II. ДЕНЬ, КОГДА МУЗЫКА ЕДВА НЕ УМЕРЛА ^[14].

1. День, когда музыка едва не умерла: Банки, июнь 1970 г.

Во времена Кредитного кризиса поток денег, текущий по стране, почти высыхает. Трудно понять, как в стране могут кончиться деньги, — ведь, в конце концов, государства, по определению, сами печатают деньги. Бывают, однако, события, после которых никакой печатный станок проблему уже не решит.

В тот июньский уик-энд 1970 г. всем было понятно, что Кредитный кризис в разгаре: мелким заемщикам стало трудно дышать — до боли в ребрах. Если вы хотели купить дом за $40 000, пять лет назад можно было сделать первый взнос в размере $6000, а потом платить по 5,5 % в течение 25 лет. Теперь же, к лету 1970 г., ссудо-сберегательные организации подняли первоначальный взнос до $15 000 и требовали уже 8,5 %. Это если они вообще соглашались дать вам кредит, потому как некоторые просто отказывали. У малого бизнеса дела обстояли еще хуже. В этом секторе существовала, скажем так, распространенная практика: брать кредит для уплаты налогов, а затем в течение года этот кредит погашать. Теперь же людям говорили, что размер кредита будет сокращен, в лучшем случае. Если же они обращались в другие банки, то там их просто не принимали. Иными словами, мелкие заемщики оказывались на улице, пытаясь найти деньги где угодно.

Процентная ставка достигла самого высокого уровня за сотню лет. Базовая ставка по кредитам первоклассным заемщикам, так называемая прайм-рейт, достигла 8,5 %, и поговаривали, что она запросто может дойти до 10, 12, а то и 15 %. А если прайм-рейт составляет 15 %, то это уже настолько новая игра, что в ее условиях компании, входящие в индексы Dow Jones, вполне могут торговаться, скажем так, в районе нуля.

Конечно, есть банкиры, утверждающие, что никакого кризиса в 1970 г. не было: вы всегда могли получить деньги, если они вам были так уж нужны, — просто надо было платить за кредит 20 %, вот и все дела. Или взять кредит в неконвертируемых динарах. Даже само использование слова «кризис» спорно, как, впрочем, и всегда, однако Федеральный резервный банк Нью-Йорка, оценивая ситуацию задним числом, определил ее именно так. После этого июньского уик-энда кризис стал казаться менее острым. Ко времени выпуска годового отчета совета управляющих ФРС формулировка, которой описывались происшедшие события, звучала так: «серьезная неопределенность».

Случившийся кризис ликвидности заключался не в том, что продавцы и покупатели акций не могли найти друг друга и установить контакт. В данном случае под ликвидностью следует понимать доступность фондов или, иначе говоря, заемных средств для американского бизнеса. Десяток лет назад никому бы и в голову не пришло, что денежная масса в США может быть величиной ограниченной. Все обстояло так же, как и с нашими природными ресурсами: хватает всего и для всех, ты всегда получишь то, что тебе нужно, — и не надо беспокоиться об их истощении. Неожиданное открытие того факта, что денежные ресурсы могут быть ограниченными, имело и серьезные социальные последствия. Ведь это то же самое, что сделать классическое открытие среднего возраста: да, ты можешь мечтать о том, чем на самом деле хотел бы заняться, но это вовсе не значит, что именно такая жизнь тебе и светит.

Было две популярных и появившихся сразу версии причин, по которым Кредитный кризис случился, и обе они верны. Одна теория гласила, что никто не думал о финансировании вьетнамской войны. Во времена Вьетнама не было никакого серьезного роста налогов — по причинам, которые большинство политических комментаторов объясняли вполне доступно. Война не должна была продлиться долго, а увеличение налогов поставило бы под угрозу программу «Великое общество». Вторая теория относилась к «инфляционной психологии», которая сводится вот к чему. Если вы хотите купить что-то, то лучше сделать это сегодня, потому что завтра это что-то, чем бы оно ни было, будет стоить дороже. Сразу же после того лета, когда денежная река едва не пересохла, я разговаривал с финансовым директором телефонной компании в одном из наших промышленных штатов. У этой телефонной компании была надежная кредитная линия, и она могла занимать деньги даже во время Кредитного кризиса. Этот финансовый директор — и его совет директоров — взял на свою компанию обязательство платить более 9 % на протяжении следующих двух десятков лет. Если бы он, как и все, просто пережил Кредитный кризис, то его компании кредиты обходились бы в 8 %, а то и меньше. За один процент от многих миллионов долларов можно купить уйму телефонов. Я поинтересовался, не считает ли он такое поведение глупым, хотя, конечно, сформулировал вопрос немного интеллигентнее. Он сказал, что нет, никоим образом, и вполне изящно обосновал свою позицию. Им нужно было получить кредит в течение шести-восьми месяцев.

— Ставка была 8 %, и я решил немножко подождать, — сказал он. — Потом ставка подросла до 8,5 %. Это был исторический максимум, так что я хотел подождать, пока она снова упадет до 8 %. Потом ставка выросла до 9 %, да нет, больше чем до 9 %, а тут еще пошли разговоры, что она может дойти и до 10, и до 12 %. Нам нужны были деньги, а время кончалось. Так что мне просто пришлось на это пойти.

Я немножко поприжал его.

— Слушай, — сказал он, — мы постоянно берем деньги в кредит. Если ставка останется такой же, как сейчас, я наберу кредитов, и в среднем все будет выглядеть не так уж плохо. Да и при любом раскладе мне через четыре года на пенсию.

Я и по сей день считаю, что это была глупость, но, с другой стороны, мне никогда не приходилось брать кредиты для телефонной компании. Ведь и в футбол играть куда как легче не на поле, а на трибуне, особенно когда игра уже закончилась. Даже президенты это знают.

Историю произошедшего можно прекрасно проследить в статистических таблицах ФРС в разделе «Привлеченные средства, нефинансовый сектор». Вьетнам и инфляция, конечно, были среди причин Кредитного кризиса, но из цифр ФРС можно видеть, что сцена для этой пьесы была уже вполне готова: потребность в кредитах более чем в два раза превысила размер сбережений, из которых и берутся деньги на кредиты.

В начале 1960-х гг. потребность в деньгах более или менее соответствовала росту личных и корпоративных сбережений. Но к 1964 г. спрос на кредиты со стороны бизнеса, а также муниципальных властей и властей штатов начал расти. После периода весьма медленного экономического роста бизнес стал все больше вкладывать в новые мощности и новые технологии. К 1965 г. заимствования компаний почти удвоились по сравнению с 1960 г.: они выросли с $14 млрд до $29,6 млрд. Муниципалитеты и правительства штатов увеличили объем займов на 40 %. А в потребительском и ипотечном кредитовании рост составил 72 %.

За это время ВНП увеличился на 36 %, а личные сбережения — на 40 %. По сравнению с этими 40 % общая потребность в кредитах всех заемщиков возросла на 90 %. Так что гибкость кредитной системы была утеряна еще до эскалации вьетнамской войны. Спрос на кредиты уже превышал возможности предложения.

Затем, в период между 1965 и 1968 гг., федеральное правительство увеличило расходы на $60 млрд (половина этой суммы ушла на оборонку), не увеличивая налогов, чтобы хоть как-то покрыть взрывной рост затрат. В 1966 г. ФРС начала борьбу с инфляцией и стала сокращать денежную массу. Но затем, обжегшись на коротком «кредитном кризисе», случившемся в тот же год, быстро увеличила денежную массу на $24 млрд. В середине 1968 г. Конгресс провел закон о дополнительном 10-процентном подоходном налоге, который должен был выпустить пар из экономики, подогретой новыми деньгами.

К этому времени инфляция уже приобрела инерцию. Большинство заимствований были краткосрочными, потому что заемщики не хотели обременять себя на всю жизнь высокой процентной ставкой. Любой финансовый директор выглядел глупо, если не брал в 1964 г. кредиты под 4,5 %. Кроме того, заимствования позволяли улучшить такой показатель, как прибыль на акцию, а ведь именно этого жаждет фондовый рынок. И все рванули на рынок — лучше поздно, чем никогда! К тому же и граждане не стали сокращать свои расходы, как должны были сделать в соответствии со всеми эконометрическими моделями, — у граждан просто не было выбора. Они больше тратили на насущные потребности, чем на так называемые «дискреционные» статьи, т. е. на что-то сверх необходимого. А расходы на насущные потребности росли быстрее, чем доходы населения. Вам нужен был дом, а ипотека всерьез подорожала, если вам вообще удавалось ее получить. Вам нужна была медицина — врач, госпитализация — это стало намного дороже. Муниципалитеты и правительства штатов должны были из каких-то средств финансировать повышение зарплаты учителей, ремонт дорог и т. п.

Американский бизнес, разуверившийся в деньгах как в активе, увеличил свои заимствования в 1969 г. до $47,9 млрд, что почти в три с половиной раза превышало уровень 1960 г. Когда банки практически исчерпали лимиты кредитования, установленные ФРС, они ринулись в Европу и стали занимать евродоллары, т. е. доллары, находящиеся за границей, и финансировать ими кредиты в стране.

ФРС посчитала, что инфляцию можно обуздать, сократив кредитование, а потому начала ограничивать в этом плане подконтрольные ей банки. Она даже попыталась наложить лапу на кредитование евродолларами. Но деловой цикл большинства компаний не позволял им перестроиться так быстро. Расходы уже были заложены в бюджеты. И тогда компании, выбравшие кредитные лимиты в банках и вытесненные с долгосрочного долгового рынка, начали в массовом порядке выпускать долговые расписки: краткосрочные коммерческие бумаги.

Одни говорят, что ФРС косвенно способствовала росту объемов этих бумаг, запрещая банкам выплачивать текущую ставку процента по долгосрочным депозитам. Другие говорят, что это банки, неспособные удовлетворить потребности, вынудили клиентов выпускать эти бумаги. Ну и, конечно, дилеры, торговавшие этими бумагами, продвигали свой продукт очень агрессивно. А коммерческие бумаги — это не более чем долговые расписки. На них написано, что Sears, Roebuck, или Chrysler, или кто-либо еще обещает выплатить вам через 30, 60 или 90 дней номинальную сумму. У большинства коммерческих бумаг срок погашения не превышает 90 дней, и чаще всего они погашаются в пределах 30 дней. Покупатели коммерческих бумаг — это крупные игроки. Минимальный номинал обычно составляет $25 000, а есть и такие, на которых значится миллион. Коммерческие бумаги покупают некоторые пенсионные фонды и банки, но чаще всего покупателями становятся финансовые директора, которым нужно вложить деньги на несколько дней во что-то более доходное, чем казначейские векселя и аналогичные инструменты.

Финансовый директор какой-нибудь компании или провинциальный банк, покупающий коммерческие бумаги, ожидает возврата своих денег через несколько дней — плюс, конечно, проценты. И если Казначейство США в те дни давало 7 %, то по коммерческим бумагам можно было получить 8 %. Конечно, покупатель считает при этом, что коммерческая бумага несет приемлемый риск, иначе он не ставил бы на кон всю эту сумму ради дополнительного процента. Традиционно предполагалось, что компания должна иметь банковский кредит, равный сумме выпущенных ею коммерческих бумаг. После случившейся — хорошо, едва не случившейся — катастрофы посыпались и вопросы, и судебные иски. Суть их сводилась к поиску причин, по которым кредиты, обеспечивавшие коммерческие бумаги, не анализировались должным образом. Ответа не было. В определенной мере все это объяснялось общим духом того времени. Очевидно, однако, что поначалу покупатели считали все коммерческие бумаги надежными. Потом, обжегшись на малой их части, они решили, что надежных бумаг вообще нет.

Итак, американские компании, в условиях недостатка банковских кредитов и ограниченных возможностей выпуска облигаций, начали продавать коммерческие бумаги. С 1966 по 1970 г. объем находящихся в обращении коммерческих бумаг увеличился более чем в четыре раза: с $9 млрд почти до $40 млрд. За 12 месяцев до июньского Кредитного кризиса объем этих бумаг удвоился.

Причины дефицита ликвидности в экономике появились еще пять лет назад. Большинство заимствований осуществлялось в предположении, что уровень продаж будет приличным, однако на деле результаты оказались обескураживающими. Денежные потоки компаний были на 10–30 % процентов ниже ожидаемых, а это породило потребность в дополнительных заимствованиях.

К июню 1970 г. шестая по размеру компания в США — и крупнейшая железная дорога в стране — Penn Central практически прогорела, причем в такой степени, что не могла вовремя выплачивать зарплату проводникам. У компании возникли трудности с рефинансированием долга по коммерческим бумагам, срок которых истекал, а этих бумаг было выпущено на $200 млн. Банкиры Penn Central работали день и ночь, пытаясь добиться гарантии правительства США для чрезвычайного кредита. Правительство принялось лоббировать этот кредит в Конгрессе. В пятницу, 19 июня, банкиры были настолько уверены в благоприятном исходе, что собрались в северо-западном конференц-зале на 10-м этаже Федерального резервного банка Нью-Йорка для подписания бумаг сразу же после получения из Вашингтона сигнала о предоставлении гарантий. Однако долгожданный сигнал так и не поступил.

Реакция Конгресса была довольно жесткой. Кредит в $200 млн, по словам Райта Патмана, председателя банковского комитета палаты представителей, был бы «только началом программы помощи этой гигантской компании». В результате «сотни миллионов долларов налогоплательщиков оказались бы вложенными в чрезвычайно сомнительную схему». (Позднее Патман сообщил Конгрессу, что Белый дом уже предлагал Федеральному резервному банку Нью-Йорка предоставить кредит, однако банк ответил, что это «существенно не улучшит положение компании», что он, банк, «не может рекомендовать предоставление данного кредита, исходя из факторов, обычно рассматриваемых при оценке кредитных рисков», и что он, банк, не очень понимает, каким образом эти деньги будут возвращены налогоплательщикам. Однако президентская администрация, сказал Патман, лоббируя интересы компании, даже не сообщила Конгрессу о мнении банка. Все это читатель может найти в «Отчетах Конгресса США».).

Около пяти часов вечера представитель правительства, т. е. предполагаемый гарант кредита, сказал собравшимся в Нью-Йорке банкирам, что кредит одобрен не будет.

«Банкиры, которые напряженно работали над проектом, — говорится в примечаниях к стенограмме совещания ФРС, — были потрясены, но не выказали возмущения. Они покинули наше здание и отправились в офис First National City Bank, где занялись поиском путей защиты своих интересов».

В Филадельфии юристы Penn Central начали готовить документы для банкротства. Как они объясняли позднее, лучше было самим выйти с белым флагом, а не ждать, пока кредиторы обанкротят компанию в принудительном порядке. Председатель совета директоров Penn Central Пол Горман и три директора поехали в Вашингтон, чтобы в субботу встретиться с Патманом. Тот, однако, своего мнения не изменил. Директора вернулись в Филадельфию. Совет директоров Penn Central в воскресенье снова собрался в Филадельфии и признал свое поражение. Один из юристов компании поехал с бумагами в загородный дом окружного судьи Уильяма Крафта-младшего. Воскресенье для банкротства — вполне подходящий день.

Как только компания Penn Central вручила судье свои бумаги, ей уже не нужно было платить по своим долгам, разве что в рамках реорганизации. Но самое главное в нашей истории заключалось в том, что компании не надо было платить держателям ее коммерческих бумаг. Теперь те могли обклеить свои туалеты этими бумагами на все $200 млн. А финансовые директора, которые думали, что получат более весомый процент, чем по казначейским векселям, не получали вообще ничего: ни процента, ни номинала (по крайней мере без затяжных судебных разбирательств). Проще говоря, они потеряли все вложенные ими деньги. Walt Disney Corporation потеряла на этом деле $1,5 млн, American Express — $4,8 млн, Homestake Mining — $1 млн и так далее. (Держатели бумаг, конечно, подали иски против всех, до кого могли достать, и кое-что все-таки вытянули из дилеров.).

Конечно, были и другие — очень крупные! — американские компании с колоссальными проблемами по части ликвидности. Называть их вслух не совсем вежливо, но можно начать с Lockheed, Chrysler, TWA, Pan American и LTV. Особенно отличились две финансовые компании, Chrysler Financial и Commercial Credit, — коммерческих бумаг у них было намного больше, чем кредитов в банках.

Занервничавшие люди рисовали себе простую картину: держатели коммерческих бумаг Penn Central обклеивают ими туалеты, а в промежутках названивают своим юристам. Ситуация складывалась точь-в-точь как с кошкой Марка Твена: однажды усевшись на раскаленную печь, она после этого не желала сидеть ни на какой печи, горячей или холодной. Вот так и инвесторы стали просто шарахаться от всех коммерческих бумаг. А коммерческие бумаги компаний имели короткий срок: у одних он наступал в понедельник, у других — во вторник и так далее.

Коммерческих бумаг было выпущено на сумму $40 млрд. Но если больше никто не хотел садиться на ту самую печку, откуда взяться этим $40 млрд, необходимым для погашения коммерческих бумаг день за днем? Явно не с фондового рынка — он и так лежал на лопатках, к тому же требуется время на то, чтобы зарегистрировать продажу акций. И не с рынка облигаций: он был в совершенном хаосе, а дилеры все еще приходили в себя после предыдущих недель. И не из банков — те давно исчерпали кредитные ресурсы.

— Я проводил уик-энд на Кейп-Код, — рассказывал экономист одного из ведущих нью-йоркских банков. — Вышел, чтобы купить газету, ну, и пролистал ее прямо на улице. Я понял, что американской банковской системе нужно дополнительно изыскать где-то $15 млрд, а взять их было неоткуда. И я помню, как у меня мелькнула мысль: да это же новый Credit Anstalt…

Credit Anstalt — австрийский банк, который лопнул в 1931 г., став первой костяшкой домино в длинной цепи. За ним последовала целая серия банковских крахов, что в определенной степени запустило экономическую депрессию мирового масштаба.

— Не слишком ли вы сгущаете краски? — спросил я экономиста.

— Шестая по величине компания США объявляет банкротство, — сказал он, — и это железнодорожная компания. У них особые условия еще с 1930-х гг.: что бы ни случилось, они продолжают работать. Допустим, с полдесятка ведущих американских компаний объявляют дефолт по краткосрочному долгу — кредиторы тащат их в суд, поставщики и подрядчики боятся, что не получат своих денег, и тоже несутся в суд, а тем временем все затягивают пояса и начинают увольнять людей. Паника может нарастать как снежный ком, подпитывая себя изнутри. В нашей стране такое уже бывало.

— Да, — сказал я, — но в наши-то времена…

— Ты не жил во времена паники, — сказал он.

Но есть и кредитор последней инстанции — Федеральная резервная система. Согласно Конституции, Конгресс имеет право печатать деньги, а эту функцию Конгресс передал ФРС в 1913 г., когда эта структура создавалась. ФРС ежегодно отчитывается перед Конгрессом, однако это независимая организация. Семь управляющих назначаются президентом на 14 лет. В рамках нашего разговора вряд ли стоит объяснять принципы работы ФРС на языке студентов-экономистов. Достаточно сказать, что ФРС может открывать шлюз для денежного потока и закрывать его. А краник ФРС крутит в зависимости от потребностей, чтобы оживить экономику, когда она замедляется, или придержать ее, когда она перегревается. Прежде ФРС полагала, что если стоимость денег возрастает, то покупателей становится меньше. В настоящее время, однако, ФРС оперирует больше денежными агрегатами. Один из чиновников ФРС описал это так: «словно катаешься на трехколесных роликах — приловчиться можно, но требует совсем другой координации».

Существует такая философия: для того, чтобы обуздать инфляцию, нужно заставить всех прекратить всякую деятельность. Люди должны застыть в позе эмбриона и прекратить дышать хотя бы на время — это, как считается, исцеляет от излишнего энтузиазма. И тогда все потихоньку приходит в норму. До сих пор ФРС держала шлюз почти закрытым из-за растущей инфляции. За управление шлюзом ФРС не раз критиковали — за слишком резкое прекращение денежного потока в 1966 г., потом за слишком быстрое его восстановление в 1967 и начале 1968 г.

Заседания ФРС закрыты для публики, но две ее позиции вполне ясны. Первая — только мы имеем право печатать деньги. Однако после того, как они напечатаны, мы не можем контролировать их использование. Выпуск денег должен быть частью более глобального плана, учитывающего внешнеторговые балансы, налоги и т. д. Наша Официальная политика заключается в сдерживании. Если мы отклонимся от нее, то не только не сможем контролировать движение денег (т. е. куда они поплывут), но и породим новость, которая может вызвать обратный эффект и напугать всех до смерти.

Вторая позиция — беспокойство за то, что произойдет утром в понедельник, и особое отношение к событиям уик-энда. Вырисовывался сценарий: эмитенты коммерческих бумаг теряют возможность продавать, им остается идти на поклон к банкам, банки отказывают им, кредиторы тащат эмитентов в суд, эмитенты начинают увольнять людей и сворачивать деятельность, потерявшие работу люди идут на ближайший перекресток и начинают торговать яблоками, если это место еще не занято торговцем хот-догами. В записях представителя ФРС после заседания, прошедшего тем же летом, были такие слова: «неспособность эмитентов рассчитаться по своим бумагам при наступлении срока имела бы катастрофические последствия для самих эмитентов, для рынка коммерческих бумаг, для других финансовых рынков и для банковской системы». Катастрофические последствия — это слова, которыми в ФРС просто так не бросаются. И мнение тех, кто опасался неприятностей в понедельник, возобладало.

Альфред Хейс, президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, был в Лондоне. Замещал его шестидесятитрехлетний Уильям Трайбер, бывший адвокат с Уолл-стрит, а ныне исполнительный вице-президент банка. Трайбер — приятный, седовласый мужчина, в консервативном костюме-тройке. Именно так должен выглядеть вице-президент федерального банка, имеющий за плечами годы учебы в Колумбийском университете и работы в Sullivan and Cromwell. Трайбер вышел из монументального здания ФРС (построенного по образцу гостиницы Strozzi Palace во Флоренции) в то же самое время, когда оглушенные банкиры поднимались в офис First National City Bank в Нью-Йорке. Затем Трайбер поехал в загородный дом — солидный двухсотлетний особняк в Ист-Уинчестере, штат Коннектикут. Как позже рассказывал сам Трайбер, он позвонил в First National City Bank в 22.30. Банкиры все еще были там, и пребывали в состоянии шока.

Трайбер засел за телефон. Весь уик-энд он занимался только телефонными переговорами. Он перенес столик с телефоном в гостиную. Он переговорил с Артуром Бернсом, председателем совета управляющих ФРС и предводителем «опасающихся неприятностей в понедельник». Он позвонил домой всем президентам крупных нью-йоркских банков, и если самого шефа не удавалось найти, он связывался со вторым лицом банка. (Дэвид Рокфеллер, президент банка Chase Manhattan, в тот момент был на своей яхте у берегов штата Мэн.) Трайбер не мог надолго отойти от телефонного столика, потому что в усадьбе была только одна линия, и порой ему приходилось давать близким инструкции, как отвечать на очередной звонок. Его дочь сделала фотографию, которую назвала «Папин воскресный офис». На сухом языке репортажей, в которых это событие было освещено позже, ситуация рисовалась таким образом: банкирам было сказано, что «учетное окно должно быть соответствующим ситуации», а это вовсе не означало, что каждый получит деньги по сниженной ставке.

Воскресным вечером Трайбер вылетел в Вашингтон. Совет управляющих ФРС собрался в понедельник в 9.00. К вечеру того же дня 12 федеральных резервных банков направили телефонограммы во все банки, входящие в систему, причем не только в банки крупных городов, но и в провинциальные банки по всей стране. Указательные пальцы работников ФРС были сбиты в кровь от накручивания телефонных дисков. Наставление во всех случаях было одним и тем же: если к вам обращаются за кредитом, предоставьте его. Если же кредитные ресурсы у вас закончатся, обращайтесь к нам, и мы позаботимся, чтобы деньги у вас появились.

Я невольно предался размышлениям и фантазиям. А что, если бы у кого-то на телефонной линии часами висел его сыночек-переросток? И если бы даже собственный гонец ФРС, эдакий Пол Ревир, не смог прорваться? Юристы Penn Central, нервно теребя бумаги, едут по пригородам Филадельфии к дому судьи, а линия занята!

Мне живо представляется такая сцена (не забудем — время школьных каникул):

— Алло? Мистера…, будьте добры.

— Это Тимми.

— Привет, Тимми. Можно поговорить с твоим папой?

— Нет.

— Тимми, будь добр. Это очень важно.

— Нет.

— Но почему нет? Почему я не могу поговорить с твоим отцом?

— А его тут нет.

— Так где же он?

— Во дворе, отрабатывает удар в гольфе.

— Ты можешь его позвать?

— Нет.

— Почему ты не можешь его позвать?

— Мне нельзя уходить с кухни до тех пор, пока я не доем обед.

— Не бойся, на этот раз тебе ничего не грозит. Я обещаю.

— Мне нужно доесть обед.

— И сколько времени ты будешь доедать свой обед?

— Не знаю. Я морковку не люблю. А мне велели ее доесть.

— Ты можешь позвать его из кухни?

— Нет.

— А кто-нибудь еще дома есть?

— Ага.

— Кто? Дай ему трубку.

— Артур не может говорить.

— Кто не может говорить? И почему он не может говорить?

— Потому что он пес.

— Тимми, слушай внимательно. Переложи морковку в миску Артура и быстро приведи отца.

— Они сразу догадаются. Артур морковку не ест.

— Делай как я тебе сказал! Слушай, Тимми, а хочешь большой новый футбольный шлем? А фотографию Артура Бернса с автографом? В футбольной форме?

— Ага.

— Умница. А теперь делай, как я тебе сказал.

Через какое-то время к телефону наконец подходит банкир.

— Алло?

— Родни, это ФРС. Думаю, вы знаете, почему мы звоним.

— Угу… Может, мой малец чего перепутал, но он сказал, что вы уговорили его вывалить морковку в собачью миску.

Представитель ФРС извиняется за то, что пришлось звонить банкиру домой, и добавляет, что всем, кто придет в его банк, деньги давать. Родни благодарит и напоминает:

— Кстати, не забудьте о фото Артура Бернса. С автографом.

В понедельник, 22 июня, Артур Бернс, попыхивающий трубкой председатель ФРС, не только заставил выделить дополнительные резервы, но и добился отмены Правила Q, что снова позволило банкам принимать крупные краткосрочные депозиты. Раньше ФРС лишила банки права принимать крупные срочные депозиты под предлогом борьбы с инфляцией. Теперь они решили отодвинуть обеспокоенность инфляции в сторону. После дебатов, длившихся целый день, Бернс отстоял свою позицию.

И с этого момента все пошло своим чередом. Penn Central объявила о банкротстве, но больше никто не обанкротился. С рынка коммерческих бумаг было выведено $6 млрд, поскольку покупатели отшатнулись от него в ужасе. Теперь компании, которые хотели продать коммерческие бумаги, но не могли этого сделать, шли в банки и умоляли выделить им деньги. Банки шли к ФРС, ФРС предоставляла им деньги, а банки ссужали их будущим эмитентам. За одну лишь неделю июля банки получили от ФРС $1,7 млрд. Более $2 млрд ушло через банки компаниям, у которых истекал срок коммерческих бумаг. Но и это был не конец. Теперь, когда Правило Q было ликвидировано, банки привлекли $10 млрд в виде срочных депозитов на тот случай, если кому-нибудь потребуются еще деньги. Некоторые из банкиров, которые внимательно следили за ситуацией того лета, опасались, что если кто-нибудь сложит все их убытки по портфелям облигаций, то он может подумать, что банк лопнул. Однако к немалому удивлению год у них выдался очень удачный!

В ФРС все были довольны. Им удалось не только не допустить кризиса, но и рециклировать деньги. Хотя долги по-прежнему оставались долгами, теперь они принадлежали банкам, а не индивидуальным заемщикам. А с банками заемщикам дышалось уже чуточку легче: они всегда могли сесть за стол и выработать упорядоченную систему погашения долга. Прирост же денежной массы был не таким большим, чтобы подстегнуть инфляцию.

В адрес ФРС раздались жиденькие аплодисменты. Аплодировали те 17 человек, которые были в состоянии понять ее действия. Один нью-йоркский банкир заявил, что ФРС проделала «классную работу». Business Week писал, что «любое неверное действие ФРС позволило бы финансовым проблемам Penn Central перекинуться на финансовую систему страны… и привело бы к лавине корпоративных банкротств».

При виде того, как Кредитный кризис ослабевает, банкиры и ФРС пустились в традиционный футбольный танец после тачдауна: объятия, подпрыгивания, похлопывания по спине. Это казалось каким-то немым черно-белым повтором, только стадион был пустым. А пустым он был потому, что никто не знал о случившемся — не только мистер и миссис Америка, которые отождествляли ФРС с ФБР, но и все постоянные читатели финансовых разделов газет. Все было так абстрактно и так сложно для понимания. Торжество по поводу 105-ярдового тачдауна в атмосфере гробового молчания.

В отчете Уильяма Трайбера перед советом директоров Федерального резервного банка Нью-Йорка 10 сентября звучали нотки удовлетворения. «Рынок коммерческих бумаг оказался в предкризисной ситуации, — сказал он. — Однако банки быстро выделили кредиты… чему, безусловно, способствовало явное выраженное намерение ФРС помочь банкам избежать кризиса. Ныне рынок коммерческих бумаг успокоился».

Последняя фраза отчета звучала так: «Это был интересный, а временами весьма напряженный период».

Из сказанного я понимаю, что 19–23 июня 1970 г. действительно чуть было не разразился кризис. Обычный язык банков — и особенно ФРС — сух, абстрактен, построен на страдательном залоге и начисто лишен эмоций. В банковском бизнесе события не должны быть «интересными», а уж когда они становятся «напряженными», я хватаюсь за сердце. Когда все кончилось, ФРС вернулась к своему милому и безэмоциональному языку. Вот лишь одно из описаний тех событий, взятое из ежемесячного бюллетеня (август 1970 г.) Федерального резервного банка Нью-Йорка. Пусть вас не смущает странность и необычность фраз и оборотов. Читайте — и вы как минимум почувствуете, что есть что.

Опасения относительно общего кризиса ликвидности достигли пика в конце второго квартала, после того, как компания Penn Central в воскресенье, 21 июня, подала заявление о реорганизации. Опасения были преувеличенными… тем не менее озабоченность в течение второго квартала из-за возможного расширения проблем ликвидности только усугубила атмосферу неуверенности на денежном рынке и рынке облигаций… Наиболее ощутимым давление было в сегменте рынка коммерческих бумаг, участники которого начали понимать, что некоторые заемщики не в состоянии рефинансировать значительный объем существующих долговых обязательств, особенно в виду приближения срока погашения некоторых из них. Действия ФРС, направленные на облегчение рефинансирования этих долгов через банковскую систему, предусматривали приостановку действия Правила Q, устанавливавшего ограничения на крупные краткосрочные депозиты, а также на использование учетного окна и операций на открытом рынке. Эти действия оказали благотворное влияние на финансовые рынки. Напряжение спало…

…после чего они жили долго и счастливо. Чем не сказка?

Но одна вещь все не давала мне покоя. Та самая фраза: «кредитор последней инстанции». Почему все радовались и благодарили ФРС? Разве не было разговоров о том, что именно ее, ФРС, политика «стой-иди» стала причиной Кредитного кризиса? А то, что было сделано потом, — разве это не прямая ее обязанность? Я задал этот вопрос одному из чиновников ФРС.

— Мне кажется, — сказал я, — что ФРС сделала именно то, что была обязана сделать. ФРС создана для того, чтобы не допускать такой паники, какая наблюдалась и в 1873, и в 1893, и в 1907 г., когда банки лопались, рынки прекращали существование, а люди оставались без работы. Это как при пожаре. У тебя пожар — ты звонишь в пожарную службу.

Чиновник, услышав эту метафору, аж подпрыгнул. Похоже в ФРС так привыкли к фразам типа «учетное окно должно быть соответствующим ситуации», что любые метафоры приводят ее представителей в дикий восторг.

— Именно! — воскликнул чиновник ФРС. — Именно! Пожарная служба! Такого прежде никогда не случалось! И ведь все сработало! Машины, шланги, помпы, пена — все работает! Работает абсолютно все!

По истечении некоторого времени, поскольку никто больше не обанкротился и не лопнул, уверенность в определенной мере вернулась на рынок коммерческих бумаг. Потребность в денежных средствах стала ослабевать. Банки сократили прайм-рейт до 8, затем до 7,5, а потом и до 7 %, одновременно наращивая собственную ликвидность. То, что едва не стало кризисом, благополучно миновало.

Но какое отношение эта драма имеет к пониманию проблем фондового рынка?

У каждого инвестора есть выбор. Он может купить акции или облигации. Если доходность облигаций 2 %, инвестор вполне может выбрать акции. Если облигации приносят 10 %, инвестор может решить, что этого достаточно. Если вы управляете пенсионным фондом, и для выплаты пенсий нужно всего-то 4,5 %, и тут подворачиваются облигации телефонной компании с доходностью 9 % — вы покупаете эти облигации и потом до посинения играете в гольф, потому что делать вам больше ничего не нужно. Когда с кредитами туго, люди поднимают цену денег, и даже телефонные облигации торгуются с купоном в 9 %.

В таких условиях деньги, которые могли бы пойти на покупку акций, уходят на рынок облигаций. Или держатели акций — профессиональные и индивидуальные — начинают продавать акции и покупать облигации. Тогда тот, кто купил 8-процентную телефонную облигацию за 100, обнаруживает, что ее цена упала до 97, потому что появились новые облигации по 100, но уже с доходностью 9 %. Когда на рынке появляется 9-процентная телефонная облигация, все, кто держит старую облигацию, пусть даже всего лишь недельной давности, получают убыток.

Вот вам описание беспокойного рынка облигаций, а также объяснение, чем он плох для рынка акций. А если добавить сюда настоящий Кредитный кризис, с серьезной перспективой того, что ведущие компании не смогут гасить долги и выплачивать зарплату работникам, то акции вообще никто не станет покупать. Может быть, в другой раз. Может быть, позже, когда они подешевеют. Может, появится возможность купить акции Chrysler по ценам 1933 г., если к тому времени Chrysler еще будет существовать. Если к этому добавить слухи о новых «банковских каникулах»^[15] — атмосфера становится еще более веселой. Вот, кстати, дурацкий термин «банковские каникулы». Это у всех остальных могут быть нерабочие дни, а банкирам надо сидеть до полуночи и думать, какие компании спасать и как удержать на плаву собственный банк.

По историческим меркам американский бизнес все еще не слишком ликвиден, но летний Кредитный кризис создал огромную потребность в ликвидности. Первоочередной задачей стало создание резервов в балансе. Тилфорд Гейнс, старший экономист Manufacturers Hanover, считает, что бизнесу необходимо более $50 млрд — помимо потребности в новых деньгах — только для того, чтобы вернуться к относительной стабильности начала 1960-х гг. За год эта сумма сократилась до $35 млрд и продолжает сокращаться. Второстепенным заемщикам, конечно, приходится намного тяжелее, чем крупным компаниям, но так или иначе, деньги снова есть — и для всех. Прайм-рейт для банковских кредитов сократилась на три процентных пункта, что звучит недостаточно драматично, поэтому говорят: «на триста базисных пунктов» — а от такой величины, согласитесь, голова кругом идет.

После Кредитного кризиса случались и другие угрозы миру, покою и фондовому рынку, в частности кризис платежного баланса и девальвация доллара. Правительственное вмешательство в экономику возросло и приняло форму систем контроля и фаз. Конечно, можно рассказать кое-какие жуткие истории и об этих событиях, но все они случились уже после того, как рынок миновал точку самой серьезной опасности, как по части цен, так и по части самой его структуры.

Всем банкам еще раз напомнили название, адрес и телефонные номера кредитора последней инстанции, и теперь дети банкиров знают: если в воскресенье звонит телефон и в трубке звучит голос дяди из ФРС, то им разрешается выйти на улицу и позвать папу, не доев ненавистную морковку.

2. День, когда музыка едва не умерла: Брокеры, сентябрь 1970 г.

Если Кредитный кризис что-то и высветил, так это губительность неликвидности для фондового рынка. Люди, которым нужны деньги, загоняют цену кредитов все выше, затем вверх идет доходность облигаций, после чего все начинают изымать вложенные в акции средства и покупать облигации — и фондовый рынок катится вниз. Просто как дважды два. Вам только нужно перейти с той страницы, где печатаются курсы акций, на страницу с облигациями. Если облигации с хорошим рейтингом приносят 7,5 %, на светофоре загорается желтый. Если их доходность 8 или 8,5 %, можно начинать нервничать. Когда они доберутся до 9 %, будет уже поздно.

Многие вполне уважаемые люди полагали, что медвежий рынок пришел на пять или 10 лет, а может даже навсегда. Именно столько, по их мнению, требовалось для восстановления ликвидности. Компаниям нужно было $50 млрд, ну а денежные запросы властей штатов, муниципалитетов и федерального правительства вообще никогда не удовлетворить. Однако как только порочный круг был разорван, финансовые директора — как в государственном, так и в частном секторе, — которые рвались на рынок, потому что процентная ставка только росла, внезапно придержали коней. Теперь если они просто выжидали месяц-другой, то получали в награду более низкую ставку, а это приводило в норму баланс спроса и предложения.

Но кризис ликвидности был не единственной опасностью во времена Большого медведя. Уолл-стрит едва не похоронила себя из-за собственного бездарного менеджмента. Мы не будем вдаваться в детали, потому что об этой истории рассказывали уже не раз, а для людей, не вовлеченных в этот бизнес, она не так уж и поучительна. Но можно запросто нарисовать ужасающую картину едва не состоявшейся гибели американского капитализма, где на первом плане находится старая добрая Уолл-стрит, которая прежде так высокомерно судила обо всей остальной корпоративной жизни.

Середина 1960-х гг. была периодом эйфории для брокеров. Здесь сразу следует оговориться, что кое-кому удалось поддерживать порядок в своих конторах и не попасть на страницы газет — благодаря чему они по сей день живы и здоровы. Однако 120 фирм вылетели из игры.

В центре драмы оказался листок бумаги — сертификат акции. В старые добрые времена один никербокер^[16] в тени ветвей жимолости вручал другому монеты и получал взамен лист бумаги. Тогда торговля происходила за чашкой утреннего кофе. Полтора столетия спустя механизм в принципе был тем же.

Люди, которые в этой истории попали в неприятную ситуацию, были розничными брокерами. Как известно, они работают с публикой, а публика была на рынке. Игра называлась «выпуск», что означало «выписывание свидетельств». Чтобы затеять такую игру, нужно было открыть новый офис и нанять новых торговых агентов — скучающих домохозяек, несостоявшихся экономистов, прогоревших коммивояжеров, — которые будут обзванивать всех, кого они знают, и предлагать новенькие горячие акции. Родная тетушка прогоревшего коммивояжера и куча его двоюродных братьев открывали счета в новой фирме, «выпуск» расширялся, количество свидетельств росло. Здесь-то и лежал корень всех проблем. Дело в том, что Уолл-стрит в целом напоминает огромный американский автомобиль с роскошными антуражем, кожаными сиденьями, дистанционным управлением окнами, цветным телевизором сзади и т. п. А под капотом — шесть взмокших белок крутят свои беличьи колеса. Брокерские офисы были оснащены прекрасной котировальной системой — великим и гипнотическим прибором, «лентой» (которую ныне заменили электронные оранжевые символы, мигающие на темном фоне). А тикер Dow Jones был настолько серьезен и нетороплив, что лента ползла со звуком «чух… пух… чух… пух…» вместо того, чтобы выстреливать в ритме «тра-та-та-та».

Когда двоюродный братец покупал акции, сделка регистрировалась в задней комнатке джентльменом в кроссовках и спортивном костюме, оставшемся со школьных времен. Этот джентльмен, старательно послюнявив химический карандаш, фиксировал состоявшуюся сделку. С таким персоналом, как вы понимаете, ошибки редкостью не были. Сами акции, если их удавалось найти, доставлялись в брокерскую контору другим джентльменом — в потертом плаще от Армии спасения, с недельной щетиной и стойким запахом портвейна. Иногда он добирался до назначенного адреса — иногда нет. Если он все-таки добирался, то пакет с акциями мог быть при нем, а мог и не быть.

Бизнес шел прекрасно. Можно было зайти прямо в комнатку кассира — и выйти оттуда с ценными бумагами. Они валялись на полу, на столах — да и вообще повсюду. Не случалось ли так, что нехорошие люди брали их, но назад так и не возвращали? Случалось, конечно. В 1971 г. исчезли акции на $500 млн. Иногда это проделывали и вполне приличные люди. Считалось, что в пропажах виновата мафия. Ей было легко поставить своего человечка на нужное место. Если вы хотели украсть акции таким образом, то наряжали его в плащ от Армии спасения или в школьный спортивный костюм. Если вам хотелось сработать потоньше, то вы ставили своего человечка на должность агента по передаче акций или в другой отдел банка, где ведется учет, а потом черта с два кто разберется с этими записями. Следующий шаг? Запросто. Вы несете эти бумаги в провинциальный банк где-нибудь в Лимбургере, штат Огайо, отдаете их в залог, берете приличный кредит и оставляете акции в банке навечно. Почему бы и нет? Это же все равно не ваши акции. Один такой фокусник, известный под кличкой «Обойщик», рассказал Конгрессу, как это делается.

Однажды вечером я выпивал с одним из управляющих фондовой биржи, который долго и упорно работал над этой проблемой.

— Одна лишь мафия не смогла бы украсть столько денег, — сказал он. — Приличные люди тоже воровали, это наверняка. Уж слишком велико было искушение.

ФБР — другая ФРС — задержало кое-кого из преступников и обнаружило часть пропавших ценных бумаг. Среди них почти 3500 акций IBM, принадлежавших известной брокерской фирме. Как стражи закона и верные слуги общества, они позвонили на эту фирму: можете радоваться, ребята, ваши акции IBM нашлись.

— У нас не пропало ни единой акции IBM, — прозвучало в ответ.

Несколько месяцев спустя, когда все записи были проверены и перепроверены, представители этой фирмы, понурив головы, попросили ФБР передать им эти акции. ФБР согласилось. История умалчивает о том, что федералы при этом произнесли вслух.

Но, конечно же, не все акции были украдены. Многих вообще не было там, где им полагалось находиться: обычные ошибки и ляпы. Скорее всего, большинство пропаж как раз и относилось к этой категории. Фирмы потеряли физический контроль над этими бумажками. Если вы думаете, что я шучу, то вам стоит почитать два великолепных документа. Первый из них «Обзор регистрационных записей SEC^[17] о прекращении деятельности ряда брокеров-дилеров» — отчет подкомитету по ценным бумагам в составе комитета Конгресса по внутренней и внешней торговле. Второй документ называется «Анализ рискованной и ненадежной практики», проделанный SEC в соответствии с разделом 11(h) Закона о защите инвесторов в ценные бумаги 1970 г. Я особенно рекомендовал бы ознакомиться с официальным посланием председателя SEC главе Сената и спикеру палаты представителей Конгресса от 28 декабря 1971 г. Вот его лаконичное резюме:

Данный закон был принят с целью прекращения наиболее длительного и опасного кризиса в сфере ценных бумаг за последние 40 лет. Продолжительный период легкого бизнеса завершился многочисленными случаями банкротства брокерско-дилерских фирм и ростом тревоги за средства их клиентов. Возросшие доходы брокеров и рост цен на акции вызвали всеобщую эйфорию. В этой ситуации наращивание объемов торговли и накладных расходов не сопровождалось должным увеличением капитала и ужесточением процедур учета. Буквальный взрыв объема торговли практически парализовал неадекватные механизмы контроля и доставки ценных бумаг. Сбои доставки ценных бумаг и платежей ударили по всей индустрии, в результате чего фирмы потеряли контроль над своими регистрационными записями и над бумагами, находящимися в их распоряжении или причитающимися им. Условия ведения бизнеса ухудшились настолько, что рынки ценных бумаг были вынуждены останавливать торговлю на один день в неделю, а в дальнейшем и сократить продолжительность торговой сессии.

Председатель SEC завершил этот абзац очень жестко. «Нельзя позволить, — писал он, — чтобы подобная ситуация когда-либо повторилась».

Так почему же учет оказался никуда не годным? Среди прочих причин была и одна простая — социологическая. Во времена расцвета профессия биржевого брокера считалась престижной. Сидишь, толкуешь с людьми по телефону, говоришь веско и важно, знаешь, что и где происходит, играешься с дорогими электронными штучками. Работа в компаниях-андеррайтерах еще престижнее. Но лучше всего — кресло партнера в фирме. Можешь заказать себе шикарный новый офис с тоннами дорогих книг с золотым тиснением на корешках, отдельный душ или, если фирма старая и почтенная, соответствующего класса антикварный письменный стол. Из-за этого стола ты и беседуешь с воротилами капиталистического мира.

Но вести учет, проверять номера сертификатов, да и вообще заниматься скучной унылой работой в так называемом бэк-офисе — не самое престижное дело. Поэтому никто не хочет стать партнером по мытью посуды. А часто оказывается, что посуду мыть вообще некому.

Когда начались эти проблемы, старшие партнеры — все как на подбор выпускники престижных бизнес-школ — с ходу поняли, что нужно делать. Этому и учат в бизнес-школах. Если у тебя возникает проблема, ты просто приглашаешь консультанта со стороны: Arthur D. Little, или McKinsey, или Booz, Allen, Hamilton — или, что еще лучше, какого-нибудь спеца по компьютерной части. Консультант говорит: как хорошо, что вы обратились к нам. Вовремя обратились. Ваши средства коммуникации безнадежно устарели, а ваша система учета — вообще музейный экспонат. И как это вы в XX веке умудряетесь вести бизнес с системой учета XVIII века? Все, что вам нужно, это компьютерная система IBM 360-20 — за $5000 в месяц — и, соответственно, обслуживающий ее персонал.

Вы облегченно вздыхаете. Вы приняли правильное управленческое решение. Вам ведь и в бизнес-школе говорили, что компьютером придется пользоваться.

Именно в этот момент ваша фирма становится банкротом. На сей раз благодаря компьютеру.

Я отсылаю вас к уже упоминавшемуся письму председателя SEC Кейси, к пунктам восьмому и девятому:

8. Чтобы решить проблемы регистрации и учета, были подключены новые дорогостоящие технологии, но сделано это было без должной подготовки, анализа расходов и овладения необходимыми техническими навыками. 9. Учетные записи переносились на компьютеры без сохранения старых записей, чтобы подстраховать себя до тех пор, пока компьютерные операции не будут должным образом отлажены.

Стоит ли удивляться тому, что вы вышвырнули старые учетные книги в мусор? Ведь компьютерные спецы сказали вам, что теперь все в порядке.

Один социолог выяснил, что компьютерщики не желали общаться со спецами по части ценных бумаг. Спецы от бумаг носили широкие галстуки, а компьютерщики ходили только в узких. Первые жили на Манхэттене или добирались на работу из пригородов, а вторые жили в Бруклине и ездили на метро. Когда Джонатан Свифт написал о войне между теми, кто считал, что яйцо нужно разбивать с острого конца, и теми, кто настаивал, что начинать нужно с тупого, все решили, что это байка какого-то чокнутого типа, который к тому же с подозрением относился к ирландским детям.

На самом пике всей этой неприятной ситуации «непоставка» в сумме достигла $4 млрд. Никто не мог отыскать акции на $4 млрд.

На Нью-Йоркской фондовой бирже существуют определенные требования. Фирма должна располагать капиталом, пропорциональным ее обязательствам. Ладно, забудем о том, что эти обязательства не выполнялись. Но проблемы, как оказалось, были и с капиталом. Если вы вкладываете капитал в фирму с Уолл-стрит, то можете получить его обратно — иногда через 90 дней, иногда через год. Мало в каком бизнесе это удается сделать с такой легкостью. И некоторые капиталисты свой капитал изымали. А оставшийся капитал — что ж, он был вложен в рынок акций, многие из которых на глазах таяли в цене.

Но вернемся к едва-едва не разразившейся катастрофе.

Фирмы, не выполняющие требования к капиталу, лишались доступа к торговле на Нью-Йоркской фондовой бирже. Все. За исключением очень крупных. К размеру мы всегда питали слабость. Как сказал Роберт Хаак, президент биржи: «Мы просто не можем позволить себе такой роскоши, как банкротство крупной фирмы». Позднее — гораздо позднее — биржа привела три аргумента в пользу своего решения спасать крупные фирмы, одновременно позволяя фирмам поменьше идти ко дну. Большое количество клиентских счетов, по словам биржевиков, делало невозможной упорядоченную ликвидацию фирмы. Далее, приостановка деятельности крупных фирм привела бы к потере ими технического персонала, поскольку в тот момент спрос на такие кадры был очень велик. А информация о том, что какой-либо крупной фирме запретили деятельность на бирже, могла привести к тому, что обеспокоенные клиенты побежали бы от всех брокеров — даже таких, которые были в приличной форме.

Фондовая биржа учредила трастовый фонд в начале 1960-х гг., во время скандала, который вывел из игры Ira Haupt &Company. Эти фонды создавались для упорядоченной ликвидации брокерских фирм, чтобы клиенты не лишились своих денег и не рассказывали налево и направо о том, что можно потерять все свои деньги, даже не сделав ни единой ошибки в биржевой игре. Это может привести и к тому, что разгневанные клиенты заставят шевелиться своих конгрессменов. Когда зашатались и ведущие фирмы, биржа обязала своих членов увеличить размер трастового фонда. Его размер вырос с $10 млн в 1965 г. (плюс гарантийный кредит в $15 млн) до $55 млн в 1970 г., до $75 млн в январе 1971 г. и, наконец, до $110 млн, причем еще $30 млн были отложены для того, чтобы помочь компании Merrill Lynch в ее обязательствах перед клиентами. При каждом увеличении трастового фонда некоторые из еще державшихся на плаву членов биржи спрашивали: «А почему бы просто не позволить негодяям пойти ко всем чертям?» На что Феликс Рохайтн, вежливый и предупредительный управляющий биржи, бывший специалист по слияниям фирмы Lazard Freres (которая купила целую группу компаний для ITT), неизменно отвечал: «Для нас такой риск неприемлем».

В 8.30 11 сентября 1970 г. из игры вышла фирма Hayden, Stone. Схема была классической: резко возросший «выпуск», дезорганизованная система учета, сокращение капитала, вложенного в худеющие акции, и еще целый ряд прелестей. (Поговаривали, что в фирме царил такой бардак, что «можно было оторвать кусочек обоев от стены, доставить его в Hayden, Stone и получить деньги».) Рохайтн и Бернард Ласкер, председатель совета управляющих фондовой биржи, приложили все свои таланты, чтобы найти фирму, которая согласилась бы включить рухнувший гигант в свою структуру. Проблема была еще и в том, что группа держателей векселей Hayden, Stone ни при каких условиях не желала соглашаться на предложенный брак с компанией Cogan, Berlind, Weill &Levitt.

— Если бы нам не удалось провести слияние Hayden, Stone, — сказал управляющий биржей, — ситуация стала бы критической.

Вся эта игра могла бы протекать вот по какому сценарию.

Звучит гонг, открывающий торговую сессию. Hayden, Stone объявляет о своей ликвидации. Для того чтобы покрыть накладные расходы и привести в порядок учетные записи фирмы, понадобилось бы минимум $25 млн из трастового фонда. Накладные расходы компании составляли порядка $5 млн в месяц. Даже если их удалось бы сократить до $2,5 млн, цена ликвидации составила бы от $40 до $70 млн в течение 18 месяцев, а то и все $100 млн. Тем временем 90 000 клиентов Hayden, Stone оказались бы в подвешенном состоянии, не имея возможности ни покупать, ни продавать в течение всех этих долгих месяцев. Денежные средства и ценные бумаги, которые Hayden, Stone была должна другим, пустили бы ко дну порядка полусотни фирм. По мере того как эти фирмы продавали бы акции, чтобы собрать деньги, индекс Dow Jones упал бы до 630, а скорее всего, подошел бы к рубежу в 400 пунктов. Понятно, что аналогичные потери грозили бы и остальным биржевым индексам.

Но самым худшим было бы вот что: вера миллионов инвесторов, и без того подточенная медвежьим рынком, окончательно рассыпалась бы в прах при виде парализованных и вопящих от ужаса клиентов Hayden, Stone. В этот момент уже все рванули бы к своим брокерам, требуя назад деньги и ценные бумаги. Уолл-стрит годами пользовалась деньгами своих клиентов, а многие бумаги уже никто никогда не нашел бы. Разгневанная толпа снесла бы всех брокеров.

А за всем этим маячил настолько страшный призрак, что о нем даже думать боялись. Во взаимных фондах находилось $50 млрд. Изъять деньги из фонда — дело одного дня. Вы просто приносите свои бумаги и говорите: «Сидни, мне нужны мои деньги». Подушка безопасности у взаимных фондов была: каждый год они продавали больше, чем возвращали пайщикам. Поэтому им приходилось продавать акции исходя только из рыночной стратегии. Если им казалось, что рынок пойдет вниз, фонды могли довести долю денежных инструментов до 10 %; если, по их мнению, рынок собирался рвануть вверх, они могли вложиться в акции по полной. (Кстати, статистика говорит, что это по их представлениям рынок должен был идти вверх или вниз — на деле же рынок издевательским образом каждый раз двигался в противоположном направлении.) Во всяком случае, фонды не продавали акции для того, чтобы вернуть деньги обеспокоенным пайщикам.

А что если эти пайщики взаимных фондов перепугаются и начнут выводить свои деньги? Пятьдесят брокерских фирм уже пошли ко дну, сотни тысяч счетов повисли в воздухе, бегство от брокеров продолжалось, брокеры продавали акции, чтобы хоть как-то пополнить свои капитальные счета, а что же теперь? Что произойдет, если взаимным фондам придется продавать акции для того, чтобы вернуть деньги пайщикам? Кому они эти акции смогут продать?

— Я много думал об этом, — сказал один мой знакомый управляющий фондовой биржи. — Нам пришлось бы закрываться.

— Закрыть Нью-Йоркскую фондовую биржу?! — спросил я. — А что потом?

— Не знаю. Раньше ведь такого не случалось, — сказал он. — Но совершенно очевидно, что правительству пришлось бы вмешаться. А после того, как биржа открылась бы снова, она стала бы совсем, совсем другой…

— Типа югославской фондовой биржи? — спросил я.

— Возможно, — сказал он.

В 8.30 11 сентября 1970 г. до взрыва бомбы в чемоданчике оставалось 90 минут. Для того чтобы провести слияние Hayden, Stone требовалось одобрение 108 держателей векселей этой фирмы. За их подписи сражались не только менеджеры Hayden, Stone — в бой вступили и Роберт Хаак, президент Нью-Йоркской фондовой биржи, и вездесущие, озабоченные до предела управляющие, господа Рохайтн и Ласкер. К пятнице, 4 сентября, когда сделка была практически согласована, подавляющее большинство держателей векселей дали согласие. Оформленная сделка по слиянию должна была лечь на стол совета управляющих биржи в четверг, 10 сентября, но одной-единственной подписи все-таки не хватало. По правилам биржи Hayden, Stone уже должны были отстранить от участия в торгах, однако совет управляющих проголосовал за продление срока еще на несколько часов. Упрямцем, державшим всех остальных за горло, был бизнесмен из Оклахомы по имени Джек Голсен, который всего несколькими месяцами раньше, в марте, вложил в фирму $1,5 млн. Он заявил, что был уверен в том, что отчетность фирмы адекватно отражала ее положение и что Нью-Йоркская фондовая биржа не позволила бы ему вкладывать деньги в компанию, которая вот-вот лопнет. Голсен сказал, что скорее пойдет в суд — может, хоть налогов придется платить меньше. Да и вообще, сказал Голсен, ему надоело то, что на него все давят.

Получив передышку в несколько часов, люди из фирмы Cogan, Berlind, которая должна была поглотить Hayden, Stone, погнали в аэропорт Тетерборо, наняли самолет, полетели в Оклахома-сити и там целую ночь просидели за столом с Голсеном. На рассвете тот все еще упрямо мотал головой. В 8.00 Рохайтн и Банни Ласкер включились в селекторное совещание с Оклахомой. «Они буквально душили меня, взывая к моей гражданской совести», — сказал Голсен. Правительство, убеждали его собеседники, уже в курсе дела. В конце концов Голсен капитулировал. В 9.55, за пять минут до того, как о ликвидации пришлось бы объявить, на тикере Dow Jones появилась новость о поглощении Hayden, Stone другой компанией.

Но проблемам Рохайтна, Ласкера и других конца не было видно. Еще два крупных корабля с пугающей скоростью погружались в бездну: Francis I. du Pont с 275 000 клиентских счетов, третья по размеру брокерская фирма США, и Goodbody &Company с 225 000 клиентских счетов, также одна из крупнейших фирм в стране. Не нужен был даже арифмометр, чтобы понять: если обе эти фирмы пойдут ко дну, трастовый фонд биржи очень быстро останется без денег, а представленный выше сценарий снова станет реальностью. Обе эти истории уже описывались в прессе. На одном только этом сюжете можно написать приличную книгу, или снять сериал вроде «Миссия невыполнима», где каждая серия заканчивается леденящей душу неразрешенной коллизией.

Не так-то просто найти людей, согласных поглотить фирму с Уолл-стрит, теряющую миллионы долларов в месяц. Вы же помните альтернативу: старые добрые облигации телефонной фирмы, 9,35 % годовых — и спите спокойно! К тому же при поглощении нужны не только деньги. У вас должен быть опыт поглощений. Вам, при необходимости, придется закрывать филиалы купленной фирмы. Вы должны будете привести в порядок все ее запутанные бумаги, отчетность и финансы. Короче говоря, вам придется управлять крупным бизнесом, имеющим проблемы. Кому это нужно? Понятно, что только очень крупный финансовый институт может пойти на такой шаг. Взаимные фонды и страховые компании давно давили на биржу, требуя предоставить им членство. Этому изо всех сил сопротивлялись действующие члены — брокерские фирмы — из опасения, что это повредит их бизнесу. В результате на бирже не было институциональных членов. Но только две или три брокерские фирмы могли поглотить такую махину, как Goodbody. Было решено, что Merrill Lynch — самый крупный брокер в стране — должен взять на себя эту задачу. Merrill Lynch выставил жесткие условия: фондовая биржа выделяет $30 млн в качестве компенсации за убытки, неизбежные при наведении порядка в Goodbody. И еще один момент: больше ни единой лопнувшей фирмы, иначе сделка отменяется.

Теперь оставался только du Pont, причем семейство Дюпонов из Уилминтгона, штат Делавер, ни в чем никому помогать не собиралась. Однако кандидат на роль белого рыцаря был известен: техасский миллиардер Росс Перо. Перо был совершенно не похож на традиционного шумного, суперконсервативного, жующего сигару карикатурного техасского нефтепромышленника. Все его деньги были вложены в акции Electronic Data Systems, или EDS — софтверной компании. Перо был настолько правильным, словно сошедшим со страниц скаутских книжек типом, что даже привыкшие ко всему на свете обитатели Уолл-стрит не могли поверить своим глазам. Мальчишкой Перо просыпался в 3.30 и скакал 20 миль верхом, чтобы развезти Texarkana Gazette по бедным фермам и хуторкам, куда никто другой не хотел эту газету доставлять. При выпуске из Военно-Морской академии США он был награжден почетным дипломом. Свой миллиард он заработал на акциях EDS, однако по его словам, самым важный для него был день, когда он получил звание «скаута-орла», скаута первой ступени, а не тот день, когда он стал миллиардером. На скаутские организации он потратил не один миллион долларов. Перо начал работать в IBM в отделе продаж, и к третьей неделе января выполнил годовую норму. Он организовал свою компанию, EDS, располагая всего $1000, а прежде чем заключил первый контракт на продажу программ, получил более восьми десятков отказов. Ростом Перо метр шестьдесят шесть, он коротко, по-военному, подстрижен и всегда носит простые прямые галстуки. Его любимые развлечения — игра в баскетбол с женой и пятерыми детьми или же поход всей бригадой в какую-нибудь закусочную.

Впервые на страницы газет Перо попал благодаря своим попыткам доставить рождественские подарки американским военнопленным в Северном Вьетнаме. Нанятые им самолеты смогли добраться с грузом только до Лаоса.

Администрация Никсона хорошо знала и Уолл-стрит, и Росса Перо. Генеральный прокурор Джон Митчелл был партнером в юридической фирме, специализировавшейся на муниципальных облигациях (сам Ричард Никсон был старшим партнером в той же фирме). Питер Фланаган, специальный советник президента, прежде был партнером в фирме Eastman, Dillon. Митчелл руководил предвыборной компанией 1968 г., в которую Перо сделал солидный взнос. И, что еще важнее, Перо знал Francis I. du Pont and Company, хотя и не был знаком с Уолл-стрит. EDS решала все связанные с компьютерами вопросы для этой фирмы и получала от нее порядка 15 % своих доходов.

«Джон Митчелл очень помог нам ввести Перо в игру», — сказал один из управляющих биржи. Здесь не обязательно рассказывать эту историю во всех деталях. Циники утверждают, что доходы EDS составляли $50 млн, из которых 15 % приходилось на контракт с du Pont, так что, наверное, стоило вложить $100 млн в поддержание этого бизнеса на плаву. А потом, кто знает, может быть, Перо хотел, чтобы EDS полностью взяла на себя компьютерное обеспечение работы биржи да и множества других фирм с Уолл-стрит. Люди, склонные верить в лучшее, говорят, что Перо хотел спасти Уолл-стрит и всю систему, которая так помогла ему в жизни. Один мой знакомый, который хорошо знает Перо, говорит, что он «наполовину бойскаут, а наполовину рыночный торговец; и то, и другое он делает абсолютно искренно — и, главное, делает великолепно».

Перо выкупил du Pont. Сначала он внес $10 млн, потом еще $30. К настоящему времени сделка обошлась ему примерно в $50 млн, но фирма существует и работает.

Поглощение Hayden, Stone потребовало совместной работы множества людей. Такая же операция с Goodbody стала возможной благодаря участию самой крупной фирмы на Уолл-стрит. Но финальная роль — а такая задача крайне редко выпадает кому-то одному — сыграл единственный человек, который сказал, что, если бы Уолл-стрит дала сбой, «пусть даже кратковременный, его последствия стали бы катастрофой не только для мира финансов, но и для городов, округов и школ по всей стране».

Указать на ошибки, промахи и неудачи последних пяти лет, по словам нынешнего председателя SEC, не так уж и сложно. «Как фирмы, так и органы самоуправления биржи сражались на всех направлениях, — писал мистер Кейси в своем послании к Конгрессу, — стараясь избежать катастрофы. Раз за разом они были вынуждены выбирать меньшее из двух зол. Решения принимались в условиях постоянно меняющейся ситуации».

Может быть, Конгресс понял бы, что происходило, если бы конгрессмены почитали «Войну и мир», отметил мистер Кейси. Это, безусловно, первый в истории случай, когда в отчет SEC Конгрессу США была включена цитата из Льва Толстого.

Итак, Кутузов, лицом к лицу с Наполеоном на подходах к Москве. И далее Кейси цитирует Толстого.

Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий, и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать все значение совершающегося события. Событие незаметно, мгновение за мгновением, вырезается в свое значение, и в каждый момент этого последовательного, непрерывного вырезывания события главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, всегда противоречащих один другому, вопросов. …Ему надо сейчас, сию минуту, отдать приказанье. А приказанье отступить сбивает нас с поворота на Калужскую дорогу. И вслед за адъютантом интендант спрашивает, куда везти провиант, а начальник госпиталей — куда везти раненых; а курьер из Петербурга привозит письмо государя, не допускающее возможности оставить Москву, а соперник главнокомандующего, тот, кто подкапывается под него (такие всегда есть, и не один, а несколько), предлагает новый проект, диаметрально противоположный плану выхода на Калужскую дорогу…

Мы все знаем, чем все закончилось. Кутузов устоял. Уолл-стрит устояла. Ни одна крупная фирма не вышла из игры. Конгресс, памятуя о 1500 письмах, которые SEC получала ежемесячно, и не забывая о потоке собственной почты, принял в 1970 г. Закон о защите инвесторов в ценные бумаги. Этим законом учреждалось федеральное агентство, которое могло заимствовать до $1 млрд у Министерства финансов США для защиты инвесторов в случае, если фирму, в которой находятся их ценные бумаги и денежные средства, приходится ликвидировать. Это серьезно снизило давление на финансовую отрасль и на Нью-Йоркскую фондовую биржу и одновременно укрепило доверие населения.

Объем ценных бумаг из разряда «непоставленных» упал с $4,1 млрд в конце 1968 г. до $1 млрд к концу 1970 г. Компьютерщики в узких галстучках приобрели престиж, деньги, а кое-где и партнерские кресла — или же их эквивалент в корпоративной форме.

Листок бумаги — сертификат акций — по-прежнему является центром сделки, а доставка по-прежнему осуществляется небритыми джентльменами в плащах от Армии спасения. Это, конечно, вызывает тревогу, но механизм самой сделки — теперь мы в этом уверены — привлек всеобщее внимание. И, как сказал председатель SEC, «заглядывая вперед, мы можем надеяться, что наступит время, когда торговля будет электронной, когда ценные бумаги будут переводиться и регистрироваться путем внесения электронной записи, с сопутствующими распечатками, а оплата также будет производиться с помощью электронных технологий».

Будущее Нью-Йоркской фондовой биржи не вполне ясно, но одно известно наверняка: в Дубровник она переезжать не будет. Структура индустрии ценных бумаг станет совершенно иной, но это больше волнует представителей самой этой индустрии, а не армию обычных инвесторов. Вмешательство Конгресса и принятие Закона о защите инвесторов в ценные бумаги означает, что Конгресс будет вмешиваться и впредь — правительство редко отказывается от возможности создать новые рабочие места для чиновников.

Подведем итог. Случились крайне неприятные вещи, которые не должны были произойти, но, по крайней мере, не произошло катастрофы — во всяком случае, такой, которая отправила бы весь этот бизнес в Дубровник.

Можно без особого сомнения предположить, что индивидуальный инвестор спокойно проспал всю эту суету с дефицитом ликвидности, время от времени замечая в газетах сообщения о проблемах брокерских фирм. Все, что он знал, так это лишь то, что его акции падают. А как же Они? «Большие парни»? Профессионалы? Они — со всеми их исследовательскими отделами, компьютерами и огромным опытом? По-прежнему ли тверда рука на поводьях? По-прежнему ли спокоен и невозмутим их взор? На эти вопросы ответы имеются, потому что в финансовом мире подсчет очков ведется ежедневно — как ни в какой другой сфере. Но статистика обычно дает сухие и бескровные ответы.

Давайте вернемся назад — просто чтобы снова окунуться в ту атмосферу и увидеть, насколько далеко мы ушли с тех пор. Ведь панику на Уолл-стрит можно было наблюдать не так уж и давно — причем как паническую скупку, так и паническую продажу.