Избранное общество.

Ансельм.

Длительная вендетта с банком «Кредит Мобилье» отодвинула в тень один важный аспект в жизни Семейства. Большинство Ротшильдов прекрасно освоились во дворцах. Основатели, как основателям и надлежит, были пиратами. Сыновья основателей могли, конечно, если их спровоцировать, нанести смертельный удар, но это было исключением из правила. Правило же заключалось в том, что Ротшильды стали джентльменами. Каждое поколение Ротшильдов бескомпромиссно следовало своему призванию. Семейство молодое, или Семейство III, добилось достойного положения в самом высшем обществе с такой же быстротой и натиском, с какими основатели добивались благосостояния.

В Австрии, где общество было наиболее закрытым для евреев, социальный прорыв был наиболее значимым. Сын Соломона, Ансельм, принял бразды правления в 1855 году, вскоре после вступления на австрийский престол императора Франца-Иосифа. Молодой монарх был сильной и самодостаточной личностью – ничего похожего на машину для подписания документов. Его величество не нуждался ни в абсолютном канцлере вроде Меттерниха, ни в абсолютном банкире, каким был старый Соломон Ротшильд.

Это означало, что старая эффективная система общения Ротшильдов с дворцом Хофбург более не существует. Ансельм изобрел и внедрил новую, не менее эффективную, но менее грубую и менее заметную постороннему глазу. Соломон был евреем при дворе – Ансельм стал придворным-евреем. Когда император Франц-Иосиф вернулся в столицу после длительного путешествия, Ансельм великодушно пожертвовал крупную сумму в пользу городской бедноты. Это был поступок дворянина, совершенный во имя другого дворянина, императора, и на благо народа.

«Уважаемый министр, – писал Ансельм министру внутренних дел, – наши сердца наполнены радостью по случаю скорого приезда Его Величества, отца нации. Для того чтобы выразить мои чувства, я хотел бы сделать скромное пожертвование в пользу нуждающихся Вены в сумме пяти тысяч флоринов, которые и прилагаются к моему письму… и которые Вы можете использовать наилучшим образом по Вашему усмотрению».

Сравнив письмо Ансельма с письмом Соломона, мы можем легко заметить, что лихорадочная услужливость, сквозившая в тоне отца, сменилась элегантной величавостью обращения сына. Соломону, несмотря на все его колоссальное богатство, пришлось много интриговать, чтобы получить статус гражданина Вены. Прошло время – теперь имя Ансельма значилось в Золотой книге города, куда записывали почетных граждан Вены, а в 1861 году он стал членом Австрийской палаты лордов. Он мог бегло изъясняться на немецком, который был в ходу в еврейских гетто, но его родным языком был изысканный и музыкальный шенбрюннерский немецкий, на котором говорила австрийская знать.

Благотворительность Ансельма не знала границ, а его месть, по крайней мере в одном случае, была ужасна и совершенно нетрадиционна. Один из казино-клубов отказался принять Ансельма в свои члены по старой как мир причине – Ансельм был евреем. Ответ последовал немедленно. Ансельм купил самую современную технику по переработке городских сточных вод и отходов и построил завод в непосредственной близости от фешенебельного казино. И вид и запах были непередаваемы. Правление клуба тут же направило уважаемому барону членский билет, который, разумеется, был возвращен назад – смоченный лучшими французскими духами.

Лайонел и его братья.

В Англии завоевывать ярмарку тщеславия пришлось долго и сложными путями. И это не было сиюминутным делом. Натан умер так внезапно и так рано, что его лондонским наследникам пришлось много поработать, чтобы подтвердить свое право на место в деловом мире, завоеванное отцом.

Пост Натана в Нью-Корте занял Лайонел. Но теперь на бирже гораздо чаще видели агентов Ротшильда, чем его самого во плоти. «Колонна Ротшильда» осиротела, а конкуренты возрадовались. Их вдохновлял также тот факт, что преемник Натана был обременен образованием (Лайонел закончил Геттингенский университет), излишним патриотизмом и ощущением причастности к высшему классу, то есть страдал комплексом «положение обязывает». Разумеется, Натан был совершенно свободен от таких излишеств.

Создавалось впечатление, что передовой и неустрашимый отряд клана Ротшильдов погружается в пучину добродетели. Неужели он позволит соперникам опередить себя?

Ответ на этот вопрос вскоре был получен. Одним из наследственных обязательств Лайонела стало завершение организации правительственного займа на сумму 20 миллионов фунтов для компенсации убытков рабовладельцев в доминионах после отмены рабства. Молодой человек осуществил эту трансакцию с мастерством, достойным отца. Он же обеспечил британскому правительству восемь миллионов фунтов, при помощи которых был ликвидирован голод в Ирландии в 1847 году. В 1854 году он организовал заем на сумму 16 миллионов фунтов, который обеспечил Великобритании победу в Крымской войне.

Все эти финансовые операции имели некий политический подтекст, мастерски реализованный преемником Натана. Первая операция полностью отвечала либеральным взглядам Семейства, которое всегда было противником рабства. Вторая, ирландская, операция относилась к разряду благих дел, и Лайонел отказался от комиссионных за ее проведение. Третья, крымская, операция шла вразрез с миротворческой политикой клана, но в данном случае речь шла о борьбе с антисемитской политикой царского правительства.

Другие операции носили чисто коммерческий характер. К этой категории следует отнести большую часть из 18 правительственных займов, осуществленных за время правления Лайонела. Общая сумма этих займов составила около 1600 миллионов фунтов стерлингов (или 25 000 миллионов долларов). Нью-Корт сыграл решающую роль в консолидации усилий клана для осуществления полного контроля над европейскими месторождениями ртути. Нью-Корт успешно сотрудничал с Сесилом Родесом, основавшим бриллиантовое королевство в Южной Африке, и инвестировал капиталы в медные и нитратные месторождения в Америке.

Новое поколение постепенно отходило от старых методов клана. Теперь Ротшильды действовали в большей степени чисто экономическими методами вместо того, чтобы извлекать доходы непосредственно с политической арены. В высшем обществе нет необходимости самому трудиться до седьмого пота, чтобы добиться поставленной цели. Можно нанять нужных людей, и спокойно отправляться на охоту.

Лайонел прекрасно это осознавал. В нем гармонично сочеталось чувство превосходства и достоинство, чего ранее так недоставало Нью-Корту. Его младший брат Энтони превосходный наездник, был произведен в дворянство самой королевой. Младший, Майер, разводил породистых лошадей, был заметной фигурой в Жокей-клубе и стал первым Ротшильдом, выигравшим дерби.

Для полноты картины этим троим, патрицию-банкиру, баронету и спортсмену, не хватало еще одного важного элемента – эстетизма. Этот недостаток восполнял четвертый брат, Натаниэль, инвалид, живший в Париже. Натаниэль получил травму на охоте и был частично парализован, что не помешало ему собрать прекрасную коллекцию предметов искусства, вести блестящий аристократический салон и управлять виноградниками Мутон в Бордо (Натаниэль захотел иметь собственную марку вина и приобрел эти виноградники).

Каждый из братьев возглавлял какое-то направление общественной жизни викторианской Англии. Начнем со старшего, Лайонела. Первое, о чем следует рассказать в данном случае, – это парк Ганнерсбери. Когда-то здесь жила принцесса Амелия, дочь Георга II. Незадолго до смерти, в 1835 году, Натан Ротшильд купил это загородное имение, но приобрело свой истинный облик оно только после того, как перешло к Лайонелу. Парк Ганнерсбери стал одной из самых роскошных резиденций Англии, сравниться с которой могли только королевские владения.

Помимо обязательных парков и озер с лебедями там была выстроена итальянская вилла, все дорожки парка освещались самым причудливым образом, огромные цветочные клумбы в виде увитых гелиотропами корзин, вьющиеся розовые лианы и резные скамьи украшали ландшафты. В поместье был разбит огромный японский сад с ручейками и речками, зарослями гигантского тростника и каменными мостиками, пальмами и храмами.

– Изумительно, – восхитился посол японского императора, когда впервые осмотрел парк, – у нас в Японии нет ничего подобного.

Приемы, которые устраивал Лайонел, всегда проводились только на таком высоком уровне.

«Эти банкеты по роскоши и изысканности не уступают приемам в Виндзоре и Букингемском дворце», – писал Дизраэли.

Событием сезона стал «сельский праздник», который устроил Лайонел в честь герцога и герцогини Кембриджских и герцогини Глостерской в июле 1835 года. Герцоги, принцы, дипломаты и набобы из Сити, а также 500 гостей, представляющих избранное общество, обедали в палатках, расставленных по паркам, прогуливались по освещенным бесчисленными цветными фонарями аллеям, слушали музыкантов и певцов, виртуозов из пяти европейских столиц.

После революции 1848 года изгнанный с родины цвет французской аристократии нашел здесь утешение. Здесь бывали и герцог Шартрский, и герцогиня Орлеанская, и граф Парижский. (Все меняется в этом мире – и ничего не меняется. Прошли годы. И за пять месяцев до окончания этой книги графиня Парижская посетила грандиозный праздник под открытым небом, устроенный баронессой Эдуард де Ротшильд.) Приглашение с готовностью принял и кардинал Вайсман – поговаривали, что это было сделано в знак протеста против папских установлений, которые в середине XIX века предписывали евреям жить в гетто. Кардинал, совершенно того не желая, вызвал вспышку религиозного конфликта между христианами – причем в еврейском дворце. Протестант отказался занять место за столом рядом с его католическим преосвященством.

В 1857 году в парке Ганнерсбери состоялись торжества по случаю бракосочетания старшей дочери Лайонела, Леоноры. Как писал один из репортеров, она была «очаровательна… с влажными миндалевидными глазами, с нежным лицом цвета чайной розы…». Леонора считалась одной из выдающихся красавиц того времени, ее ставили в один ряд с герцогиней Манчестерской, леди Констанс Гросвенор и миссис Балкли. Женихом Леоноры был (по мнению Семьи) тот единственный во всей вселенной молодой человек, который был достоин поднять ее свадебную вуаль. Это был Альфонс, ее кузен и будущий глава Французского дома. На свадьбе играл оркестр лейб-гвардии. Цвет европейской знати прибыл поздравить молодую чету, и церемония была поистине грандиозной. Французский посол сказал тост в честь невесты. Его примеру последовали оба премьер-министра Англии (ушедший в отставку и пришедший ему на смену, лорд Джон Рассел и Бенджамин Дизраэли).

– Под этой крышей, – сказал Диззи, со свойственным ему вычурным красноречием, – мы приветствуем семейство Ротшильд – имя, известное в каждой европейской столице и в каждом уголке земного шара, – семейство, прославленное не столько своим богатством, сколько незапятнанной репутацией, прямотой и честностью и гражданской ответственностью.

Прошло восемь лет, и Лайонел выдал замуж свою дочь Эвелину. Но церемония состоялась уже не в Ганнерсбери, а в его новом особняке на Пикадилли, 148. Жених, разумеется, был опять «единственный во всей вселенной молодой человек, который был достоин…», то есть в данном случае кузен Эвелины, Фердинанд де Ротшильд, сын главы Австрийского дома. Среди подружек невесты были представительницы таких прославленных семей, как Монтгомери, Леннокс и Боклерк. Заздравный тост произнес первый лорд адмиралтейства, и Диззи, как всегда, щедро рассыпал свое красноречие.

Эта церемония также была не лишена пикантных подробностей. Мать Фердинанда, старшая дочь Натана, представительница британских Ротшильдов, покинула своего супруга, Ансельма Австрийского, и вернулась на родину. Дело было в том, что глава австрийского клана коллекционировал любовниц с не меньшим рвением, нежели железные дороги. Супружеский конфликт никак не сказался на семейной солидарности – об этом свидетельствовало присутствие на церемонии австрийской ветви Семейства и австрийского посла.

Второй забавный момент стал широко известен и позабавил евреев по всей Англии. Он свидетельствовал также о спокойном отношении Ротшильдов к ряду острых проблем. Бенджамин Дизраэли, впоследствии лорд Биконсфилд, был крещеным евреем, и отец невесты не мог удержаться от того, чтобы не поддеть его в тот момент, когда кантор собрался произнести свои благословения.

– Бен, – громко произнес Лайонел, – здесь, на свадьбе, так много вас, христиан, что наш кантор пришел в недоумение – то ли ему просто прочесть молитву, то ли спеть, как полагается в синагоге?

Многочисленная аудитория замерла, но Дизраэли оставался невозмутим.

– Пожалуйста, пусть он споет, – ответил он, – я так люблю старомодные мелодии.

Новый особняк Лайонела стоял по соседству с Апсли-Хаус, резиденцией герцога Веллингтона, и очень скоро стал пользоваться еще большей известностью. Это был шестиэтажный дом, эдакий викторианский монстр с широкими мраморными лестницами, огромной бальной залой, не уступающей по размерам королевской яхте, с роскошными шелковыми занавесями, с вереницей гостиных и салонов, поражавшей изысканной отделкой мрамором, золотом и пурпуром. Обстановка по роскоши не уступала отделке. Особо следует отметить серебряный сервировочный стол, выполненный Гаррадом и весящий около десяти тысяч унций, а также роскошный фарфоровый сервиз, частично расписанный Ле Белем. Точно такой же Семейство преподнесло королеве Елизавете в честь ее бракосочетания. С крыши здания открывался непередаваемой красоты вид на Гайд-парк и Грин-парк. Герцог Веллингтон приказал установить его железный стул на крыше, конечно, на крыше его собственного дома, и частенько сидел там, наблюдая, как маршируют его отряды, и оставаясь для них невидимым.

В доме Лайонела, по словам Дизраэли, подавали лучшие обеды в Лондоне. Гостеприимство Лайонела сыграло решающую роль и в карьере, и в личной жизни этого многогранного таланта.

– Господин Дизраэли, не могли бы вы сопровождать к столу миссис Уиндхэм Льюис? – спросила однажды баронесса Лайонел.

– Что угодно, только не это! Только не эта несносная женщина, – пробормотал Диззи и отправился сопровождать миссис Льюис.

Он повторял этот самоотверженный подвиг снова и снова, на всех приемах у Ротшильдов, и, наконец, женился на миссис Льюис (когда она стала свободной).

Эта женщина стала его надежной опорой и обеспечила взлет его карьеры.

Переломный момент в карьере Дизраэли также был связан с обедами у Ротшильдов, а именно с обедом, благополучно съеденным им в обществе Лайонела 14 ноября 1875 года, которого он по традиции навещал в конце недели. Сотрапезники уже приступили к основному блюду, когда вошел дворецкий с подносом для телеграмм. Лайонел стремительно схватил листок бумаги, в котором была сконцентрирована важнейшая информация. Драматизм момента в истории Семьи не уступал давнему случаю во время битвы при Ватерлоо.

Сообщение прислали парижские информаторы барона. Промолчав минуту, Ротшильд громко произнес: «Египетский хедив[5] обременен долгами и предложил французскому правительству купить у него Суэцкий канал, но условия французов его не устраивают».

Лайонел и Дизраэли посмотрели друг на друга – и поняли друг друга без слов. Суэцкий канал был (и остается) величайшим достоянием как с коммерческой, так и со стратегической точки зрения. Британия уже давно подбиралась к нему – но безуспешно. Правительству не удавалось склонить хедива к переговорам. Однако теперь его финансовое положение было настолько плачевным, что оно согласится продать свой пакет акций (177 000 штук) любому, кто готов немедленно заплатить необходимую ему сумму.

Наконец премьер-министр изрек одно слово: «Сколько?».

Лайонел немедленно направил запрос в Париж. Мясо на тарелках остывало, но и гость и хозяин давно забыли о еде. Подали десерт, но к нему никто не притронулся, хотя обычно Лайонел с удовольствием отдавал дань сладким фруктам. Подали бренди – и одновременно пришло новое сообщение. Ответ был следующим: сто миллионов франков, или четыре миллиона фунтов, или сорок четыре миллиона американских долларов по текущему курсу.

– Мы берем его, – произнес премьер-министр.

– Ну что ж… – ответил Лайонел. Для него все волнения были закончены, хотя для всех остальных они только начинались.

В понедельник на Даунинг-стрит получила подтверждение информация Ротшильдов из независимых источников. И премьер, и его помощники понимали, что надо ковать железо, пока горячо. Англия должна использовать свой шанс до того, пока о нем узнают другие страны. В данном случае быстрота была не менее важна, чем секретность. Парламент находился на каникулах, следовательно, не мог утвердить таких расходов. Не было возможности обратиться в Английский банк, поскольку закон запрещал проведение любых займов во время парламентских каникул. Так или иначе, старушка Англия не могла оплатить такую покупку из собственного кошелька, не нарушив финансовой стабильности страны. Что касается акционерных банков, они могли принять решение о кредитовании на такую огромную сумму только после утверждения на совете директоров, что нарушало требуемую секретность.

«У нас нет времени ни охнуть, ни вздохнуть», – писал Дизраэли королеве Виктории.

Все это только подтверждало неизбежность дальнейшего развития событий, сформулированную в восклицании барона Лайонела. Дизраэли собрал своих министров, получил их согласие, выглянул из кабинета и произнес только одно слово «да». Секретарь премьера вскочил в экипаж и стрелой помчался в Нью-Корт, в Партнерскую комнату.

Лайонел сидел в своем кабинете, склонившись над столом, и наслаждался мускатным виноградом. Когда ему сообщили, что английское правительство хотело бы получить четыре миллиона фунтов к завтрашнему утру, пожалуйста! – он пару секунд продолжал посасывать виноградину.

– Я дам им деньги, – сказал он наконец и выплюнул косточку.

Через 48 часов лондонская «Тайме» сообщала, что банк «Н.М. Ротшильд и сыновья» перевел на счет хедива четыре миллиона фунтов и что все акции Суэцкого канала, принадлежащие хедиву, поступили в собственность правительства ее величества. С учетом того небольшого пакета акций, который еще ранее принадлежал Англии, теперь страна получала большинство голосов и полный контроль над этой новой жизненно важной артерией мира.

«Это только что случилось! – писал Дизраэли королеве 24 ноября 1875 года. – Вы его получили, мадам! Мы обошли правительство Франции.

…четыре миллиона фунтов стерлингов! И почти мгновенно. Только одна компания была на это способна – это Ротшильды».

В 1935 году эти национальные активы, приобретенные с помощью Ротшильдов, оценивались уже в 93 миллиона фунтов стерлингов. Доходы, которые Англия получила от эксплуатации канала, во много раз превысили те 3 процента, под которые Лайонел предоставил свой кредит. Только в 1936–1937 годах канал принес Англии 2 248 437 фунтов, то есть 56,5 % от суммы, вложенной в его покупку.

Вечерняя трапеза Дизраэли оказалась весьма питательной. Диззи отблагодарил клан в свойственной ему красноречивой и цветистой манере, причем сделал это заранее. Еще до покупки канала он в одном из своих самых удачных романов, «Конигсби», вывел еврейское семейство Сидониас, богатых, могущественных, выдающихся, интеллигентных и – легко узнаваемых. Фактически, и в этом также выражалась признательность автора, – автор приписал им и некоторые сугубо положительные черты, присущие ему самому.

Сельские сквайры.

Особняк Лайонела по Пикадилли, 148 был далеко не единственным владением Ротшильдов, где премьер-министр мог пообедать с удовольствием и с пользой. Фердинанд Ротшильд обосновался на Пикадилли, 142, во дворце XVI века с роскошным белым бальным залом. В доме под номером 107, первом здании в Вест-Энде, которое приобрел Натан, поселился Майер. Поблизости, на Гросвенор-Плейс, в герцогском дворце, жил Энтони. Неподалеку, на Симор-Плейс и Гамильтон-Плейс, выстроили себе дома сыновья Лайонела. Вскоре этот район получил название «Улица Ротшильдов» – сказочное продолжение Еврейской улицы во Франкфурте.

В самой зеленой части Бакингемшира появилась также Аллея Ротшильдов. Все началось с госпожи Натан. Как всякая хорошая заботливая еврейская мать, она считала, что ее сыновья слишком много времени проводят в трудах в душном и задымленном Сити. Поэтому в долине Эйлсбери она купила охотничьи угодья. Младший, Майер, вскоре проникся буколическими настроениями настолько, что нанял Джозефа Пакстона, того самого архитектора, который построил хрустальный дворец принца Альберта для Лондонской выставки. Пакстон построил супервиллу в англосаксонском стиле. Майер назвал ее Ментмор-Тауэрс, наполнил музейными редкостями, картинами, вазами, коврами, роскошной мебелью и окружил садами, парками, пастбищами, конными заводами и конюшнями. Все это, вместе взятое, подвигло леди Истлейк воскликнуть: «Медичи даже на вершине своей славы никогда так не жили!».

Таким образом, Майер из уважения к обеспокоенной матери вместо того, чтобы стать бледным клерком, превратился в самого-самого лучшего наездника, охотника, стрелка и самого веселого барона во всей Англии. В Ментмор-Тауэрс издатель лондонской «Тайме» пикировался с блестящей леди Истлейк, министр Гладстон умиротворял спорящих, Мэтью Арнольд изредка бросал свои замечания, а Уильям Теккерей тихо и вежливо, как и подобает писателю, прислушивался к разговору, лишь изредка выдавая «меткие выражения». Одно из них приписывают Тайлерану, но на самом деле его произнес Теккерей во время одной из длинных тирад леди Истлейк, посвященных моде.

– Женское платье, – сказал Теккерей, – часто напоминает зимний день. Оно начинается слишком поздно, а заканчивается слишком скоро.

Еще более теплые чувства вызывало у Теккерея другое поместье Ротшильдов. Старший брат Майера, барон Энтони, построил дом в Астон-Клинтон, неподалеку от Эйлсбери. Здесь все было так же роскошно, как у Майера, но выдержано в более строгом стиле. Здесь проводили долгие вечера Роберт Браунинг, лорд Теннисон, Гладстон и Дизраэли, а также Мэтью Арнольд и Теккерей. Дочери Энтони могли составить некое представление об английской политике и литературе XIX века, просто пройдя по гостиной своего отца.

Что же было источником вдохновения? Как всегда, нежная влюбленность. Восхищение, которое Теккерей испытывал перед баронессой Энтони в Астон-Клинтон, было отнюдь не менее сильным, чем восторг Гейне перед баронессой Джеймс де Ротшильд.

Вот что писал Теккерей о предмете своего обожания: «Только вчера я видел еврейскую даму с младенцем на коленях, и лицо ее, склоненное к ребенку, лучилось такой ангельской нежностью, что казалось, они оба окружены сияющим нимбом. Клятвенно заявляю, я мог бы опуститься на колени перед этой божественной добротой».

Разумеется, прекрасно, когда твой образ обессмертит гениальный поэт или писатель, но когда вам еще нет двадцати, хочется получать и другие подарки. А какие подарки получали дочери Ротшильдов? Констанс, старшая дочь сэра Энтони, увлекалась педагогикой. И вполне естественно, папочка подарил ей школу. Когда ей исполнилось 16, она записала в своем дневнике: «…папа спросил меня, что я хочу получить в подарок на день рождения. Я честно ответила: «Школу для малышей». Я получила согласие, и вскоре мне разрешили заложить первый камень в фундамент нового школьного здания».

Все это великолепие превзошел барон Лайонел. Хотя он уже владел своим домом 148 по Пикадилли и Ганнерсбери, он перебрался «в деревню» уже в конце жизни, но зато основательно, как и подобало старшему сыну и главному наследнику Натана. Для начала он приобрел поместье Тринг в Хертфордшире, неподалеку от бакингемширских поместий его родни. На обстановку и картины для своего сельского дома барон потратил четверть миллиона фунтов (то есть три с половиной миллиона долларов). Тринг, прекрасное здание XVII века, был окружен угодьями площадью 3500 акров. Тринг построил сам Кристофер Рен, тот самый архитектор, который возвел собор Святого Павла в Лондоне. Заказчиком был король Карл II, а предназначался Тринг в подарок прелестной Нелл Гвинн, когда-то торговавшей апельсинами на Друри-Лейн, а затем превратившейся в английскую мадам Помпадур. Поместье стало ее постоянным прибежищем, здесь она жила, танцевала и пила.

Здесь, где повсюду еще сохранились вензеля бывшей владелицы, «Н. Г.», Лайонел устраивал свои сельские праздники. Говорили, что эти напоминания о вульгарном прошлом иногда раздражали нового владельца. Лайонел и сам с полной серьезностью относился к титулу барона – который полностью игнорировал его отец, – и заставил сделать то же своих братьев. Он изменил также звучание титула – резкое тевтонское «фон Ротшильд» он превратил в изящное «де Ротшильд». Натан, как мы знаем, был похоронен, согласно его воле, без всяких баронских почестей, и на могильной плите нет упоминания о титулах. Но и здесь Лайонелу удалось исправить положение – после смерти Натана. На могильном камне своей матери, супруги основателя Лондонского дома, Натана, он приказал высечь: «Баронесса Ханна де Ротшильд, вдова барона Натана Майера де Ротшильда».

Вполне естественно, у камина Лайонела собиралась совсем не та публика, что у его братьев. Людей искусства было гораздо меньше, преобладали политики, Дизраэли, Гладстон, финансисты, магнаты – деловая элита той эпохи. И все-таки усмешка Нелл Гвинн нет-нет да и нарушала викторианское величие обстановки. Существует байка о том, что однажды за торжественным обедом рядом сидели два министра – оба абсолютно лысые, но один честно и открыто носил свою лысину, в то время как другой прикрывал свою париком. И вот официант, разносивший закуски, задел рукавом парик, тот зацепился за пуговицу и упал на пол. Выдрессированный официант действовал стремительно и четко, он поднял парик и водрузил его на голову – только вот, к сожалению, не на ту, что надо. Волосатый министр стал лысым, лысый – получил роскошную шевелюру, а вся честная компания – несколько веселых минут.

Барон не ограничился Трингом и приобрел поместья в Аскот-Винг и Халтоне, Бакингемшир становился все популярнее. Охота на куропаток и на оленей, которую устраивал Энтони в Ментморе, стала притчей во языцех.

Однако местное дворянство по-прежнему беспокоил концептуальный вопрос: а не собираются ли Ротшильды извести христианство в Бакингемшире и заменить его иудаизмом? Но новые землевладельцы быстро развеяли эти опасения. Они реставрировали церкви, устанавливали органы, финансировали викариаты гораздо щедрее, чем прежние лендлорды. Когда епископ Оксфордский прибыл в соседний городок проводить конфирмацию, его вместе со всей свитой пригласили остановиться в Астон-Клинтоне.

Но самым лучшим подтверждением превосходства Ротшильдов было не их отношение к чужой религии, религии большинства, а то, что, находясь среди чужой веры, они не только сохранили свою в первозданной чистоте, но и упрочили ее, став большими иудеями, чем все остальные евреи.