшильдов, зато гораздо более причудлива.

Он не был бизнесменом традиционного типа. Слово «банкротство» означало для него не больше и не меньше, чем слова «кредит», «налоги», «арендная плата». Слова не оказывали на него гипнотического воздействия, и он был вовсе не склонен впадать в панику.

Обнаружив, что стоит на грани катастрофы, он отправился договариваться с банками-кредиторами о… финансировании следующего проекта.

* * *

Когда в 1976 году с легкой руки избирателей азартные игры были официально разрешены в Нью-Джерси, в штате начался риелторский бум, к которому Трамп поспел раньше прочих.

Земля в новорожденном центре американского игорного бизнеса быстро стала такой же золотоносной, как некогда прииски Клондайка. Только здесь не нужно было намывать золото из горной породы – деньги сами сыпались с неба.

Трамп (фамилия которого, кстати, переводится – «козырь») скупал в Атлантик-Сити буквально все: земельные участки, жилые комплексы, отели, казино. Купил также и лицензию на ведение игорного бизнеса.

Он методично откупал казино и отели у Hilton и Holliday Inn, пока не стал самым крупным владельцем недвижимости на Восточном побережье. В одном лишь отеле, который он купил в Атлантик-Сити, было 1700 игральных автоматов, 123 игровых стола, более шестисот номеров, семь ресторанов, оздоровительный комплекс. (Этот монстр и получил впоследствии название «Замок Трампа».).

В начале 1990-х, обозревая свою империю, готовую в любой момент превратиться в обломки, Трамп быстро прикинул, откуда придет спасение.

После живописного краха, постигшего его в одночасье, Дональд Трамп, казалось бы, мог навеки распрощаться с идеей вновь стать солидным клиентом солидных банков. Тем более что солидным банкам он уже безнадежно задолжал.

Но у него оставалась лицензия на ведение игорного бизнеса.

Получение такой лицензии вылилось бы для любого новичка в годы ожидания и хлопот.

А азартные игры приносят $30 млрд в год – вдвое больше, чем телевидение и кинопроизводство вместе взятые.

Трамп соблазнил банки заманчивой картиной нескончаемого потока наличности, добился новых кредитов и новых условий выплаты долгов. Затем быстро и без шума переключился на игорный бизнес, вытеснив из дела прежних партнеров. Не ограничивая свою сферу влияния Атлантик-Сити, расширил ее за счет Лас-Вегаса, Нового Орлеана, Сент-Луиса.

Главным пунктом в этой программе, которую он называл своим возвращением в бизнес, была продажа акций игорных домов. И тут его поджидало неожиданное препятствие.

* * *

Чтобы зарабатывать миллиарды на азартных играх в Америке, нужно, оказывается, быть человеком с почти безупречной репутацией.

Разумеется, налоговая инспекция не полиция нравов. Но граждане, покупающие акции, хотят, чтобы моральный облик бизнесмена, эти акции к продаже предлагающего, соответствовал местным стандартам.

Ему никто не ставил в упрек развод с Ивонной – он исправно платил ей содержание и заботился о троих детях. Но кроме Ивонны, существовала еще и женщина, из-за которой, собственно, дело дошло до развода. И на этой женщине он – о ужас! – до сих пор не был женат. А она – о ужас!!! – была беременна.

Если Трамп хотел, чтобы акции распродавались, он не мог позволить себе роскошь выступать в роли отца незаконнорожденного ребенка.

Таким образом, в конце 1993 года было назначено бракосочетание.

Свадьба состоялась почти через три года после развода Трампа и Ивонны, и через два месяца после рождения младенца-девочки Тиффани, успевшей-таки появиться на свет вне брака.

Бракосочетание, разумеется, должно было символизировать и окончательное возвращение Трампа в большой бизнес. Так что сказать, что свадьба была пышной, значит не сказать почти ничего.

За спинами 1700 приглашенных в Plaza расположились 195 аккредитованных журналистов, 25 телекомпаний и 80 фотографов. К свадебному столу было заказано, помимо всего прочего, 70 фунтов черной икры и 1320 бутылок шампанского. Свадебный головной убор невесты был украшен 325 бриллиантами.

Ивонне осталось давать в женских журналах советы на тему «как вести себя при разводе» и поддерживать хорошие отношения с родителями Дональда, которые никогда не одобряли его новую пассию. Люди традиционного воспитания, они всегда горой стояли за сына, но полагали Ивонну милой женщиной и говорили, что если сын хочет содержать любовницу, то пусть и содержит себе без ущерба для семьи.

Меньше чем через год после заключения второго брака Трамп купил Empire State Building.

Ни одна другая сделка не могла бы с более вызывающей наглядностью символизировать окончательное возвращение на бизнес-Олимп.

Правда, говорят, что легендарный 102-этажный небоскреб приносит мизерную прибыль – не более $1,9 млн в год. Однако Дональд Трамп из тех, кто умеет обратить символическую ценность во вполне реальный доход.

Карьера хиппи. Ричард Бренсон (Sir Richard Charles Nicholas Branson), род. в 1950.

Место действия: Великобритания.

Сфера интересов: от продажи музыкальных дисков до авиаперевозок.

Владелец компании бренда Virgin (360 различных компаний). В 2008 занимал 236-е место в списке самых богатых людей мира. Состояние оценивается в $4,4 млрд.

Ричард Бренсон начинал в 16 лет с выпуска студенческого журнала, не приносившего ни цента прибыли. Через четверть века он увеличил собственный капитал до £180 млн. Сегодня Бренсон владеет второй по величине британской авиакомпанией, несколькими телеканалами, сетью музыкальных магазинов, самым популярным лондонским клубом для гомосексуалистов и небольшим заводом, который выпускает 40 млн презервативов в год.

Богатство Ричарда Бренсона вполне сопоставимо с его авантюризмом. Он едва не погиб, перелетая на воздушном шаре через Атлантику, пару раз тонул, серьезно рисковал, лично спасая английских заложников в Ираке.

Бренсон – человек года издания 1968, эпохи антивьетнамских демонстраций и сексуальной революции. Он одевается с присущим всем хиппи безвкусным демократизмом, носит волосы до плеч и редкую бородку на манер Брайана Джонса. Живет на барже. Все свои миллионы, как золото из известного камня, он извлек из воздуха, из чистого пафоса – из молодежного бунта 1960-х годов.

* * *

«Могу вам предсказать, молодой человек: вы окажетесь в тюрьме или станете миллионером», – сказал юному Бренсону директор Staw-school, частной привилегированной школы.

Отец Ричарда был потомственным юристом, а мать – стюардессой. Чтобы поступить в Оксфорд, ему следовало учиться еще пару лет. Но он счел, что его ожидают дела поважнее.

В 1967 году в Великобритании все говорили о либерализации образования. Считалось, что молодежь, во-первых, ущемлена и, во-вторых, ей есть что сказать.

Бренсону 15, и он уже готов действовать. Он составляет программу реформ Staw-school. Директор вынужден похвалить его за рвение.

Иллюзии юности, помноженные на бешеный энтузиазм, требуют незамедлительного воплощения. Бренсон бросается в «издательский бизнес». Цель – журнал для учащихся английских школ тиражом 35 тыс. экземпляров.

Отсутствие опыта с лихвой компенсировалось напором и нахальством. Из справочника «Who is who» были списаны адреса и разосланы письма всем знаменитостям без разбора: от кинозвезд до членов парламента, от архиепископа Кентерберийского до президента США Линдона Джонсона.

Ответы повалили валом. Каждый, буквально каждый, норовил как можно обстоятельнее высказаться о молодежных проблемах и приветствовал создание журнала.

Ричард убеждает родителей, что ему необходимо уйти из школы и жить в Лондоне. Первый номер «The Student» вышел в январе 1968 года.

Ванесса Редгрейв, Джон ле Карре, Генри Мур, Жан-Поль Сартр – любое издание могло позавидовать этой россыпи имен. Собственно качество статей интересовало юного редактора в последнюю очередь: лишь бы поострее и поживее.

Внезапно юноша становится широко известен. Vogue публикует о нем статью в рубрике «Британские таланты и их успехи». Журналисты умиляются его молодости и энергии: маленький студент, его телефон звонит, не умолкая. Грандиозный успех!

На самом же деле Бренсон блефует: озорно, но почти умело. Во время интервью приятели названивают из ближайшего автомата, тираж своего журнала он, распахнув пошире глаза, преувеличивает в десятки раз. Сколько экземпляров реально продано, не знал вообще никто. Пожалуй, что и он сам.

Редакция жила за счет рекламодателей, которые выкладывали деньги за редкое обаяние юного нахала: даже по телефону он был способен убедить кого угодно.

«Я – Ричард Бренсон. Мне 18. Я издаю журнал, цель которого – сделать что-нибудь действительно полезное для молодежи», – эта затверженная как молитва формула, произнесенная, однако, с неординарной живостью (и это в 248-й раз!), открывала перед ним двери и… некоторые кошельки.

Появились влиятельные друзья. Среди прочих – актриса Ванесса Редгрейв. Вместе с ней во главе десятитысячной демонстрации против войны во Вьетнаме Ричард прогулялся однажды к американскому посольству. Толпу разогнала конная полиция.

Через 15 лет Ванесса Редгрейв, знаменитая к тому же еще и редким постоянством в борьбе за всевозможные права, попросит у Бренсона денег для Революционной рабочей партии, но он деликатно откажет.

«Я придерживаюсь левых взглядов ровно до тех пор, пока полагаю их здоровыми и рациональными», – объяснит он тем же самым журналистам, которые через завалы мусора пробирались в тот из закоулков его редакции, где юный Ричард «играл в телефон».

В этот период свой деятельности он получал мизерную прибыль, но колоссальный опыт. Жизнь ненавязчиво подсказала ему тактику его дальнейшего бизнеса. Все последующие годы он будет, в сущности, точно так же делать «что-нибудь полезное для молодежи».

Тогда же он открыл в себе дарование побуждать людей работать совершенно бесплатно. Он как-то так неназойливо все умел обустроить и нечто такое, особенное, произнести вслух, что ему были готовы услужить из симпатии или солидарности.

* * *

В 1994 году мировая рок-общественность праздновала 25-летие Вудстока. Этот фестиваль под Нью-Йорком собрал в августе 1969 года 400 тыс. человек, которые три дня в свое удовольствие просидели в грязи, не обращая внимания на переполненные уборные, три смерти, два рождения и четыре выкидыша.

Фестиваль 1970 года количеством колючей проволоки напоминал уже концентрационный лагерь. Социальный бунт 1960-х близился к концу.

Точнее, он менял природу: хиппи стали приезжать на фестивали не столько послушать музыку, сколько поторговать. Их сборища стали напоминать восточные базары. Самым прибыльным здесь бизнесом стала торговля пластинками.

В это время одна из подружек Бренсона оказалась беременной – он был вынужден устраивать ее на аборт. Бюрократические сложности, сопровождавшие эту процедуру, натолкнули его на мысль открыть консультационный центр для молодежи. У дверей редакции сразу выстроилась очередь из будущих матерей, алкоголиков, геев и лесбиянок.

Ежедневно почтальон доставлял сотни посылок с анализами мочи. Вчерашние издатели превратились в психологов и юристов. Центр существует и по сей день. Он оказался самым долгосрочным проектом Ричарда Бренсона.

Следующей затеей стала продажа грампластинок по почте с 10–15-процентной скидкой. Ричард мало понимал в музыке, зато умел договориться о выгодных оптовых закупках.

Стив Льюис, пришедший к Бренсону работать музыкальным консультантом, вспоминает: «Иерархии в фирме не было вообще, я ощущал себя как бы в банде, во главе которой – Ричард. Это была не работа, а наслаждение».

Дымок марихуаны приятно разнообразил процесс упаковки пластинок. Вскоре были открыты два магазина на Оксфорд-стрит. К тому же Бренсон занялся продажей одежды для хиппи.

Потенциальный покупатель не мог не отнестись благосклонно к фирме, директор которой расхаживал с длинными нечесаными волосами и в засаленном цветастом свитере.

Тогда же компания обрела свое имя – Virgine – «девственность». Оно показалось ужасно забавным приятелям Ричарда. Пожалуй, это было единственное, чего в его фирме хронически не хватало.

* * *

Его принес Virgine человек с глазами спаниеля, мать которого страдала маниакально-депрессивным синдромом (мальчик вырос болезненным и замкнутым).

Мальчика звали Майк Олфилд. Сегодня – это культовая фигура рока. В 1971 году ни одна из фирм не желала выпускать его пластинку.

Бренсон, вечно путающий рок-звезд с оборванцами, звонившими в дверь, чтобы получить милостыню – был совершенно очарован и Олфилдом, и его сочинениями.

Он носился с Олфилдом буквально как с писаной торбой, поселил в Мейоноре на своей студии звукозаписи и через два года выпустил его первую пластинку «Tubular Bells». Колоссальный успех!

Джон Пил, один из суперавторитетов в рок-критике, написал в Listener: «пластинка такой силы, энергии и подлинной красоты представляется мне первым крупным достижением, созданным рок-музыкантом, в истории музыки».

«Tubular Bells» принесли Бренсону первый миллион фунтов стерлингов, который питал Virgine на протяжении трех лет.

После такого куша Бренсону даже хватило наглости предложить контракт Rolling Stones (те согласятся сотрудничать с Virgine только 15 лет спустя).

Получив отказ, глава фирмы решил сам пестовать новых звезд. Те оказались на редкость невоспитанными детьми.

* * *

Так терроризировал Ричарда Бренсона его новый подопечный Макларен – менеджер Sex Pistols – группы, которой суждено было стать символом новой, пришедшей на смену хиппи, панк-культуры.

Макларен был свято убежден, что так называемое буржуазное общество совершенно необходимо третировать при посредстве темпераментных скандалов. И случаются времена, когда именно на «скандалитете» можно неплохо заработать.

Ричард Бренсон охотно присоединился к этому мнению и предложил Sex Pistols контракт. Его не остановило даже то, что к тому времени уже две фирмы звукозаписи добровольно отказались от музыкантов, несмотря на необходимость выплатить им неустойку в £100 тыс.

Sex Pistols называли Бренсона «этот кислый мистер» и полагали ниже собственного достоинства связываться с бывшим хиппи. Очевидно, они все же преодолели в себе этот дорогостоящий, в данном конкретном случае, предрассудок.

Презентация альбома «God, Save the Queen» завершилась арестом музыкантов. Женщины на фабрике отказывались упаковывать пластинку. Газетчики задохнулись от возмущения.

Благодаря скандалу стотысячный тираж пластинки раскупили за неделю.

Следующая пластинка (в несколько вольном переводе) – «Наплевать на муды» – спровоцировала судебное разбирательство.

Изворотливый Бренсон сумел найти эксперта-филолога, объяснившего суду, что английский аналог слова «муды» в XVIII веке был прозвищем священников. (Язык у них, согласно этой версии, был как-то нестандартно приделан к небу, и они постоянно несли всякую околесицу, за что и были так рискованно прозваны своими соотечественниками и современниками.).

Объяснение показалось правосудию Великобритании вполне убедительным. Словоупотребление сочли возможным, а дело закрыли. Скандал же в очередной раз «подогрел» продажи.

Бренсон выжал из Pistols все, что те способны были принести. Группа не стала вторыми Rolling Stones. Однако фирма Virgine шагнула в обнимку с Sex Pistols в новое десятилетие и избавилась от навязчивого имиджа 1960-х, переставшего приносить доходы.

Магазины по торговле вещами «hippie’s second hand» Ричард Бренсон закрыл. Зато прикупил пару островов в Карибском море, заодно с сотней певцов с Ямайки – для ямайкского хора.

* * *

Единственное, чему Бренсон не научился с годами, – разумному риску. Кажется, степень его авантюризма только возрастает соразмерно его успехам в бизнесе.

Три женитьбы и двое детей не сделали его ни менее темпераментным, ни более рассудительным.

Бренсон ненавидит снобов и как бы всегда доступен публике. Все еще обожает интервью, его хобби – водить журналистов за нос.

Один из посетителей его дома-баржи был изумлен легкомыслием, с которым Бренсон отказался от светского ланча с участием герцога Эдинбургского – как будто речь шла о паре кружек пива в пабе. У Бренсона, как обычно, были дела поважнее.

Когда он купил ночной гей-клуб, расположенный как раз напротив его банка, общественность сочла это неуместной шуткой. Между тем спекуляции на ставшей модной сфере не могут не приносить доходы.

Когда Бренсон вознамерился приобрести авиакомпанию, в его окружении не было ни одного человека, не выступившего бы против. Являться на неведомый тебе рынок услуг, где к тому же все роли давно распределены – это всегда отдает некоторым безумием.

Возможно, Бренсоном кроме редкого нахальства и чутья двигали и сантименты – его мать в юности была стюардессой.

Уже через четыре месяца после формального приобретения авиакомпании состоялся первый рейс Virgine Atlantic по маршруту Лондон – Нью-Йорк.

На борту: 70 корзин с шампанским, куча знаменитостей и даже несколько обычных пассажиров с билетами. В полете Бренсон успел дать сотню интервью.

Идея дешевого авиапутешествия (билеты продавали по демпинговым ценам) помогла VA втиснуться между крупными корпорациями. Имидж трансатлантического автобуса был, однако, крайне невыгоден в финансовом отношении. Позднее компания стала специализироваться на бизнес-классе и дальних маршрутах.

Сегодня Ричард Бренсон триумфально воплощает особую ипостась человека 1960-х годов – с толком устраивающего свое материальное благополучие под шумок чужих и собственных патетических словес.

* * *

В книге использованы материалы Алексея Алексеева, Елены Антоновой, Игоря Байковского, Ольги Будницкой, Евгения Васильева, Кирилла Гуленкова, Алексея Доспехова, Юрия Калашнова, Елены Кауфман, Полины Кибардиной, Ксении Киселевой, Романа Костикова, Сергея Левицкого, Людмилы Луниной, Яны Мальковой, Ии Моцкобили, Кирилла Новикова, Татьяны Плошко, Натальи Салтыковой, Евгения Сирина, Ангелины Сириной, Сергея Татевосова, Михаила Трофименкова, Анастасии Фроловой.