III. ПРОФИ.

1. Ностальгия: великая паническая скупка.

Когда четыре года назад действующий президент заявил, что не намерен переизбираться, рынок отреагировал на это всплеском энтузиазма. До этого рекордные объемы торговли отмечались во время конвульсивных распродаж 1929 и 1962 гг. Но заявление «я-не-буду-баллотироваться-на-новый-срок» инициировало новую панику: массовое стремление покупать. Тогда-то и были зафиксированы новые рекордные объемы.

По сравнению с шумихой вокруг Вьетнама и ситуации в наших мегаполисах паника на Уолл-стрит может показаться пустяком. Ноль — на весах космических проблем. Но паника все-таки была, и весьма интересная для каждого, кто интересуется проблемами массовой психологии. Она интересна потому, что имела обратный характер и для нее явно требовалась новая строчка в словаре. Старая дефиниция в словаре издательства Random House гласит:

Па-ни-ка (сущ.)…..3. Финансовая: внезапно распространившиеся опасения в отношении финансовой ситуации, которые приводят к сокращению кредитования и массовой продаже ценных бумаг по бросовым ценам в стремлении получить денежные средства.

Это словарное определение. Обо всем прочем можете расспросить своего дедушку. Рев в торговом зале биржи достигает пика. Телефонные линии перегружены. Объем торгов бьет все новые и новые рекорды.

Теперь вы понимаете, что это была самая настоящая паника: внезапно распространившиеся опасения и сокращение кредитования. Отличие 1968 г. заключалось в том, что на этот раз по бросовым ценам предлагались деньги в стремлении получить как можно больше акций. Причем паника эта имела такие масштабы, что старый рекорд 1929 г. просто померк. Новый рекорд 1968 г. был связан с Великой панической скупкой. В целом это была гораздо более оптимистичная паника, от которой страдали разве что отдельные профессиональные инвестиционные менеджеры. Все остальные чувствовали себя гигантами мысли. Те, кто обычно пассивно наблюдал за тикером, почувствовали себя умными потому, что акции, которые они забыли продать, вдруг резко взлетели. А брокеры поняли, что они гениальны, по той причине, что их фирмы достигли уровня прибылей, ожидаемой к 1975 г., на целых семь лет раньше. Иначе и быть не может — отрасль, которая настолько опережает целевые показатели, просто обязана кишеть гениями. Президент решил не баллотироваться, надежды на мир породили бычий тренд. Но неужели причинно-следственные связи настолько просты?

Утром 1 апреля, в день, когда паника и началась, я завтракал с Беднягой Гренвиллом. Эпитет этот в определенном смысле ироничен. Бедняга Гренвилл управляет агрессивным фондом, а со своей внешностью — высокий, светловолосый, образчик породистого представителя истеблишмента — он мог бы работать моделью для демонстрации костюмов от компании Hickey-Freeman или сниматься в рекламе дорогих кантри-клубов. Так что в этом плане никакой бедностью и не пахнет. Одна из прапрабабушек Бедняги Гренвилла держала утиную ферму, и часть этого наследства все еще принадлежит семье. Вряд ли на их ферме осталось много уток, поскольку земля эта располагается вдоль Восточной Мэдисон-авеню, гранича с 59-й и 80-й улицами. В то же время трудно сказать, сколько наследников в сумме претендуют на этот пирог, плюс налоги на недвижимость, трасты и всякое такое. Гренвилла стали называть «беднягой» с того момента, как он в 1966 г. ликвидировал акции и ушел в деньги — $25 млн, а рынок развернулся и удрал в противоположном направлении. А если ты менеджер агрессивного фонда, то должен держать все средства в акциях, пока рынок идет вверх.

Прошло совсем немного времени, на дворе был март 1968 г., а Бедняга Гренвилл снова ушел в деньги, на этот раз в сумме $42 млн. А тут президент возьми да и скажи, что баллотироваться не будет, и в воздухе запахло миром. Бедняга Гренвилл за завтраком страшно дергался, потому что в прошлом году ему пришлось покрутиться, чтобы вообще остаться на беговой дорожке. Рекордсмены в этом дерби управляются с сотнями миллионов.

— Похоже, началась совсем новая игра, — сказал Бедняга Гренвилл. — Мне нужно срочно избавиться от наличности. Прямо сейчас.

Я решил остаться после завтрака, чтобы посмотреть, как Бедняга Гренвилл будет тратить $42 млн. Заодно я поинтересовался, зачем он продал такую уйму акций в последние несколько недель.

— Не то, чтобы они мне не нравились, — сказал Бедняга Гренвилл. — Но мне не понравилась ситуация с международными финансами. Я решил, что Вашингтон теряет контроль. А раз так, то им придется повысить учетную ставку, чтобы сохранить платежный баланс. А Джонсон — кто верит президенту Джонсону? А доверие в нашем деле — серьезный фактор.

— А теперь с международными финансами все в порядке, и ты веришь Джонсону, — сказал я. — И все это из-за одной фразы, произнесенной вчера вечером: «Я не буду баллотироваться на второй срок».

— Я не верю ни единому его слову, — ответил Бедняга Гренвилл. — Наверняка какой-нибудь трюк. И ситуация с международными финансами никуда не годится. Ну и что? Игра-то новая. И тут неважно, что правда, а что нет. Главное, что думают все остальные. Все фонды, которые мы с тобой знаем, уже навалились на это дело. Пора браться за телефон.

Мы взялись за телефон. Бедняга Гренвилл разместил заказ на 20 000 акций Burroughs по 170. Это $3,4 млн. В записной книжке Бедняги Гренвилла против Burroughs стояла максимальная цена 150, но игра-то была совсем новой. А еще Бедняга Гренвилл попытался купить пакет акций Mohawk Data по 140 и сделал бид на пакет Control Data. Это были те самые акции, которые помогли ему удержаться на беговой дорожке в прошлом году. Биржа открылась, мы ждали, пока рассосутся первые $20 млн, а тем временем трепались по телефону с другими менеджерами со всех концов страны.

— Ну, мы, может, отщипнем сегодня утром небольшой кусочек, — хладнокровно проговорил коллега с Западного побережья. Он был настолько крут, что сидел в своем офисе с 5.00. — Кстати, на прошлой неделе мы купили довольно много.

— Ситуация начинает вырисовываться, — сказал я Бедняге Гренвиллу. — Если на этой неделе рынок пойдет вверх, то окажется, что самые умные купили уже на прошлой неделе.

— Черта лысого «отщипнем», — буркнул Бедняга Гренвилл. — Я слышал, что у него наличности выше головы. Спорить готов, что он сейчас пытается купить мои Burroughs.

Бедняга Гренвилл позвонил брокеру, у которого разместил заказ на покупку Burroughs. Тот ответил, что торги по Burroughs еще не открылись. Как и на Control Data. Как и на Mohawk. В торговом зале полно покупателей-тяжеловесов. Зато продавцов нет. На какое-то время биржа — этот гигантский аукцион — практически остановилась. Бедняга Гренвилл принялся грызть ногти. Он снова позвонил брокеру и поднял свой бид до 172.

— Для торгового зала в такой день, как сегодня, это чертовски крупный заказ, — сказал брокер. — А вы не пробовали брокерские дома?

Брокерские дома — это фирмы на Уолл-стрит, которые организуют крупные сделки, блоки, типа 30 000 акций Бедняги Гренвилла. Мы позвонили в два брокерских дома. В одном из них сказали, что, пожалуй, смогут купить для Гренвилла приличный блок в 30 000 акций Burroughs. По 200 за штуку.

— Ворье. Разбойники с большой дороги, — сказал Гренвилл. — Это же на миллион долларов дороже, чем было в пятницу. Эти миллионы что, на деревьях растут?

Пришли первые цифры с биржи. Объем бил рекорды. Индекс поднялся на 17 пунктов.

— Ты посмотри, как столпились, сволочи ненасытные, — сказал Бедняга Гренвилл.

Позвонил брокер насчет Burroughs. Акции шли по 184. И открылись они солидным гэпом, т. е. не росли потихоньку, по пункту-другому за раз, а сразу начали торговаться на целых 15 пунктов выше цены закрытия в пятницу.

— Идиоты, — сказал Бедняга Гренвилл. — Они что, думают, война закончится за один день? Они не знают, что корейская война длилась еще два года после того, как начались переговоры? Ладно, возьму по 184.

Брокер обещал перезвонить, что и сделал через несколько минут.

— Так сколько я смогу купить по 184? — поинтересовался Бедняга Гренвилл.

— Нисколько, — сказал брокер. — Burroughs идут по 189.

— Безумие, — сказал Бедняга Гренвилл. — Посмотри, может, удастся взять по 188?

Бедняга Гренвилл изучал компанию Burroughs, беспокоился насчет того, когда ее компьютерный бизнес начнет приносить прибыль, и даже сам попробовал одну из их новых счетных машин. Он долго взвешивал цену, которую готов был заплатить за ее акции. А теперь за какие-то два часа он поднял свой бид на Burroughs со 150 до 170, потом до 172, до 184, до 188. И по-прежнему не мог купить ничего. Он снова позвонил брокеру.

— Так сколько у меня акций Burroughs? — спросил он.

— Ни одной, — сказал брокер. — Burroughs идут по 191.

Подошло время ланча. Мы послали за сэндвичами. Объем торгов бил рекорд за рекордом — каждую минуту. Лампочки на телефонах мигали каждые полминуты. Гренвилловские Mohawk и Control Data тоже улетели далеко за пределы его бида.

— Господи, — сказал Бедняга Гренвилл. — Уже половина первого, а у меня до сих пор $42 млн наличными.

Так оно и было. Бедняга Гренвилл преследовал своих фаворитов, но они ускользали от него. Пока что он не купил ни единой акции.

— Рынок зашел слишком далеко и слишком быстро, — сказал Бедняга Гренвилл. — Мы купим, когда произойдет коррекция. Должен же кто-то фиксировать прибыль.

Коррекция действительно произошла — около половины второго. Длилась она примерно три минуты. Бедняга Гренвилл прозевал ее, потому что жевал сэндвич с беконом, помидором и листиками салата. Да и в любом случае, трехминутный откат рынка вряд ли поможет, если тебе надо потратить $42 млн. Теперь Бедняга Гренвилл готов был уцепиться даже за соломинку.

— Каждый фонд в стране сегодня показывает рост на 3 %, — сказал он. — За неделю он дойдет до 8 %. За две недели — до 15 %, а у меня до сих пор на руках эти проклятые $42 млн.

Бедняга Гренвилл написал эту цифру на страничке блокнота и с ненавистью уставился на нее.

— Я понял, — сказал он. — Попробуем покупать те акции, по которым у хедж-фондов короткие позиции.

Вам, вероятно, известно, что хеджевые фонды играют по обе стороны рынка. Они увеличивают финансовый рычаг, продавая одни акции в короткую^[18] и покупая другие акции. При значительном росте рынка они, естественно, выкупают то, что продали без покрытия. Нам понадобился пяток телефонных звонков, чтобы узнать, какие блоки акций были проданы в короткую. Теперь мы могли их поприжать, скупив те акции, которые им придется покупать. Мы позвонили в один хедж-фонд, чтобы просто поболтать.

Там царила параноидальная недоверчивость. Они подняли мосты и готовились лить смолу с крепостных стен. У них своих проблем было по горло. Объемы торгов устанавливали все новые и новые рекорды.

— Один мой приятель покупает овцеводческую ферму, — со вздохом сказал Бедняга Гренвилл. — Гораздо более мирный и продуктивный способ зарабатывать на жизнь.

— С твоим чувством нужного момента, — сказал я, — ты бы распродал отару за день до того, как всем вдруг захочется бараньих котлет.

— Нам нужно хоть что-то купить, — сказал Бедняга Гренвилл. — Не могу же я просто сидеть на этой куче денег. Буду выглядеть дурак дураком. Да меня вышвырнут из профсоюза менеджеров агрессивных фондов! Садись на телефон и подсобери какие-нибудь слухи. Будем покупать на слухах.

На слухи много времени не понадобилось. Слух обычно звучит так: «Я слышал, что акции XYZ подрастут на четыре доллара, но Уолл-стрит еще этого не поняла». Неважно, почему подрастут и почему не осознала. Завтра этих акций уже не будет.

Мы принялись покупать. Мы покупали и покупали. Звонили телефоны, пальцы давили на кнопки, а суматоха была что надо. В конце дня я помогал Бедняге Гренвиллу разбирать листки с записями о сделанных приобретениях, усыпавшие пол офиса, словно свежевыпавший снег. Там были записи о покупке акций, о которых Бедняга Гренвилл и в жизни не помышлял. Единственное, чего там не было — так это его любимцев, улетевших под небеса: Burroughs, Control Data и Mohawk.

— А это еще что за хреновина? — изумился он. — Union Carbide? Компания-дедулька? Ты с ума сошел! Сто тысяч акций Union Carbide?!

Сто тысяч акций Union Carbide — это приличный блок, примерно на $4 млн.

— Я Union Carbide не покупал, — сказал я. — Я переключил этого типа на ожидание. Наверное, после этого ты с ним и заговорил. Звонили-то все четыре телефона.

— Не покупал я никакой Carbide, — сказал Бедняга Гренвилл. — В жизни не купил бы такое старье, как эта Carbide.

— Ну так и я ее не покупал, — сказал я.

Мы посмотрели друг на друга, а потом на замусоленный обрывок бумаги с карандашной записью.

— Значит, она сама к нам приблудилась, — сказал Бедняга Гренвилл. — Ну и черт с ней. Купим ей теплого молока и подстилку.

На следующий день Бедняге Гренвиллу позвонил репортер из New York Times и стал расспрашивать, что тот купил. Бедняга Гренвилл быстро учится, поэтому он был готов к таким вопросам. «Наш фонд, — сказал он, — не поддался панике и не стал гоняться за безумно переоцененными акциями вроде Burroughs и Control Data. Во времена полной неразберихи мы делаем ставку на реальную стоимость. Например, Union Carbide, недавно пристроившая несколько цехов. Это привлекает. Проделав тщательное исследование, мы убедились, что химия вот-вот пойдет вверх».

И что вы думаете? Не успели мы оглянуться, как Newsweek уже цитировал слова Бедняги Гренвилла о реальной стоимости во времена полной неразберихи. Еще четыре фонда купили Union Carbide. Гренвилл — мыслитель государственного масштаба.

Газетные заголовки намекали на причинно-следственные связи: рынок пошел вверх благодаря надеждам на прекращение войны, акции растут благодаря экономическому буму. Но настоящую причину этой панической скупки раскрывали не заголовки. Ее раскрывала статистика. К 22 марта, за восемь дней до начала Великой панической скупки, взаимные фонды «нагренвиллили» себя до предела, переведя в наличные $3,4 млрд только потому, что в их глазах все выглядело как-то мрачновато.

Это на один миллиард превышало «нормальный» уровень, к тому же в эти $3,4 млрд не входили деньги пенсионных и университетских фондов, которые тоже начали включаться в агрессивную игру. Цель агрессивной игры — прийти к финишу первым, получить акции, которые вырастут больше других. Но чтобы купить акции на дне, их надо сначала продать, ведь для покупки требуются деньги. Естественно, не каждому удается первым вернуться в игру, а когда происходят кардинальные повороты в войне и политике, то рывок в любую сторону может быть достаточным для паники. Нужен лишь толчок.

«Результативность» — новое слово в словаре фондов, однако вкус к быстрому росту дело отнюдь не новое. Вот что писал лорд Кейнс в 1935 г.:

Социальной целью здравых инвестиций должна быть победа над темными силами времени и невежества, окутывающими наше будущее. Актуальная же, частная цель наиболее искусных инвестиций ныне — это «выхватить свой револьвер раньше», как удачно определяют такую ситуацию американцы, т. е. перехитрить толпу и перебросить поддельную или обесценивающуюся валюту другому. Это битва умов за то, чтобы лучше другого предвидеть общепринятый базис оценки на несколько месяцев вперед… При этом не обязательно наличие простаков из публики, которые отдаются на съедение голодным профессионалам. Эту игру профессионалы вполне могут вести друг с другом. Кроме того, совершенно не обязательно цепляться за веру в то, что общепринятый базис оценки имеет долгосрочную валидность. Происходящая игра — это игра в «снап», в «старую деву», в «музыкальные стулья». Это развлечение, в котором победитель должен сказать «снап!» не слишком рано и не слишком поздно. Это развлечение, где победитель должен успеть сплавить «старую деву» соседу, прежде чем игра закончится. Это развлечение, где победитель должен успеть схватить стул для себя, когда музыка умолкла. В эти игры можно играть живо и с удовольствием, хотя все игроки знают, что «старая дева» так и ходит из рук в руки за карточным столом, а когда музыка умолкнет, кому-то из игроков окажется не на чем сидеть.

Иногда мне кажется, что эти строки из «Общей теории занятости, процента и денег» никогда не потеряют своей значимости. В игры играли и играют живо и с удовольствием, броски из одной стороны в другую становятся более резкими и сильными. И все это определяется не новостями, а климатом, атмосферой и психологией. Какой-нибудь Коперник рынка мог бы сказать, что новости не меняются — меняется то, как мы их воспринимаем.

2. Неудачный сеанс коллективной психотерапии для полутора тысяч профессиональных инвесторов. Ангел возмездия в главной роли.

Скачки действительно стали сильнее, а жизнь текла без осложнений в течение семи-восьми месяцев после речи президента Джонсона. Брокерские фирмы, работавшие с широкой публикой, открыли новые отделения и прочесывали провинцию в поисках новых агентов. Акции всех компаний выросли раз в десять. Довольно многие из них имели в названии слово «компьютер» или же каким-то иным образом намекали на то, что связаны с обработкой информации. Другие имели отношение к фастфуду, гамбургерам и курятине. Были и сети домов престарелых, и мы внезапно открыли для себя, что гериатрия стала процветающим бизнесом. Молодые люди с бакенбардами в рубашках от Меладандри превращали $5000 в полмиллиона за разговорами с другими молодыми людьми с бакенбардами. Возраст стал серьезной помехой. Никто старше тридцати не мог понять рынка. Но все знали, что рано или поздно это кончится.

Один популярный журнал попросил меня, чтобы я объяснил их читателям, что же все-таки происходит. Я нарисовал сцену в стиле Феллини:

Мы все — на великолепном балу, где в бокалах искрится шампанское, а в летнем воздухе звенит негромкий смех. Но мы знаем, что по правилам игры в какой-то момент Черный Всадник ворвется через распахнутые двери террасы, растопчет и разгонит присутствующих. Тот, кто успеет уйти, спасется, но бал так великолепен, что никто не хочет уходить раньше времени. Поэтому все спрашивают: «Который час? Который час?» — однако на часах нет стрелок.

Конечно же, Черный Всадник появился, и большинство все еще было на балу. В той же статье я написал, что рынок — сущая бессмыслица для каждого, наделенного чувством истории. Чтобы играть, надо нанять Мальчика. Мальчик будет покупать акции, которые смогут вырасти в цене в 10 раз, в местах, куда любой другой побоится сунуться. Мальчику можно платить $1,5 в час плюс еда и жилье, а он еще и газоны вам будет стричь по выходным. Мое сатирическое выступление не возымело никакого действия, и это мягко говоря. К тому же цена услуг Мальчика оказалась слишком низкой. Сразу же после панической скупки 1968 г. я отправился с ежегодным визитом в Гарвардскую школу бизнеса. Во время лекции я спросил студентов, кто из них собирается работать на Уолл-стрит. Поднялся лес рук. Раньше большинство из них хотело бы поступить в Procter and Gamble или General Motors, но главная игра теперь происходила не там. И, конечно же, ни один из них не собирался работать за $1,5, включая стрижку газонов. Они считали, что $20 000 в год были бы справедливыми для начала, а самые бойкие хотели управлять хедж-фондом и получать 20 % от прибыли. В конце концов, они весь год играли в «бумажные портфели» с прекрасным результатом, анализировали сложные варианты, а некоторые уже два-три года всерьез играли на бирже. К концу занятий я начал потихоньку раздражаться: стало ясно, что прежний бизнес-скряга явно вышел из моды и вымер как вид. Некоторые из студентов уже около года работали в хедж-фондах, и нередко за очень приличную плату. Нынче такие вещи редкость, но в те дни все финансовые институты были одержимы экспансией и нанимали всех подряд.

Этими институтами — взаимными фондами, инвестиционными фирмами и университетскими фондами — начало управлять новое поколение. Прежнее поколение было сосредоточено на сохранении капитала, и инфляция нанесла ему серьезные раны. Макджордж Банди из Фонда Форда, самого крупного из всех, разразился памятной всем гневной речью:

Мы осознаем риск нетрадиционного инвестирования, но настоящий экзамен на результативность в управлении денежными средствами — это результат, а не мнение почтенных джентльменов. Нам представляется, что в долгосрочной перспективе осторожность стоила нашим университетам больше, чем непредусмотрительность или избыточный риск.

Фонд Форда выделяет огромные суммы университетам и колледжам, поэтому заявление Банди читали с религиозным почтением. Действительно, до сих пор не результативность, а респектабельность была целью большинства университетских фондов — вывод из речи Банди вполне очевиден. Никто не хотел, чтобы его заподозрили в осторожности. Колледжи и университеты продали часть имевшихся у них облигаций и увеличили свои позиции на рынке акций. Они велели своим консультантам по инвестициям охотиться за небольшими быстро растущими компаниями вроде тех, что вывели Рочестерский университет из финансового небытия на пятое место в стране всего за 10 лет. У взаимных фондов было свое собственное дерби, потому как потенциальным клиентам они могли продемонстрировать разве что результаты предыдущего года. Трастовые отделы в банках были немножко подавлены, потому что трастовое законодательство требовало от них осмотрительности, но определение этого слова стало гораздо растяжимее, и некоторые из них учредили специальные фонды акций, нацеленные на результативность.

Таким образом, этот бум устроили не какие-то жадные личности, собирающие слухи в транспорте, парикмахерских и в других местах. В наши дни рыночная лихорадка уже не может вспыхнуть без участия солидных организаций.

Всего лишь один пример: компания National Student Marketing. Ее акции купили Bankers Trust и Morgan Guaranty, пенсионный фонд General Electric, Northern Trust Company, Чикагский, Гарвардский и Корнеллский университеты, а также Continental Illinois Bank. И это далеко не полный список. Символ результативности и эпохи Go-Go Джерри Цай держал 122 000 ее акций в своем фонде Manhattan Fund. Акции National Student Marketing рекомендовали такие уважаемые фирмы, как Kidder, Peabody и Eastman, Dillon, а также Roberts, Scott &Company, W. C. Langley &Company, Loewi &Company. Кортес Рэнделл, тридцатичетырехлетний гений, создавший National Student Marketing, стоил $50 млн, имел персональный шестиместный самолет, двадцатиметровую яхту со спальными местами для дюжины пассажиров, личные апартаменты в Waldorf, три классных машины, аэросани — и был в центре внимания как аналитиков, так и трейдеров. Если верить рынку «слухов», у Рэнделла была концепция, над которой проницательным аналитикам стоило поразмыслить.

National Student Marketing нанимала студентов для проведения рыночных опросов, расклеивания постеров и раздачи буклетов. Это был план создания своеобразного франчайзингового предприятия, нацеленного на «рынок молодых» — на 40 млн американцев в возрасте от 14 до 25 лет, способных потратить в год $45 млрд. С помощью андеррайтеров с Уолл-стрит и дилеров, проводивших активную разведку, National Student Marketing в 1968–1969 финансовых годах поглотила 23 компании, включая турагентство, страховую компанию, ориентированную на молодежную клиентуру, производителя фирменных университетских колец и перстней и завод по производству пивных кружек с эмблемами колледжей и университетов. Акции National Student Marketing продавались по цене, в 150 раз превышавшей прибыль, — настоящая Супервалюта! И даже при этой цене брокеры рекомендовали их акции как «привлекательные для долгосрочных вложений».

Наше общество динамично изменяется во многом благодаря росту и влиянию нынешних образованных инвесторов в колледжах и университетах… экономической силе студенчества… которую не сумели рассмотреть рыночные эксперты. National Student Marketing первой взялась за ликвидацию разрыва между поколениями: корпоративными клиентами с их предложением товаров и услуг и молодежным рынком с высокой покупательной способностью.

Проповедуя доктрину своей компании по всей стране, Кортес Рэнделл сообщал о чистой прибыли в $3,2 млн, приговаривая, что это только начало.

Скептичный обозреватель журнала Barron's Алан Абельсон с присущей ему въедливостью проделал расчеты. Прибыль National Student Marketing за 1969 финансовый год учитывала три компании, которые были куплены, но не успели внести вклад в результаты истекшего года, и пять компаний, которые еще даже не дали согласия на слияние. Абельсон вычел из операционной прибыли эти новые компании (достаточно простое арифметическое действие) и в результате получил убыток в $600 000 вместо прибыли в $3,2 млн.

Но акции продолжали расти. В штаб-квартире компании было 60–70 менеджеров среднего звена, заряженных новизной идеи и не скупившихся на представительские расходы. Однако на зеленых лужайках студенческих городков не все шло так гладко. Не все студенты спешили обклеивать стены постерами. Кое-кто из них предпочитал баскетбол и торговлю травкой, что шло вразрез с идеей NSM. Обеспечение функционирования компании становилось дорогим. В некоторых университетах был полный провал, а рекламная кампания с почтовой рассылкой оказалась катастрофой. Вместо поражающих воображение прибылей National Student Marketing показала полуторамиллионный убыток только за первый квартал 1970 г. Цена акций упала с 36 до 1¹/₂.

Не знаю, что сделали со своими акциями Morgan Bank, Northern Trust, Continental Illinois, Bankers Trust, Manhattan Fund, а также Чикагский, Гарвардский и Корнеллский университеты. Во всяком случае, последнюю троицу в излишней осторожности уже не обвинил бы ни Макджордж Банди, ни Фонд Форда. Но упомянутые три университета вовсе не были исключением. Вермонтский и Сиракьюсский университеты держали акции Four Seasons Nursing Homes, которые за очень короткое время прошли путь от 91 до нуля. Рыночная стоимость портфеля фонда Оберлинского колледжа в 1970 г. упала на 25 %. Университет Темпл в 1967–1968 гг. увеличил долю акций в портфеле с 35 до 85 %. На вопрос, каким же был результат такой реструктуризации, инвестиционный консультант Girard Trust в Филадельфии ответил: «Ужасающим».

В атмосфере общей эйфории немногие профессионалы покинули этот бал до финального занавеса. Конечно, деньги, которые они теряли, не были их собственными — но чувствовали они себя все равно паршиво. В подавляющем большинстве это люди, нацеленные на конкуренцию, и они любят делать свое дело хорошо. Думаю, на одном из отраслевых мероприятий нам стоило бы вместе поразмышлять над тем, что же пошло не так в этой игре.

Одна из моих ролей в инвестиционном сообществе — и она мне очень нравится — это роль председателя на семинарах и конференциях. На одну из них ежегодно съезжается большое число руководителей трастовых отделов банков и менеджеров взаимных фондов. Она собирает людей с лучшими результатами, и они делятся мыслями о том, как им удалось добиться успеха, какие акции они купили недавно и, следовательно, рекомендовали бы купить остальным, что им видится в будущем и т. д. Конечно, на такой трибуне не всегда оказываются гении. Возможно, человек просто пошел на сумасшедший риск и на следующий год он потеряет 90 % капитала. А может, он, 51 раз подряд бросая монету, раз за разом выбрасывал орла. Неважно: цифры есть цифры, раз они есть — его место на кафедре. В этой плеяде мне ни разу не попадались неразговорчивые типы. Большинство охотно делилось взглядами на любую проблему: роль внешней политики в формировании инвестиционного климата, экономическая политика, социологические перемены и прочие предметы, которыми обычно занимаются академические гуру. У нас сформировалась и своя традиция: я ненавязчиво подкалывал выступавших, напоминая им о каких-то неудачах, вроде пакета акций, на котором они чуть-чуть погорели — в общем, играл роль раба, который во время триумфальных шествий в Риме стоял на колеснице позади триумфатора и шепотом напоминал ему, что слава — штука преходящая.

На мой взгляд, после тяжелейшего года Большого медведя было бы полезно снять кое-какие психологические камни с души, т. е. сделать так, чтобы кое-кто из недавних победителей поднялся на сцену и исповедался. В конце концов, у каждого профессионала в зале наверняка был свой неприятный секретец, собственный блок акций National Student Marketing, который он бросил в мусорную корзину в туалете, убедившись, что никто этого не видит. Вот они, профессионалы, толпящиеся в зале, каждый со своим грехом за пазухой. Можете представить, какой ущерб это наносило коллективному бессознательному всего инвестиционного сообщества?

Тогда-то я и подумал: а почему бы не провести сеанс коллективной психотерапии для полутора тысяч профессионалов? Недавние победители выйдут на сцену, встанут лицом к аудитории и поведают о том, что они не просто купили National Student Marketing, но и до сих пор держат их (на случай, если кто-то захочет купить), и более того, они положили эти акции на счета своих детей. В обществе анонимных алкоголиков человек делает шаг к исцелению тогда, когда он смотрит в глаза своим товарищам и говорит: «Меня зовут Джон Джонс, и я алкоголик». Мой сеанс должен был помочь не только тем, кто будет исповедоваться, но и тем, кто сидит в зале и в чьей душе творится то же самое. Возможно, некоторые из них начнут вскакивать со стульев и восклицать в слезах: «Я тоже покупал Four Seasons Nursing Homes!» И зал откликнется дружно: «Аллилуйя!» После чего все разойдутся чистыми как слеза и свободными от греха.

Поначалу все шло хорошо. Два прошлогодних победителя не без юмора рассказали о том, что они сделали и чего не сделают никогда в жизни. Они избавились от узкого взгляда на историю. Узкий взгляд на историю гласил, что хорошие акции, падающие в цене, нельзя продавать, потому что они снова вырастут. Они не будут загонять себя в ситуацию, чреватую неликвидностью, пусть даже это сулит золотые горы. Они не будут влюбляться в те или иные акции, прощая им сначала первое падение, потом второе и так до самого дна.

«Мы были невнимательны», — сказал один докладчик, что означало следующее: все внимательно следили за 10 или 15 акциями, но не обращали внимания на Вьетнам, Камбоджу, ФРС, Вашингтон, да и всю остальную планету. Другой докладчик заявил, что рассмеется в лицо тому, кто скажет: «Предложение акций ограничено». Еще один заметил, что больше не будет обращать внимания на существующих или потенциальных клиентов, особенно таких, кто, при твоем медвежьем настрое, говорит: «Ну так позвони мне, когда у тебя прибавится оптимизма».

Уютно расположившись в креслах, присутствующие демонстрировали дружелюбность и отзывчивость. Все шло превосходно. А потом я дал слово Дэвиду Бэбсону. Мне следовало бы предвидеть, что произойдет. Бэбсон — любезно-язвительный тип из Новой Англии, возглавляющий инвестиционно-консталтинговую фирму, шестую по величине в стране. Ему только что исполнилось 60. Последние пару лет он выступал в роли гневного проповедника. Фондовый рынок, по его словам, превратился «в национальную игру в кости». Если этому греху не положить конец, говорил он в других своих выступлениях, если этот «гигантский тотализатор» не остановить, придется вмешаться правительству.

Бэбсон как-то рассказывал мне, что когда он приехал из Гарварда на семейную ферму в Глостере, штат Массачусетс, чтобы рассказать об отличных оценках, которые он получил в этом престижном университете, его отец возился в саду. Бэбсоны живут в Новой Англии с 1630-х гг., однако они янки, а не «брамины»^[19]. Отец Бэбсона был не только владельцем фермы, но и местным ветеринаром. Бэбсон прошагал через все поле и сообщил отцу радостные вести.

— Это хорошо, — сказал его отец, — но ты дома уже 10 минут, а до сих пор не переоделся в рабочую одежду.

Бэбсон не всегда был гневным проповедником. В своих еженедельных бюллетенях он был оптимистом и быком в конце 1940-х — именно тогда, когда мнение большинства было довольно мрачным. Он и бюллетени-то начал выпускать потому, что в 1940 г., когда открыл консалтинговую фирму, «очередь у ее порога не выстроилась». По мнению Бэбсона, самые ценные человеческие качества — это трудолюбие и здравый смысл. Не ум, не хитрость — а именно здравый смысл. И эти качества рано или поздно приносят свои плоды. С трибуны Бэбсон перечислял «злодеев», к которым я вернусь ниже. Но в тот момент я его переспросил, действительно ли он считает, что ужасное положение нынешнего рынка — это вина профессионалов?

— Конечно, — сказал он. — А чья же еще? Профессионалы — люди, которые должны понимать, как управлять инвестициями, позволили втянуть себя в спекуляции.

— И что, по-твоему, следует делать? — спросил я.

Бэбсон оглядел присутствующих поверх очков.

— Некоторым из вас нужно уйти из этого бизнеса, — сказал он.

В зале раздались нервные смешки. Я спросил, кого конкретно он имеет в виду.

— У некоторых из них офисы прямо здесь, — сказал он.

Я заметил, что не знаю никого, у кого офис был бы прямо здесь.

— Некоторые из них сидят почти у самой сцены, — сказал он. — Когда потенциальный клиент спрашивает нас, на какой рост он может рассчитывать, мы отвечаем: 10 %. А тот говорит, что кто-то обещал ему 20 % годовых. Тогда мы спрашиваем, какой это Фред ему такое наобещал.

По чистому совпадению в зале были довольно известные менеджеры агрессивных фондов, которых звали Фред. Один — опять-таки совпадение — сидел с нами на сцене. (Позднее один из Фредов выразил недовольство тем, что его смешали с остальными Фредами.).

— Слишком много таких Фредов, — пробормотал Бэбсон. Он помолчал и добавил, — Можно ли позволять менеджеру, который всунул Parvin Dohrmann в клиентский портфель, и дальше работать консультантом?

Parvin Dohrmann в короткий срок съехала со 142 до 14.

— У меня тут список, — сказал Бэбсон. Он достал список и принялся читать. — Four Seasons Nursing Homes. Цена на максимуме 91. На минимуме — ноль. Банкрот. И каждый, кто купился на Four Seasons Nursing Homes…

— Дэвид, — сказал я негромко в микрофон.

Аудитория начала нервничать. То, что добродушное настроение растаяло, можно было слышать по звяканью стаканов о графины.

— Commonwealth United, — сказал он. — Максимум 25, нынешняя цена $1. Susquehanna, на максимуме 80, нынешняя цена 7. Unexcelled, максимум 68, нынешняя цена 4. И все это любимчики фондов и консультантов.

— Не читай весь список, — сказал я.

В зале скрипели кресла. Мой сеанс психотерапии приобретал малоприятный оборот. Кто же будет исповедоваться в грехах, когда его уже в них обвинили?

— Теперь компьютеры, — сказал Бэбсон. — Management Assistance, с 46 до 2. Levin-Townsend, с 68 до 3.

— Дэвид, — сказал я.

— Leasco Data Processing, с 57 до 9. Data Processing и Financial General, с 92 до 8.

— Дэвид, — сказал я, — ты уже перешел границу.

Он замолчал. В зале не раздавалось ни звука. Помнится, я подумал, может быть, катарсис изначально был неверной идеей. Может быть, правильнее было бы так: Грешники в Суровой Длани Разгневанного Бога.

— Спасибо, Джонатан Эдвардс^[20], — сказал я.

Оваций Бэбсон не удостоился.

Затем были вопросы из зала. Один вопрос был адресован лично Бэбсону — он-то и доказал, что в моей первоначальной идее было хоть какое-то зернышко смысла.

— Неужели вы не совершили ни одной ошибки, о которой можно рассказать здесь?

Этот вопрос был встречен аплодисментами.

Бэбсон ответил, что если поискать как следует, то парочка, наверное, найдется, но серьезных промахов у него не было. Фонд Бэбсона вырос вдвое за семь лет — другим это удавалось сделать в течение месяцев. Однако он продолжал расти, в то время как другие таяли на глазах.

— Председатель конференции спросил, в чем моя стратегия, — сказал Бэбсон. — Она у меня одна и та же. Что в этом году, что в любом другом. Здравый смысл. Пользуйся здравым смыслом.

Я спрашивал всех выступающих, вернутся ли более радостные времена. И все они отвечали, что рано или поздно вернутся. Все — кроме Бэбсона.

— Финансовая история Америки не знала такого надувательства, которое наблюдалось с 1967 по 1969 г., — сказал он. — Нынешнее поколение обожглось на этом так же, как предыдущее в 1929 г., и понадобится много, очень много времени, прежде чем что-либо подобное произойдет снова.

— Когда в 1932 г. я начал работать, — рассказывал Бэбсон позднее, — сталелитейное производство использовало 8 % своих мощностей. Я помню дни, когда трейдинг шел так вяло, что люди в торговом зале гоняли мяч. Лента тикера вообще не шевелилась, а Armour едва перевалил за $4 за акцию. После войны я продавал и покупал акции роста, когда нынешние агрессивные менеджеры еще игрались в песочнице. Бюро переписи населения предсказывало, что численность населения США составит 165 млн — в 1990 г.! Тогда я был радикалом. Теперь я, возможно, жмот и скряга, но времена меняются, меняется и экономика. Новая группа должна вырасти из песочниц, а раны должны затянуться, прежде чем человек снова отважится на такие авантюры.

Я сказал, что это звучит оптимистично.

— Может быть и так, но здравый смысл поможет в любом случае.

Вот бэбсоновский список злодеев:

1. Движение за создание конгломератов, «с его напыщенной болтовней о синергии и леверидже». 2. Бухгалтеры, подыгрывавшие заинтересованным в росте цен на акции руководителям компаний, которые относили к прибылям то, что прибылью не являлось. 3. «Современные» финансовые директора, которые смотрели на пенсионные фонды своих компаний как на новые центры прибыли и заставляли инвестиционных менеджеров пускаться в спекуляции. 4. Инвестиционные консультанты, опустошавшие клиентские портфели, пытаясь сдержать фантастические обещания, которые они раздавали направо и налево для привлечения клиентов. 5. Новая порода инвестиционных менеджеров, активно покупавших худшие из новых выпусков и прочий мусор, и андеррайтеры, которые сделали на них целые состояния. 6. Финансовая пресса, которая возвела в ранг гениев группу новичков, не имевших первейшего по значению качества, необходимого каждому, кто управляет чужими деньгами, — чувства ответственности. 7. Продавцы ценных бумаг, которые продавали эти акции вместе со сказочными историями о них, — а то и с максимальной торговой надбавкой — даже тогда, когда эти бумаги совершенно не отвечали потребностям их клиентов. 8. Лицемерные партнеры ведущих инвестиционных фирм, которые потирали руки, отправляя армии необученных трейдеров в атаку на еще менее знающих инвесторов. 9. Менеджеры взаимных фондов, стремившиеся стать миллионерами в одночасье и прибегавшие ко всем мыслимым и немыслимым трюкам, чтобы показать результативность на бумаге. 10. Портфельные менеджеры, нацеленные на простую стратагему: «Орел — я выиграл, решка — ты проиграл», что принесло им целые состояния на бычьем рынке, но превратило их портфели в пыль и прах, когда рынок стал медвежьим. 11. Аналитики по ценным бумагам, забывшие о профессиональной этике и превратившиеся в сказочников, что позволило целой армии мошенников захватить их некогда почтенные организации.

— Это список ужасов, творимых людьми нашей профессии, которые и подготовили все для самой безжалостной бойни за истекшие 40 лет, — сказал Бэбсон. — Врач из Покателло, штат Айдахо, сам бы в жизни не догадался купить Liquidonics и Minnie Pearl. И его сосед вряд ли сам загорелся бы желанием купить новый взаимный фонд имени Эльдорадо, у которого с тех пор половина денег уплыла в канализацию.

Ничего не скажешь, внушительный список злодеев. У меня такое чувство, что в тех краях, где живет и работает Бэбсон, за отсутствие здравого смысла тебя награждают не портфелем акций, а прочными деревянными колодками, в которых очень неудобно шевелить руками и ногами. В ретроспективе можно добавить, что бэбсоновский список довольно точен за исключением того, что кое-какие пункты по сути повторяют друг друга, а вина целиком и полностью возлагается на финансовую индустрию. Однако мы уже видели, что были и «суперзлодеи», которые помогли подготовить сцену для драмы: не учтенное в бюджете финансирование вьетнамской войны с сопутствующей инфляцией, а также устаревшая структура индустрии ценных бумаг. Четверо из злодеев Бэбсона были инвестиционными менеджерами, повинными в тех или иных грехах, трое были людьми из недр самой индустрии, — партнеры, трейдеры, аналитики — которые проигнорировали требования профессиональной ответственности.

Я привел здесь список Бэбсона для того, чтобы показать: и в самой отрасли шли поиски виноватых, так что не только вы до сих пор чувствуете себя обиженным, но и многие профессиональные менеджеры. И если вы купили долю «взаимного фонда имени Эльдорадо», то вместе с этими менеджерами и погорели.

Это подводит нас к еще одной мысли. Представим, что все эти дела с ФРС, рынком и скачками цен вас раздражают и нервируют. Вы хотите отдать их на откуп профессионалам. Вы идете в банк и даете ему добро на управление вашими финансами. Или покупаете долю во взаимном фонде. Как обстояли бы ваши дела в этом случае? (Все-таки стоит учесть, что многие фонды не были «фондами имени Эльдорадо», а большинство американских акций были бумагами не новичков, а солидных американских компаний. Возможно, они не принесли дохода своим инвесторам, но это могло произойти по целому ряду других причин, включая их собственные временные проблемы и более сложные рыночные механизмы.).

Упрощенные ответы уместно давать, пока нет ответа, основанного на статистике. Если вы купили взаимный фонд, который шел в рост, то ваш результат был хорошим. А такие фонды существовали. Если вы купили тот, что покатился вниз, то и ваш результат был неважным. Конечно, встречались и такие фонды. Были банки, которые давали людям прибыль, а были и такие, которые приносили клиентам убыток. То же самое относится к инвестиционным консультантам. Я затронул эту тему по вполне понятной причине. С деньгами что-то приходится делать, и тот факт, что вы их инвестируете, еще не гарантирует вам какие-то средние показатели. Кто-то приходит к финишу первым, кто-то последним, а человек всегда надеется оказаться ближе к победителям, чем к проигравшим.

Теперь обратимся к источникам. Они хорошо знакомы тем, кто работает в нашей отрасли и интересуется такими вещами. Вот некоторые из них: «Отчет SEC об исследовании институциональных инвестиций», особенно том 2 данного отчета; отчет Управления валютного контролера США; сборник «Банковские трасты: инвестиции и результативность», а также работы, проделанные рядом академических учреждений и организаций, в особенности Школой финансов Уортона при Пенсильванском университете. Последняя провела самое известное статистическое исследование. При поддержке Twentieth Century Fund оно было опубликовано Ирвином Френдом, Маршаллом Блюмом и Джином Крокеттом под названием «Взаимные фонды и другие институциональные инвесторы». Вдобавок, существует довольно много статей, наполненных математикой и статистикой, которые опубликованы в таких профессиональных журналах, как American Economic Review и Papers of the American Statistical Association. Вы также можете заказать компьютерные распечатки результатов работы фондов в фирме Lipper, а также статистические данные в фирме Weisenberger. По ряду причин мне пришлось изучать эти материалы по мере их публикации, а кроме того, у меня были встречи — пусть и не всегда долгие и исчерпывающие — с их авторами.

Масса ссылок здесь — защитная мера, потому что (как вы сами можете догадаться) говорим мы о вещах не самых радужных. Иной хорошо оплачиваемый менеджер может ведь полезть и в драку, если сказать, что взаимные фонды с хорошо оплачиваемыми менеджерами дают примерно такой же результат, как и портфель случайно выбранных акций. Именно это утверждает статистика — и здесь мы снова с нашими старыми знакомыми с первых курсов, сторонниками теории случайных блужданий. Вот ключевая фраза из уортонского исследования, выполненного под руководством Ирвина Френда:

Буквально все опубликованные правительственные и академические отчеты об исследованиях говорят о том, что результативность взаимных фондов в сумме не слишком отличается от результативности рынка в целом.

В уортонском исследовании взаимные фонды сравниваются с портфелями случайно выбранных акций, торгующихся на Нью-Йоркской фондовой бирже:

Взаимные фонды в целом за период 1960–1968 гг. показали более низкий результат, чем равномерно распределенные случайные инвестиции в акции Нью-Йоркской фондовой биржи, однако, за исключением низкорискованных портфелей, имели лучший результат, чем пропорционально распределенные случайные инвестиции.

Нам необязательно вдаваться в сравнения фондов (а равно и в рассуждения о том, взвешенными или не взвешенными были случайные портфели — уортонская группа работала и с теми, и с другими) и так называемых коэффициентов бета портфелей, или их уровней волатильности. В течение какого-то периода высокорискованные фонды — на которые возложил вину Бэбсон — способствовали повышению общей результативности индустрии фондов. Но поскольку уортонская группа завершила свое исследование в сентябре 1969 г., т. е. еще до того, как эти фонды попали на бойню, можно в общем сказать, что игра и здесь закончилась примерно с ничейным результатом. Эти статистические данные не учитывают комиссионные, которые взимают фонды — так что если вам пришлось эти комиссионные платить, значит вы стартовали с серьезным запозданием.

Иными словами, портфель случайно выбранных акций оказывается не хуже среднего взаимного фонда. Чикагский банк Harris Trust попробовал другой подход: сравнил фонды с индексами Dow Jones и S&P 500 за 25-летний период — до 1970 г. В половине случаев медианный фонд отставал от этих индексов. «Нет никаких доказательств, — говорит профессор Френд, — что какая-либо группа фондов может обогнать рыночные индексы».

Конечно, купить статистически случайный портфель невозможно, даже если ваш собственный портфель и выглядит как абсолютно случайный выбор. Нельзя реально купить и индексы: Dow Jones или S&P. Если вы хотите купить пай в фонде — или его эквивалент в трастовом департаменте банка — то вам приходится брать то, что дают, и надеяться, что фонд или банк займут с помощью управляющих место во главе списка лидеров, а не в его хвосте.

Но в уортонском исследовании есть еще один важный для потенциального инвестора фондов момент. С учетом риска корреляция результативности фондов в разные периоды времени — нулевая. Вот слова профессора Френда: «В последовательные периоды времени результаты одного и того же фонда могут быть непостоянными».

Иными словами, фонд, который давал хорошие результаты в 1966 и 1967 гг., может показать слабый результат в 1969–1970 гг.

Это важный момент, потому что многие инвесторы в первый раз покупали паи в фондах или продавали их в последние шесть-семь лет. Фонды, которые привлекли наибольшие средства в кратчайшие сроки, — это фонды, которые показывали самые впечатляющие результаты в короткие отрезки времени в прошлом. Инвесторы, купившие в 1967–1968 гг. доли фондов с самым значительным ростом в предыдущую пару лет, очень серьезно проиграли — больше, чем можно было бы ожидать от любой статистики. Фонд Джерри Цая Manhattan Fund, выросший на 39 % в 1967 г., упал на 6,9 % в 1968 г., на 10,15 % в 1969 г. и на 36,8 % в 1970 г. Gibraltar Growth Fund, стоявший на третьем месте в 1968 г., в 1971 г. числился на 481-м месте, после чего сдался и был поглощен фондом Dreyfus. Insurance Investors Fund — четвертое место в 1968 г. и 317-е в 1971 г. The Mates Fund, числившийся в некоторых списках под номером ОДИН в 1968 г., уже в 1971 г. был на 512-м месте среди 526 фондов. (Данные Arthur Lipper Corporation.).

Выводы довольно просты. Если вы хотите купить фонд — покупайте его, но не продавайте. Есть различные журналы, в том числе и Forbes, которые ранжируют взаимные фонды за несколько лет по всем видам рынков. Вам нужно смотреть больше, чем на год-два назад, чтобы вынести суждение о результативности фонда. Есть фонды и инвестиционные организации, которые приносили хороший результат своим инвесторам на протяжении многих лет, постоянно и регулярно, в условиях хорошего рынка и плохого рынка. И есть независимые инвестиционные консультанты, чья результативность еще выше. Конечно, нужно провести некоторую исследовательскую работу — но эту цену стоит заплатить.

Профессионалы как группа прошли через все случившееся не без потерь. Некоторые из них пострадали и лично, т. е. попросту вышли из игры.

3. Слова предостережения: Помни о них, о брат мой, в часы твоего триумфа.

Больше всех страдает клиент. Есть одна очень старая байка с глубоким смыслом. Гостя-клиента ведут вдоль стоящих у пристани дорогих яхт. Это яхта Моргана, эта — Гулда и так далее. В конце концов, клиент спрашивает: «А где же яхты их клиентов?» Брокеры берут с клиентов деньги в равной мере и за покупку, и за продажу акций, так что они получают свое в любом случае.

Однако в этот раз ситуация была иной. Клиенты могли потерять все, до нуля, но некоторые брокеры умудрялись опуститься и ниже этой отметки.

Два случая из списка жертв, к которым я имею какое-то личное отношение, не касаются брокеров — просто среди моих знакомых не так уж много брокеров. Поэтому о брокерских бедах и горестях — чуть позже.

Как-то летним вечером я сидел за рюмочкой с джентльменом, который собирался вернуться в Техас, откуда он был родом. Этот джентльмен пользовался репутацией смелого и открытого человека. За очень короткое время он получил известность и в здешних краях, а разок даже участвовал в одном из наших семинаров — эдакий счастливый новый миллионер. Теперь, когда хедж-фонд, которым он управлял, испарился без следа, вместо того, чтобы толкаться в Нью-Йорке, наш техасец решил вернуться на родину и попробовать снова найти себе дело. Мы поболтали о том, о сем, а потом он, поглядев на часы, сказал, что ему пора двигаться на автовокзал. Автовокзал?! Я ничего не имею против автобусов, но до Техаса путь неблизкий. Я предложил ему взаймы $41,05 — разницу в стоимости между авиабилетом и поездкой на автобусе. Он отказался.

— Не знаю, когда смогу вернуть этот долг, — сказал он. — Кроме того, из окна автобуса можно посмотреть на страну вблизи.

Вскоре после этого мне позвонил другой джентльмен, с которым я встречался лишь единожды и которого практически не знал. Можно ли поговорить со мной конфиденциально? Можно. Слышал ли я, что случилось с его фирмой? Я предположил, что фирма обанкротилась. Так и есть, подтвердил он. Обанкротился и он сам, поэтому сейчас распродает свою коллекцию вин. Он знал, что я интересуюсь винами, поэтому и решил обратиться ко мне.

Коллекция вин может представлять не меньшую ценность, чем коллекция марок, или столового серебра, или чего угодно еще. Тот, кто интересуется винами, обзаводится не просто коллекционным товаром, который со временем растет в цене, но вдобавок таким, который просто невозможно найти на рынке. Все эти вина уже куплены, а многие из них и выпиты — так что их не найти ни за какую цену. С карандашом в руке я внимательно слушал своего собеседника. Я приготовился услышать от него о трех ящиках такого-то вина, о ящике особо редкого такого-то и так далее.

— У меня четыре бутылки La Tâche шестьдесят второго года, — сказал он.

— Четыре ящика La Tâche, — повторил я. — Очень хорошо. И что вы за них хотите?

— Не четыре ящика, — сказал он. — Четыре бутылки. Я хочу $30 за бутылку. Она того стоит.

— Дальше, — сказал я.

— У меня три бутылки Chambertin-Clos de Bèze шестьдесят четвертого года.

Я начал мрачнеть.

— Расскажите мне о ящиках, — сказал я.

— Вина ящиками у меня нет, — сказал он. — Конечно, я могу поставить двенадцать бутылок в один ящик. Будет такой сборный.

Он прочитал мне весь список. Великолепные вина, подбиравшиеся в течение нескольких лет тщательно и со вкусом. Но по паре-тройке бутылок.

— Послушайте, — сказал я. — Это прекрасная коллекция. Но даже если оценить ее по максимуму, весь ваш подвал стоит примерно шесть сотен.

— Шестьсот пятьдесят — и все вино ваше, — сказал он.

— Не может быть, чтобы вы были разорены до такой степени, — сказал я. — В Техасе человек может потерять все, кроме своего дома и лошади. Должны же быть какие-то законы и в наших краях насчет того, что человек не может потерять последние двадцать бутылок вина.

— Я в долгах, — сказал он. — Так вас интересует предложение или нет? У меня ведь могут быть и другие покупатели.

— Если бы я разорился до последнего цента, — сказал я, — и они наложили бы лапу на вино, я спустился бы в подвал, открыл все бутылки и закатил такой праздник, о котором вспоминали бы еще полсотни лет.

На деле я предложил вот что. Я сказал, что привезу большой круг сыра «бри», свежего французского хлеба и штопор. Потом мы пригласим группу компанейских ребят, возьмем с них деньги за вход и проводим остатки его состояния с должными почестями.

Конечно, из этого ничего не вышло. Объявился покупатель, который предложил более значительную сумму — кажется, $730 — и все бутылки коллекционера уплыли от него одна за другой.

— И чем же ты занимаешься целый день?

Этот вопрос был обращен к Дэну, который раньше управлял счетами институциональных клиентов и фондом в одной из ведущих брокерских фирм. Биография Дэна была безукоризненной: Принстон, затем Гарвардская школа бизнеса. В последней фирме он проработал семь лет, а к приходу Большого медведя ему еще не исполнилось и сорока. Его портфели были весьма волатильными — и это сказано довольно мягко. Некоторые из них ранее демонстрировали великолепные результаты, но за волатильность ему пришлось дорого заплатить в условиях нынешнего рынка. Его личный портфель говорил о том, что хозяин — настоящий игрок: акции редко приносили результат без кредитного плеча (т. е. прибыли не росли с достаточной скоростью, если он не занимал денег и не покупал еще больше акций). Он обычно играл на рынке опционов и иногда на товарном рынке. И, хотя Дэн был партнером, т. е. пайщиком своей фирмы, было решено — «по взаимному согласию», как он выразился, — что ему следует уйти.

— Сначала было просто здорово, — сказал он. — Раньше я отсутствовал на работе только во время отпуска, чтобы провести хоть несколько дней с детьми, и так далее. Теперь я каждый день забираю их из школы, помогаю делать покупки. Я решил, что сейчас, когда Уолл-стрит проходит через период конвульсий и судорог, мне не стоит искать себе работу. New York Times я читаю каждый день. В смысле — действительно читаю. Раньше я проводил с газетой от силы десять минут. А теперь могу спокойно читать целых три часа. Я вообще-то не распространяюсь о том, что ушел с работы, — вряд ли это поможет моей репутации. На дворе стояло лето, и я каждый день ездил с детьми в парк. Лето — пора отпусков, а люди не знают, когда у тебя отпуск: в июне, июле или августе. Так что все думали, что я просто в отпуске.

Дэн умолк и через минуту продолжил свой рассказ.

— Я сходил на пару интервью, но было ясно, что устраиваться работу в тот момент неразумно. Не знаю, получил бы я работу или нет, но думаю, у меня были хорошие шансы. Но требовался переезд. Один работодатель хотел, чтобы я переехал в Хартфорд, другой — в Торонто. Я к этому не был готов. И начал задумываться: а чем вообще мне хочется заниматься до конца жизни? Может быть, с меня хватит этой финансовой суеты? Может, мне стоит попробовать себя на госслужбе? Но осенью… Осенью стало сложнее. Дети вернулись в школу, так что торчать в парке я уже не мог. Я сходил еще на пару интервью, но без особой надежды.

Я поинтересовался у Дэна, на что же он жил все это время. Он сказал, что постепенно распродал свои акции, а потом продал и свою долю в фирме, где до этого работал. Попробовал раз-другой сыграть на бирже.

Я спросил жену Дэна, нравится ли ей, что ее муж постоянно дома.

— Сначала мне это очень нравилось, — сказала она. — Да нет, не только в начале. Если твой муж работал как вол и был в постоянных разъездах, то, конечно, приятно, когда он дома во время ланча, когда он помогает с покупками, когда занимается с детьми. Но время от времени он падал духом, и тогда с ним надо было вести себя осторожно. У него случались приступы и депрессии, и гнева. Кстати, никогда не спорьте с ним насчет New York Times. Он знает каждый номер газеты наизусть.

В конце концов — а точнее, через 16 месяцев после того, как Дэн расстался со своей фирмой, — он устроился финансовым консультантом в какое-то правительственное агентство. Он решил, что на Уолл-стрит никогда не вернется.

— Там все вертится вокруг одного, — сказал он. — Заработать деньги. Много. А я хотел заработать больше остальных — кучу денег. А зачем человеку столько? Ради чего эта суета?

Как я уже говорил, некоторые брокеры умудрились упасть ниже нуля. С их клиентами такое могло произойти лишь в том случае, если бы они заняли денег больше, чем официально разрешено. Так вот, с брокерами все было очень просто. Джентльмен шел работать на фирму с мечтой о золотом яблочке, т. е. о получении с годами места партнера. Он работал до ночи, водил иногородних клиентов на хоккейные матчи, приводил фирме все новых и новых клиентов — в общем, делал все, чтобы стать партнером. Потом в один прекрасный день партнеры подходили к нему и говорили: «Родни, ты молодчага, ты добился своего, теперь каждое утро в 11.00 тебе будут подавать свежий апельсиновый сок на серебряном подносе».

Далее запускается определенный механизм. Если фирма стоит $10 млн, а они решили предоставить Родни долю в 1 %, то он должен внести $100 000. После этого он сможет начать работу над увеличением своей доли в товариществе. Конечно, если у него нет этой сотни тысяч, то старшие партнеры деньги ему одолжат. Своего рода дополнительная льгота.

Среди многих неприятностей нынешних времен была и такая: фирмы, испытывающие серьезные финансовые проблемы, могли потребовать от партнеров дополнительных взносов. Или иной вариант: кредиторы могли потребовать погашения долга, причем деньги им должны выплачиваться до того, как партнеры что-то получат. Если же погасить долг не удавалось, фирму поглощала другая компания на очень невыгодных условиях: $1,5 за стол, 75 центов за стул и шиш с маслом для партнеров. Проблема в том, что те $100 000, полученные Родни в долг, так и остаются его личным долговым обязательством. В старые добрые времена он отправился бы в долговую тюрьму или на австралийскую каторгу.

Меня познакомили с одним таким джентльменом-неудачником. Он годами работал на весьма почтенную фирму. Но все его усилия не принесли желанного золотого яблочка — места партнера в фирме. Тут-то он и получил другое предложение: стать партнером в Goodbody &Company. Там ему с радостью одолжили деньги на долевой взнос, и он пару лет получал все те удовольствия, которыми пользуются партнеры на Уолл-стрит. Затем, как мы уже говорили, Goodbody стала погружаться в пучину проблем и в конце концов, в окружении множества акушерок, хирургов и анестезиологов, слилась с Merrill Lynch (по $1,5 за стол). Сразу же добавим, что на Merrill Lynch давили со всех сторон — ведь Goodbody была настолько крупной фирмой, что никто другой не мог ее поглотить. Наш джентльмен остался без работы — впрочем, он нашел себе другую, но уже с партнерским кредитом на шее, на который подписался сам.

— Моя жизнь очень проста, — сказал он. — Мне 54, у меня трое детей, кто в школе, кто в колледже, у меня есть работа, нет ни активов, ни имущества, а вдобавок ко всему я должен $545 000.

Как такое происходит, можно продемонстрировать на истории человека, которого мы здесь назовем Филом. Фил работал в исследовательском отделе одной из ведущих брокерских фирм. В свои 45 лет он зарабатывал $75 000 в год. Дела у него шли прекрасно — и ему предложили стать партнером. Чтобы купить долю, Фил выложил $6000 (он не был родом из богатой семьи), а фирма одолжила ему $30 000. На тот момент фирма оценивалась в $4 млн. Проблема была в том, что обязательства фирмы росли в геометрической прогрессии. Цифры показывали, что товарищество все глубже и глубже погружается в пучину — а вместе с ним и Фил.

— У меня была квартира на Ист-Сайде и трое детей в частной школе, — сказал Фил. — В феврале или марте 1970 г. главный бухгалтер показал мне цифры, реальные цифры, которых еще не видели даже старшие партнеры. Когда фирма начала тонуть, мы стали получать финансовую отчетность, где указывались убытки в расчете на каждого партнера, а рядышком стояло: «Просьба погасить» или что-то в этом роде.

Фил попытался открутиться от заключенного контракта.

— В те дни найти адвоката на Уолл-стрит было невозможно, — рассказал он. — Они все боялись, что с ними будут сводить счеты. В конце концов я нашел одного парня, который, как я знал, работал в журнале Harvard Law Review, но он даже и адвокатом-то не был. Ничегошеньки я не мог поделать. Я был должен фирме $350 000. Об этом несерьезно даже говорить. Я не наберу и $1000, так откуда же возьмутся $350 000?

Фирма лопнула или, скажем так, была реорганизована, а Фил оказался на улице впервые в жизни.

— Когда ты попадаешь под сокращение, случаются всякие психологические проблемы. Начинаешь сомневаться в своих способностях. Да вообще во всем. Но все равно, мне повезло больше, чем кое-кому из нашей команды. У нас был один партнер, унаследовавший солидные деньги от отца. Все эти деньги он вложил в фирму как субординированный кредитор, получал с них очень приличный доход и играл в гольф с президентом фирмы. Он жил в особняке, ездил на лимузине с шофером, о деньгах, наверное, вообще никогда не думал. Его жене 62 года — так вот, ей пришлось устроиться на работу. А каково такому человеку привыкать к туфлям по $9 за пару?

Фил задумчиво покачал головой.

— Я какое-то время искал работу, — продолжал он. — Мой банковский счет усох до $80, жена со мной развелась — она, впрочем, и раньше собиралась это сделать, — а я хотел жениться второй раз. Потом я сломал бедро, перетаскивая мебель для будущей жены. Тотальная депрессия. Дело не в том, что твои друзья забывают о тебе, — они просто не знают, что с тобой делать. Если ты вернулся, они звонят, но если ты выбыл из игры, они не звонят. И ты не звонишь им, потому что не хочешь ставить их в неловкое положение. Была одна работа, которую я очень хотел получить. Отказ меня просто раздавил. Человек, который проводил собеседование, был во мне явно заинтересован. А потом он поговорил со своим шефом, и шеф сказал: «Нет, этот уже в прошлом». А может, он сказал: «перегорел». Даже теперь, когда я слышу слова «этот в прошлом» или «этот перегорел», я весь сжимаюсь.

Филу удалось найти работу в другой фирме с зарплатой порядка $15 000–20 000 в год. На нем так и висит долг в $350 000, но он старается думать о нем пореже.

— Я тебе вот что скажу, — заявил он. — Это как платить подоходный налог. Или платить алименты. Но амбиции такая штука срезает здорово.

Великий Уинфилд тоже в списке жертв, несмотря на то что ему удалось выйти из игры с приличными деньгами. Уинфилд появился на Уолл-стрит в ковбойских сапогах и джинсах, обзавелся собственной фирмой и заработал репутацию «трейдера на тикере». Это означало, что он следил за лентой тикера, а точнее, за экраном, на котором танцевали символы разных акций. Он покупал те, что танцевали хорошо, и продавал те, что танцевали плохо, — ну, в общем, понятно. Иногда он продвигал компании сомнительного качества, а один раз втянул меня в аферу с какао, о которой я писал несколько лет назад.

Я полагаю, что Уинфилд должен быть в списке жертв по той причине, что без собственной фирмы и без толпы почитателей его аура серьезно поблекла. Кроме того, я подсунул ему клиентский счет, который потерял 90 %, — даже для тех лет результат достаточно мрачный. Потом Уинфилд здорово вложился в Leasco, но и на этом ничего не выиграл, потому что акции скатились с 67 до 11. Потом он основал в Бруклине компанию, которая восстанавливала старые кондиционеры. Он назвал ее Atmospheric and Pollution Control («Контроль атмосферы и загрязнения»). А что, эти железки и в самом деле могли что-то там контролировать в пределах комнаты. Но и ее акции рухнули с 26 до 6. Много лет назад Уинфилд купил ранчо в Аспене, штат Колорадо, потому что любил кататься на лыжах и любил Запад, а теперь вокруг границ этого ранчо выросли кондоминиумы. Такое вот везение. Он вообще был очень удачлив в хорошие годы, но это уже в прошлом — и, если верить ему, весь бизнес тоже в прошлом.

— Да, какое-то время это был прекрасный бизнес, но теперь все кончено. Кончено, кончено. Правительство, SEC — они его задушили. Да и таких типов, как я, уже нет и не будет.

На пике своей славы Великий Уинфилд славился абсолютной уверенностью в своей правоте.

— Вот эти акции, — бывало говорил он, — вырастут с 10 до двух сотен.

Solitron Devices только что проделала такой же путь, значит, и новый выбор Уинфилда подкреплен весомыми соображениями. Философия Великого Уинфилда была проста. На рынке нужно найти Парня с удачливой рукой, такого, который просто умирает от жажды выиграть. А потом пусть он находит акции, которые за год вырастут в 10 раз. Это как раз то, что он любит: чтобы в 10 раз. За год.

После того, как Великий Уинфилд расстался со своей фирмой, я его видел только раз. Ему было 48 лет, и он учился на последнем курсе Колумбийского университета по специальности «история искусств». Жил он со стюардессой, работавшей в Pan American, — его всегда тянуло к этой компании. Я увидел на его столе какой-то список.

Columbia Gas. Virginia Electric Power. Texas Utilities. Southern California Edison. Southern Company. American Electric Power. South Carolina Electric and Gas.

— А это что за чертовщина? — спросил я. — Utilities? Коммунальные предприятия?

— Это мой портфель, — ответил он.

— Великий Уинфилд и коммунальные предприятия?

— Не смейся. Этот портфель удвоится за каких-нибудь 20 лет. А может, и за 15. Без всякого риска. Гарантированная штука.

— У тебя бывали акции, которые удваивались за неделю.

— Все меняется, мальчик мой, все меняется. И когда это происходит, нам нужно это признавать.

В одной из поездок я заглянул в офис Ирвина-профессора, одного из главных архитекторов компьютерного технического анализа. Предметы, которые преподает Ирвин, включают прикладные системы, менеджмент и кое-какие премудрости из высшей математики, однако он проводит больше времени в принадлежащих ему компаниях, чем со своими студентами. В названиях ирвиновских компаний мелькают слова типа «компьютерная», «прикладная» и «технологическая», а работает он в новом офисе в трех кварталах от университета. Компьютер Ирвина следит за акциями: цены, объемы, относительное движение. Потом он определяет Модель поведения акции. А когда компьютер имеет Модель поведения, он знает, когда покупать и когда продавать, — главная цель технических аналитиков или чартистов.

У компьютера Ирвина есть что-то антропоморфное.

— Когда мы впервые подключили его к линии, — сказал Ирвин, — то спросили, что бы ему хотелось купить. Мы с нетерпением ждали ответа, чтобы увидеть, за чем он потянется. А он ответил: «Казначейские векселя. Денежные инструменты». Никак не удавалось заставить его купить что-нибудь еще. Мы стали перепроверять программу, и, пока этим занимались, рынок пошел вниз. Мы опять спросили компьютер, и он снова ответил, что, кроме денежных инструментов, ничего не желает. Мы просто умоляли его хоть что-нибудь купить. Мы говорили: «Ну должна же быть хоть одна компания, которую стоит покупать». Видишь, даже компьютерщики могут быть жертвой старых атавистических инстинктов докомпьютерной эпохи. Наш компьютер скрестил руки на груди: не желаю, мол, ничего покупать. И вдруг, когда мы уже решили, что он никогда ничего в жизни не купит, на дне рынка он вдруг вошел в игру и начал покупать. Рынок пошел вверх, а наш компьютер продолжал покупать. Потом в один прекрасный день он потребовал дать ему маржинальный счет. Он хотел покупать! Что ж, мы дали ему небольшой кредит. После того, как рынок поднялся еще немного, он кое-что продал, покрыл кредит и, таким образом, использовал все свои средства.

Одна брокерская фирма подписала договор с Ирвином и стала продавать компьютерные услуги своим клиентам. Во время нашей последней встречи я поинтересовался результатами компьютерного портфеля. Ирвин ответил, что в условиях медвежьего рынка он упал на 30 %, и брокер аннулировал эту услугу. Еще одна жертва. Я спросил, что же было не так с компьютером.

— Ничего, — сказал Ирвин. — С компьютером все в порядке. Загвоздка в людях, которые работали с ним. Они постоянно вмешивались. Они делали свои промежуточные выводы. Они просто не могли оставить программу в покое. Проблема — в людях. Компьютер не мог сам потерять 30 %. Старина компьютер был в полном порядке.

Я спросил Ирвина, чем он занимается сейчас. Он ответил, что работает над усовершенствованием компьютерной программы. Он все время подстраивает ее. В то же самое время его другие программы для финансовой индустрии работают будь здоров. Конечно, жизнь на Уолл-стрит ключом не бьет, и поэтому Ирвин не знает, когда какая-нибудь еще брокерская фирма подключится к его компьютеру.

— Мы гоняем его сами, — сказал он, — и дела у компьютера идут очень, очень хорошо. Он переигрывает рынок. И наша система становится лучше день ото дня. Она уже почти не зависит от людей. Потери — это вина не компьютера! А компьютер еще вернется в игру, вот увидишь. Колесо истории не повернуть вспять!

Башковитый Сеймур попал в список жертв потому, что потерял $10 млн. По его собственным словам, он ничуть не расстроился. Штука в том, что для Сеймура главное — Движение вперед, а деньги — всего лишь химера.

С Сеймуром я познакомился в горах Мексики. Он был легендой Куэрнаваки, во всяком случае, среди состоятельных американцев, живших там. Они считали, что Сеймур — мошенник, аферист или по меньшей мере чокнутый. Он рассказывал, что был уважаемым юристом в Лос-Анджелесе, но потом бросил это занятие. По его словам, он за один только истекший год купил и продал акций на $300 млн, заработал на этом деле $15 млн и якобы стал самым крупным индивидуальным трейдером на Нью-Йоркской бирже, управляя операциями дистанционно — из Мексики, с Багамских островов и из Непала, где у него был свой монастырь.

— Если ты понравишься Сеймуру, — сказали мне друзья, — то на тебя снизойдет благодать. Сотня лам из его монастыря будет за тебя молиться целый час.

Конечно же, на встречу с Сеймуром они отправились вместе со мной: сорвать маску с самозванца и разоблачить мошенника. В самом-то деле, как этот тип — с диким блеском в глазах, волосами до пояса, в спортивном костюме и без носков — может быть тем, за кого себя выдает? Он что, хиппи-спекулянт? Нажравшийся галлюциногенов арбитражер?

Конечно, все это было сложновато переварить: и маниакальный блеск глаз, и длиннющие волосы, и сандалии, но вот пришел я, горный лев из Нью-Йорка — и Сеймур оказался настоящим. Бывший уважаемый юрист из Лос-Анджелеса, живший там с женой и сыном, который открыл для себя арбитраж, галлюциногенные препараты и новый стиль жизни практически одновременно. Прощай, адвокатская практика, прощайте, жена и сын, прощайте, галстуки и носки. Когда Сеймур приезжал на заседания директоров в Нью-Йорк — а он был в совете директоров нескольких фирм, — секретари специально держали для него носки в отдельном ящике. Сеймур надевал носки, шел в зал заседаний, а потом снимал их и совал обратно в ящик. Это был максимальный компромисс, который он себе позволял. Ему претила жизнь жалкого материалиста, он намеревался жить так, чтобы ему было Чудесно, он хотел творить добро и помогать людям, а пока что играл в арбитраж, чтобы все это финансировать. Дэвид, он же Мистер облигация в TPO, Inc., и все трейдеры в Bear Stearns научились отвечать на телефонные звонки в любое время дня и ночи, и если в трубке звучал голос слегка обдолбанного человека, звонившего из Непала, это значило одно: принять заказ и выполнить до последней запятой.

В общем, Сеймур одолжил $100 млн у банков, женился на невообразимо красивой и безмятежной молодой китаянке и обрел Внутренний покой. Мы ели ланч в особняке, который Сеймур арендовал в Мексике. Нам был подан Чудесный шоколадный торт, — Торт, помогающий обрести мир, взаимопонимание и любовь, — Сеймур хихикал, словно принц эпохи Возрождения, наблюдающий за тем, как понемногу расслабляются его гости, сами гости ели шоколадный торт, в общем… В общем, со вторничного ланча мы вернулись в среду ночью — видимо, что-то в торте серьезно повлияло на наше ощущение времени. Сеймур сказал, что все прошло просто Чудесно, и мы так понравились друг другу, что он велел сотне своих лам в Непале читать за меня молитвы целых два часа (это, однако, не особо повлияло на мои портфели акций).

Считается, что арбитраж — безрисковое занятие, потому что ты покупаешь и продаешь одно и то же, только в разное время или в разных местах. Если компания А и компания В планируют слияние, и В торгуется чуть выше, ты можешь купить А и продать В на занятые где-нибудь деньги. Единственный риск состоит в том, что не все и не всегда проходит гладко. Именно это и случилось с Сеймуром в очень крупной арбитражной сделке. Он потерял $10 млн, но стиль его жизни и поведения не изменился ни на йоту. Он и так никогда не выписывал чеки и не платил по счетам — за него это делали его брокеры. Сеймур заявил, что он все равно слишком богат. Он вложил деньги в создание вагинальной спринцовки под названием «Трепет купидона». Вагинальные спринцовки были всегда. Но «Трепет купидона» была первой, использующей отдушки: земляника, малина, шампанское и так далее. Глянцевые журналы для женщин поместили рекламу спринцовки на своих страницах, McKesson и Robbins взяли на себя франчайзинг — и Сеймур снова был на коне.

Сеймур сказал, что та же самая группа безуспешно пыталась выпустить на рынок гель с отдушками для гомосексуалистов. Я так и не понял, верить ему или нет, но в своем новом воплощении Сеймур отказывается от лжи. Он до сих пор спонсирует коммуну хиппи в Аризоне, а в Непале монахи, должно быть, все еще молятся за него, потому что я видел его однажды на юге Франции, в грязных белых штанах, причем в одной руке он держал щетку для волос, а в другой — какой-то предмет тибетского искусства. Он сказал, что только что сошел с самолета и это весь его багаж (щетка для волос и тибетская штуковина), потому что он хочет быть свободным. Он никогда не строит никаких планов и не заглядывает в будущее дальше, чем на 24 часа, потому что хочет жить мгновением, жить в Сейчас и ехать, когда хочет и куда хочет. Мы отправились взглянуть на виллу, которую он хотел арендовать и которая раньше принадлежала миссис Хайнц — той самой, чья фамилия красуется на бутылочках с кетчупом. Потом он сделал два телефонных звонка — куда-то очень, очень далеко — и исчез снова.

Позднее рассказывали, что он летал в Монреаль, чтобы занять денег — миллионов эдак с десяток. Он хотел купить какие-то облигации, При этом у него была щетка для волос. Никакой грязи, вроде денег, при себе! Сеймур получил кредит, а потом понял, что ему не на что добраться до аэропорта, и попросил банкира одолжить $100 на такси. Потом рассказывали, что он попытался основать астрологический фонд — без всякой обычной болтовни о том, что «наш фонд специализируется на растущих акциях». Менеджеров выбирали в соответствии с гороскопами, а работали они в гармонии со знаком, под которым были рождены. Через полгода (ночью, как и положено) Сеймур внезапно позвонил мне. У него была настолько сложная арбитражная схема, что она должна была давать постоянный налоговый убыток, но когда твоя компания в Кюрасао получает кредит от твоей компании на Багамах, ты можешь списать кредит, полученный от твоей компании в Панаме, и вернуть деньги. Я сказал, что не в состоянии следить за нитью его рассуждений. Сеймур возразил, что это не страшно — он позвонит в другой раз. А сейчас он летит в Эквадор, чтобы посмотреть какие-то предметы искусства доколумбовой эры. Что и сделал.

В этом списке жертв есть и последний пункт. Это я сам. В конце концов, человек должен быть частью деяний и страстей своей эпохи, верно? Дорога, которую он выбирает, никакого значения не имеет. Уже зная почти все о Черном Всаднике, я не собирался покупать лотки для продажи жареной курятины, сети домов престарелых, экзотические конгломераты, игорные заведения или что-то вроде National Student Marketing. Я-то прекрасно видел, что их ждет, — о да, еще как! — и поэтому купил самые безопасные акции, которые себе только можно представить. Я купил швейцарский банк.

4. Как мой швейцарский банк потерял $40 млн и лопнул.

В начале сентября того ужасного 1970 г. на пути в Нью-Йорк в одном из все еще существующих поездов компании Penn Central я увидел в The Wall Street Journal статью, которая вызвала у меня учащенное сердцебиение. В этом не было ничего необычного. В 1970 г. было невозможно читать The Wall Street Journal без приступов паники и учащения пульса. Та история даже не была на первой странице, и я уверен, что большинство читателей ее просто не заметило. Заголовок гласил: «UNITED CALIFORNIA BANK СООБЩАЕТ, ЧТО ЕГО ШВЕЙЦАРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ОБЪЯВИЛО О УБЫТКАХ, КОТОРЫЕ МОГУТ ПРЕВЫСИТЬ $30 млн». Швейцарское отделение? United California Bank? Но это же мой банк!

Говоря «мой банк», я имею в виду нечто другое, чем Bank of New York, где у меня открыт счет, и совсем другое, чем мой друг, когда говорит о Chase Manhattan, где он взял кредит. Я говорю, что это мой банк, потому что я — его совладелец. Этот банк не был публичным, и вложения в него были самыми крупными, солидными и безопасными из всех, что я когда-либо делал. Железобетонная вещь. Буквально через несколько месяцев после того, как я купил долю в этом банке, здравость моего решения была подтверждена. Контрольный пакет моего швейцарца был приобретен великим банком United California Bank of Los Angeles, одним из 15 крупнейших банков в США и вторым по величине банком на Западном побережье. А кроме того, это был флагман Western Bancorporation, крупнейшего банковского холдинга в мире. Настоящий Большой брат.

Клиффорд Туэтер, вице-президент United California и президент материнской компании банка, Western Bancorporation, за день до того отказался объяснить, откуда взялись такие убытки. Он сказал, что сможет говорить о чем-то только после завершения аудита швейцарского банка. Это займет еще несколько дней, добавил он. «На текущий момент мы можем говорить о произошедшем только в самых общих чертах», — сказал мистер Туэтер. Организация, в которой возникли проблемы, United California Bank в Базеле, на 58 % контролируется United California Bank. Остальные 42 %, сказал мистер Туэтер, находятся в руках разных инвесторов, в основном индивидуальных.

Год, когда я купил долю в швейцарском банке, был хорошим. Я опубликовал книгу, которая попала во все списки бестселлеров. Возьмите для примера среднего американца, у которого выдался на редкость урожайный год, — в этой волшебной стране есть масса способов потратить полученные деньги. Можно купить превосходный баркас (не говоря уже о яле, кече и катере) и отправиться в кругосветное путешествие. Можно купить что-нибудь из галереи Purdy в Лондоне или роскошное ружье Wesley Richards калибра.375 и поехать пострелять слонов в Кении, пока они еще там работают над уменьшением поголовья. Можно купить профессиональную футбольную команду, — или хотя бы часть ее — продавать-покупать защитников весом под 150 кг и произносить скромные речи перед телекамерами в раздевалке, в сопровождении победных воплей, шампанского и мокрых полотенец. Но это не в моем стиле. Мне обязательно нужно было купить какой-нибудь швейцарский банк. Видимо, сказалось чтение раннего Эрика Эмблера^[21]: если хочешь знать, что происходит, не стоит искать ответа в газетных заголовках, ибо они ничего тебе не скажут. Нужно следить за ростом динара и падением драхмы — именно такие едва заметные колебания подсказывали тебе, что Питер Лорр и Сидни Гринстрит уже направлялись в Стамбул, сидя в купе «Восточного экспресса». Они искали Димитриоса, а вы, наверное, помните, что следы вели прямо в Швейцарию, старую добрую Швейцарию, где этот супершпион в своем замке играл на величественном старинном органе фуги Иоганна Себастьяна Баха.

Так что меня во всем этом привлекали не только солидность и безопасность, хотя что может быть надежнее и безопаснее, чем швейцарский банк? Это была защита от проблем с долларом, приятное место в Европе, куда можно при случае заехать и развлечься, а кроме того, это могло оказаться очень неплохим вложением капитала. В конце концов, United California Bank of Los Angeles купил долю в этом деле вовсе не под влиянием Эрика Эмблера. Американский бизнес расширял свое присутствие в Европе. Возрастал объем коммерческих банковских операций. Американские банки вели экспансию в Европе, открывая свои филиалы и создавая европейские отделения. За границей накапливалась американская валюта, евродоллары стали большим и серьезным бизнесом. Американским банкам хотелось бы обосноваться в Европе, но это сложно и требует массу времени. Покупка какого-то банка целиком позволяет сразу оказаться в центре игры. Младшие партнеры вроде меня были в восторге, когда наш швейцарский банк был поглощен United California Bank. Теперь этот банк должен был стать частью великой европейской экспансии. Нас ожидало великое будущее.

Когда я добрался до своего офиса в тот сентябрьский день — день публикации в The Wall Street Journal, — то сразу же набрал 061-35-94-50, номер офиса банка в Базеле. Тотальным шоком мое состояние нельзя было назвать, но я был всерьез обеспокоен. Да и кому понравится, когда с его самой крупной инвестицией начинаются проблемы? С другой стороны, при таком старшем партнере, как великий United California Bank, разве может произойти что-то страшное? Это все равно что владеть большим пароходом на паях с компанией Cunard. Такой «Титаник» непотопляем. Если даже до тебя доходят вести о том, что твой корабль слегка столкнулся с айсбергом, то беспокоиться стоит лишь о царапинах на борту. Теперь, когда эта посудина доберется до Нью-Йорка, ее придется лишь покрасить. Вот, собственно, и все тревоги, верно?

Буквально через несколько секунд номер 061-35-94-50 отозвался, но в офисе явно царила неразбериха. Я попросил к телефону Пола Эрдмана, 38-летнего американского президента банка. Все предыдущие звонки проходили без всяких проблем, а голос через Атлантику звучал отчетливее, чем при звонке на соседнюю улицу. Однако ни Пола Эрдмана, ни его секретаря в офисе не было. Зато на другом конце провода был слышен оживленный разговор на немецком.

Наконец, мужской голос сказал:

— Мистера Эрдмана нет. Он уже не работает в нашем банке.

— С каких пор? — поинтересовался я.

— Со вчерашнего дня, — сказал голос.

На мой вопрос, где я могу найти Эрдмана, мне ответили, что можно попробовать позвонить ему на домашний телефон, в Базеле — что я и сделал. Эрдман, как всегда, был весел и оптимистичен.

— Я уволился, — сказал он. — Но продолжаю работать консультантом. Там кое-какие неприятности. Может, ты и сам слышал.

Я сказал ему, что читал об этом, но в чем все-таки проблема?

— Недостача на трейдерском счету в $30 млн.

— Тридцать миллионов?!

В отличие от американских банков, швейцарские могут выступать в роли брокеров, а также могут торговать за свой счет. На конец 1969 г. активы нашего банка по отчетам составляли $69 млн, но при этом, конечно, имелись и долговые обязательства. Чистый капитал был меньше $9 млн. Потеря $30 млн могла похоронить не только наш банк, но и еще парочку такого же размера. Но при нашей-то гигантской материнской компании этого не должно было случиться. Я сказал об этом собеседнику.

— United California Bank не позволит закрыть банк, — сказал Эрдман. — Ничего другого им не остается. Если они его закроют, под ударом окажется их репутация.

— Но куда же подевались $30 млн?

— Сгорели, — сказал Эрдман. — Мы потеряли их на торговле. Наш товарный трейдер проиграл их.

— Послушай, — сказал я. — Мне доводилось видеть, как проигрывают миллион долларов. Даже два миллиона. Но просадить $30 млн нельзя. Просто невозможно.

— Как бы то ни было, но они сгорели, — повторил Эрдман. — UCB придется их компенсировать. Конечно, для тебя это тоже не без потерь, какое-то разводнение капитала неминуемо. Но банк будет работать.

— А почему ты уволился? — спросил я.

— Кто-то же должен отвечать, — сказал он. — А я был главным.

В этот момент я почувствовал жалость к Эрдману. Для меня этот банк был вложением капитала, а для него — детищем, творением, чем-то, на что ушло несколько лет жизни.

— Должно быть, тебе нелегко, — сказал я.

— Да я-то в порядке, — ответил он. — Завтра буду в банке, надо же помочь разобраться со всем этим бардаком.

Но он не был в порядке. Вскоре базельская полиция арестовала Эрдмана, а вместе с ним и других директоров банка, которые оказались в Швейцарии. Двух директоров арестовать не удалось. Одним был Фрэнк Кинг, президент United California Bank в Лос-Анджелесе и, кстати, президент Western Bancorporation. Вторым — Виктор Роуз, вице-президент лос-анджелесского банка. Оба они в тот момент находились в Лос-Анджелесе. Однако это было очень уж по-швейцарски: пересажать совет директоров. Прежде я о таком никогда не слышал.

Эрдману предстояло провести 10 месяцев в базельской тюрьме, причем в одиночной камере. Неприкосновенность личности — англосаксонское изобретение. В Швейцарии вас могут держать в предварительном заключении столько, сколько заблагорассудится. Швейцарцы говорят, что это очень эффективная мера.

Несколько дней спустя я позвонил Эрдманам домой и поговорил с его очаровательной женой Хелли.

— Это похоже на кошмарный сон, — сказала Хелли. — Никто не хочет со мной разговаривать. Мне не разрешают встречаться с Полом. Я боюсь, что и за домом наблюдают. Как в идиотском полицейском телесериале.

— Да, но как они могут держать кого-то в тюрьме, не предъявляя обвинения?

— Это же не Соединенные Штаты, — сказала Хелли. — У них есть длинная фраза: Verdacht der ungetreuen Geschäftsführung. Даже не знаю, как это точно перевести.

Хелли родилась в Базеле, но по-английски говорила хорошо.

— Думаю, — сказала она, — что-то вроде подозрения в совершении преступления против банка.

Я заметил, что на английском языке ничего подобного не слышал.

— В английском такого и нет, — сказала она. — А в Швейцарии это очень серьезно. Гораздо серьезнее, чем убийство.

Что, кстати говоря, правда. Долгие тюремные сроки не характерны для швейцарского правосудия. В данный момент в базельской тюрьме находится некий господин, который проломил череп своей жене тупым предметом. Он сказал, что она постоянно его донимала придирками и любила командовать в доме. В один прекрасный день он решил, что с него хватит, и одним махом избавился от нее. А потом спустился вниз и отправил письмо в полицию. Умышленное убийство, пять лет, полтора года могут быть сняты за хорошее поведение. В Швейцарии почти все выходят раньше за хорошее поведение, потому что в этой стране почти все себя ведут очень хорошо.

В 14.00 16 сентября 1970 г. United California Bank in Basel AG закрылся и вывесил соответствующее объявление на двери офиса на Сент-Якобштрассе, 7. Согласно сообщениям газет, убытки банка оказались ближе к $40 млн, чем к $30 млн. Представители United California Bank в Лос-Анджелесе представили швейцарским банковским властям в Берне свой план. В нем они обещали компенсировать потери вкладчиков и кредиторов. В отчете, представленном собственным акционерам, калифорнийский банк объяснил, что крупный международный банк обычно располагает депозитами других крупных международных банков, и если эти долги не будут выплачены, то такой банк не может продолжать деятельность. Понесенные убытки, говорилось в отчете, будут отнесены к обычным и необходимым расходам на ведение бизнеса, а банк намерен обратиться в налоговое управление с просьбой снятия налогов с половины этой суммы. Далее, страховка может покрыть порядка $10 млн. На Нью-Йоркской фондовой бирже акции Western Bancorporation упали на два с половиной пункта, но потом поднялись на два. В 1969 г. чистая прибыль Western Banc превысила $60 млн, так что потеря десятка-другого миллионов, хотя и была весьма и весьма неприятной, в серьезную проблему не перерастала.

Western Bancorporation — публичная компания, а United California Bank in Basel — частная, владельцами которой были лос-анджелесский банк и мы — верные младшие партнеры. Но никто не звонил младшим партнерам — во всяком случае, никто не звонил мне, а я-то точно оставлял свой номер в разных местах. Раздобыть хоть какую-то информацию было практически негде. Я позвонил инвестиционному менеджеру UCB в Лос-Анджелесе, с которым несколько раз пересекался по делам. Он сочувственно поцокал языком, сказал, что знает только то, что было в газетах, и намекнул, что мне лучше всего использовать сертификаты акций банка в качестве обойной бумаги.

— Спиши их, — сказал он.

— Списать с чего?! — спросил я.

Тогда я затеял свою маленькую игру. Я звонил в офис Фрэнка Кинга, президента United California Bank, и вежливо объяснял, почему я звоню, в связи с чем я звоню, и что этот звонок — от младшего партнера старшему. В офисе Фрэнка Кинга мне отвечали, что передадут ему мое сообщение и что он мне перезвонит. После чего он не перезванивал. Я проделал эту операцию 31 раз — и сдался. Я пришел к выводу, что со мной никто не хочет говорить. В конце концов, мы были в одной лодке и имели общие интересы, но банкиры становятся очень сдержанными на слова, когда начинаются проблемы. А о нынешнем случае и говорить нечего.

Прошло несколько недель с тех пор, как я перестал звонить. Зарплату Полу Эрдману перестали платить мгновенно, а поскольку весь его капитал состоял из акций того же банка, Хелли пришлось идти работать секретаршей. Целая толпа аудиторов поселилась на Сент-Якобштрассе, 7, но ни у кого так и не появилось внятной идеи насчет того, как $40 млн могли исчезнуть из современного банка, особенно швейцарского.

Пол Эрдман сидел в маленькой одиночной камере, с туалетом, складной кроватью и столом.

Мой банк лопнул.

Впервые Пол Эрдман появился в моем офисе летом 1968 г. Он был худощав, высок и носил очки. Я уже не помню, кто прислал его. В то время мы накапливали информацию по европейским банкам, и Пол Эрдман должен был рассказать о швейцарцах, которые не очень склонны делать это сами. Мы отправились на ланч, и Эрдман стал говорить не столько о швейцарском банковском истеблишменте (он сказал, что познакомит меня с людьми, которые сделают это лучше него), сколько о своем собственном маленьком банке в Базеле. Пол мне понравился.

Помимо прочего, я всегда испытывал интерес — или слабость — к маленьким компаниям с большими идеями. Никому и в голову не придет смотреть на управление General Electric как на что-то веселое. Все что угодно, но слово «веселое» с данной компанией не вяжется. Но вот вам пара ребят с большим листом бумаги и идеей. Идея хороша, а ребята так и рвутся в бой, хотят действовать, создавать то, что будет расти и развиваться, — вот это здорово, вот это возбуждает. Если идея сработает, это восхитительно и, хотя слово «веселый» не вполне адекватно, почти так же весело, как любое другое по-настоящему веселое занятие. Шансы на успех не так уж и велики. Идея должна быть правильной, нужны стартовые деньги и довольно большие, а потом еще деньги, да к тому же необходимо держать наготове контрстратегию на тот случай, если существующая система увидит опасность и начнет огрызаться. Но важнее всего — подобрать людей, каждый из которых усиливает положительные качества своих коллег. Это — самое сложное, поскольку люди являются самым ценным ресурсом любого быстро растущего дела, а тот парень, который первым начал набрасывать идею на бумаге, помимо большого воображения наделен гигантским эго и, соответственно, лишен чутья, необходимого для подбора людей, которые нужны компании.

Я не меньше десятка раз участвовал в таких любительских приключениях с венчурным капиталом — и результат был не хуже, чем у любого другого. Во времена, когда добыть венчурный капитал было проще, не раз случалось, что пара резвых поначалу скаковых лошадок испускала дух задолго до финиша, но одна становилась крупным победителем. На таких ставят десять или пятнадцать к одному, и они с лихвой перекрывают потери от пары, сошедшей с дистанции. В начале 1960-х гг. я был в компании, которая выпускала радарные антенны, причем настолько успешно, что в конце концов разорилась. Она удваивала продажи каждый год. В ВМС просто обожали эти антенны, но покупали их почему-то ниже себестоимости, и компания осталась без денег. Она успела продать свои акции публике и обанкротилась. А еще была компания, выпускавшая электронные автоматы-экзаменаторы — этими машинами предполагалось оснастить все американские школы. Немало таких машин ушло к покупателям, прежде чем обнаружились серьезные недоработки. Была и другая компания, она делала пишущие машинки, которые вслух произносили букву, когда ребенок-трехлеток нажимал на клавишу.

Еще одна фирмочка разработала штуковину, которая должна была избавить офисы от сверхурочной работы. Потребность в дорогостоящих помощниках на периоды пиковой загрузки просто исчезала: теперь вы просто диктовали нужный текст в коробочку на телефоне, а специальный приборчик к утру должен был все напечатать. Но что-то у компании-заказчика не заладилось, и ее президент по ночам стал названивать мне в Калифорнию, где я в то время жил. В конце концов я не выдержал и спросил его, почему он звонит мне? Я не был ни крупным акционером, ни директором.

— А больше никто со мной не хочет говорить, — ответил он.

Была и пара удачных идей. Control Data купила нашу лазерную фирму, а компания, выпускавшая радиационное оборудование для атомных испытаний, не только стала публичной, но и прилично взлетела на волне энтузиазма 1967 г. В сумме — никаких сказочных состояний, но множество интересных и веселых дел, причем мое кредо осталось незыблемым: нельзя разбогатеть на акциях General Motors, потому что General Motors уже выросла. Самое лучшее, что можно сделать с акциями General Motors, — это получить их в наследство. Обычно ищешь что-то вроде «новой Xerox» (по крайней мере, так было до того, как слово «технология» стало ругательным). Однако множество людей, делая такой замах, шлепались наземь.

В общем, пишущие машинки, которые разговаривают с трехлетними малышами, коробочки для телефонных аппаратов… Но швейцарский банк — мне бы такое и в голову не пришло.

Я повел Пола на ланч в ресторан по соседству с Американской фондовой биржей, где он и рассказал, как основал свой банк.

— Первое, что люди думают, когда речь заходит о швейцарских банках, — сказал Пол, — это секретность: номерные счета, уход от налогов, южноамериканские диктаторы и все такое. Но швейцарские банки — это универсальные банки. Они работают повсюду и получают информацию со всего мира. Вам доводилось иметь дело со швейцарским банком? Холодные, формальные, высокомерные, сверхосторожные, суперконсервативные, ja? Я же видел эру транснациональных корпораций: Polaroid и IBM строят заводы в Европе, швейцарские фармацевтические компании начинают работать в Соединенных Штатах. Услуги, которые предлагали швейцарские банки, были явно не на уровне американских банков. Ну я и подумал: а как насчет американского банка в Швейцарии, ja? Банк, с американским подходом к управлению и американской агрессивностью, но работающий в Швейцарии по швейцарским законам и со швейцарской универсальностью? И, может, даже с динамикой ведущих британских коммерческих банков, ja?

Пол был американцем, но время, проведенное в Базеле, не прошло даром, и он частенько заканчивал свои фразы типичным базельским ja. Конечно, если речь шла об открытии американского банка в Швейцарии, то Пол имел для этого уникальную квалификацию, разве что его знание банковских операционных процедур было немножко общим. Позднее Wall Street Journal назовет его «мечтой любого отдела кадров». Он родился в Стратфорде, в Канаде, куда его отец, американский пастор-лютеранин, был направлен, чтобы возглавить приход. Отец Пола сейчас вице-президент и распорядитель лютеранской церкви Канады, отвечающий за такие стороны ее деятельности, как лютеранские больницы и лютеранское страхование. В 14 лет Пола отправили в лютеранский интернат в Форт-Уэйн, штат Индиана. Потом он поступил в колледж «Конкордия» в Сент-Луисе, где и познакомился с Хелли, уроженкой Базеля.

После окончания «Конкордии» в 1953 г. Пол поступил на факультет международных отношений Джорджтаунского университета, полагая, что сможет работать в госдепартаменте. Он подрабатывал ассистентом редактора в Washington Post и получил магистерскую степень в 1955 г. Так и не решив, кем ему хочется стать, он вместе с Хелли перебрался в ее родной Базель, где начал учебу в Базельском университете. Один из профессоров вспоминал его впоследствии как блестящего студента. Там Пол получил вторую магистерскую степень, а потом, в 1958 г., и докторскую. Его диссертация о швейцарско-американских экономических связях была опубликована в 1959 г. Эти академические достижения позволили ему получить работу в Европейском объединении угля и стали. В сотрудничестве со своим другом, немецким экономистом, Пол написал еще одну книгу, на сей раз на немецком, под названием Die europäische Wirtschaftsgemeinschaft und die Drittländer — исследование Европейского экономического сообщества. Теперь он стал настолько заметной фигурой, что Стэнфордский исследовательский институт в Пало-Альто предложил ему стать своим европейским представителем. Три года он ездил из Базеля в офис Стэнфордского института в Цюрихе, но, по его словам, «не так уж часто бывал в нем». В основном он разъезжал по Европе, занимаясь консультированием по проблемам бизнеса. Институт проводил исследования: для Alfa Romeo, производившей тогда грузовики, для голландских сталелитейщиков, которые интересовались технологией производства труб большого диаметра, и т. д. Потом Стэнфордский институт снова перевел Пола в Пало-Альто, но консалтинг стал ему надоедать. Он хотел большего. Через Нила Джакоби, декана школы бизнеса Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и директора Стэнфордского института он познакомился с Чарльзом Саликом, бизнесменом из Сан-Франциско, который создал инвестиционную компанию Electronics International, Inc. Салик отправил Пола обратно в Базель, чтобы вести мониторинг европейских компаний, а потом заразился идеей Пола насчет нового американо-швейцарского банка.

— А как мы назовем банк? — спросил Салик.

Пол начал было комбинировать слова «швейцарский», «универсальный» и «американский», а потом предложил назвать новую компанию просто: Salik Bank.

— А почему бы и нет? — сказал Пол. — Это же были его деньги.

Салик и его семья выделили $600 000, и новый банк начал действовать в офисе из двух комнат.

Никто не смог бы обвинить Salik Bank в формализме или высокомерии. Пол сам отыскивал и заманивал клиентов по всей Европе. В какой-то момент банк (по словам его создателей) даже стал вторым по величине базельским клиентом авиакомпании Swissair, при том, что в Базеле находятся головные офисы крупнейших в мире фармацевтических компаний. Salik Bank не только принимал депозиты и предоставлял кредиты (в данном случае краткосрочные и обеспеченные), но и как большинство швейцарских банков управлял портфелями, занимался операциями на товарных и валютных рынках. Его ресурсы росли как на дрожжах: 13,7 млн швейцарских франков ($3,5 млн) в конце 1966 г., 37,8 млн швейцарских франков ($9,8 млн) в конце 1967 г. и 142,5 млн швейцарских франков ($37 млн) в середине 1968 г.

Особый интерес Пол проявлял к валютным спекуляциям. По многим меркам это самая пьянящая и головокружительная игра из всех. В ней необходимо предвидеть ходы и решения центральных банков, тщательно следить за торговым балансом разных стран, оценивать как слухи, так и политическую (в том числе и не слишком открытую) информацию. Базель — прекрасная арена для получения такой информации, потому что там в старинном особняке напротив железнодорожной станции находится Банк международных расчетов — расчетная палата для многих стран. А пьянят в этой спекулятивной игре огромные суммы и гигантские долги, возникающие потому, что на одной из сторон сделки всегда есть жестко заданный минимум.

Возьмем такой пример. Допустим, что — как это было в 1967 г. — Банк Англии обязуется покупать и продавать фунты стерлингов примерно по $2,80. На этом уровне была произвольно зафиксирована стоимость фунта. Но у Великобритании дефицит торгового баланса, никто не хочет держать фунты, а раз так, то в Банк Англии обращается больше продавцов, чем покупателей. Вы считаете, что фунт слабеет, и рано или поздно он упадет до уровня, на котором международная торговля его поддержит, и он снова будет отражать существующие реалии.

Поэтому вы продаете определенное количество фунтов стерлингов — на $1 млн — с будущей поставкой. Итак, фунты уже проданы, и для осуществления поставки вам надо купить их к определенной дате в будущем. Вы продали их по $2,80 и уверены, что можете купить их у Банка Англии примерно на этом уровне. Сейчас вам нужно вложить всего лишь $50 000 или около того. Ваши расходы — это комиссия с купли и продажи да проценты за одолженные средства. Это делается в расчете на то, что фунт обесценится и вы сможете купить в будущем дешевле.

Все зависит от того, когда это произойдет. Ведь проценты на кредит продолжают накручиваться.

Исследователи Второй мировой войны обращают внимание на влияние кендо, искусства фехтования бамбуковыми мечами, на японскую военную стратегию. Множество ложных выпадов, маневров, выжидание идеального момента — и затем победа одним сокрушительным молниеносным ударом. Как при Перл-Харборе.

Голова Пола работала примерно в том же ключе. Медленно, тихо и долго собирать деньги в каком-нибудь сейфе — это было не для него.

Осенью 1967 г. Пол внимательнейшим образом наблюдал за ситуацией с фунтом стерлингов. Несколько клиентов Salik Bank продали фунты с будущей поставкой по $2,80. Когда Великобритания девальвировала фунт до $2,40, эти клиенты купили британскую валюту по $2,40 и поставили ее покупателям, выполнив свои обязательства. Один из клиентов заработал на этом $80 000 за один уик-энд. Атака — молниеносный удар кендо — сработала. Авторитет Пола возрос, и он стал своего рода валютным критиком. Он писал статьи о золоте и долларе, подписываясь Д-р Пол Эрдман, президент Salik Bank, Базель. В спекуляции валютой есть не только пьянящий момент. Здесь есть и опасность стать в позу высшего судии, когда человек по сути говорит целой стране: «Обуздайте инфляцию и приведите в порядок торговый баланс, а иначе ваша валюта полетит в тартарары». Такую роль может взять на себя не только Банк международных расчетов, что напротив базельского вокзала, но и отдельно взятый валютный спекулянт.

Пол публиковался и в International Harry Schultz Letter — живом и неформальном инвестиционном бюллетене в Лондоне, дававшем рекомендации в стиле светских хроник Уинчелла: «Соотношение макс-мин отрицательно, но рынок пока не готов булькнуть по-настоящему… Трейдинг $ в Германии лихорадит… Напряг из-за неоправдавшихся ожиданий вызывает рост национализма».

Но если Уинчелл рассказывал в таком тоне о старлетках и воротилах шоу-бизнеса, то Harry Schultz Letter — о торговом дефиците, ослаблении валют и состоянии мировых рынков: «Австрия: продавать на усиление… Голландия: покупать, Италия: воздерживаться, Япония: держать (см. HSL 254)…».

В свое время Шульц был издателем ряда газет в Калифорнии. Позднее он написал несколько книг по инвестициям, одна из которых касалась Швейцарии и швейцарских банков.

Читатели Шульца, которых называли HLSM (от слов Harry L. Schultz men), были преданной группой фанатов — «к нам на ужин придет один HLSM», — которые покупали запонки с буквами HLS и с удовольствием покупали за несколько сотен долларов билет на семинары в Лондоне или Копенгагене. Шульц любил сравнивать США с Римской империей эпохи упадка и даже письма свои подписывал: Slavius. Девальвация валюты была любимым лейтмотивом Шульца: он считал ее не симптомом, а причиной национальных бедствий: «Любой народ может погрузиться в пучину еще глубже без надежного средства сбережения. Денежная невоздержанность — это единственный источник разложения и упадка США, как и любого другого известного нам общества».

Бюллетень Шульца помог Полу развернуться на всю катушку. В нем печатались его короткие статьи, еще более короткие путевые заметки и наброски, в персонажах которых порой угадывались клиенты Salik Bank. Одной из священных догм Шульца была следующая: в условиях слабеющего доллара инвесторам не следует держать деньги на счетах в американских сберегательных учреждениях и банках. Они должны получать выгоду от роста более надежных валют: голландского гульдена, японской иены, немецкой марки, а также бельгийского и швейцарского франка. Швейцарские банки принимали вклады в любой из этих валют, а кроме того, в них можно было разместить срочный депозит в швейцарских франках.

Слабость доллара должна была, по мнению последователей Шульца, привести к введению валютного контроля. Они ожидали скорого запрета на вывоз долларов из страны. Вон посмотрите, англичане когда-то катались по всему свету, а сейчас им разрешают брать с собой несколько паршивых фунтов, на которые не очень-то разъездишься. То же может произойти и с американцами — и ученики гуру Шульца вывозили деньги в преддверии драконовских мер, чтобы обеспечить свою мобильность в будущем. Они, несмотря ни на что, могли кататься по миру, покупать дома во Франции и лыжные шале в Швейцарии — такой была награда за их предусмотрительность. Если убрать лишнюю риторику, то, конечно же, адепты Шульца были правы. Доллар снова упал, и поговаривали, что не в последний раз. Были введены специальные налоги, чтобы сдержать американские инвестиции за границей, появились первые ограничения на вывоз капитала за границу. Американские банки стали регистрировать покупку иностранной валюты на сумму более $5000, а клиент банка, осуществивший эту операцию, должен был декларировать ее в налоговом управлении. Такой вот новехонький закон. Теперь налоговому управлению, чтобы обнаружить утечку капитала, достаточно было пройтись по микрофильмам с отчетами банков.

Шульц поместил в своем бюллетене небольшой список швейцарских банков, в котором, конечно, был Salik Bank. После одного из лондонских семинаров Гарри Шульца для участников была устроена поездка в Швейцарию, где гостей в Базеле развлекали Пол и его коллеги из Salik Bank. Пол говорил, что не всегда соглашался с апокалиптическими воззрениями Шульца. Некоторых из его адептов он называл «ультраконсервативными техасскими чудиками, которые глотают каждое слово своего гуру», однако был не прочь записать их в число своих клиентов. Salik Bank имел необычно большое для маленького швейцарского банка число клиентов из Техаса. Некоторые из них, как говорили, даже стали его акционерами.

Когда Пол пришел ко мне, он искал не очередного акционера, а человека, который может стать другом для банка. Это был вполне естественный поступок: он был промоутером и президентом, активно продающим свои услуги. Друзей он искал повсюду и находил их. Экономисты, деканы школ бизнеса, валютные эксперты, трейдеры товарных бирж — все они считали Пола интересным и симпатичным человеком. Он даже работал с прессой — чего не делал, я уверен, ни один другой банк в Швейцарии. Швейцарские банкиры вообще прилагают все усилия для того, чтобы держаться от прессы как можно дальше. В общем, Пол обхаживал потенциальных друзей банка на всех фронтах. Если его просили написать статью для какого-нибудь журнала о валютной ситуации, он с радостью соглашался. Если кто-то — как это было с нами — просил дополнительную информацию о швейцарской банковой системе, он тут же налаживал контакты с людьми, которые могли в этом помочь.

Но при встрече со мной он почувствовал и мой энтузиазм. Динамичный молодой банк, который увеличил свои ресурсы в 15 раз за неполных три года, — да, меня это зацепило. К тому же банк искал новые источники капитала, потому как рос он очень быстро и постоянно нуждался во все новых и новых средствах. Пол сам написал проспект. Этот проспект, представлявший швейцарскую компанию, естественно, не нужно было регистрировать в SEC, однако, как пояснил Пол, «он подготовлен в соответствии с требованиями SEC, потому что мы в один прекрасный день можем прийти в США, и тогда какая-нибудь нью-йоркская юридическая фирма займется этим вплотную».

— На мой взгляд, — сказал Пол, — ты можешь стать для нас очень полезным акционером.

Я сказал, что мне эта идея очень нравится. Мы пожали руки, довольные друг другом, и Пол в тот же вечер вылетел в Базель. Проспект прибыл по почте примерно месяц спустя.

«С самого начала (1965 г.), — говорилось в проспекте, — Salik Bank строился как мост между консервативным стилем швейцарской банковской системы с ее исключительной осторожностью, стабильностью и уникальным опытом ведения дел в глобальном масштабе и современными корпоративными и финансовыми технологиями, характерными для США». Salik Bank, как сообщалось, собрал лучших специалистов в области портфельного управления, валютных и товарных рынков, а одна из швейцарских финансовых газет назвала Salik Bank самым быстро растущим банком Швейцарии.

Банк, отмечалось в проспекте, действует как брокер и дилер на рынках валют, драгоценных металлов и сырьевых товаров. «Такого рода деятельность обычно ведут крупные коммерческие банки, поскольку частные банки Швейцарии редко располагают достаточным опытом в весьма сложной области международных финансов». По уверениям проспекта, Salik Bank стремился выйти за границы обычных финансовых услуг, традиционно оказываемых швейцарскими банками, и ставил своей целью «тотальное управление денежными средствами», работая не только с акциями и облигациями.

В тот момент я еще не понимал, что приведенные выше абзацы из проспекта уже несли в себе зачатки будущей катастрофы. Мы все помним детские рисунки-головоломки, — сколько зверей ты сможешь найти на этой картинке? — так вот, мои глаза тогда видели только хорошее.

Банк собирался открыть филиал в Брюсселе, затем, в течение трех-пяти лет, планировал создать международный банковский холдинг, который будет заниматься поглощением банков и филиалов «в более широком масштабе в других регионах Европы и, возможно, на Дальнем Востоке и даже в Австралии».

Дальний Восток и даже Австралия! Над Salik Bank никогда не будет заходить солнце!^[22].

Я посоветовался кое с кем из своих друзей на Уолл-стрит. Я сказал, что мне предложили купить долю в быстро растущем швейцарском банке за четверть балансовой стоимости. Что они на это скажут?

«А что-нибудь там еще продается?» — прозвучало в ответ. Они пожелали купить все, что останется. Конечно, в основном это были ковбои, которых подобные ситуации притягивают как магнит. Никакой доли они не получили, но это ничего не изменило. Дома престарелых и компании по производству компьютерной периферии, которые они скупали десятками, дали столь же плачевный результат. Я зато укрепился в своем энтузиазме и решил лететь в Базель.

В аэропорту Базеля сразу замечаешь одну интересную вещь. Ты не в Швейцарии — ты во Франции. Каждый хочет обзавестись кусочком земли в Швейцарии из-за стабильности этой страны, поэтому земля здесь на вес золота. Так что базельский аэропорт находится за границей, в Эльзасе (а это провинция Франции). А когда выезжаешь из аэропорта на шоссе, то по обе его стороны высится ограждение — эдакий коридор в Швейцарию, не испорченный ничем французским.

Можно сказать, что Базель как европейский город ничем особым не выделяется, хотя в целом несомненно симпатичен. Повсюду бегают зеленые трамвайчики. Можно сидеть на берегу Рейна, наблюдая за баржами и потягивая приятное швейцарское — или еще более приятное немецкое — вино. Для города, где основные отрасли промышленности — фармацевтика и химия, Базель выглядит на удивление чистым. Сначала, гуляя по улицам, я все никак не мог понять, чего же не хватает? Потом до меня дошло: не было пластиковых мешков с мусором, содержимое которых вываливается на тротуар, — нормальная картина в Нью-Йорке и Лондоне. А где же мусор? Где конфетные обертки, окурки, старые газеты? Я так и не понял, то ли каждый аккуратно собирает окурки и складывает их в специальные контейнеры, как учат молодых курсантов в Форт-Диксе, то ли турки, испанцы и итальянцы, убирающие улицы Базеля, так классно делают свою работу.

Пол встретил меня в аэропорту. Потом мы пошли на ланч с неким господином, который просветил меня касательно основ швейцарской банковской системы — предмета, который и свел нас с Полом. А уже после ланча мы отправились на Сент-Якобштрассе, одну из главных артерий города. Там располагался тот самый дом 7 — четыре этажа из сияющего стекла и металла: мой швейцарский банк.

Пол вместе с архитектором разработал спиральную лестницу, связывавшую два этажа. В остальном же все внутри выглядело… Как? Как банк — как обычный американский банк, открытый, светлый, сверкающий, кассиры и служащие без пиджаков, калькуляторы, телефоны. Иначе говоря, это было совсем не похоже на частный швейцарский банк, с его коридорами, охранниками и общей атмосферой скрытности.

В офисе Пола мы уселись за столом впечатляющего размера, соответствующего статусу порядочного Bankpräsident, т. е. президента банка, и меня стали знакомить с самыми разными людьми. Сейчас я в состоянии вспомнить только одного из них, и то лишь потому, что после этого несколько раз встречался с ним, — Луис Толе, приятный светловолосый голландец лет 30, выходец из амстердамской банковской семьи, который занимался управлением банковскими портфелями.

— Немецкая марка, похоже, укрепляется, — сказал один из служащих.

— Купите еще миллион марок, — сказал Пол.

Луис Толе спросил, знаю ли я что-нибудь про японские конвертируемые бумаги. Я сказал, что нет.

— На следующей неделе ожидается выпуск Hitachi, — сказал Луис. — Красотки, не бумаги. До чего же сексуальные.

— Серебро, — сказал Пол. — Вот что пробьет потолок.

Насчет серебра я был в курсе.

— Я сейчас пишу аналитический отчет о серебре, — сказал Пол. — Раньше или позже в Казначействе США кончится серебро, и — бабах! У нас есть человек в Бейруте, который на серебре собаку съел.

И золото — мир же не будет без конца терпеть эти потрепанные бумажные деньги, которые дешевеют с каждым днем по мере того, как правительства печатают их все больше и больше.

Вошел еще один обаятельный джентльмен, которого я назову Альфредом по той простой причине, что уже не помню, как его звали на самом деле. У Альфреда были с собой бланки заявлений на открытие счета. Я сказал, что собираюсь стать акционером, а не вкладчиком. Альфред возразил, что большинство акционеров имеют здесь вклады. Разве я не знаком со всеми преимуществами, которые дает швейцарский банковский счет?

Не знаю, почему я вдруг заколебался. Швейцарские банковские счета должны быть вполне нормальным делом для профессиональных игроков из Лас-Вегаса, южноамериканских диктаторов, мафиози, для людей, которые получают доход наличными, некоторых врачей, например, или же за границей. Такие люди вряд ли горят желанием информировать правительство о своих доходах, потому что воспринимают налоги как личное оскорбление. Себя же я плохо представлял в роли владельца номерного счета. И где я записал бы этот номер? Сделал бы татуировку на пятке? Да и что я могу положить на этот счет, в конце-то концов?

— Мне не нужен счет, — сказал я. — У меня уже есть текущий счет. В Соединенных Штатах.

Альфред сделал утомленно-скучающее лицо. Я сказал явно не то, что следовало бы. Наверное, все прочие посетители банка появляются здесь с кейсами, набитыми валютой.

— Послушайте, — сказал я. — Банк действительно интересует меня как объект инвестирования, но я плачу налоги.

На лице Альфреда не дрогнул ни один мускул. Я продолжал оправдываться.

— Мои доходы, — сказал я, — абсолютно прозрачны, и налоги с них выплачиваются сразу. Кстати, тот, кто не хочет платить налоги в Штатах, тот помещает деньги в налоговые убежища и не платит. В смысле, не платит в этом году. Все абсолютно легально — правительство не возражает.

Альфред слегка заинтересовался.

— Штука тут в чем, — сказал я. — Конгресс США издает налоговые законы. А потом заинтересованные группы начинают лоббировать, проталкивая привилегии для себя.

Я рассказал Альфреду о своем стаде крупного рогатого скота. Ему понравилось получение отсрочки уплаты налогов с аурой вестерна, но это не сбило его с главной мысли.

— А вам и не нужно открывать номерной счет, — сказал Альфред. — Ваш счет может быть совершенно открытым. Я рад, что вы любите платить налоги. Мы в Швейцарии считаем, что все происходящее между джентльменом и налоговой службой его страны — это личное дело джентльмена. Швейцария сотрудничает с другими странами в поимке преступников, но по швейцарским законам уклонение от налогов в другой стране — это не преступление. Кстати говоря, вы женаты?

Я сказал, что я женат.

— Брак счастливый?

Брак счастливый.

— Ну вот, — сказал Альфред. — Брак счастливый, дом застрахован. И вы, конечно, уверены, что ваш брак таким и останется, но статистика говорит об обратном, особенно в Америке. И вы знаете, что такое американские разводы. О них вся планета знает. Жене остается дом, она живет себе как жила. Адвокаты и суды сгребают весь доход мужа и оставляют ему $70 в неделю — на бедность. Сейчас вы счастливы, но никто не знает, что будет лет через 5, 10, 20. Вы американец, вы любите платить налоги, а если не хотите делать этого, то откармливаете бычков. И еще вы полагаете, что всю жизнь будете счастливы в браке. Но неужели вам не нужна хоть какая-то подстраховка?

— В смысле? — спросил я.

— Открыв счет здесь, вы не совершаете ничего противозаконного. Можете и дальше платить свои налоги, покупать акции на любой бирже мира, покупать и продавать товары и сырье по всей планете — и никто об этом не обязан знать. А в один прекрасный день, когда адвокаты вашей жены захотят загрести все деньги, потом и кровью заработанные за два десятка лет, у вас будет личный резерв.

Альфред явно не первый раз встречался с американцами. Как искуснейший торговец страховыми полисами, он знал, на какие кнопки давить. Даже самый счастливый в мире муж здесь задумался бы.

— И ничего противозаконного, — сказал Альфред. — Что противозаконного в том, что вы получите чуточку больше, чем хотели бы адвокаты вашей жены? А ваших отношений с правительством это дело не касается.

Теперь, когда мои отношения с правительством были в стороне, а проблема свелась к адвокатам моей жены, этим сукиным детям, которые хотели заставить меня жить на $70 в неделю, я начал поддаваться. Я даже представил их, хорьков с бегающими глазками, — эдакие Барделл и Пиквик, которые за своими столами потирают потные от жадности ручонки. И отправляют меня жить в какой-нибудь клоповник с пьянчугами, валяющимися в коридоре, и наркоманами, ширяющимися под десятиваттной лампочкой. За что? Что я такого сделал?

— А законно ли не говорить об этом адвокатам моей жены? — спросил я, на мгновение забыв, что у моей жены нет ни адвокатов, ни нужды в них.

— А что вы им должны, этим адвокатам, а? — сказал Альфред. — Они же будут доказывать, что вы преступник. В этом суть ваших американских разводов: одна сторона — преступник, вторая — прокурор. Преступник, понятно, еще тот — черствость, невнимательность, то-се-другое-третье — мы в Европе смеемся над этим до упаду. Если американская жена ведет себя так, что муж-европеец ее давно бы пристрелил, то муж-американец стоит смирненько, как барашек, которого сейчас будут стричь.

— Знавал я такие тяжелые случаи, — сказал я. — Один мой друг как раз прошел через такое. Ему оставили рубашку и одну запонку.

— А вот еще, — сказал Альфред. — Доллар падает. Вьетнамская война высосала из него все соки. Правительство ваше с финансами работать не умеет. Это вам еще боком выйдет.

— Я об этом уже три года толкую, — сказал я.

— И правильно, — продолжил Альфред. — Вы платите налоги, значит, оплачиваете политические грехи своего правительства. Но с какой стати вам платить за его фискальные грехи? Счет здесь будет в швейцарских франках, так что, когда доллар пойдет прахом, у вас будет какая-то стоящая валюта.

— Здорово, — сказал я.

— Распишитесь здесь, — сказал Альфред, протягивая мне авторучку.

— Подождите, — произнес я. — Мне не нужен номер. Просто имя.

— Номер для нас, — сказал Альфред. — Не из-за какой-то секретности. Ваш счет в Америке тоже имеет номер. Все банковские счета пронумерованы. Компьютеры не умеют работать с римскими цифрами.

— Ладно, — сказал я.

Альфред протягивал мне ручку. Я взял ее и подписал бланк.

— Но никаких секретных номеров, — твердым голосом сказал я.

— Как пожелаете, — ответил Альфред.

Теперь у меня был банковский счет в Швейцарии. Я положил на него $200.

— И что, даже будильника не дадут? — спросил я. — Хотя бы тостер? Никакого подарка за открытие счета? Чеки-то мне хоть напечатают красивые? С зимними пейзажами?

Альфред, похоже, не знал об американской банковской традиции делать небольшие подарки при открытии счета. К тому же он намекнул, что со счетом такого размера мне вряд ли понадобятся чеки. Банковские комиссионные за разные услуги — депонирование, чеки и т. д. — были выше, чем в США. В комнате появился Пол.

— У вас новый вкладчик, — сказал я. — Но счет не номерной.

— Хорошо, — сказал Пол.

— Теперь я вроде как член семьи, — сказал я. — Теперь ты мне можешь сказать. Среди наших вкладчиков есть южноамериканские диктаторы?

— Да Бог с тобой, — сказал Пол.

— Но хоть один мафиози-то должен быть. Что это за швейцарский банк без единого мафиозного счета?

— Ради Бога, — сказал Пол, — мы же собираемся провести публичное размещение акций.

Мы прошлись по помещениям, а Пол время от времени указывал мне на клерков. Один работал в маленькой комнате с настольным калькулятором. Пол сказал, что он из очень богатой семьи — да и сам мультимиллионер. Тогда на кой же черт, спросил я, он работает в банке?

— Во-первых, — сказал Пол, — в Швейцарии работают все. Плейбоев здесь нет. Тому, кто хочет быть плейбоем, нужно ехать на юг Франции, или в Лондон, или в Нью-Йорк, или куда еще они там ездят. Санкт-Мориц не в счет, он для иностранцев. А во-вторых, в Швейцарии никто не знает, сколько у кого денег. В Базеле есть семьи с капиталом под миллиард долларов. Но черта с два ты догадаешься. Конечно, если попадешь в такой дом — причем с главного входа, — то иногда там можно увидеть на стенах Пикассо, Ренуара и т. п. А когда они отдыхают, то делают это как надо — сафари в Африке, путешествие по Южной Америке и т. д. Но чтобы тратить деньги, нужно уезжать из Базеля. Дома здесь основательные и надежные, но без показной роскоши. В Швейцарии важны не те деньги, которые у тебя есть, а те, которые зарабатываешь.

По дороге домой Пол остановил машину у собора, и мы постояли возле него, глядя на Рейн. Потом прошлись вдоль островерхих домов старого Базеля — домов, многие из которых были построены в ХIV–ХV вв.

— Базельские таланты — результат католических преследований, — сказал Пол. — У протестантов, которые стекались сюда, было два основных козыря. Первый: поскольку они не были католиками, им позволялось давать деньги в рост и заниматься обменом валюты, что дало начало банковскому бизнесу. Второй: окрашивание тканей. В XIX веке умение готовить краски естественным образом привело к развитию химической промышленности, а в XX веке переход от химии к фармацевтике стал естественным. Отсюда и Базель — один из крупнейших центров химии и фармацевтики в мире.

Пол жил в симпатичном доме, напоминавшем дома из хороших американских пригородов, — с готическим потолком и книгами на трех языках, которыми были забиты полки снизу доверху. Сам дом располагался в солидной жилой части Базеля. Эрдманы не отличались расчетливостью и педантичностью. У них была домработница из Эльзаса, которая одновременно ухаживала за двумя их дочерьми.

— Как приятно, когда кто-то приходит на ужин, — сказала Хелли Эрдман. — В Америке это бывало чуть ли не каждый день, а в Швейцарии просто не принято. Визиты ограничиваются семейным кругом. В гости ходят только к родственникам.

— Раз в год, — добавил Пол, — тебя могут пригласить в чей-то дом. К другому банкиру, например. Но все это очень чопорно, очень формально. Смокинг, будьте добры. А цветы хозяйке надо посылать заранее.

— Да и разговоры тоже очень формальные и зажатые, — сказала Хелли.

— И никто в Базеле, насколько я знаю, — сказал Пол, — не готовит барбекю на заднем дворе. Швейцария стоит на приватности.

Мы поговорили о планах банка на будущее. Должен открыться филиал в Цюрихе, и еще один в Женеве, и дочерний банк в Брюсселе. В конечном итоге банк начнет продавать свои акции на бирже и распространит свое влияние далеко за пределы Швейцарии.

— Пол следит за всеми деталями, — сказала Хелли. — Ты не поверишь, но он даже спорил с архитектором насчет того, какой должна быть спиральная лестница в банке.

На следующий день мы вернулись в банк, где я просмотрел отчеты о европейских эмиссиях и европейских валютах. Кроме того, я воспользовался своим новым банком для того, чтобы кое во что инвестировать.

Банк международных расчетов — это расчетная палата для центральных банков разных стран. Именно через этот банк проводятся правительственные валютные свопы. Если какое-либо правительство в международных расчетах оказывается в слишком глубоком дефиците, этот банк предупреждает его о необходимости исправить ситуацию. Акции банка находятся в руках правительств-соучредителей: США, Германии, Франции, Японии, Италии и т. д. Время от времени в продаже появляется пара-тройка случайных акций, что и случилось в тот день. За $1100 я купил одну акцию. Теперь в числе акционеров были США, Германия, Франция, Британия, Япония, Италия и Адам Смит. Наверное, мне хотелось поприсутствовать на собрании акционеров или потолковать кое с кем из них, но до этого так и не дошло.

Пол сделал мне подарок. Это был сморщенный плод какао. Кто-то когда-то привез его Полу, а в моей книге была глава о какао, которая Полу нравилась. Мы сфотографировались с этим плодом у фасада Банка международных расчетов. В свете того, что произошло потом, это была ирония высшего разряда.

Я сел на поезд, идущий в Цюрих. Считается, что швейцарские поезда ходят с точностью хронометров. Поезд должен был отойти в 11.59, а я как раз проверил свои часы. Начиная с 11.57, я стал следить за секундной стрелкой. Поезд отошел на 10 секунд раньше положенного.

В Цюрихе у меня были встречи в нескольких крупных банках. Иногда, как бы случайно, я вставлял название моего нового банка в разговор, чтобы понаблюдать за реакцией. Никакой реакции, как правило, не было. Те из моих собеседников, кто слышал это название, почти ничего о банке не знали, а один банкир считал, что упомянутый мной банк «очень агрессивен». В Швейцарии это далеко не похвала.

В Цюрихе мое ощущение относительно Швейцарии и денег начало подтверждаться. Я, конечно же, понимаю, что неделя, проведенная в банках, не может обогатить знаниями, позволяющими делать какие-то выводы о стране в целом. Можно провести неделю на лыжном курорте — и чувства будут совершенно другие. Или неделю на шоколадной фабрике, или сколько-то там дней в гильдии производителей часов с кукушкой. И все-таки в связке «Швейцария — деньги» есть нечто, что делает эту страну окончательным мерилом и верхней отметкой финансового спектра. Ну в самом деле, почему именно швейцарские банки? В большинстве развитых западных стран есть прекрасно развитые банковские системы, а некоторые страны — Ливан, Багамские острова, Уругвай — скопировали швейцарскую систему секретности. Ливан даже использовал швейцарский банковский кодекс в качестве модели. И все же Швейцария, с ее небольшим размером и внушительным доходом на душу населения, однозначно лидирует в этой сфере. Почему? Ответ заключается в «швейцарскости» швейцарцев, и, я думаю, будет интересно взглянуть на то, как они стали такими, как есть. Даже при том, что мой новый банк не был типично швейцарским, он давал чувство уверенности и защищенности от всяких неведомых мне фискальных опасностей. Эдакий дом вдали от родного дома.

По всем меркам Швейцария должна была стать одним из мировых неудачников. Общее представление о Швейцарии — это горы, горы и горы, и это представление в принципе верно. Только 7 % территории можно отнести к возделываемым землям — такая страна не в состоянии себя прокормить. В отличие от большинства других стран Европы, в ней нет угля, нефти, газа, железной руды и прочего сырья. У нее нет выхода к морю. Конечно, в Швейцарии был Вильгельм Телль — воплощение прагматизма, сноровки, мастерства и нежелания подчиняться грубой силе. Из-за гор в Швейцарии нет крупных землевладений и крупных административно-территориальных образований. Каждая община в каждой долине выживала сама по себе. Отсюда определенное упрямство и трезвый расчет. Поговорка о том, что если у тебя уродливая физиономия, то стоит хотя бы научиться петь, родилась не в Швейцарии, но вполне могла бы появиться именно здесь.

Во времена позднего Средневековья маленькие швейцарские города оказались вблизи германско-средиземноморского торгового пути, по которому везли сахар, соль и специи, доставляли золото из Венеции и серебро с берегов Рейна. Один из исследователей проблемы, Т. Ференбах, пишет, что швейцарские бюргеры без особой симпатии относились к средневековому христианству. Швейцарские бизнесмены всегда ценили упорство в работе, индивидуализм и деньги, а средневековое христианство не слишком одобрительно смотрело на эти вещи. Gott regiert in Himmel und's Galt uf Erde, гласит цюрихская поговорка, Für Galt tanzt sogar de Tuufel. «Бог правит на Небесах, а деньги на земле. Даже дьявол станцует ради золота».

Жан Кальвин и Ульрих Цвингли изменили Швейцарию. Золото стало даром Божьим, а работа — делом святым. Идеалом кальвинизма было «общество, добивающееся богатства со всей серьезностью людей, осознающих необходимость дисциплинирования собственного характера в терпеливом труде и посвящающих себя делам, достойным Бога». (Это цитата из книги Тауни «Религия и возникновение капитализма». Последующие цитаты также взяты оттуда.) Кальвинизм «стал, пожалуй, первым систематизированным религиозным учением, признавшим и одобрившим экономические добродетели». Теперь «мир экономических мотивов перестал быть чуждым миру духа». А вот что говорит Цвингли, цитируемый Вискеманном в той же книге Тауни: «Труд есть добро и богоподобие… дающее телу здоровье и силу и исцеляющее болезни, порожденные ленью… Из всего существующего на земле, трудящийся наиболее близок Богу».

Таким образом и банковское дело стало одним из достойных занятий для протестанта. Вот что пишет Ференбах:

Цвинглианство не ставило целью примирить Христа и мамону. Цвингли и его рациональные последователи вообще не видели здесь никакого конфликта. Швейцарцы не научились любить деньги… Швейцарцы уважают деньги, а это совсем другое дело. Уважая деньги, швейцарец зарабатывает их, распоряжается ими и умножает их, причем для него это и есть самоцель. Все это резко отличается от немецкого материализма с его упором на вещи или американской погони за статусом, которая есть не что иное, как погоня за властью или престижем… Уважая деньги, швейцарец обращается с ними не как скряга, но как священник. Он возвел для них храмы и исповедальни. Первые он тщательно охраняет, вторым гарантирует секретность.

В течение четырех сотен лет швейцарцы были верны поговорке о том, что деньги правят на земле. Ни политических страстей, ни крестовых походов. Если швейцарцы шли на войну, это всегда была чужая война. Около двух миллионов швейцарцев покинули родину, чтобы сражаться по всей Европе — но всегда за деньги. Швейцарские наемники стали серьезным фактором в военной истории человечества.

Упрямство, прагматизм и недоверие к новым идеям. Если бы у швейцарцев была General Motors, они воздвигли бы памятник Чарли Уилсону, сказавшему: «Что хорошо для General Motors, то хорошо для страны». Феодализм и католическое христианство для бизнеса не годились. Не годились для него и деспотизм, анархия, национализм, сильное правительство, социализм, марксизм и даже движение за права женщин. Все эти веяния пронеслись над горами, не оставив ни малейшего следа. (Женщины получили право голоса совсем недавно. Но Швейцария по-прежнему остается страной мужского шовинизма. Когда речь идет об общем имуществе супругов, муж может затребовать информацию о банковских счетах своей жены, однако жена не может получить такую же информацию о делах мужа без его согласия.).

Иностранцев в наибольшей степени затрагивают два элемента швейцарского банковского кодекса. Один из них — отношение швейцарцев к налогам. В цвинглианском протестантском обществе честность считалась наилучшим образом поведения, а труд и вознаграждение за него были окружены ореолом святости. В Швейцарии никогда не было сильного центрального правительства. Она всегда была конфедерацией кантонов, и, по сравнению с мировыми стандартами, федеральные налоги здесь не очень высоки. Ты получаешь за свой труд, а потом платишь налоги. Налоги — это часть твоего долга, а долг — это часть жизни. В XIV веке габсбургская Австрия попыталась навязать свою волю Вильгельму Теллю, прислав своего наместника Геслера, упоминания которого до сих пор освистывают в швейцарских школах. Швейцарское общество структурировано так, чтобы не вмешиваться в дела отдельно взятой личности. Швейцарское правительство никогда не возводило уклонение от уплаты налогов в ранг преступления. Американцы отказались платить гербовый сбор и налог на чай британской короне, а потом, став независимыми, ввели собственные налоги. Швейцарцы, избавившись от Габсбургов, усвоили урок истории и не стали усложнять себе жизнь.

Большинство стран в современном мире сотрудничают друг с другом в поимке преступников, но только в том случае, если они согласны с тем, что было совершено преступление — иначе говоря, согласны с квалификацией деяния как преступного. Преступление в Советской России или в маоистском Китае может не считаться преступлением в Соединенных Штатах. Налоговые вопросы в Швейцарии — это сфера взаимоотношений между кантоном и гражданином, но ни при каких обстоятельствах не преступление. Однако если вы ограбите банк и переправите эти деньги в швейцарский банк, правительство Швейцарии охотно пойдет на сотрудничество с вашим правительством, снимет секретность с вашего банковского счета, сверит номера и поможет отправить вас в тюрьму. Здесь все согласны с тем, что ограбление банка — преступление.

В начале 1960-х гг. разразился скандал вокруг дела техасского финансиста Билли Сола Эстеса и исчезнувших активов. Некоторые считали, что как минимум их часть могла осесть в швейцарских банках. Но правительство США наложило арест на имущество Билли Сола и превратило это дело в налоговое разбирательство. А раз так, то к Швейцарии, по мнению швейцарцев, оно уже никакого отношения не имело.

Второй элемент швейцарского банковского кодекса, который делает швейцарские банки столь привлекательными для иностранцев, — это тайна вклада. Однако в такой секретности для банков нет ничего нового. Наоборот, как раз снятие секретности есть нечто новое — часть современного национализма. Римское банковское право, германское гражданское право, законы областей Северной Италии, где банковское дело расцвело в конце Средних веков, — все гарантировали тайну вклада. Европейцев до сих пор немножко пугает то, что американский супермаркет — или еще хуже, американское правительство — может спокойно позвонить в банк и выяснить ваше финансовое положение. Вплоть до 1930-х гг. швейцарский банковский счет был закрыт от посторонних глаз. Однако сохранение этой тайны зависело от швейцарских банкиров.

Когда немцы — и особенно немецкие евреи — начали выводить свои деньги из Германии после прихода Гитлера к власти, агенты гестапо попытались проследить, куда эти деньги идут. Одни просто подкупали служащих в швейцарских банках. Другие действовали более изобретательно: они пробовали разместить депозиты в швейцарских банках от имени состоятельных граждан Германии. Швейцарский банк, который принимал агента гестапо за курьера и принимал деньги, тем самым подтверждал, что в данном банке имеется счет на данное имя. После этого несчастного арестовывали в Германии и везли в концентрационный лагерь. Оттуда он просил свой швейцарский банк переправить деньги обратно в Германию, а потом его казнили. Значительная часть денег, ушедших из Германии, так и не была обнаружена и до сих пор хранится в швейцарских банках. В настоящее время они принадлежат банкам, поскольку по швейцарским законам депозит, не востребованный владельцем по истечении 20 лет, становится собственностью банка.

Швейцарскому правительству настолько надоели эти гестаповские трюки, что в 1934 г. оно ратифицировало Банковский кодекс, согласно которому раскрытие тайны вклада стало уголовно наказуемым преступлением. Это сняло с банкиров моральную ответственность — открывать или не открывать тайну вклада — и убедило иностранцев в том, что любые их счета охраняются швейцарским законом.

Но последний привлекательный момент в швейцарском банке — это не швейцарский банковский кодекс, а швейцарский банкир. Со своей нейтральной жердочки он семь столетий подряд наблюдал, как воюет мир. Горели разграбленные замки, по Европе бродили банды, короли теряли короны, правительства падали, валюты обесценивались, рушились семьи, жены бросали мужей, мужья бросали жен, дети враждовали с родителями, толпы безумствовали на улицах — все, как на картинах Брейгеля в швейцарских музеях. Если бы в правительствах не было коррупции, если бы бумажные деньги не обесценивалась, если бы налоги были справедливыми, если бы не было войн, если бы человечество не было так склонно совершать ошибку за ошибкой, короче говоря, если бы весь мир был как Швейцария, то в самой Швейцарии не было бы нужды. Но увы, мир таков, каков он есть, и если бы Швейцария не существовала, то, перефразируя Вольтера, ее следовало бы выдумать. Деньги лежат в банке, в надежных швейцарских франках, обеспеченных золотом. Какая разница, кто их сюда привез? Бессмертны не люди, а деньги — деньги, за которыми ухаживают, словно назначенные самим Господом Богом садовники за хрупким и драгоценным цветком. И даже эта аналогия не вполне точна, потому что сохранение денег — задача гораздо более важная, чем их рост. Вот оно, почтеннейшее из призваний: сохранить этот мешочек, эту горку монет — доказательство того, что кто-то где-то и когда-то порадовал Бога своей работой, за что и был вознагражден этим мешочком или этой горкой. А стоять на страже Божьей награды — почетнейшая служба, миссия для избранных.

И, кстати говоря, весьма выгодная миссия. А разве может что-то, дающее выгоду, быть противным Богу?

Со времени моей швейцарской авантюры у меня было время подумать о влиянии протестантской этики. В компетентности швейцарских бухгалтеров и надежности швейцарской банковской системы явно чего-то не доставало. Может быть, где-то какой-то отдельно взятый швейцарец не отнесся к денежным операциям с должным религиозным почтением? И что я предпочел бы: контроль ФРС в Вашингтоне или этику почтенных швейцарских банкиров? Проблема в том, что даже в Швейцарии уже не все живут в страхе перед Богом, Кальвином или Цвингли. Большинство обычаев пока еще держатся, но протестантская этика явно дала течь.

Через месяц после моего первого визита в банк Пол и Луис Толе прибыли в Нью-Йорк. Пол горел желанием сделать свой банк андеррайтером, т. е. включить его в группу организаций, продающих акции публике, — функция, обычно выполняемая крупными американскими брокерскими фирмами. Кроме того, Пол хотел, чтобы банк более плотно занялся финансовым менеджментом — управлением клиентскими портфелями.

Это были головокружительные деньки офшорных фондов, где тон задавал фонд IOS Берни Корнфилда. Офисы таких фондов располагались в налоговых убежищах типа Кюрасао и Багамских островов. По своему юридическому статусу эти страны вполне равны США, Великобритании или Западной Германии, но их налоговые законы, инвестиционная политика и условия заимствования средств были (да и остаются) гораздо более мягкими, чем в упомянутых странах. Мы с Полом обсуждали возможность открытия в нашем банке хедж-фонда как дополнительной услуги для наших клиентов. На короткое время мы запустили пилотный проект — хедж-фонд с очень маленькими деньгами, который на бумаге выглядел, тем не менее, полнокровным и внушительным. Мы попробовали работать с некоторыми популярными акциями в хвосте тогдашнего бычьего рынка, но быстро поняли, что на рынке царит нервозность: он вел себя явно иррационально. Наш эксперимент закончился через несколько месяцев с небольшим убытком.

Весной 1969 г. я получил восторженное письмо от Пола. Оно было написано на новом бланке. Его украшали слова United California Bank in Basel, набранные тем же шрифтом, который использовал на своих бланках банк United California Bank в Лос-Анджелесе. И монограмма — UCB — была знакомой. Я одно время жил в Калифорнии, а UCB тогда гонял по всем каналам свою яркую и запоминающуюся рекламу.

«Теперь мы можем начать целый ряд новых проектов, — писал Пол. — Глядя на бланк, ты, наверное, заметил, что мы сменили название и сделали огромный шаг вперед. United California Bank купил контрольный пакет нашего банка. Сам UCB — это банк-флагман Western Bancorporation, одного из крупнейших банковских холдингов в мире. Фрэнк Кинг, президент как UCB, так и Western Bancorporation, стал нашим президентом. Вице-президент — я. У нас есть целый список фантастических планов на будущее».

В течение следующего года мне не удавалось следить за развитием дел в Базеле. Мы проводили семинар по американским инвестициям в отеле Savoy в Лондоне. В нем участвовали различные европейские организации: ведущие банки, взаимные фонды и страховые компании из Великобритании, Швейцарии, Франции, Нидерландов, Бельгии, Германии и Италии. Пол и Луис прибыли в качестве гостей, но из-за недостатка времени мне так и не удалось толком поговорить с ними.

Весной 1970 г. наш базельский банк предложил акционерам дополнительные акции. Я позвонил Полу. Он сказал, что все идет хорошо, экспансия продолжается, но 1969 г. оказался неважным из-за убытков на рынках ценных бумаг. Это было неудивительно. 1969-й нигде и ни для кого не был хорошим годом. Но теперь у нас появился новый и серьезный акционер: Vesta Insurance Company из Бергена, Норвегия, а благодаря ему — еще пара десятков скандинавских банков. Скандинавия должна была стать для нас новым плодородным полем, а наши скандинавские акционеры, как предполагалось, будут способствовать притоку новых клиентов.

Над Уолл-стрит навис медвежий рынок, а брокерские фирмы зашатались. Времени думать о Базеле или о United California Bank практически не было, но все выглядело так, будто там дела идут неплохо. Это, собственно, было все, что я знал.

Наш базельский банк действительно стал одной из самых динамично растущих финансовых организаций в Швейцарии. В США такой имидж приветствуется, но в Швейцарии он выглядит не очень здраво и не очень прилично. Кроме того, была и проблема: подбор квалифицированных компетентных людей. Переманивать их из других банков — такое в Швейцарии не практикуется. Для управления банковскими портфелями Пол нанял Альфреда Кальтенбаха — вежливого, опрятно одетого швейцарца с не слишком типичными для тех краев бакенбардами.

Но самой драгоценной добычей стал Бернард Куммерли: сконцентрированный, близорукий, смугловатый специалист по валюте. Куммерли был уроженцем Райнфельда, небольшого городка поблизости от Базеля, знаменитого своим курортом и старыми средневековыми строениями. Отец Куммерли был банкиром в Райнфельде. Сам Куммерли учился в местных школах, затем в частной католической школе и успел поработать в Credit Suisse, входившем в большую тройку швейцарских банков. Пол нашел его в Bank Hoffmann — небольшом частном банке, где Куммерли заведовал валютным департаментом. Куммерли был невероятно амбициозен. Он имел репутацию человека-компьютера и мог оперировать в голове миллионами в различных валютах, сохраняя абсолютное спокойствие. О Куммерли часто говорят как о человеке без эмоций, что вряд ли может быть правдой, учитывая, какое пламя амбиций пылает в его груди, — но внешне это описание в общем соответствовало истине. Куммерли заключал сделки на десятки миллионов долларов не моргнув глазом. Вместе с Куммерли из Bank Hoffmann к нам пришли трое или четверо молодых трейдеров, одним из которых был Виктор Цурмуле. Суффиксы «ли» и «ле» в швейцарских фамилиях служат для уменьшительных форм. Швейцарский диалект немецкого кишит такими уменьшительными. Когда Пол запустил наконец трейдинговый департамент, валютные и товарные трейдеры в европейских финансовых центрах стали называть Куммерли и Цурмуле «ли-бойз» или Lee boys.

Полу удалось собрать команду молодых менеджеров — почти всем из них было 30 с небольшим, — но даром ему это не прошло. Большая тройка прислала Полу чопорное официальное письмо на четырех страницах. Рейдерству в найме работников, говорилось в нем, в Швейцарии нет места, и Пол должен эту практику прекратить.

Куммерли пришел в середине 1968 г. и сразу же погрузился в серебряные фьючерсы. И банк, и некоторые из его клиентов уже играли на серебре, поэтому Пол в мае выпустил бюллетень, намекая, что серебро надо продавать. Но если его менеджеры и клиенты хотели немножко поспекулировать — что ж, в конце концов, клиент всегда прав.

Поводом для игры с серебром стало то, что Казначейство США перестало продавать его. Промышленные потребности в серебре росли. Если Казначейство больше не продает, а промышленность требует, значит, серебро должно расти в цене — верно?

В этой логике был только один изъян: история была старой и давно известной. Спекулянты уже предусмотрели такое развитие событий. Я сам перебирал долларовые купюры, разменивая десятки и двадцатки, и откладывал в сторону те, на которых было написано «серебряный сертификат». Потом я отнес 19 таких купюр в Казначейство и обменял их на кулечек серебра^[23]. К тому времени в обращении уже не было однодолларовых банкнот с серебряными сертификатами, цена серебра выросла с 91 цента за унцию до $1,29 (при этой цене Казначейство прекратило продавать серебро), а потом и до $2,50 за унцию — в этот момент наши базельские гении и открыли для себя этот сумасшедший рост. Но его уже видели и все те, кто годами терпеливо собирал серебро, ожидая именно такого подъема — последние 30 % роста были обусловлены чистой и откровенной спекуляцией. К концу 1968 г. спекулянты стали обменивать свои запасы на деньги, и серебро упало до $1,80. Во фьючерсной торговле инвестору достаточно вложить 10 % требуемой суммы, так что падение на 25 центов с уровня $2,50 за унцию сотрет счет трейдера до нуля — правда, еще до этого от инвестора потребуют внести дополнительный гарантийный депозит.

К июню 1969 г. серебро упало еще больше, ниже $1,60, но банк смог частично компенсировать потери, быстро проводя операции на обеих сторонах. Свои собственные потери банк компенсировал полностью, но клиенты, которые ставили на серебро, конечно же, были очень недовольны — и некоторые из них пожаловались Полу.

С мая 1968 г. Пол отстранился от торговли серебром. Он был уверен, как говорил впоследствии, что нужно предоставить менеджерам полную свободу действий, обеспечить им абсолютную автономию. Конечно, Пол не был в восторге от убытков с серебром. «Эти ребята, — сказал он, обращаясь к персоналу, — включили в игру с серебром людей, которым там было совсем не место. Не то, чтобы бедняков, вдов и сирот, но, по сути, не так уж далеко от этого. И это было неправильно». Тем более, если иметь в виду его бюллетень, где он предсказывал подобное падение цены. И в этот момент банк сделал неслыханный шаг: он отменил ряд сделок по серебру и взял убыток на себя.

— Мы прошлись по списку, — сказал Пол, — чтобы выявить тех, кто был достаточно опытным и мог сам заплатить за свои ошибки. Но некоторых клиентов к этой категории нельзя было отнести, и мы взяли убытки на себя.

Потери по серебряным счетам превысили 2 млн швейцарских франков.

Если бы стало известно, что мой швейцарский банк гарантирует клиентам защиту от подобных потерь, то он с ходу стал бы самой популярной финансовой компанией в мире. И мой банк проделал это еще пару раз.

Один раз это случилось с внебиржевыми акциями Leasing Consultants, Inc., лизинговой компании с Лонг-Айленда, которая финансировала покупку самолетов и компьютеров. В конце 1960-х гг. таких компаний было море. Они существовали за счет того, что брали банковский кредит для покупки, допустим, IBM-360 или самолета — чего-то такого, что просто сдать в аренду. А потом они продавали компанию публике. К тому моменту, как Альфред Кальтенбах нашел эту компанию, игра уже подходила к концу. Leasco, Data Processing, Financial General и Levin-Townsend уже были на пути к тому, чтобы войти в список злодеев мистера Бэбсона. Какой-то аналитик из Осло, Норвегия, рассказал нашему безукоризненно одетому и украшенному бакенбардами Кальтенбаху о Leasing Consultants, доказав тем самым, что расстояние — где Швейцария, а где Лонг-Айленд — способно очаровывать само по себе. За счет банка Кальтенбах купил акции для частного размещения с ограничением на продажу — банк не имел права продавать их в течение нескольких лет — по цене $12–13.

Но этим все не ограничилось. Банк не только купил Leasing Consultants за свой счет. Он еще и разослал клиентам письма с рекомендацией покупать их. Девятнадцать клиентов купили эти акции через наш банк. К сожалению, Leasing Consultants прошла по тому же скорбному пути, что и многие подобные фирмы. Ее прибыль оказалась завышенной, и в начале 1970 г. компания это признала. Цена акций упала до $7. В августе компания объявила о банкротстве, а ее акции шли по 37 центов.

И снова банк расстроился, узнав об убытках своих клиентов. На этот раз основной удар пришелся по самому банку — убыток составил $2 млн, — однако всем 19 клиентам деньги вернули. Рэй Викер в Wall Street Journal писал, что «один пораженный клиент заявил, что ему впервые возвращают деньги за его собственную дурацкую сделку».

Тем временем Куммерли нашел новое поле приложения своих талантов: фьючерсы на какао. Но к тому моменту, как Куммерли был готов броситься в омут, мы стали частью великого United California Bank.

В 1968 г. Пол побывал на Западном побережье, чтобы повидаться со своими друзьями из Стэнфордского исследовательского института. Как-то вечером за стаканчиком виски Пол познакомился с Эдвардом Картером, генеральным директором компании Broadway Hale, управлявшей одной из крупнейших магазинных сетей в стране. Картер, входивший в совет директоров и United California Bank, и его материнской компании Western Bancorporation, после этого позвонил Клиффу Туэтеру, вице-президенту, который назначил Полу встречу на 9.00 следующего дня. Вместе с Туэтером на встрече присутствовал вице-президент банка по международным делам Виктор Роуз (тогда ему было 65). По словам Пола, уже через 10 минут Роуз сказал:

— А нельзя ли нам купить этот банк?

В октябре, вскоре после моего визита в Базель, в лондонском отеле Hilton Пол встретился с Фрэнком Кингом, президентом United California Bank. В то время Кингу был 71 год. Свою карьеру он начал помощником кассира в National Bank города Спарта, штат Иллинойс. Кресло президента United California Bank он занимал уже 24 года.

— Мы хотим купить ваш банк, — сказал Кинг.

При этом он поставил три условия. Во-первых, абсолютный контроль будет принадлежать United California Bank в Лос-Анджелесе. Во-вторых, Чарльз Салик и его семья теряют долю в банке. В-третьих, команда менеджеров остается в прежнем составе. В январе Кинг прилетел в Базель, чтобы воочию увидеть, как обстоят дела. Нет сомнений в том, что Кинг был очарован Полом Эрдманом. В марте 1969 г. Кинг и Салик, оговорив все условия, пожали друг другу руки, и за работу принялись юристы. Сделка была завершена в мае. Базельский банк был оценен в $12 млн. UCB помимо прочего хотел получить выход в Швейцарию и Европу через базельский банк, но еще больше его интересовал коллектив: молодые динамичные менеджеры. «Мы купили банк, чтобы заполучить Пола Эрдмана», — сказал в те дни один из руководителей UCB. И, как писал Рэй Викер в Wall Street Journal, Кинг относился к Полу «как к собственному сыну».

В совет директоров нового банка UCB ввел двух своих представителей. Фрэнк Кинг стал председателем совета директоров, а Виктор Роуз — директором. Калифорнийский банк гордился своим приобретением. Он тут же дал банку новое имя: The United California Bank in Basel. В своем глянцевом отчете за 1969 г. UCB оценивал приобретение базельского банка как одно из главных достижений года.

Пол надеялся, что объединение с таким могучим банком приведет к его порогу новых корпоративных клиентов, но этого не произошло. Пол подчинялся непосредственно Фрэнку Кингу. Во время разговоров они обсуждали и потенциальные международные программы. В частности, при новых скандинавских акционерах Пол намеревался «обойти на повороте» главные банки Скандинавии. Американских банков в Скандинавии не было, и теперь, располагая новыми связями, он мог бы встречаться с представителями среднего бизнеса в тех краях и привлекать их до того, как они перейдут из своих провинциальных банков в ведущие банки скандинавских столиц.

Перед поглощением калифорнийский банк прислал в Швейцарию собственных аудиторов, которые сообщили в головной офис, что банк взял на себя убытки клиентов по серебру, а также то, что в банке излишний объем маржинальных счетов. Но это не помешало сделке. Пол говорил, что каких-либо переговоров с Калифорнией вообще не происходило.

— Время от времени, — сказал Пол, — объявлялся какой-нибудь гость из Лос-Анджелеса, пожарник или кто-нибудь еще. Он обычно спрашивал, в какие рестораны здесь стоит заглянуть и сможем ли мы зарезервировать ему номер в двух-трехзвездочном отеле во Франции.

Не было ни общего плана, ни внешнего бюджета — базельский банк просто влился в систему отчетности калифорнийского банка.

А тем временем Бернард Куммерли уже нацеливался на то, чтобы скупить половину какао планеты.

И сейчас я считаю, что инцидент, случившийся с нашим банком, был абсолютно невероятен. Когда я получил информацию о Leasing Consultants, то спросил Луиса Толе, с чего это они заинтересовались этим трупом, да еще под занавес. Но никто не говорил мне о том, что банк собирается влезть в торговлю какао. Все, что происходило потом, было просто фантастической иллюстрацией того, как жизнь порой имитирует искусство.

Штука в том, что я уже имел некоторый опыт работы с какао. Это случилось тогда, когда Великий Уинфилд открыл для себя какао-трейдинг. В те более спокойные дни мы, бывало, сидели с ним, лениво наблюдая как ползут цифры на тикере, словно два шерифа на лодке в поисках снулого сома в реке Теннесси. На рынке царила летаргия, все устали от скачков и откатов, и тогда-то Великий Уинфилд вдруг понял, что вскоре в мире кончится какао.

— Сынок, — как сейчас помню, сказал он, — когда в мире что-то кончается, то цена этого чего-то взлетает. Биржа какао не регулируется. Подъем цены на три цента удваивает твои деньги. Все еще ох как закрутится. И нам на этом празднике надо быть.

Денег на то, чтобы заключить контракт на какао, нужно было всего ничего.

Но с какой стати в мире должно закончиться какао? Да потому, что в африканских странах, производивших какао, было полно политических проблем, а вдобавок еще вот-вот должна была начаться эпидемия Черной шелухи — Страшной болезни какао. Фермеры бросали свои фермы и даже не опрыскивали растения. Я купил несколько контрактов на какао и начал болеть за все, что могло привести к всемирному дефициту какао. Неподтвержденные сообщения о Черной шелухе в центральных районах Ганы? Мы кричали «ура». В Нигерии начинается гражданская война? Очень хорошо для цен на какао — может, теперь они не смогут доставлять этот товар на рынок. Какао продавалось по 25 центов за фунт, и все, что нам было нужно, — это немножко бунтов, побольше хаоса, никаких инсектицидов, проливные дожди, при которых Черная шелуха быстро распространяется. Потом какао подскакивает до 60 центов, а мы становимся богачами.

Мы даже отправили Толстого Марвина из Бруклина (рост 167 см, вес 110 кг) в Западную Африку, чтобы быть в курсе происходящего. Марвин кое-что знал о ценных бумагах на товарных рынках — накануне он прогорел, занимаясь как раз такими бумагами. Я отправился с ним в охотничий магазин Abercrombie, где Марвин приобрел костюм для сафари и даже приценился к охотничьему ружью на слонов — никогда ведь не знаешь, что тебе в Африке может понадобиться. Затаив дыхание, мы ждали, что же Марвин сообщит о судьбе наших инвестиций, но вместо этого получали телеграммы такого рода:

ДОЖДЬ ИДЕТ ПЕРЕРЫВАМИ. МАРВИН.

Или:

АНГЛИЧАНИН В ОТЕЛЕ ГОВОРИТ ДЕРЕВЬЕВ СТОЛЬКО ЖЕ КАК И В ПРОШЛОМ ГОДУ ВИРУСНАЯ МУШКА ПОД КОНТРОЛЕМ.

Мы понятия не имели, чем вирусная муха отличается от навозной, но все, что жрало какао, было нам на руку.

В конце концов, они собрали нормальный средний урожай, такой же как и всегда, несмотря на гражданскую войну, хаос, бунты, неопрысканные инсектицидом деревья и страшную Черную шелуху. Марвин вернулся, испытав лишь одно настоящее приключение: аборигены окунули его голышом в чан с подогретым маслом. Цены на какао не поднялись, а вложенные нами деньги пошли прахом. Я написал об этой истории — она излагается не только в «Игре на деньги», но и в Das grosse Spiel ums Geld (что по-немецки означает примерно то же самое). А кроме того, мы с Полом сфотографировались перед зданием Банка международных расчетов с плодом какао в руках.

Проблема — или одна из проблем — нашей аферы с какао заключалась в информации и ее интерпретации. В этой игре были серьезные игроки — Hershey, Nestle и M&M — так вот они реально покупали какао и знали, как отличить вирусную мушку от Черной шелухи, к тому же (я так думаю) знали больше, чем мы, не зря они до сих пор в этом бизнесе. По этой причине я написал, что, если у тебя возникает желание заработать деньги на товарном рынке, тебе нужно отправиться на пляж и лежать там до тех пор, пока это желание не пройдет.

Но Бернард Куммерли ничего не знал о моей поучительной истории.

Когда я попытался выяснить, как могло случиться, что мой банк испарился, словно лужица в лучах летнего солнца, вице-президент United California Bank в Лос-Анджелесе сказал: «Знаешь, все произошло почти как в твоей собственной истории с какао».

Почти. А может, и еще круче. К сожалению, я пока не собрал вместе все фрагменты этой головоломки, потому что суды в Швейцарии — дело неторопливое, и Куммерли все еще сидел в базельской тюрьме, а власти не горели желанием позволить мне обменяться с ним парой-тройкой интересных историй. Куммерли прошел тот же путь, что и Толстый Марвин, с разницей в пару лет, хотя все предостережения и наставления уже были напечатаны в моей книге.

Пол не изменил своей политике предоставлять сотрудникам полную свободу — даже после того, как обжегся на серебре.

— Ошибки делают все, — сказал он.

Наш банк начал втягиваться в сделки с какао, но лишь для отдельных клиентов. По словам Пола, несколько контрактов, не больше. Следуя благородной традиции, когда рынок сыграл против клиентов, банк, понятное дело, покрыл их убытки.

— Ерунда, $100 000 или около того, — сказал Пол. — Я-то, правда, думал, что у нас было всего несколько контрактов.

Все это, по уверениям Пола, было известно аудиторам United California Bank, когда банк из Лос-Анджелеса покупал контрольный пакет.

Конечно, наш банк явно горел желанием отыграться. Он славился своей неординарностью и агрессивностью, а стилем Пола всегда был молниеносный удар кендо. Промахи с серебром и кое-какими ценными бумагами надо было чем-то компенсировать.

Кто-то, должно быть, шепнул Куммерли, что в мире вот-вот наступит дефицит какао. По горячему следу Толстого Марвина Куммерли отправился в Гану, чтобы там стать экспертом. Позднее я спросил Пола, что Куммерли делал в Гане.

— А черт его знает, — сказал он. — Пиво пил сутками напролет. По-моему, познакомился с какими-то типами — экспертами, коммерческими атташе, трейдерами какао.

В середине июля 1969 г. в департаменте товарных рынков нашего банка закрутилась какая-то интрига. Когда Куммерли был в отпуске, второй из Lee boys, Виктор Цурмуле, явился к Полу и сообщил, что Куммерли погряз в спекуляциях. По словам Пола, Цурмуле обнаружил 3000 контрактов на какао, купленных в расчете на хаос, войны, отсутствие инсектицидов и Черную шелуху. И что же они сделали? «Мы продали эти контракты». До той поры никаких лимитов для товарных трейдеров не устанавливали. Теперь же Пол поручил молодому бухгалтеру-швейцарцу, Хельмуту Бручи, взять все это хозяйство под контроль. Судя по всему, Бручи так и не приступил к этому делу, и даже Пол, вдалеке от родных берегов обхаживавший скандинавов, начал понимать, что нужен более серьезный контроль. Он нанял специалиста из швейцарского отделения National Cash Register, но тот «не сработался». А к тому времени, когда появился следующий специалист, на сей раз из Volkesbank, все бухгалтерские книги уже были «подретушированы».

Вернувшись из отпуска в августе 1969 г., Куммерли тут же уволил Цурмуле. Как сказал сам Куммерли, за спекуляции без соответствующего разрешения.

То, что произошло после этого, подернуто легкой дымкой. Наверняка можно сказать лишь одно: никто не знает, что случилось на самом деле. С тех пор, как банк закрыл свои двери для посетителей, толпы аудиторов разгребали эти авгиевы конюшни. Сюда следует добавить традиционную швейцарскую скрытность, предстоявший судебный процесс, а также то, что почти вся информация находилась у обвинителя, который был необычайно скрытным типом даже для швейцарского прокурора.

В промежутке между этими событиями United California Bank in Basel купил 17 000 контрактов на какао — семнадцать тысяч контрактов на какао! — с номинальной стоимостью $153 млн. Не слабо для банка с чистой стоимостью активов $8 или $9 млн. Контракты эти были проданы ведущими товарными брокерами: Merrill Lynch, Hayden Stone и лондонским Lomcrest. Брокеры обычно не предоставляют кредитов общей стоимостью $153 млн организациям с активами всего $8 млн, но на наших бланках красовалось имя United California Bank in Basel, а активы United California Bank превышали $5 млрд.

Умение нашего банка выбрать самый подходящий момент проявилось и в случае с какао. Он умудрился купить контракты на максимуме, где-то по 48 центов за фунт, после чего рынок покатился вниз. К июню 1970 г. цена контракта составляла уже 30 центов за фунт, и на 10-процентной марже банк потерял в три или четыре раза больше того, что поставил на кон, — а может, и больше — и стал абсолютно неплатежеспособен, не считая тех крох, которые головной офис из Калифорнии подбрасывал время от времени.

Штука, однако, в том, что никто об этом не знал, потому что к тому времени гроссбухи банка уже были «подправлены». «Баланс вне всяких сомнений фальсифицирован», — сказал Макс Штудер, аудитор Швейцарского общества банковских инспекций. Но это было не все. Банк не полностью отразил свои убытки от фиаско с Leasing Consultants. «Они были слишком большими, — сказал Пол. — Списать 5 млн швейцарских франков за один квартал невозможно. Больно уж много для одного раза. Вот их и размазали на более длительный период. А иначе это выглядело бы очень, очень плохо». Кальтенбах со своей стороны сделал следующее: он получил от норвежской фирмы, с подачи которой банк и связался с этими акциями, письмо с обязательством купить акции по $25, хотя к тому времени их цена уже упала на 40 %. Банк же обещал компенсировать норвежцам все убытки. Иначе говоря, обе организации обменялись ничего не значившими листками бумаги. «Норвежские гарантии ничего не значат», — сообщил Пол калифорнийскому банку. «Лишь бы аудиторы были довольны», — последовал ответ из Лос-Анджелеса. Похоже, их эта ситуация не тревожила.

Аудит проводила фирма Gessellschaft für Bankenrevision, принадлежавшая двум банкам из швейцарской Большой тройки: Swiss Bank Corporation и Credit Suisse. Аудиторы были не просто довольны: они подтвердили баланс, в котором уже недоставало 20 млн швейцарских франков.

Куммерли со своей командой отчаянно пытался использовать стрэдлы для ограничения потерь на фоне падения цены на какао. Точнее сказать, аудиторы старались минимизировать потери по контрактам, покрывая кратковременные колебания цены сменой месяцев доставки, но даже стрэдлы не помогли. В тех редких случаях, когда по какао получалась хоть какая-то прибыль, она шла в бухгалтерские книги. Убытки же — а они случались гораздо чаще — накапливались в ящике письменного стола Куммерли.

Позднее — в тот день, когда Пола выпустили под залог, — я спросил его, каким образом в наш век компьютеров и бухгалтерского учета такое стало возможным.

Одна из ошибок, сказал он, заключалась в том, что департамент товарных рынков находился там же, где и валютный департамент вместе с департаментом расчетно-кассового обслуживания, т. е. там, где принимались депозиты и производились выплаты в самых разных валютах.

— Большая тройка контролировала валютный рынок, — сказал Пол. — Мы действовали предельно агрессивно. Мы выросли до пятого места в Швейцарии с дневным оборотом более 5 млрд швейцарских франков на обмене валют. Собственные позиции банка, форвардная и спотовая, — это еще $2 млрд с хвостиком. Когда через руки проходят такие деньги, никто не озаботится несколькими миллионами.

С брокерами, продавшими UCB контракты на какао, рассчитывался валютный департамент. Калифорнийский банк иногда косился в сторону своей буйной «дочки» и даже намекал, что $2 млрд в валюте, пожалуй, многовато для банка такого размера. Калифорнийцы рекомендовали базельцам держаться где-то на уровне $1 млрд.

Мы с Полом сидели на террасе его квартиры в Базеле, обсуждая всю проблему так, словно были внешними консультантами, анализирующими процесс.

— Слушай, — сказал я, — а ты помнишь, что я писал о какао?

— Конечно, — сказал Пол. — Здорово было написано.

— И ты помнишь, как подарил мне высохший плод какао, когда я впервые приехал в Базель?

— Конечно.

— А ты помнишь, что говорится в конце той истории? Насчет того, что на рынке какао есть серьезные игроки? Hershey, Nestle и прочие ребята? И что если у тебя возникает искушение поиграть на какао, надо лечь и лежать, пока это желание не пройдет?

Пол пожал плечами.

— Те парни сказали, что в этом деле разбираются как следует.

— А Куммерли? Он читал мою историю?

— Нет. Das grosse Spiel ums Geld тогда еще не вышла, а Куммерли не знает английского.

Тут я впервые вышел из себя.

— Но ведь он заключал контракты на какао на английском? — спросил я.

Неловкое молчание. Атмосфера сердечности внезапно испарилась.

— Да, на английском, — Пол снова пожал плечами. — Но я уверен, что твою историю он не читал.

Мы снова вернулись к обсуждению главной проблемы.

— Как могло случиться, — спросил я, — что в современном швейцарском банке ХХ века столько денег бесконтрольно исчезло, а документы, свидетельствовавшие об убытках, просто складывались в ящик чьего-то стола? В конце концов, это же не ограбление, не растрата. Насколько я знаю, никто эти деньги не прикарманил.

— Нам не следовало объединять товарный, денежный и валютный департаменты, — повторил Пол. — Это позволило с легкостью прятать убытки за каким-нибудь срочным депозитом от другого банка. А если департамент отдает приказ, то подтверждение должно поступать из какого-нибудь другого департамента, для двойной проверки. Каждая строка в балансе должна перепроверяться, а этого-то и не делалось.

— А разве независимые аудиторы не должны проверять этот процесс, хотя бы раз или два раза в год?

— Должны, но швейцарские аудиторские фирмы заботит только одно: чтобы цифры, которые ты им предоставляешь, сходились. Что стоит за цифрами — их не волнует. Ну и, конечно, еще один прокол.

— А именно?

— Исполнительный директор банка должен знать всю операционную кухню — все процедуры, процессы бухгалтерского учета и т. п. Я думал, что передал эти функции надежным людям, но ошибся. И, конечно, я сам не делал то, что должен был делать.

Мне хотелось понять, какими соображениями руководствовался Куммерли. Я понимал, как можно купиться на аферу с какао, — когда-то я купился на нее сам. В конце концов, в каком-нибудь году в мире действительно может возникнуть дефицит какао — хотя до сих пор этого так и не случилось. Но одно дело купиться на идею, и совсем другое — прятать убытки в ящик стола, чтобы обрушить собственный банк как карточный домик.

— Думаю, поначалу он хотел произвести впечатление на своих же трейдеров. Эго у него будь здоров, плюс репутация очень умного человека. Когда же он оказался в минусе на пару миллионов, то просто не мог в этом признаться. Как игрок в рулетку. Удваивая и удваивая ставку, в ожидании, что выигрыш после очередного удвоения позволит разом компенсировать потери. Но в конечном итоге — не знаю, может, он увидел зловещее предзнаменование и решил: раз уж его в один прекрасный день все равно прихватят, не отложить ли немножко на те времена, когда он выйдет из тюрьмы. Не знаю. Во всяком случае, для того, чтобы это провернуть, ему нужно было иметь сообщников — кого-то среди товарных брокеров.

Летом 1970 г. Пол собирался в отпуск. К тому времени он уже смирился с убытками по Leasing Consultants и знал, что банк спекулирует на товарных рынках, но глубина проблемы была еще скрыта от его взора. Он заглянул в офис главного бухгалтера, который сказал, что у него есть вопрос. Он показал Полу листок розовой бумаги, где в графе «расход» значилась сумма в 25 млн франков. Бухгалтер сказал, что это какая-то ошибка. Пол вообще понятия не имел, что бы это могло значить.

— Я понял, что здесь что-то не так, — сказал Пол. — Мне бы надо было остаться и разобраться со всем этим. Но мы уже так давно не были в отпуске всей семьей…

Среди бумаг на столе Пола лежала выписка из годового отчета для внутреннего использования. Валютные обороты, валютная позиция и маржинальная позиция на товарном рынке — все это было сведено к одному показателю. Здесь же был и таинственный розовый листок с 25 млн швейцарских франков — судя по всему, реализованный контракт на какао. Пол вычеркнул в отчете ссылки на «маржу», несмотря на то что в немецком варианте отчета они уже были напечатаны и даже одобрены Швейцарской банковской комиссией.

— Зачем размахивать красной тряпкой, если в этом нет нужды? — сказал Пол. — Нам нужно было время, чтобы во всем разобраться.

Его семья отправилась в Марбелью, в Испанию, но Пол никакого удовольствия от отпуска не получил.

— Спал я плохо, — сказал он. — И желудок побаливал.

Пол решил, что из отдыха ничего не выйдет при всем множестве вопросов, на которые ответов пока не было. Зачем бухгалтер показал ему этот листок с 25 млн швейцарских франков, а потом спросил, что это значит? И что еще может быть не в порядке?

— Что-то было не так, а я не захотел добраться до правды, — сказал Пол, придя к этому выводу с серьезным запозданием.

Семья вернулась в Базель, а Пол, сев за стол Куммерли, тихо и незаметно начал расследование. Похоже, что в департаменте товарных рынков были огромные убытки. Тогда-то, по словам Пола, он и позвонил Куммерли. Между ними произошел примерно такой разговор:

Пол: Что происходит? Куммерли: Убытки, убытки. Пол: Я знаю, что убытки — но сколько? Куммерли: Я не знаю. Пол: Почему? Куммерли: Я потерял контроль. Я просто потерял контроль. Пол: Какие у нас убытки? Пять миллионов? Куммерли: Больше. Я потерял контроль. Пол: Десять миллионов? Пятнадцать? Куммерли: Я думаю, больше. Пол: Двадцать миллионов? Куммерли: Да, около того. Я так думаю.

И Куммерли продолжал бормотать: «Убытки, убытки… Мы потеряли контроль…».

Убыток в 20 млн мог потопить не только наш банк, но и еще полтора банка такого же размера в придачу. Пол решил, что должен лично доложить обо всем в Лос-Анджелес. Он сел на ближайший рейс Swissair из Базеля до Парижа, а затем на Air France полетел через полюс в южную Калифорнию.

В Лос-Анджелесе Пол и Хелли сняли номер в отеле Century Plaza. Там их встретил Нил Мур, старший вице-президент UCB.

— Не надо деталей, — сказал Мур. — Просто назови убыток. До цента.

В воскресенье, 30 августа, Фрэнк Кинг во главе группы руководителей UCB встретился с Полом в конференц-зале гостиницы Beverly Hilton. По словам Пола, президент банка был настроен философски. «Где-то выигрываешь, где-то теряешь», — сказал он. Похоже, всех заботило лишь то, как сохранить случившееся в секрете и не допустить бегства вкладчиков. «Сколько народу об этом знает? — спросили у Пола. — Мы можем сохранить это в секрете?».

Главный аудитор банка был озабочен размером убытков.

— С $5 млн мы бы справились, — сказал он. — Но $20 млн… Это проблема даже для Фрэнка Кинга.

Двумя днями позже Пол, Хелли, Нил Мур и банковский юрист летели в Базель.

— Во время полета мы почти не разговаривали, — вспоминала Хелли.

С банковской документацией начали работать независимые аудиторы. Убытки оказались ближе к $30 млн, чем к $20 млн. Еще в Лос-Анджелесе Пол положил на стол прошение об отставке, но он должен был оставаться руководителем и консультантом «пока не разгребут весь этот бардак». Идея была в том, чтобы банк продолжал работу как швейцарское отделением United California Bank, а тем временем головная компания должна разработать схему защиты вкладчиков и кредиторов.

Совет директоров United California Bank in Basel собрался на заседание 6 сентября, но Пол пробыл там совсем недолго. Ему велели покинуть конференц-зал и сказали, что он уволен.

— Я пошел домой и выпил стаканчик скотча.

Представители UCB отправились в Швейцарскую банковскую комиссию в Берне, где представили план компенсаций вкладчикам и кредиторам. Швейцарскую банковскую комиссию, естественно, волновала репутация швейцарских банков. В Базеле поговаривали, что как только угроза будет ликвидирована, она с удовольствием поставит фингал под глазом американскому банку — это будет хорошим поводом держать иностранцев подальше от Швейцарии. Детали переговоров между представителями UCB и Швейцарской банковской комиссией неизвестны. Опять-таки по слухам, Комиссия заявила UCB, что если они компенсируют убытки клиентам и уберутся из Швейцарии, то с ее стороны будет сделано все для прекращения судебного разбирательства. Банк 10 сентября прекратил операции, а 16 сентября в 14.00 на дверях появилось извещение о банкротстве банка.

Конечно же, United California Bank in Basel AG не был первым швейцарским банком, который лопнул. Во время Великой депрессии 1930-х гг. ко дну пошли три из семи крупнейших банков Швейцарии точно так же, как и в других странах. Швейцарские банки неумеренно инвестировали в Германию и пострадали сначала в результате немецкой инфляции 1920-х гг., потом из-за прихода нацистов к власти и, наконец, от того, что война сделала со всеми инвестициями в Германию. Ближе к нашим временам German Bank обанкротился из-за плохих кредитов, Aeschen Bank и Arbitrex погорели на спекуляциях, а Seligman Bank купил огромный участок земли к югу от Рима, не позаботившись о получении разрешений на строительство, после чего задохнулся от неликвидности. Так что банки-банкроты для Швейцарии — вовсе не новинка.

Но мой банк имеет право на место в Книге Гиннесса. Это был самый большой швейцарский банк из всех, что пошли ко дну.

В среду, 9 сентября, Пол собирался спуститься вниз, чтобы позавтракать. На нем были мягкие туфли без носков и рубашка с короткими рукавами, когда в дверях возникли два базельских полицейских. Они сказали, что должны отвезти его на допрос. Пол ожидал такого поворота событий, но думал, что пробудет в полиции два-три дня. Базельская полиция задержала и Lee boys — Куммерли с Цурмуле — а также Хельмута Бручи, бухгалтера Беата Швейцера, Луиса Толе и Альфреда Кальтенбаха.

Пола поместили в камеру с туалетом, складной кроватью и столом. Расписание было следующим: в 6.30 включался свет, через окно в двери просовывалась швабра. В 7.00 — чашка какао и хлеб. Завтракать можно было до 7.30. Иногда разрешалось полчасика погулять и размяться во дворе, потом — ланч, через ту же дверь, в 11.00. «Ланч был вполне сносным», — рассказывал Пол. Ужин — суп и черный хлеб — передавали через дверь в 17.00, а свет выключался в 21.30.

В 8.00 каждое утро у двери в камеру появлялся надзиратель и спрашивал, все ли в порядке.

Базельская тюрьма представляет собой мрачное здание XVII века в центре города — с маленькими окошками, размещенными высоко от пола. Хотя Полу не было пока предъявлено никаких обвинений, ему не разрешали встречу с адвокатом. Разрешены были два письма в неделю и 15-минутное свидание женой. Вопросы, которых ждал Пол, так и не прозвучали.

Потом в один прекрасный день в замочной скважине провернулся ключ, и охранник проводил его в другое здание на допрос. Я спросил, был ли охранник вооружен. «При нем была собака», — сказал Пол, имея в виду, что другого оружия не было. Пол оказался за столом напротив следователя-магистрата.

— Так что произошло? — спросил тот.

Для Хелли настали тяжелые времена. Во-первых, она осталась без гроша, поскольку все семейные сбережения были в банке. Она устроилась секретаршей в какую-то фармацевтическую фирму и перебралась с девочками и домработницей, которая согласилась работать бесплатно, в маленькую квартиру.

— Мне было страшно, — рассказывала Хелли. — Никто в Базеле не разговаривал со мной. Мне казалось, что за домом следят. Люди боялись звонить мне по телефону. Все это смахивало на дурной полицейский телесериал.

Позднее кое-кто из базельских друзей Хелли заявил, что так ей и надо, будет знать, как выходить замуж за американца. Он был слишком агрессивным и вел себя неразумно, а значит, получил по заслугам. Другие базельцы стали намекать, что это самое подходящее время для развода.

— Базель, — сказала Хелли, — не самое приятное место для одинокой женщины с детьми, особенно если у ее мужа серьезные проблемы.

Когда у Хелли выдавалась минутка, она делала все, чтобы Пола выпустили под залог. Она встречалась с адвокатами, но похоже было, что если даже залог и будет назначен, размер его составит не меньше миллиона швейцарских франков — а это четверть миллиона долларов. Такую сумму ей было не под силу собрать. По общему мнению, муж Хелли совершил преступление столь ужасное, что о нем нельзя даже говорить вслух. Убийство, по крайней мере, можно понять. Но Полу до сих пор не предъявили никаких обвинений. В Швейцарии человека могут держать в заключении на основании подозрения в течение трех недель, а потом этот срок раз за разом продлевается, если полиция считает, что нужно дополнительное время на расследование. Полу предстояло провести в базельской тюрьме 10 месяцев — большинство из них в одиночке — без возможности выйти под залог и без предъявления обвинений. Когда адвокат Пола обратился к властям с официальным запросом, ему сказали, что обвинением, скорее всего, будет Verdacht der ungetreuen Geschäftsführung, т. е. вовсе не «преступление против банка», а «подозрение в ненадлежащем управлении». К этому было добавлено еще и Urkuenden-fälschung — «фальсификация документов».

Позднее мне удалось узнать мнение одного швейцарского адвоката об этом процессе.

— Это не англосаксонская страна, — сказал он. — У нас нет ни доктрины habeas corpus, ни вытекающей из нее презумпции невиновности, пока не доказана вина. Работа следователя-магистрата заключается в том, чтобы выяснить суть происшедшего как можно точнее. А если гражданин сидит в тюрьме и не может говорить ни с кем, кроме следователя, то это весьма эффективный метод работы.

— А если, — спросил я, — этот гражданин невиновен?

— Если он невиновен, то справедливость будет восстановлена, — сказал швейцарский адвокат. — Ему выплатят зарплату за весь срок, проведенный в тюрьме. Если его зарплата $60 000 в год, то он получит эти деньги. И, конечно, если он виновен, время, проведенное в тюрьме, зачитывается в срок, да еще полсрока сбрасывают за хорошее поведение, не говоря уже о том, что сроки у нас не такие огромные, как в Соединенных Штатах.

— Сначала я был рад, что все кончилось, — сказал Пол. — И я действительно думал, что проведу там неделю, ну две. Да, я был виновен в халатности. Это несомненно. Но это же не значит, что я должен за это провести годы в одиночке. Уже через несколько недель я понял, что если буду просто сидеть в камере, то превращусь в овощ. Тогда я установил для себя жесткую дисциплину. После уборки камеры, я полчаса занимался физическими упражнениями. Потом я попросил пишущую машинку. Я подумал, уж коль скоро сижу в тюрьме, да еще и в одиночке, может, мне стоит написать роман?

Конечно же, Пол не был обычным заключенным — он был президентом банка, которому еще не предъявили обвинение. И базельская тюрьма — не Аттика^[24]. Да, обстановка в ней была спартанской, но одновременно и швейцарской. А в Швейцарии ты получаешь то, за что платишь. Пол заплатил за подписку на Wall Street Journal, лондонскую Financial Times, Economist и Neue Zürcher Zeitung, ведущую швейцарскую газету. Кроме того, он оплатил прокат телевизора.

— Довольно скоро, — рассказывал он, — я стал таким же информированным, как и прежде. Если не считать неопределенности будущего, все остальное меня вполне устраивало.

Это была не просто тюрьма XVII века — это была и тюремная жизнь той же эпохи, когда капитан Макхит из «Оперы нищих» мог послать за едой в лучший ресторан и даже заказать себе в камеру Полли.

— Еду можно было заказывать только время от времени, — сказал Пол, — если ты сам за нее платишь. В Швейцарии ты всегда можешь получить то, за что заплатил.

Тем временем в Нью-Йорке я делал то, что должен делать пострадавший гражданин. Я позвонил адвокату. Точнее, нескольким адвокатам. Я полагал, что это должно быть интересно для них. В конце концов, это же не просто неудачная инвестиция, не какая-то акция, которая рухнула вниз. Речь шла о преступлении. Весь менеджмент банка сидел в тюрьме. Но раз речь о преступлении — должна же быть какая-то компенсация для пострадавших?

Реакция крупных юридических фирм с Уолл-стрит была очень любопытной. Настолько, что даже отдавала цинизмом — если вы склонны подозревать адвокатов в цинизме. Все признавали, что да, дело здесь, конечно, есть, но тут же разбегались как кролики по кустам, поскольку были повязаны с банками. На Уолл-стрит среди адвокатов я стал пользоваться такой же популярностью, как боевики из партии «Черные пантеры».

Один мой приятель сказал: «Слушай, не стоит думать, что мы не беремся за непопулярные дела. Да мы даже представляли бывших нацистов, сидевших в Шпандау, — согласен, богатых бывших нацистов. Мы представляем греческих судовладельцев, которые настолько выше законов, что любой закон для них — чистое оскорбление. Но ты говоришь об иске к банку. Мы представляем крупный нью-йоркский банк. А это — крупный калифорнийский банк. У них масса точек соприкосновения. Нью-йоркский банк оплачивает кучу наших счетов, и они не хотели бы, чтобы мы вмешивались в эту катавасию. Извини, старина, но катил бы ты отсюда…».

Я позвонил Эйбу. Мне следовало бы сделать это сразу. Абрахаму Померанцу было 69 лет — эдакий осанистый джентльмен с роскошной седой гривой. Его имя наводит страх на любой банк, не говоря уже о взаимных фондах и других финансовых институтах, потому что Эйб — это Ральф Нейдер^[25] инвестиционного бизнеса. Различия, конечно, тоже имеются. Ральф Нейдер живет в дешевой гостинице и все переговоры ведет с телефона-автомата в холле. Эйб живет в пентхаусе и занимает угловой офис старшего партнера процветающей юридической фирмы в центре Нью-Йорка. Ральф Нейдер горит огнем борьбы за справедливость, а Эйб убежден, что многие дефекты общества можно исправить обращением в суд, и за такое исправление дефектов ему платят просто сказочно.

Однажды в начале 1930-х гг., когда Эйб еще был начинающим адвокатом, к нему пришла вдова его бывшего учителя физкультуры. Учитель, мистер Гэллин, оставил своей жене 20 акций National City Bank. Когда-то они шли по $400, но на тот момент за них давали всего лишь $20. «Помнится, я сказал ей, — вспоминал Эйб, — что закон не запрещает терять деньги». С чем вдова Гэллин и ушла. Затем сенатский Комитет по банкам и валюте, который знали в основном по имени его советника, Фердинанда Пекоры, начал расследование серии афер в советах директоров крупнейших компаний: чрезмерные компенсации, бонусы, игра с корпоративными активами и т. п. Чарльз Митчелл и некоторые из директоров National City Bank были в первых строках списка участников известного дела, которое описано уже не раз и во всех деталях. Эйб предъявил иск к National City Bank от имени вдовы Гэллин, иными словами, от имени акционеров, или производный иск, который называется так потому, что права акционеров вытекают из их долевого участия в компании. Акционер, предъявляющий такой иск, делает это не только от своего имени, но и от имени всего класса, т. е. от всех его товарищей-акционеров.

Суд присудил вдове Гэллин $1,8 млн. Из этой суммы Эйб вместе с адвокатами и бухгалтерами, работавшими над делом, получили $472 500. Так он превратился в защитника миноритарных акционеров. Следующей жертвой стал Chase Bank, выплативший $2,5 млн миссис Гертруде Букбайндер.

А Эйб продолжал изыскания. Он расследовал все: использование взаимными фондами комиссии от покупки и продажи портфелей для оплаты продажи долей своих фондов; случаи завышения комиссии за продажу во взаимных фондах; использование комиссии для оплаты маркетинговых исследований и т. д., и т. п. В судах он рассказывал о том, как банки используют комиссионные своих трастовых отделов, чтобы открыть депозиты для самих себя. Он даже добрался до фармацевтических компаний, обвинив их в ценовом сговоре на продажу тетрациклина. В результате эти компании по суду выплатили $152 млн. Поскольку эти деньги невозможно было распределить между индивидуальными покупателями тетрациклина, их поделили между департаментами здравоохранения всех 50 штатов. Однако наиболее активно Эйб действовал в области ценных бумаг и инвестиций — без него структура всей этой индустрии была бы совсем другой.

В общем, я позвонил Эйбу. На данном этапе своей карьеры Эйб не принимал звонков от граждан, какими бы обиженными они ни были, но в блужданиях по джунглям бизнеса ценных бумаг наши дорожки пару раз пересекались. Эйб уже читал о базельской истории в газетах. Он сказал, чтобы я немедленно приезжал к нему.

— Заставь меня снова почувствовать себя молодым, — сказал Эйб.

Я заранее заготовил список вопросов. Если большой банк покупает маленький банк и, следовательно, получает право нанимать и увольнять людей — и более того, право назначать совет директоров, — разве он не берет на себя ответственность за должное исполнение всех операций и процедур? У них была эта власть. Они, кстати говоря, уволили президента за 10 минут на том воскресном собрании, ни слова не сказав нам, младшим партнерам. Так не был ли большой банк повинен в ungetreuen Geschäftsführung, даже если он не был виновен в Urkundenfälschung? Price Waterhouse и Peat Marwick получили куда больше проблем при гораздо меньших проступках. И разве аудиторы не должны тоже нести ответственность? А совет директоров? Конечно, а совет директоров?

Однако когда я приехал к Эйбу, то застал его в мрачном настроении. Он уже проделал кое-какое расследование и сейчас смотрел на меня поверх бумаг.

— Если бы это произошло в Америке, — сказал он, — то такое дело потянуло бы минимум на $100 млн в групповом иске. Но история случилась в Швейцарии, а в Швейцарии все окутано мраком секретности. Мы даже не знаем, кто акционеры этого банка. Швейцария — невероятно отсталая страна. Они даже не слышали о групповых исках. Так что ответ на все твои вопросы один: да. Да, совет директоров, безусловно, должен отвечать, но все руководство банка в тюрьме за исключением двух калифорнийцев из материнской компании. Да, если бы все было в Америке, отвечали бы и аудиторы. Да, если бы это происходило здесь, контролирующий банк тоже нес бы ответственность. Но это случилось не здесь. Так что я не могу взяться за это дело. Но ты нравишься мне, а я нравлюсь тебе, а из всех людей, которых UCB не хотел бы видеть сующими носы в этот бардак, мы наверняка на самом верху списка. У меня репутация чудовища, так что я черкну им письмецо на своем чудовищном бланке с предложением выкупить твою долю. За ее начальную цену. Возможно, они захотят выкупить долю партнера, просто чтобы подчистить там, где можно. На всех проспектах и буклетах ведь стоит их имя, а не чье-то еще.

Но United California Bank не горел желанием что-либо покупать. Мы получили сухое письмо от О'Мелвени и Майерса, юристов United California Bank. Организация, о которой идет речь, писали они, является швейцарским банком. По странному совпадению, у него было то же название, что и у них, но к чему это обязывает United California Bank?

— Этого я и боялся, — сказал Эйб. — Все упирается в Швейцарию. А швейцарцы даже телефонный номер не скажут. Тебе придется предъявлять иск в Швейцарии, а там другая проблема: в Швейцарии уже нет такого банка, значит, не к кому предъявлять иск. А United California Bank — он в Лос-Анджелесе.

— Значит, в этом мире нет справедливости? — спросил я.

— Это метафизический вопрос, — сказал Эйб. — Я не знаю, есть в мире справедливость или нет, но я знаю одно: в той чертовой первобытной стране нет такого понятия, как групповой иск. А знаешь, у меня раз был клиент, который предложил мне верную сделку на товарном рынке.

— И чем же все кончилось? — Думаю, именно так нужно было формулировать этот вопрос.

— Я пролетел вчистую, — сказал Эйб. — У меня вообще никогда с инвестициями не получалось. Хорошо еще, что с юриспруденцией у меня более или менее в порядке.

Пока я размышлял о капризах справедливости и ее географических границах, Пол яростно шлепал по клавишам машинки, сидя в своей камере.

Спустя какое-то время жесткий режим был слегка ослаблен. Полу разрешили захаживать в тюремную библиотеку. Но он обнаружил, что в ней нет и следа организованности. Он получил разрешение с помощью других заключенных реорганизовать библиотеку и составить каталог.

— Но дело было не только в этом, — рассказывал он. — В базельской тюрьме сидели люди из самых разных стран: югославы, испанцы, англичане. Им совершенно нечего было читать.

Пол разослал письма послам 13 стран с просьбой пожертвовать базельской тюрьме старые книги. Некоторые посольства откликнулись и кое-что прислали. Когда реорганизация библиотеки была закончена, начальник тюрьмы дал торжественный обед в честь библиотечной команды.

— На стол подавал он сам вместе с женой, — сказал Пол, — а вино было очень неплохим.

Одного за другим руководителей банка выпустили из тюрьмы под залог. У Луиса Толе случился нервный срыв, его освободили, и он уехал в Бельгию. В начале лета 1971 г. освободили и Пола под залог в полмиллиона швейцарских франков, которые помогли собрать Гарри Шульц, семья Хелли и кое-кто из друзей. Пол уехал в Англию работать в издании Гарри Шульца. Под залог вышли все заключенные, кроме Куммерли, и поговаривали, что ему придется просидеть долго, во всяком случае, до того, как на суде будет установлена его вина или невиновность. Пол имел одну стычку с Куммерли на допросе у следователя-магистрата. Куммерли утверждал, что все знали о «причесывании» учетных регистров и баланса, а делалось это по приказу из Лос-Анджелеса. «С таким же успехом он мог сказать, что ему приказывала Жанна д'Арк или Иисус», — сказал Пол. В Базеле никак не могли прийти к единому мнению: то ли Куммерли действительно «съехал с катушек» в тюрьме, то ли это был хитрый ход в надежде перебраться из тюрьмы в лечебное заведение. Разные слухи ходили и о фрау Куммерли, которая раскатывала по городу в новеньком блестящем мерседесе. В швейцарском диалекте немецкого есть фраза, которая переводится как «зеленая вдова». Зеленая вдова — это дама, которая явно знает, что для нее кое-где припрятана «зелень», пока ее муж отсиживает свой срок в тюрьме.

Следственные органы разослали вопросы всем товарным брокерам, которые сотрудничали с UCB Basel по части какао. Ответы прислали все, кроме лондонской фирмы Lomcrest.

Я, как завзятый мазохист, еще раз перечитал проспект. Так оно и было написано: «Мост между консервативным стилем швейцарской банковской системы с ее исключительной осторожностью, стабильностью и уникальным опытом ведения дел в глобальном масштабе и современными корпоративными и финансовыми технологиями, характерными для США».

Нынешняя ситуация (было написано далее) заключается в том, что Банк является филиалом United California Bank в Лос-Анджелесе, банка с суммарными активами в $5,2 млрд на конец 1969 г. В свою очередь, United California Bank входит в состав Western Bancorporation, крупнейшего в мире банковского холдинга, включающего в себя 23 универсальных коммерческих банка, расположенных в 11 западных штатах США. United California Bank является владельцем международного банка в Нью-Йорке и имеет филиалы, представительства или дочерние организации в Англии, Бельгии, Швейцарии, Испании, Ливане, Японии, Мексике и Греции. У него прямые корреспондентские отношения с ведущими банками во всем мире.

И снова зазвучала музыка. Солнце никогда не заходит над нашим динамично растущим швейцарским банком. Я пытался извлечь какой-то урок из всего пережитого, но… Если завтра кто-то предложит мне долю в самом-быстро-растущем финансовом институте Швейцарии, да еще и с такими партнерами, плюс динамичный и молодой менеджмент, то я, наверное, снова сделаю то же самое. И это тревожит меня больше, чем все остальное.

— Когда я позвонил тебе, — сказал я Полу, — и спросил, как дела в банке, ну помнишь, когда банк был в поисках дополнительного капитала, ты ведь уже знал, что не все в порядке, но не сказал об этом ни слова.

— Мы открывали новые филиалы в Цюрихе и Женеве, — ответил Пол. — На повестке дня было открытие банков в Брюсселе и Люксембурге. У нас были небольшие проблемы с балансом, но кто бы мог предположить, что мы из этого не выкрутимся?

Я спросил Пола, чем он намерен заняться в будущем.

— Не думаю, что стану президентом банка, — сказал он.

Я тоже так не думал.

— Вообще-то я собираюсь закончить свою книгу, — сказал он.

Я прочитал первые 60 страниц романа Пола. Пусть и с опозданием, но, кажется, я все-таки что-то понял. Действие романа происходит в недалеком будущем. Мир погружен в пучину финансового кризиса. Представители министерств финансов разных стран летают из столицы в столицу. Среди персонажей — русский из Народного банка, титулованный англичанин из Банка Англии, вечно блефующий американец, взломщик сейфов по имени Сэмми, базельская полиция и чопорный аскетичный швейцарский банкир, который собирается провернуть невероятно смелую и абсолютно легальную аферу, которая принесет его банку миллиард долларов. Один миллиард долларов. Величайший удар кендо всех времен.

5. Кто-то же должен делать правильные вещи: уроки мастера.

В более светлые деньки нашего швейцарского банка мы намеревались создать в Европе Супервалюту. До того, как начались описанные выше выкрутасы, все ожидали, что созданный нами банк будет процветать и расти и мы сможем продать часть своих акций европейским инвесторам (и американским — если они заплатят установленную их правительством пеню). Потом эти акции будут торговаться, скорее всего, в Лондоне, Брюсселе и Цюрихе и превратятся в Супервалюту. Мы получим возможность покупать другие банки, компании и услуги, рассчитываясь не деньгами, а Супервалютой. А когда кому-то из наших акционеров захочется приобрести шале или новые часы с кукушкой, он сможет просто отщипывать немного от своей доли Супервалюты. Кроме того, это будет швейцарская Супервалюта, и поскольку доллар переживал не лучшие времена, она должна продаваться с еще большей выгодой.

Немало создателей Супервалюты погорело на ней, а вместе с ними и многие из тех, кто торговал ею. Немало, но далеко не все. Список жертв показателен, но не абсолютен. В этой игре были и люди, сохранившие хладнокровие и способность мыслить.

В нашей профессии, если анализ ценных бумаг можно назвать профессией, есть один признанный Старейшина. Бенджамин Грэхем бесспорный Старейшина хотя бы потому, что до него такой профессии не было, благодаря ему она и появилась. Он начал работать на Уолл-стрит в 1914 г. Через 20 лет он опубликовал первое издание «Анализа ценных бумаг», первую и главную книгу в этой области. Огромная, черная и пугающая, она выдержала четыре издания. Не одно поколение аналитиков — да, уже не одно — выросло с «Грэхемом и Доддом», как эту книгу стали называть. Додд — это Дэвид Додд, профессор Колумбийского университета и соавтор книги. Грэхем и сам время от времени преподавал в Колумбийском университете на протяжении 18 лет. До Грэхема обычный аналитик ценных бумаг был просто статистиком, вымазанным чернилами бедолагой с зеленым козырьком на лбу. Этот бедолага сидел на скрипучем трехногом стуле и снабжал цифрами трейдера, ответственного за операции текущего дня. Теперь в этой профессии существуют экзамены, научные общества и гордое звание C.F.A. — дипломированный финансовый аналитик.

Это по праву давало Грэхему статус Старейшины, но само по себе не приносило уважения в каньонах Манхэттена: профессора финансов редко работают с акциями, а уважение вызывает тот, кто сколотил сегодня больше всех. Однако Грэхем, кроме всего прочего, был активным инвестором: этим бизнесом он занимался более 20 лет, стоя во главе собственной инвестиционной компании Graham-Newman. Поколение тому назад эта компания считалась очень солидным заведением, и на пенсию Грэхем вышел вполне обеспеченным мультимиллионером. Сейчас ему 78, а живет он в своих особняках то на Мальорке, то на юге Франции, то в Ла-Хойя, штат Калифорния. Это — наряду со званием Старейшины — придает ему дополнительную респектабельность в глазах финансового общества.

В один прекрасный день я получил письмо от нашего славного Старейшины, который на тот момент пребывал в своем доме на юге Франции. Это очень милое письмо, к тому же настолько типичное для Грэхема, что его стоит привести целиком: несколько строк позволят понять очень многое.

“LA CHAMPOUSSE”. 42, AVENUE DE MARSEILLE, 42. AIX-EN-PROVENCE. 6 сентября 1968 г. Издательство Random House, Нью-Йорк, Для мистера «Адама Смита». Дорогой «Адам Смит»! Эта короткая записка — знак благодарности от человека, которого вы в своей книге «Игра на деньги» назвали «старейшиной всех аналитиков ценных бумаг». Я прочитал вашу книгу с огромным удовольствием и восхищаюсь вашей эрудицией и культурой. Кроме того, она дала мне массу информации о том, что происходит в последнее время на Уолл-стрит, от которой я отдалился несколько лет назад. Я понял в книге практически все, что было написано на нематематическом английском. Однако ваш греческий на с. 25 меня несколько озадачил. Вторая часть фрагмента — это, судя по всему, вариант классического Quem deus vult perdere prius dementat ^[26]. (Но в вашем тексте вместо οταυ стоит φταυ.) Очевидно, в первой части греческого текста вы хотели написать «когда обрушивается балка, то всем достаются дрова». Если это действительно так, то следует изменить δουοξ на δοκοξ. Кстати, откуда взята эта цитата? Заранее благодарю за ответ — и самые искренние поздравления по поводу книги. Бендж. Грэхем P.S. И еще. Не кажется ли вам, что вместо «мадам де Сталь» (с. 221) должно быть «мадам Рекамье», равно как и Hinzelmenschen вместо menschen (с. 270)? Впрочем, это уже мысли для следующего издания.

Я думаю, кое-что вам стало понятно сразу же. Там, где речь идет о классике, со Старейшиной состязаться бесполезно. Для многих с Уолл-стрит Гораций — это имя клерка, сидящего в задней комнатке и следящего за порядком в маржинальных счетах. Бенджамин Грэхем всегда был знатоком и поклонником классики. Эпиграф к «Анализу ценных бумаг» — это поразительно точная (применительно к предмету) цитата из Ars Poetica Горация:

Multa renascentur quae iam ce cidera, cadentque Quae nunc sunt in honore vocabulae… Восстанут многие из павших, И многие, что ныне на коне, падут…

От Старейшины всегда приятно получить строчку-другую, даже если это и сопровождается ударом линейки по руке. У нас есть специальный наборщик для классических цитат, а любой хороший корректор увидел бы, что вместо φταυ должно стоять οταυ. За ошибку с Hinzelmenschen, безусловно, полагается тройка, но всех блох не выловишь. (И, кстати говоря, я действительно имел в виду мадам де Сталь, а не мадам Рекамье.).

После непродолжительной переписки наш славный Старейшина прибыл в великий город, и мы с ним позавтракали в Plaza. Грэхем — невысокий щеголеватый старичок, отдаленно напоминающий Эдварда Робинсона. Грэхем сказал, что приехал в Нью-Йорк, чтобы обсудить с издателем новый перевод Эсхила, работу над которым он только что закончил, а кроме того, ему хотелось повидать внучат. На момент нашей встречи рынок катился вниз, а «результативники» залегли в окопах последней линии обороны. Я спросил его, что он думает обо всей этой ситуации.

— О, я давно не держу руку на пульсе, — сказал Грэхем. — У меня акции всего лишь одной компании, а все остальное — муниципальные облигации. Но такое случалось и прежде. Как я писал однажды, hoc etiam transibit — «и это тоже пройдет».

А что за компания, чьи акции у него все еще на руках?

— Да просто то, что осталось: Government Employees Life Insurance. Когда-то вся эта компания принадлежала нам. Впрочем, и за этим я тоже не слежу. Я дошел до такой точки в жизни, когда стараюсь раздать как можно больше, а не заработать что-то сверх того, что имею.

Мы потолковали о событиях, произошедших с момента выхода в свет последнего издания «Анализа ценных бумаг». У Грэхема была идея, которую он хотел обсудить со мной. Готовилось новое издание «Разумного инвестора» — популярной версии «Анализа ценных бумаг», но для более практически ориентированных читателей. Грэхем хотел, чтобы я поучаствовал в работе над этой книгой дистанционным образом. Я отправлял бы свой текст на юг Франции, на Мальорку или в Ла-Хойю, а он отсылал бы исправленный вариант мне.

— Есть только два человека, к которым я обратился бы, — сказал он. — Один это вы, а второй — Уоррен Баффетт.

— А кто такой Уоррен Баффетт? — спросил я.

Это было странно. Странно потому, что я знал почти всех известных инвестиционных менеджеров того времени. Они выступали на семинарах, делились теориями, ненавязчиво подталкивая публику к своим любимым отраслям бизнеса и любимым акциям. Но Уоррена Баффетта я не знал. Его не было в списке тех, кому рассылают цепные письма с предложением купить Four Seasons или Viatron. Или хотя бы Control Data и Polaroid.

Это отличало его от всех, но не делало особо примечательным. Примечательность состояла в том, что Баффетт был безусловно выдающимся инвестиционным менеджером своего поколения. Еще более примечательным было то, что он сделал для всей философии последующего поколения. Пока ковбои 1960-х втюхивали друг другу свои любимые акции за стопочкой в Oscar’s, а потом неслись в свои офисы, чтобы снова, не отрываясь, смотреть на тикер, Баффетт ставил все новые и новые рекорды в финансовом бизнесе из своей Омахи в штате Небраска. Ни котировальных машин, ни тикера, ни Oscar’s, ни обгрызенных ногтей, ни транквилизаторов, ни оттяжки после закрытия биржи, ни растущих как на дрожжах победителей, ни компаний хай-тека, ни конгломератов, ни «концепций». У него всего-то и было, что чистая теория Грэхема, применявшаяся с абсолютным спокойствием и постоянством: тихие, простые акции, которые легко понять. И при этом еще оставалась масса времени на детей, гандбол, отдых и на то, чтобы вслушаться, как растет кукуруза.

Конечно, Баффетт не был менеджером публичного фонда, поэтому на него не давили дилеры, чья работа состоит в постоянной продаже долей фонда. Когда он ставил свои рекорды, основывая их на философии будущего поколения, некоторые из его наиболее выигрышных акций при этом вполне вписывались в философию агрессивного роста. У него не было комитета, с которым надо было обсуждать решения, у него не было босса. Он держался в стороне от жадного внимания публики, она и не замечала его в течение большей части карьеры. Если он покупал контрольный пакет компании, то был готов реально управлять ею. Все эти факторы освобождали Баффетта от обычных ограничений, свойственных биржевым игрокам.

Он создал свое товарищество в 1956 г., имея $105 000, большую часть из которых внесли его дядюшки, тетушки и прочие родственники самого разного калибра. Товарищество было ликвидировано в 1969 г., имея капитал $105 млн и кумулятивную годовую доходность 31 %. Десяток тысяч долларов, вложенных в товарищество в 1957 г., превратились в $260 000. За все это время у товарищества не было ни единого убыточного года — оно зарабатывало даже во времена резкого падения рынка, в том числе и в 1962 и 1966 гг. Партнеры в Buffett Partnership ежегодно получали письма, в которых объяснялись цели предприятия, а политика не менялась на протяжении десятка лет.

Финансовые менеджеры 1960-х гг., как правило, давали своим представителям рекордные показатели пары «горяченьких» лет с тем, чтобы те завлекали ими публику. Рекорды Баффетта были непрерывными в течение 13 лет, но они никогда не использовались в маркетинговых целях. На практике партнеры, видевшие успехи, хотели бы подключить к нему своих родных и близких, однако Уоррен вынужден был им отказывать — ведь это была частная организация с ограниченным числом членов.

Для работы над новым изданием книги Грэхема Уоррен Баффетт подходил гораздо больше, чем я. Кстати говоря, он действительно работал над ним, хотя Уоррен и Бенджамин Грэхем, ученик и учитель, соглашались далеко не во всем. Участие Уоррена отмечено на страницах книги, хотя фамилии его на обложке нет. Вскоре после нашего разговора с Грэхемом Уоррен приехал в Нью-Йорк, и мы с ним встретились за ланчем. За этой встречей последовали другие, за ними — оживленная переписка, а потом наконец я появился на западном берегу реки Миссури с текстами, испещренными пометками Грэхема. И там, в самом сердце Америки, мы с Уорреном снова прошлись по урокам Мастера, словно два библеиста по Священному Писанию.

Поставив свой рекорд и весьма прилично обеспечив как себя, так и своих партнеров, Уоррен совершил еще один необычный поступок: он вышел из игры. Они прекратили деятельность и раздали деньги. В тот момент ему было 39 лет. Он сказал, что ему все труднее и труднее генерировать удачные идеи. Конечно, в данном случае его драйв был несколько ослаблен собственным успехом, поскольку на его личном счете лежали $25 млн, а в жизни есть и другие занятия помимо бизнеса. О двух библеистах и Священном Писании мы поговорим чуточку позже, а сейчас хотелось бы рассказать об истории Уоррена. Она настолько отличается от всего происходившего в те времена в финансовом мире, что ее стоит изложить словами самого Баффетта. Для меня в этом триумфе «средней Америки» есть некая ностальгия, как будто все это произошло где-то еще, а не в стране, которая жила в условиях вьетнамской войны, падения морали, студенческих бунтов и разрастающейся бюрократии военно-промышленного комплекса.

Уоррен родился в Омахе, в седьмом поколении Баффеттов с тех пор, как первый Баффетт из Небраски в 1869 г. открыл в Омахе продуктовый магазин. Отец Уоррена занимался акциями, но основные его интересы лежали в области политики. В 1930-е гг. в Омахе работа брокера не считалась модным и популярным занятием. Уоррен вспоминает, как еще мальчонкой он выписывал мелом цифры на грифельной доске в офисе своего отца. Говард Баффетт пять раз баллотировался в Конгресс и четыре срока представлял Омаху в нижней палате от Республиканской партии. Поэтому в 12 лет Уоррен переехал с родителями в Вашингтон. Он уже тогда интересовался финансовыми рынками, как другие мальчишки интересуются бейсбольной статистикой. А еще Уоррена привлекал бизнес. Конечно, у него было все, что бывает в биографиях успешных бизнесменов, например разноска газет по утрам. Он доставлял Washington Post, что позволило ему 25 лет спустя сказать хозяйке газеты, Кэтрин Грэхем, что он когда-то работал на нее. Вместе с приятелем он организовал бизнес по доставке и обслуживанию автоматов для игры в пинбол в парикмахерские. Это давало ему $50 в неделю, доставка газет приносила $175 в месяц, и Уоррен не видел никаких причин поступать в колледж. Учеба помешала бы бизнесу. Однако его отец настоял, и Баффетт-младший провел два года в Школе бизнеса и финансов Уортона при Пенсильванском университете. Правда, душа к занятиям у него не лежала. «Не слишком многому я там научился». Через два года он перевелся в Небрасский университет и через год окончил его, сдав экзамены экстерном.

В Небраске Уоррен завел новый бизнес: он начал продавать мячи для гольфа. Он даже показал мне свой гроссбух, в котором была до цента рассчитана чистая стоимость его дела — все на линованной бумаге, округлым почерком. Там же были записи о покупке его первых акций — трех привилегированных акций Cities Service — и все цифры, относящиеся к гольфовому бизнесу. Эта бухгалтерская книга достойна того, чтобы занять почетное место в библиотеке Гарвардской школы бизнеса. Стоимость бизнеса была поначалу очень, очень скромной: в конце концов, начальный капитал поступал от развозки газет, обслуживания машин для пинбола и продажи мячей для гольфа. Уоррен начал играть на рынке, хотя необходимые бумаги подписывала его старшая сестра: ведь наш герой не достиг еще 21 года.

— Я прошел через все ступени, — говорит он. — Я собирал графики, читал все книги о техническом анализе. Отлавливал слухи. А потом наткнулся на «Анализ ценных бумаг» Грэхема. И это было настоящее озарение.

Уоррен отправился в школу бизнеса Колумбийского университета, чтобы учиться под руководством Мастера. Закончив ее, он два года работал на фирму Graham-Newman, катаясь туда каждый день из Уайт-Плейнс. Когда ему исполнился 21 год, он женился на Сьюзи, хорошенькой блондинке из Омахи. Работа в Graham-Newman была по сути продолжением учебы, усвоением тех же самых принципов, однако Уоррену не нравился ритм Нью-Йорка и не нравилось тратить часы на то, чтобы добраться до работы. В 1956 г. он вернулся в Омаху и создал свое собственное товарищество: все партнеры были его родственниками или друзьями. Партнерам полагались первые 6 % прибыли, а то, что оставалось сверху, делилось между участниками. При этом четверть полагалась главному партнеру, который, собственно, и был двигателем дела.

Первые шесть лет офис располагался в спальне на втором этаже далекого от изящества дома, который Уоррен купил за $30 000 в довольно запущенном районе Омахи.

— Лет 40 назад, — сказал Уоррен, когда мы ехали к его дому, — этот район был, пожалуй, даже фешенебельным. А теперь все передвинулось на запад. Я думаю, большинство моих соседей зарабатывают тысяч 10–15 в год. Зато отсюда можно добраться до всех нужных мест за какие-нибудь пять минут.

Дом расположен на приятной и типичной для центрального Запада улочке, утопающей в зелени деревьев. Таких же улочек полно в Канзас-Сити, Индианаполисе и Де-Мойне. Добавить с десяток старых драндулетов, стоящие там и сям группки старшеклассников — и эта улица с ее деревьями и домами вполне могла бы украсить обложку Saturday Evening Post образца 1947 г. Дом Уоррена еще больше выделяется своей беспорядочной архитектурой, потому что он пристроил к нему еще одну комнату, зальчик для ракетбола, да еще и площадку для гандбола во дворе. Дом забит книгами, на стенах висят постеры («Война — нездоровое дело для детей и прочих живых существ»). Местная детвора явно собирается здесь чуть ли не каждый день. Двое детей Баффеттов учатся в центральной школе (одного из сыновей они назвали в честь Бенджамина Грэхема) — в той самой, где учились отец и дед самого Уоррена, — а старший в Небрасском университете. Сьюзи энергично трудится в обществе планирования семьи и в гражданском комитете. Среди книг на стеллажах целая полка с работами Бетрана Рассела. Уоррен цитирует Рассела почти с такой же легкостью, с какой он цитирует Бена Грэхема.

По мере того, как товарищество Баффетта росло, увеличивалось и число контактов Уоррена на Уолл-стрит. Новые знакомые, наверное, не раз спрашивали, почему он решил осесть в Омахе. Да и сами его ответы подтверждают, что этот вопрос возникал рано или поздно у каждого.

— За три часа я могу добраться отсюда куда угодно, — говорит Уоррен. — В Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Ну, может, дольше, особенно после того, как отменили прямые рейсы. За время этих визитов я получаю ровно столько впечатлений, сколько мне нужно. Наверное, в Нью-Йорке и Калифорнии у меня больше друзей, чем здесь, но это прекрасное место, чтобы растить детей, да и просто жить. Здесь можно думать. И о рынке здесь думается лучше: нет ни слухов, ни историй, ты можешь просто сидеть и видеть все акции на газетной странице. Здесь можно думать об очень многом.

— А что тебе сказал Бен? — спросил Уоррен перед ужином, пока я потягивал свой скотч, а он — пепси-колу.

— Medius tutissimus ibis, — ответил я, — по его словам, именно это Феб-Аполлон рекомендовал Фаэтону при управлении колесницей, но дурачок его не послушал. «Безопаснее всего держаться среднего».

— Да, это в духе Бена, — сказал Уоррен. — Господи, Бен действительно знает все эти языки! И любит учиться и учиться новому. Его не заботит только одна вещь: деньги. По-моему, он даже не знает, сколько денег у него вообще.

Чтобы выигрывать, надо, прежде всего, не проигрывать. Это моя интерпретация одного из главных принципов Грэхема. Выглядит, согласитесь, банально. Понятное дело, нельзя проигрывать, если хочешь выиграть. Но эта мысль глубже, чем кажется на первый взгляд. Это рациональное заявление для рационального мира, пусть даже Кейнс и заметил однажды, что нет ничего более катастрофичного, чем рациональное инвестирование в иррациональном мире. Кроме того, мысль Грэхема сразу исключает тех, кто реально хочет проиграть, потому что когда-то родители обозвали их неудачниками и теперь детишки тащат за собой этот психологический груз.

Грэхем не слишком обнадеживает тех, кто хотел бы, скажем, махом превратить пять тысяч в четверть миллиона. Он начинает с простого постулата: твои деньги всегда подвержены риску, поэтому самое первое, что нужно сделать, — это не потерять их еще до того, как успеешь подумать о путях приумножения. Прелести сложных процентов появляются, только если капитал растет. Но при этом нужен год, в который ты возвращаешь половину, и программа, которая при постоянном темпе роста должна быть рассчитана на много лет. Кроме того, Грэхем не слишком оптимистичен относительно твоей способности оценивать рынок или даже отдельные акции.

Каждый знает, что большинство людей, играющих на рынке, в конце концов теряют деньги. Те, которые продолжают это делать, либо не умны, либо готовы расстаться с деньгами ради самой игры, либо наделены какими-то необычными и совершенно непонятными способностями. Во всяком случае, это не инвесторы. В этой сфере сконцентрирован огромный интеллектуальный потенциал. Несомненно, некоторые зарабатывают деньги потому, что они — хорошие аналитики рынка. Но было бы абсурдом полагать, что публика в целом сможет делать деньги, основываясь на рыночных прогнозах. Ибо кто же станет покупать, когда публика, повинуясь сигналу, бросится продавать, фиксируя прибыль? Слишком многие умные и опытные игроки одновременно пытаются перемудрить и друг друга, и рынок. Мы считаем, что в результате все их силы и способности самонейтрализуются или «аннулируются». Иначе говоря, любой построенный на опыте и на детальной информации вывод оказывается не более надежным, чем подбрасывание монеты.

Грэхем считает, что даже биржевые аналитики как группа не могут постоянно быть победителями:

Поведение биржевых аналитиков похоже на поведение профессионалов на турнире по бриджу. Каждый — выдающийся игрок, но вряд ли настолько превосходящий других, чтобы быть абсолютно уверенным в выигрыше. Особенность Уолл-стрит состоит в том, что ведущие аналитики свободно общаются друг с другом и ежедневно обмениваются мнениями. В результате все это напоминает турнир по бриджу, где, прежде чем делается очередной ход, все собираются и принимаются обсуждать наилучшую стратегию. Движения современного фондового рынка в своей глубинной сути — это результат концентрации колоссальных способностей в ограниченной области, где умные люди могут получить прибыль только за счет других людей, которые столь же умны.

Эта метафора очень напоминает рыночную метафору Кейнса с «музыкальными стульями». Теперь вы понимаете, почему я был неподходящим кандидатом для работы над новым изданием книги Грэхема. С точки зрения Грэхема фондовый рынок это нечто такое, что экономисты, поднаторевшие в теории игр, называют «игрой на двоих с нулевой суммой» — один человек выигрывает столько же, сколько проигрывает другой, как в кункен, или же одна команда выигрывает у другой, как в бридже. Во времена моего обучения особо почитались небольшие, быстро растущие компании. Компания, которая стоила $20 млн, пока была небольшой, могла оцениваться в $600 млн, когда вырастала. И здесь для того, чтобы выиграть, чей-то проигрыш вовсе не требовался. Конечно, со временем и при достаточно большом числе участников это тоже превращается в игру с нулевой суммой хотя бы потому, что на каждого продавца приходится покупатель. (Следует заметить, что все сказанное в условиях рынка относительно. Если весь рынок идет вверх, то неудачники проигрывают только по отношению к победителям; у них все равно может оказаться больше того, с чего они начали. И наоборот: если рынок идет вниз, даже победители теряют по сравнению с тем, что у них было в начале.) Надо думать, математики всей планеты упорно трудятся над созданием полного и окончательного уравнения для этой ситуации.

Не проигрывать — очень полезное стремление. Однако это занятие не для оптимистичных юных тигров, как, впрочем, и не для людей, которые ожидают от рынка доходов, выходящих за рамки рационального. Но все-таки: как не проиграть?

«Есть одно серьезное условие, — пишет Грэхем. — Акции следует покупать на разумном рыночном уровне. То есть на уровне, который представляется разумным в свете четко определенных — исходя из прошлого опыта — стандартов».

Здесь все верно. Однако некоторые критики Грэхема утверждают, что если следовать этому правилу строго, то инвестору пришлось бы держаться подальше от рынка с 1949 по 1969 г., потому как рыночные уровни не выглядели разумными с позиции ситуации 1929–1949 гг. Например, IBM никогда не выглядела разумным приобретением для Грэхема. Доллар прибыли на акцию IBM в 1949 г. оценивался «в 3,4 раза выше, чем доллар, заработанный Atchison, и в 4 раза выше доллара, заработанного Atlantic Refining… Сама цена акций IBM находилась за пределами границы безопасности, которые мы считаем обязательными для серьезных инвестиций». IBM, по словам Грэхема, была чистой спекуляцией. Да, она могла оказаться выигрышной, но, тем не менее, это была спекуляция.

Для Грэхема акция имела Внутреннюю стоимость. В Темный период 1930-х гг. подсчитать Внутреннюю стоимость было не слишком сложно. Некоторые компании продавались за меньшую сумму, чем та, что была у них в банке, а многие — ниже балансовой стоимости, или суммы денежных средств и чистых активов. Можно было купить акцию за $10, и за ней стояло $10 наличными. В идеале можно было приобрести акции не дороже, чем за две трети их Внутренней стоимости. И тогда появлялась та самая граница безопасности, потому что акция, продающаяся за две трети реальной Внутренней стоимости, могла считаться явно заниженной. Она не обязательно поднималась сразу до Внутренней стоимости, но рано или поздно это все-таки происходило.

Возникает вопрос: если рынок недооценивает что-то во время покупки, то почему он перестанет делать это в будущем и не сделает недооценку еще более значительной? Никаких теоретических препятствий этому не существует. Уверенность и надежда разумного инвестора проистекают из практики. Рано или поздно ценные бумаги начинают торговаться близко к ценовому уровню, который не противоречит их истинной стоимости. Правота такого заявления может быть доказана не сразу: в некоторых случаях день торжества справедливости наступал через много лет.

Теперь вы понимаете, почему книги Грэхема не распродавались с такой же скоростью, как опусы типа «Каждый может заработать миллион» или «Как я сделал $2 000 000». Сказать игроку, что он может заработать кое-какие деньги за два года, это то же самое, что поспорить с ним о том, какой высоты будет кукуруза в таком-то году, а потом усадить его на складной стульчик у кукурузного поля, чтобы ему удобнее было наблюдать за ростом. Кроме того, в конечном итоге, как сказал Кейнс, все мы умрем.

Бенджамин Грэхем никогда не купил бы акции роста (или то, что он счел бы таковыми), потому что акции роста играют на будущей оценке рынка и на том, что рост будет продолжаться. Акции роста, в конце концов, не обязательно будут расти. Достаточно взглянуть на акции роста 1950-х гг. (химикаты и алюминий), и станет ясно, что рост многих (если не большинства) компаний — не перманентное состояние, а обычный рывок в росте подростка-акселерата.

Однако в других случаях рост был абсолютно реальным. Бен Грэхем чурался IBM не только в 1949 г. — он избегал эти акции всегда, во все времена. С тех пор IBM многим позволила нажить солидное состояние. То же самое можно сказать о Xerox, Polaroid и многих других растущих компаниях. Они выглядели так, словно у них не было внутренней стоимости. Их стоимость заключалась явно не в материальных активах. Она могла определяться патентами, их репутацией, но как измерить эти составляющие? Деньги терялись на «растущих компаниях», которые прекращали расти, а на пике рынка можно было заплатить слишком много даже за действительно растущие компании. Компании роста редко имеют деньги в банке, и чем быстрее они растут, тем больше жертвуют текущей прибылью и привлекательностью балансов ради будущих выгод. По мере того, как компании становятся все более технологичными, оценка усложняется. Sperry Rand пришла раньше IBM в компьютерную сферу, а American Photocopy пришла раньше Xerox в копировальную индустрию, однако и на той, и на другой можно было потерять приличные деньги. Взглядов множество — вот и все, что здесь можно сказать.

Еще одним критерием Грэхема была Стоимость для частного собственника. Платит ли частный покупатель ту же цену, что и рынок? Во времена депрессии — на дне рынка — частный покупатель может найти очень выгодные сделки. Во все остальные времена он не станет расходовать собственные или заемные средства, поскольку рынок назначает слишком большую премию за будущую прибыль или за добрую волю и страстное желание будущих покупателей. Поэтому частный собственник либо должен иметь Супервалюту, либо у него не будет возможности платить.

В любом случае, инвестору следовало игнорировать рынок и текущие цены:

Он должен обращать внимание на эти вещи и действовать в соответствии с ними, но лишь в той степени, в которой это соответствует его убеждениям, — не больше. Инвестор, который позволяет себе влиться в безумный бег толпы или слишком активно реагировать на неоправданное падение стоимости его активов, превращает свои преимущества в недостатки… Колебания цен значат для настоящего инвестора лишь одно. Они дают ему возможность взвешенно покупать, когда цены резко падают, и взвешенно продавать, когда цены иррационально взлетают. Во всем остальном для него лучше забыть о фондовом рынке и обратить внимание на дивидендную доходность и результаты его компаний.

Дивидендная доходность! Ужасные слова для агрессивного инвестора 1950-х гг., а про раскованных профи 1960-х и говорить нечего. Отрада в периоды падения акций!

А вот это: «забыть о фондовом рынке»? Закрыть глаза на тикер? Не слушать истории и прочь слухи? Не нажимать кнопки котировальной машины?

Поколения аналитиков изучали Бена Грэхема с уважением, но без любви. А что прикажете делать человеку целый день, если приказано игнорировать рынок? Так богатым не станешь. Как можно игнорировать IBM? Ну разве умно прозевать IBM — и не потому, что ты не знал о ней, а потому, что все продумал, взвесил и отказался?

Грэхем прекрасно понимал, что он проигрывает, стоя на позиции Внутренней стоимости. Во всех изданиях «Анализа ценных бумаг» последняя фраза в главе «Обзор методов оценки обыкновенных акций» предупреждает, что «наше мнение по данному вопросу не обязательно разделяет большинство опытных инвесторов и практикующих аналитиков ценных бумаг».

Однако один умный ученик разделял это мнение. Уоррен сидел в своем офисе-спальне, читая учебники и руководства — статистические руководства Moody's и Standard &Poor's. Статистика, балансы, заимствования, резервы, но… Но где-то там, в траве, прятались трюфели — твои трюфели, если сумеешь найти их.

— Я всегда знал, что стану богатым, — говорил Уоррен. — Я и минуты в этом не сомневался. Ну вот: Western Insurance давала прибыль $16 на акцию и продавалась по $16 за акцию. Такое же соотношение было и у National Insurance. Разве здесь можно промахнуться?

Уоррен каждый год рассылал письма своим партнерам, и то, что он писал, было в русле философии Бена Грэхема. Каждый год он повторял одну и ту же фразу: «Я не могу обещать партнерам результат». Что же он обещал?

Я могу обещать, что. А) наши объекты инвестирования будут выбираться на основе стоимости, а не популярности; Б) характер наших операций будет таким, чтобы сократить риск постоянных капитальных убытков (не связанных с кратковременными колебаниями цен) до минимума; В) моя жена, дети и я будем держать весь имеющийся у нас капитал в нашем товариществе.

Принципы ведения операций взяты практически напрямую из Грэхема: «Никогда не ориентируйся на возможность хорошей продажи. Покупая, ищи цену столь привлекательную, чтобы даже посредственная продажа дала хорошие результаты».

Вот главная идея Грэхема: если ты покупаешь ниже, чем Истинная стоимость, если у тебя есть Маржа безопасности, ты будешь спать спокойно. Потом, с ростом цены акции до уровня Внутренней стоимости, ты получишь выигрыш, а если на этот выигрыш нарастают сложные проценты, то у тебя все просто прекрасно. Письма Уоррена партнерам обычно содержали небольшую табличку, демонстрирующую эффект сложных процентов. Вот как нарастают сложные проценты на $100 000 при разных процентных ставках:

Конечно, вы можете получить больше, чем 4 % в обычном сберегательном банке. А 16-процентный доход — два пункта на 10-пунктовой акции минус налоги — вовсе не фантастическая цель. Но посмотрите на правый нижний угол! Невозможно поверить, что профессиональные менеджеры, управлявшие сотнями миллионов долларов в конце 1960-х, хоть раз видели эту таблицу. В противном случае они не стали бы заявлять с гордостью, что ожидают прибыли до 20 % годовых. Сумма, в 80 раз превышающая первоначальное вложение, — это больше, чем сделал любой из моих знакомых профессионалов с доверенными ему деньгами за последние 30 лет. Смысл здесь в магии сложных процентов при ставке в 16 %.

Если взять достаточно долгий период времени, то сложные проценты могут дать просто фантастический результат — и вы, если такое желание есть, можете поиграть в исторические игры. Манхэттенские индейцы в 1626 г. продали свой остров Петеру Минуиту за $24. Итак, кто же выиграл? При цене $20 за квадратный фут, остров Петера Минуита стоит сейчас $12,4 млрд. Если бы индейцы вложили полученные деньги под 7 %, то сейчас они имели бы более $225 млрд — в 20 с лишним раз больше нынешней стоимости острова. Или возьмем Франциска I — того самого французского Франциска I, который, как говорят, заплатил 4000 экю за картину под названием «Мона Лиза». Знатоки считают, что эта сумма эквивалентна примерно $20 000. Если бы у Франциска тогда, в 1540 г., была возможность вложить эти деньги под 6 % (после вычета налогов), то его состояние сейчас составляло бы больше $1 000 000 000 000, т. е. больше квадриллиона долларов, в 3000 раз больше, чем национальный долг США. (Попробуйте рассказать эту историю своему арт-дилеру, когда он в очередной раз будет убеждать вас, что произведения искусства — это хеджирование от инфляции.).

Конечно, чтобы воспользоваться максимальной выгодой такой схемы, нужно прожить очень, очень долгую жизнь. Уоррен давал цифры своим партнерам, чтобы проиллюстрировать «огромную выгоду, которую дает относительно небольшой прирост годовой доходности… каждый процентный пункт доходности сверх средней имеет реальное значение».

Попутная цель Уоррена в начале работы его товарищества была следующей: превзойти индекс Dow Jones на 10 процентных пунктов в год. Если рынок рос на 20 %, то товарищество должно было дать 30 %. Если рынок падал на 30 %, то товарищество не должно было опуститься более чем на 20 %. Вследствие инвестиционного подхода им было легче превзойти Dow на падающем рынке. У сверхагрессивных или, как их еще называли, свинг-менеджеров картина, понятное дело, была противоположной. Цифры показывают, что за те пять лет, что Dow шел вниз, прибыль товарищества росла и перекрывала индекс минимум на 10 процентных пунктов за исключением двух лет, когда рынок резко скакнул вверх.

На протяжении всех 1960-х гг. Уоррен держался как можно дальше от акций, которые красовались в газетных заголовках и повышали градус в советах директоров. Партнеры купили старую текстильную компанию Berkshire Hathaway потому, что ее чистый оборотный капитал составлял $19 на акцию, а сами акции продавались по $14. В конце концов они получили контрольный пакет, и Уоррен назначил в компании новое руководство.

«Несмотря на то, что Berkshire в условиях сверхнапряженного рынка вряд ли сможет стать столь же прибыльной, как Xerox, Fairchild Camera или National Video, вложения в такую компанию очень надежны… Мы не будем заниматься бизнесом, где технология, которую я не понимаю, играет ключевую роль в принятии решений».

В некоторых инвестиционных проектах товарищества Баффетта дело кончалось тем, что партнеры начинали контролировать компанию. Второй категорией были ситуации «запланированные», т. е. такие, в которых уже было объявлено о предстоящем слиянии или реорганизации. В таких случаях рынок признает первые 95 центов каждого доллара, но даже оставшиеся 5 % — что случалось два-три раза в год — приносили за год хороший доход.

Однако главной категорией инвестиций товарищества были Недооцененные активы. Здесь отношение рынка к акции попросту игнорировалось — разве что цена была какой-то уж совсем непонятной. Бен Грэхем учил своих студентов представлять себя партнерами мистера Рынка. Каждый день мистер Рынок говорит вам, что он думает о стоимости того или иного бизнеса. Иногда мистер Рынок очень оптимистичен и готов предложить больше, чем стоит ваша доля в бизнесе. Иногда он впадает в депрессию — и тогда готов продать долю дешевле того, что она реально стоит.

— Бен был прав, — говорил Уоррен. — Рынок — это маниакально-депрессивный тип. Вот почему нельзя покупать и продавать на его условиях. Надо покупать и продавать тогда, когда этого хочется тебе.

Проведя с Уорреном некоторое время, начинаешь понемногу чувствовать бизнес и не замыкаться на движении акций.

Мы едем по улицам Омахи мимо большого мебельного магазина. (В этой истории мне придется воспользоваться буквами, потому что цифр я не запомнил.).

— Видишь этот магазин? — говорит Уоррен. — Вот это по-настоящему хороший бизнес. У него «а» квадратных футов торговой площади, годовой товарооборот «b», товара на складах всего-навсего «с», а рентабельность капитала — «d».

— Так почему бы тебе его не купить? — спросил я.

— Частная компания, — ответил Уоррен.

— А, — сказал я.

— Но может, все-таки куплю, — сказал Уоррен. — Когда-нибудь.

Эту фразу — «по-настоящему хороший бизнес» — я слышал от него не раз. И всякий раз она относилась к чему-то с солидным менеджментом, хорошей нишей, достаточным капиталом и приличной рентабельностью инвестиций. Иногда это были «этнические банки» в Чикаго, где 40–50 тысяч вкладчиков были столь верны своим банкам, что предпочитали ездить за десятки миль даже после того, как перебрались в другие районы. Порой это были банки в Иллинойсе или Теннеси, которые просто приносили очень приличную доходность.

Вот вам хороший пример того, что такое недооцененная акция. В первой половине 1960-х гг. American Express втянулась в финансирование какого-то майонеза, которого, как выяснилось, и в природе не существовало. Пострадал целый ряд других организаций, а несколько брокерских фирм на Уолл-стрит, чьи товарные отделы участвовали в этой афере, вообще обанкротились. Цена American Express съехала с максимума 62³/₈ в 1963 г. до 35.

— American Express — да само это имя прекрасный франчайзинг, — сказал Уоррен.

Он отправился в один из ресторанчиков в Омахе и уселся у кассы, чтобы посмотреть, сколько посетителей будут расплачиваться за свой ужин картами American Express. Потом объехал все банки Омахи, чтобы увидеть, повлиял ли весь этот скандал на продажу дорожных чеков American Express.

— American Express контролирует больше 80 % национального рынка дорожных чеков, и этот факт не так просто зачеркнуть.

Уоррен купил акции American Express в самый черный для них час — и был момент, когда товарищество Баффетта владело 5 % компании. В последующие пять лет акции Amex взлетели с 35 до 189.

То же самое произошло и с компанией Disney в 1966 г. Она торговалась примерно по $50 за акцию.

— При такой цене вся компания стоила $80 млн. Но «Белоснежка», «Бэмби» и все их прочие мультфильмы уже были списаны с баланса. А ведь они сами по себе стоили как минимум столько же. Добавь сюда Диснейленд, да еще и Уолта Диснея в качестве партнера — бесплатно!

Уоррен купил акции Disney по базисной стоимости. Потом рынок подхватил эти акции и погнал вверх на волне биржевого бума. И, хотя рассуждения Уоррена строились согласно принципам Грэхема, вскоре и Disney, и American Express стали фаворитами среди акций роста.

— Если акция не работает в одном плане, иногда она может сработать в другом. Порой в игру могут войти конгломераты и начать торговаться за то, что внезапно понадобилось им.

К 1967 г. Уоррен начал подумывать, что, возможно, он не будет вечно управлять своим товариществом. Конечно, он уже не был таким «голодным», как раньше. Однако здесь было и другое. Вот что он писал партнерам:

— Я уже не могу шагать в ногу с нынешними обстоятельствами. Когда игра идет не так, как ты привык, люди обычно говорят, что новый подход неверен, проблемы неизбежны и так далее… Но в одном я абсолютно уверен. Я не откажусь от прежней стратегии, логика которой мне понятна (хотя ее все труднее применять), даже если ради этого придется пожертвовать большими и внешне легкими прибылями. Я не откажусь от нее ради стратегии, которую я не вполне понимаю, которой я никогда не пользовался и которая может привести к серьезной и постоянной потере капитала».

Уоррен снизил ожидания своих партнеров как минимум наполовину. «С философской точки зрения я пленник старых представлений, — писал он. — Мы живем в мире инвестиций, населенном не теми, кого нужно убеждать с помощью логики, а теми, кто полон фантастических надежд, теми, кто слишком доверчив и жаден, теми, кто ищет любого повода, чтобы поверить в то, во что хочется верить». Это были времена, когда менеджеры фондов ожидали прибыли на уровне 30 % в год, а 100-процентная прибыль казалась естественной для компьютерных акций, франчайзинговых сетей и домов престарелых.

Ведущий инвестиционный менеджер фонда в миллиард долларов заявил, что управление капиталами — это круглосуточная работа, все 24 часа в сутки. Не какая-то там рабочая неделя с каким-то там рабочим днем. «За ценными бумагами надо следить ежеминутно».

«Вот так! — написал Уоррен. — После этого начинаешь испытывать стыд, если выбегаешь на пару минут за бутылочкой пепси».

Многие инвестиционные фонды намного превзошли и Dow, и Buffett Partners в пьянящей атмосфере 1967–1968 гг. Большинство из них в последующие годы расстались со своим выигрышем. А Buffett Partners и в 1969 г. было в плюсе, правда, уступая 6 % Dow, но Уоррен все-таки прорвался. Что касается идей — их становилось все меньше.

— Оглядываясь назад, — сказал Уоррен, — можно предположить, что конвульсивный период, такой, каким он был в 1930-е гг., дал Бену почву для его построений и выводов. Период, когда ценные бумаги непопулярны, дает возможность найти множество недооцененных акций. Но люди вот уже почти 30 лет комбинируют и так, и эдак — и я не знаю, сколько недооцененных бумаг есть на рынке сейчас. Они время от времени будут всплывать. Но нынче вокруг столько аналитиков — к каким бы теоретическим школам они ни принадлежали, их число в течение одного поколения умножилось в несколько раз.

Было и еще одно отличие в новых, меняющихся временах. Грэхем изначально делил своих инвесторов на «агрессивных» и «защищающихся». Защищающийся или пассивный инвестор старался сохранить основной капитал и обеспечить его рост. Агрессивный инвестор хотел получать вознаграждение за склонность к риску. Если защищающийся инвестор мог довольствоваться, скажем, 4,5-процентной доходностью, то агрессивный инвестор требовал 9-процентной. Далее, предполагалось, что защищающийся инвестор вкладывает в комбинацию облигаций и солидных акций, а агрессивный инвестор ищет недооцененные активы. Но с годами доходность облигаций росла, а возможности акций сокращались, что практически заполнило некогда существовавший разрыв.

— Компании из Fortune 500, — сказал Уоррен, — дают порядка 11 % на инвестированный капитал. Если половина ушла у тебя на налоги, а вторую половину ты реинвестировал, то доходность у инвестора в 40-процентной налоговой группе будет примерно 6–7 %. А столько ты можешь получить на безналоговых муниципальных облигациях.

Конечно, подход Бена Грэхема был выработан в другую эпоху и соответствовал своему времени. Корпоративные менеджеры 1930-х и 1940-х гг. не боялись инфляции — они боялись банкротства. Им нужна была подушка безопасности на случай неблагоприятных обстоятельств, и нередко этот импульс заставлял их накапливать гораздо больше денежных средств, чем было нужно. Они не показывали прибыли, которые были и которых не было, что стало модным в 1960-е гг., а прятали их самым хитроумным образом, пытаясь сохранить хоть что-то на черный день. Нынче корпоративные менеджеры боятся инфляции, а к тому же хотят хорошо выглядеть в квартальных отчетах, поэтому они и повышают долю заемных средств в капитале. Тем временем конгломераты с уже запредельным левериджем ищут оставшиеся еще компании, богатые денежными средствами. Так что материала в подтверждение тезисов Грэхема сейчас не так много, как прежде, однако время от времени рынок подбрасывает и классические варианты.

Уоррен познакомил меня с одним из учеников Грэхема.

«У него нет ни связей, ни доступа к ценной информации, — писал Уоррен. — На Уолл-стрит его практически никто не знает, так что идеями оттуда он не питается. Он смотрит на цифры в учебниках, запрашивает годовые отчеты компаний — вот и вся технология. Он прекрасный семьянин и, наверное, думает больше о детях, чем об акциях».

Далее следовал список акций, половина из которых мне вообще ничего не говорила. Rutland Railroad? New York Trap Rock Company? Union Street Railway of New Bedford? Jeddo Highland Coal?

Н-да. Этот тип явно ни разу не был на ланче в Scarsdale Fats и вряд ли на пушечный выстрел подходил к Oscar’s.

Его результаты трудно было назвать выдающимися, они скорее заслуживали эпитета «скромные» и в среднем превосходили индекс Dow Jones всего на несколько процентных пунктов — гораздо меньше, чем Buffett Partners, — однако благодаря сложным процентам за 15 лет опережение составило 17 %. Я договорился с Гербертом встретиться за ланчем. У раздевалки мы остановились, чтобы сдать его плащ и портфель. Он стоял и ждал, пока его портфель не унесли вглубь гардероба. Как он выразился, осторожность никогда не повредит.

— В колледже я не учился, — сказал Герберт. — Во время Депрессии я пошел работать, потому что у моих родителей не было ни гроша. Сначала я работал курьером на Уолл-стрит, а потом сидел в кассе, пересчитывая акции.

Герберт записался на вечерние курсы Грэхема в Институте финансов.

— Бен действительно любил передавать людям знания, — сказал он. — Он мог бы заработать гораздо больше денег, если бы не его страсть к преподаванию.

Герберт действовал именно так, как и говорил Уоррен. Он никогда не смотрел на растущие акции. В газете он выискивал такие акции, которые достигли дна.

— Посмотри на акции сталелитейщиков, — сказал он. — Никто их не хочет! И что, теперь они обанкротятся? А разве может промышленная страна обойтись без стали? Смотри, American Can — ниже 30. Они смогут выплачивать свои дивиденды?

— Я не слишком-то умен, — продолжал Герберт. — Мне трудно соперничать со всеми этими умниками, особенно с теми, кто закончил колледж, ходил в школы бизнеса, имеет связи с компаниями… А я? Я никого не знаю. Поэтому мне нужно покупать то, что не вызывает дискомфорта. Ты видишь, что они покупают? Ведь даже Procter and Gamble и General Electric все время скачут то вверх, то вниз. Будь у меня эти акции, я, наверное, не спал бы по ночам.

Так что же покупал Герберт?

— Ну, скажем, есть один выпуск облигаций Penn Central, — сказал Герберт.

Я едва не лишился дара речи. Penn Central к тому времени практически утонула.

— Пенсильванская железная дорога обанкротилась, — сказал я. — Их акции ничего не стоят. Их облигации? Очень сомнительная штука. Надо как минимум 20 лет, чтобы они встали на ноги. Что стоит покупать, так это Shearman and Sterling, адвокатскую фирму, которая загребет все деньги за эти 20 лет.

— Я знаю, — сказал Герберт. — Но этот выпуск облигаций Penn Central обеспечен активами Pittsburgh and Lake Erie Railroad. Я написал в Irving Trust и спросил их, есть ли у этих облигаций обеспечение, и они сказали: да, есть. Они не выплачивают проценты по облигациям, поскольку им нужно уладить проблемы, и я думаю, это у них получится. А пока проценты накапливаются на специальном счете в Girard Trust — 13 %, а то и 14 %. На это может уйти много времени, но зато я спокойно сплю по ночам. Я не тороплюсь. Все всегда делается медленнее, чем хотелось бы.

Но неужели он действительно купил Union Street Railway of New Bedford?!

— Конечно. Денежных средств у них было с избытком. Процесс ликвидации занял много времени, но в результате все получилось очень, очень хорошо.

Уоррен приобрел еженедельную газету в Омахе, где его, кажется, знает каждый. Он также купил долю Washington Monthly, небольшого журнальчика, посвященного политике, и сделал предложение на покупку Enquirer в Цинциннати. Памятуя о его корнях в Небраске и службе отца в качестве конгрессмена от Республиканской партии, нельзя не удивиться тому, что сам Уоррен — демократ. Более того, восходящие звезды Демократической партии нередко заезжают в Омаху, чтобы потолковать с ним о будущем и обо всем прочем. Уоррен говорит, что у него самого политических амбиций нет. Большая часть денег, заработанных им в Buffett Partnership, разойдется по разным фондам, потому что, как считает Баффетт, не следует ломать жизнь собственным детям, оставляя им такое огромное состояние. Как-то вечером мы долго дискутировали о деньгах и о том, как ими пользоваться.

— Ну вот что бы ты стал делать с $25 млн? — спросил он.

Действительно, по словам Уоррена, у него было все, что нужно: дом достаточно большой, школа — вполне подходящая для детей. Путешествовать он не любит — ему не нравится бывать там, где он не может говорить по-английски. Он хотел бы делать что-то для общества, но для этого проблема должна быть четко обозначена, а иначе решения для нее не найти. В Омахе, например, он сделал вот что: вступил в Еврейский кантри-клуб.

— Я как-то обедал в Омаха-клубе — такой солидный клуб в самом центре — и заметил, что там совсем не было евреев, — сказал Уоррен. — Мне сказали, что «у них свой собственный клуб». В Омахе есть еврейские семьи, которые тут живут уже более сотни лет и немало сделали для развития города и общества. Они не меньше, чем кто-либо другой, помогли стать Омахе тем, чем она является сегодня. И все равно они не могут вступить в клуб, в который Джон Джонс, чиновник средней руки из Union Pacific, вступает автоматически, как только его переводят сюда. Это несправедливо. Тогда я взял и вступил в Еврейский клуб. На это ушло четыре месяца — они были немножко удивлены и растеряны, так что мне пришлось их довольно долго убеждать. Потом я снова пришел в Омаха-клуб и рассказал им, что Еврейский клуб уже не такой уж стопроцентно еврейский. А сейчас два или три члена Еврейского клуба подали заявления в Омаха-клуб. Так все потихоньку и стронулось.

Рассказывая мне о Герберте, Уоррен, на мой взгляд, в определенной степени описывал самого себя.

— Он никогда не забывает, — сказал Уоррен, — что управляет деньгами других людей. А это усиливает и без того устойчивое для нормального человека отвращение к потерям. Он честный, цельный человек и весьма реалистично смотрит на себя. Деньги для него реальность, и акции для него реальность. Отсюда и проистекает его тяга к принципу «маржи безопасности».

После наших встреч в Омахе я участвовал в семинаре, где было десятка два ведущих финансовых менеджеров. В своей речи я упомянул Грэхема.

— Это все старье — сказал один из менеджеров. — Грэхем, конечно, умница, но на самом деле все это лишь набор банальностей вперемешку со слухами сорокалетней давности.

После четырехдневного семинара я написал об этом эпизоде Уоррену. Он нимало не сомневался в том, что цена Грэхема в глазах большинства упала, но его, Баффетта, лояльность по отношению к учителю не уменьшилась ни на йоту.

«Принципы Грэхема, — писал Уоррен, — сделали очень многих богачами, и очень трудно найти хоть один случай, когда их применение кого-то разорило. Не о каждом человеке такое можно сказать».