Великий Дом и великая война.

Миротворцы снова выходят на сцену.

Существует принципиальное различие между старомодностью и полным окостенением. Ротшильды приложили массу усилий, чтобы остаться сами собой, но они не оставались равнодушными к веяниям современности. С 1850-х годов в Европе начали формироваться новые национальные тенденции, и Семейство, возможно неосознанно, внесло необходимые коррективы. Когда-то Семейство направило своих посланцев в Англию, во Францию и в Австрию, а через несколько десятилетий они превратились в очень английских Ротшильдов, очень французских Ротшильдов и очень австрийских Ротшильдов.

Во Франции барон Эдуард, сын Альфонса, построил со своим «Версалем» в Ферье еще и «Малый Трианон», типично французскую мечту. В этом небольшом дворце Сан-Суси в Шантильи (в котором после смерти Эдуарда обитала его вдова) было всего лишь десять гостевых комнат, а с уходом за парком могли справиться три садовника. По духу дворец был типично галльским, начиная со стульчаков в дамских комнатах и кончая рисунками Пикассо, развешанными по стенам коридоров, и всяческими милыми пустячками вроде фарфоровых страусов, ничем не отличавшихся от настоящих, и роскошных бюро из черепахового панциря с мерцающими рубинами вместо ручек для ящичков. Самовольно построенный Герингом во время оккупации бассейн по контрасту только подчеркивает французскую стилистику дворца.

Что касается венских Ротшильдов, они занялись музыкой, что было и остается увлечением типично австрийским. (Та часть бюджета, которую обычно тратят на вооружение, в Австрии идет «на Моцарта».) Музыкальные вечера венских Ротшильдов славились своей непринужденностью и изысканностью. Гостей встречали лакеи в напудренных париках и костюмах XVIII века. И как мы уже рассказывали раньше, через сады венских Ротшильдов протанцевал весь венский балет.

А что же было в Англии? Констанция Ротшильд, например, прониклась англосаксонским духом и требовала того же от своих дворецких. Проникновение было настолько сильным, что во время Первой мировой войны при начале очередной бомбардировки дворецкий входил к ней и торжественно провозглашал: «Цеппелины, моя госпожа!» Можно было подумать, что это очередной визит очередной надоевшей герцогской четы.

К 1900 году Ротшильды окончательно разделились на три группы, которые, впрочем, ни на минуту не забывали о том, что они – одна семья. Каждый из домов проявлял лояльность в первую очередь к своей стране, что становилось все более необходимым. Пока некоторые ветви Семейства обретали национальную окраску, политика европейских стран обретала окраску националистическую.

Разумеется, Семейство с присущей ему энергией пыталось сохранить мир или, по крайней мере, финансировать его сохранение, что становилось труднее и труднее. Сильное государство могло больше не опираться на нескольких крупных финансистов – военный министр получал финансирование за счет налогов, а не военных займов, как в прежние времена. Когда в 1866 году Пруссия и Австрия развязали войну, Семейство использовало все возможные формы давления для ее прекращения. Французский дом опустился до того, что вернул неоплаченным чек австрийского посла в Париже на какие-то несчастные пять тысяч франков под тем предлогом, что кредит его светлости исчерпан. Высший свет замер, затаив дыхание. Разве посол не был тем самым Меттернихом, который считался близким другом семьи Ротшильд? Ротшильды отвесили дипломатии Габсбургов пощечину, настоящую пощечину. Этот факт стал предметом обсуждения в Центральной Европе, но война была предотвращена.

Это столкновение было сравнительно коротким и незначительным, но Ротшильды, у которых династическая ненависть к грохоту пушек вошла в плоть и кровь, предвидели возможность гораздо более серьезных конфликтов в недалеком будущем.

В том же 1866 году, 12 сентября, беседуя с высшими должностными лицами империи, Энтони де Ротшильд, брат Лайонела, высказал свою крайнюю озабоченность и тревогу в связи с угрозой войны в недалеком будущем. Речь шла о расширении колониальных владений, и высказывание Ротшильда было достаточно неожиданным для человека, сделавшего колоссальные инвестиции в заморские владения империи.

– Чем скорее мы избавимся от всех наших колоний, – заявил он, – тем лучше для Англии. Нам нужен мир любой ценой… Что нам за дело до Германии или Австрии и Бельгии?

Ключевым словом в этом высказывании было «Германия». После триумфальной победы над Наполеоном III Германия превратилась в Прусскую империю, расцветающую и крайне агрессивную. И с каждым годом прусское бряцание оружием все сильнее отзывалось во всех столицах Европы.

В 1911 году – через 45 лет после пророческого высказывания Энтони – его дочери, Констанция (леди Баттерси) и Анни (миссис Йорк), путешествовали вместе на принадлежавшей Анни яхте «Гарланд». И кого же они встретили на Балтике? Кайзера Вильгельма на его яхте «Гогенцоллерн». Мир становится довольно тесен, когда вы – Ротшильд. Как когда-то в гавани Палермо, Вильгельм был чрезвычайно гостеприимен и любезен. Констанция описала в своем дневнике завтрак у кайзера, проявив при этом и настороженность и прозорливость: «Он сидит на возвышении посреди своих офицеров. Мы послушали оркестр из сорока молодцов, который он взял с собой на яхту… Он с большим уважением отзывался о бабушке (кайзер говорил королеве Виктории, которая приходилась ему бабушкой)… Он сказал: «Мы должны остаться друзьями, но не нужно наступать друг другу на ноги…» Надеюсь, мы снова увидим его, и не в качестве нашего завоевателя».

Угроза была очевидной, а Ротшильды – не из тех, кто будет просто сидеть, вздыхать и ждать беды. Редкие встречи на яхтах не могли погасить мировой конфликт. Использовать грубое давление, как в прежние времена, было невозможно. Но быть может, предварительные переговоры явятся катализатором мирного процесса?

Вполне логично, что Англия, традиционный посредник в международных конфликтах, обратилась к Ротшильдам, предвидевшим грядущую катастрофу. Совершенно неожиданной оказалась кандидатура Ротшильда, взявшего на свои плечи основной груз мирного посредничества и ставшего активным и изобретательным пацифистом. Роль этого человека долго оставалась тайной.

Только через много лет после окончания войны, когда были опубликованы мемуары ряда политических деятелей, стало известно имя того Ротшильда, который выступил посредником между европейскими державами.

Кто бы мог предположить, что сибарит Альфред, самый эксцентричный из Ротшильдов этого поколения, который не только был инспектором манежа своего собственного цирка, но и как наездник объезжал зебр, этот сибарит и тепличный цветок эпохи декаданса, окажется спокойным, искусным и весьма эффективным дипломатом?

Не будем забывать, что Альфред был консулом Австро-Венгрии в Лондоне. (Это отличие, как и многие другие отличия, которыми была удостоена семья, передавалось по наследству вот уже в третьем поколении. Первым его удостоился Натан Майер, от него оно перешло к его сыну Лайонелу, а от Лайонела, после того как тот штурмом взял парламент, – к его брату Энтони. И уже после Энтони, у которого не было сыновей, пост получил его племянник Альфред.) Однако консульство Альфреда, так же как его членство во Французском почетном легионе, было почти исключительно почетным званием. Но оно стало формой, в рамках которой он смог действовать в 1890-х годах. Возможно, Альфред использовал это австрийское назначение в качестве противовеса своей полной лояльности по отношению к английской короне. Ему удалось бесшумно, беспристрастно и оперативно управлять такими мощными ресурсами, которыми мог располагать только премьер-министр.

Базой для дипломатических операций Альфреда служил его дом на Симор-Плейс. Здесь во время искусно спланированных обедов германские высокопоставленные сановники и британские государственные деятели могли общаться без помех, протоколов и лишних формальностей. Редкие вина, прекрасные сигары и изысканная еда – все это побуждало с пониманием относиться к шуткам, женам и даже точкам зрения собеседников.

Англо-германский кризис, на его ранней стадии, был улажен на мягких коврах в гостиной Альфреда. В 1898 году интересы Берлина и Лондона столкнулись в связи с претензиями на остров Самоа в южной части Тихого океана. Альфред, будучи близким другом германского посла, графа Хацфелда, узнал, что кайзер собирается направить в Уайтхолл чрезвычайно резкую и грубую ноту. Эффект от такого послания был непредсказуем. Ротшильд предпринял ряд усилий, чтобы перевести спор в более цивилизованное русло. И вот уже посол Хацфелд и Джозеф Чемберлен, министр ее величества по делам колоний, сидят друг против друга в мягких кожаных креслах на Симор-Плейс. Они пьют кофе маленькими чашечками и чокаются хрустальными стаканами с коньяком. Затем немец сообщает в изысканном и выдержанном тоне о сути претензий англичанину. Чуть позже Чемберлен все так же выдержанно и корректно передает услышанное лорду Солсбери, министру иностранных дел. Теперь Солсбери смог ответить кайзеру по существу и не потерять при этом ни единой унции своего британского достоинства.

Альфред также выступил в роли миротворца, когда потребовалось смягчить позицию Лондона по отношению к Берлину. В 1900 году, после начала Бурской войны, британский военный корабль задержал германский пароход «Бундесрат», который затем был тщательно обыскан. Последовал резкий протест со стороны Германии, который повлек не менее резкую реакцию британской прессы. Особенно отличилась газета «Тайме», которая славилась своей антитевтонской направленностью. Это, в свою очередь, вызвало гнев Берлина. Положение оставалось критическим, пока не пришла помощь с Симор-Плейс. За бутылкой старого коньяка Альфреду удалось убедить германских официальных лиц в том, что премьер-министр не поощрял атаки лондонских газетчиков и не разделяет их настроений. Правительство его величества не имело возможности руководить прессой, но через доверенное лицо – Альфреда – сообщало германской стороне о своей позиции.

– Барон Ротшильд конфиденциально проинформировал меня, – сообщал германский посол, – что нападки журналистов вызвали недовольство Форин Офис. Кабинет министров обратился к нему с просьбой оказать давление на руководство «Тайме». Барон Ротшильд собирается в ближайшее время встретиться с главным редактором газеты, господином Баклом, и, как он мне сказал, очень серьезно поговорить с ним об этом.

Вскоре умерла королева Виктория, и это облегчило щекотливую задачу Альфреда. Теперь он мог воспользоваться своими приятельскими отношениями с новым королем, Эдуардом VII. Он убедил его обратить внимание на чрезмерную резкость прессы, а затем пригласил на обед «этих парней» из «Тайме» и довел до их сведения (причем весьма убедительно) мнение «августейшей особы» на этот счет.

В это время (1900 год) в Китае разразилось Боксерское восстание, направленное против европейских поселений в Шанхае. Для его подавления был послан Международный экспедиционный корпус. Альфред, помня о военных амбициях кайзера, нажал на все рычаги и добился того, чтобы на пост главнокомандующего назначили представителя Германии.

Кажется странным, что именно тот Ротшильд, который жил в наибольшем отрыве от прозаических ежедневных мировых проблем, стал Ротшильдом, проявившим наибольшее беспокойство по поводу вопросов войны и мира. В одном из его писем, направленном германскому дипломату фон Экардштейну для передачи графу фон Бюлову, канцлеру кайзера, сконцентрированы все его чувства, такт, упорство и постоянство, с которыми он добивался миротворческих целей.

Вот что он писал:

«Ваши друзья (мой дорогой Экардштейн) по собственному опыту знают, что в течение многих лет я близко к сердцу принимаю интересы обеих стран; несмотря на то что в последний период предметом споров между двумя правительствами стал ряд различных вопросов… в высших кругах общества, в правительстве и в стране в целом существует самое дружеское отношение к Германии… Я лично готов подтвердить, что это именно так, ибо все это время я в большей или меньшей степени принимал негласное участие в урегулировании отношений и всегда прилагал все свои усилия, чтобы добиться удовлетворительных результатов. Когда князь Бисмарк стал канцлером, он захотел иметь своего представителя в Египетском кредитном фонде, и его пожелание было немедленно удовлетворено; позднее он вступил в конфликт по вопросам колониальной политики, и эти проблемы также были улажены Британским правительством (по поводу Самоа было достигнуто соглашение в соответствии с пожеланиями Германии, и совсем недавно… британские военные части под командованием графа Уолтерси были размещены в Китае). Коротко говоря, насколько я могу вспомнить, Британское правительство всегда делало все от него зависящее, чтобы удовлетворить пожелания Германского правительства.

Какое же положение существует в наши дни? В течение последних месяцев, точнее говоря, в течение нескольких последних лет, пресса Германии постоянно выступает с нападками на Англию; это стало настолько заметно, что официальные круги хотели бы выяснить, какова цель такой агрессивной политики и могут ли граф фон Бюлов и правительство Германии предпринять что-нибудь для прекращения этих нападок. Мне прекрасно известно, что в Германии, так же как и в Англии, свободная пресса и ей нельзя приказать придерживаться определенной точки зрения… но, когда пресса какой-либо страны распространяет враждебные и абсолютно лживые слухи относительно дружественной державы, правительство могло бы воспользоваться первой удобной возможностью для выражения своих сожалений по поводу того, что такие лживые заявления имели место.

…Подобные голословные обвинения не только приводят в негодование немцев, проживающих в этой стране…

Народ с удовлетворением встретил бы известие о том, что карикатуры на нашу Королевскую семью, которые в Германии продаются на улицах, конфискованы полицией.

Одним словом, в последние годы политика Германии в отношении Англии представляла собой серию булавочных уколов, и, хотя булавка – не очень опасное оружие, повторные уколы могут привести к образованию раны, и поэтому я надеюсь и всем сердцем молюсь о том, чтобы никакого серьезного ущерба нанесено не было, и беру на себя смелость направить Вам это послание с надеждой на то, что Вы сможете четко объяснить графу фон Бюлову, насколько осложняется мое положение по отношению к Британскому правительству, поскольку в течение долгих лет я предпринимал все возможные усилия, но теперь я осознал, что Вы не в полной степени осознаёте все огромные преимущества полного взаимопонимания с Англией. Возможно, граф фон Бюлов не осведомлен о том, что многие германские послы в Англии встречались с наиболее влиятельными английскими политическими деятелями в моем доме, и еще совсем недавно ныне покойный граф Хатсфельд встречался в моем доме с господином Чемберленом, и они высказывали полностью идентичные точки зрения в отношении политики двух стран, в их общих интересах.

Описывая эти подробности совершенно приватным образом, я делаю это, мой дорогой Экардштейн, для того, чтобы продемонстрировать, что я говорю не sans connaissance de cause[7] и я буду чрезвычайно огорчен, если небольшое refroidissement[8], которое наблюдается в настоящее время и не имеет никаких raison d'être[9], сохранится и, возможно, усилится…

Может быть, Вам удастся убедить Его Превосходительство направить мне несколько строк в ответ на моинаблюдения; естественно, я покажу их только самым высокопоставленным официальным лицам и буду пользоваться ими с чрезвычайной осторожностью; я убежден, что дружеское éclaircissement[10] произведет наиболее благоприятное действие – и немедленно. При возможности, мой дорогой Экардштейн, передайте Императору уверения в моей полнейшей преданности; Вы знаете, как высоко я ценю Его Величество.

Искренне Ваш.

Альфред фон Ротшильд».

Это осторожное, деликатное и дипломатичное вмешательство было усилено более жесткой позицией, которую занял брат Альфреда, лорд Натти. Из приведенного ниже письма канцлера фон Бюлова кайзеру видно, насколько для Вильгельмштрассе было важно мнение Ротшильдов и как близко они подошли – по крайней мере, во время одной из первых фаз кризиса – к решению проблемы, которое могло бы предотвратить катастрофу:

«Беру на себя смелость нижайше предложить Вашему Величеству выяснить у посла Вашего Величества в Лондоне, какие именно действия можно предпринять для того, чтобы рассеять плохое впечатление, сложившееся у Ротшильдов, а также для того, чтобы решить проблемы, изложенные в докладе Экардштейна».

И тем не менее все оказалось напрасным. И беседы на Симор-Плейс, и бархатное красноречие Альфреда, прекрасно владевшего всеми приемами французской дипломатии, и его умение смягчить остроту ситуации – даже его гениальный ход с заменой французской частицы «де» на немецкую «фон», который он сделал, подписывая письма Экардштейну, – все его усилия и достижения были мгновенно уничтожены выстрелом в Сараеве в июле 1914 года. Кайзер сменил яхту на военный корабль. Насколько было бы лучше и для самого кайзера, и для Ротшильдов, и для всего мира, если бы благородные усилия Альфреда завершились успехом.

Война.

От австро-сербской границы пламя битвы распространилось по всему миру. Такой грандиозной и кровопролитной кампании не было со времен Наполеоновских войн. Но если в прошлый раз Ротшильды были победителями, то теперь они проигрывали. Линия фронта разделила Семейство – она отсекла австрийскую ветвь от английской и французской. Теоретически венские Ротшильды, встав под ружье, должны были стрелять в английских и французских Ротшильдов, также надевших военную форму.

Это было страшно, но маловероятно. Гораздо страшней было другое – столетие тому назад, когда Ротшильды сражались за свое величие, пятеро братьев были сплоченной группой бесстрашных бойцов – крепко сжатым кулаком, который направлял старик Майер. Такое Семейство могло выдержать любые удары. Но с тех пор прошло много времени – успех смягчил характеры и ослабил хватку. Вот уже много десятилетий ареной сражений новых поколений Ротшильдов были залы заседаний и комнаты переговоров – и тут им не было равных. Но пришло новое время, когда пулеметы в окопах диктовали исход переговоров. Пролистав несколько страниц назад – и оказавшись уже в другой эпохе, – мы опять встретим Альфреда Ротшильда, склонившегося над письмом к Экардштейну. Это была изысканная проза мирного времени. Сравнив его с письмом, написанным им же, но уже двумя годами позже, во время войны, можно представить, насколько Ротшильды были далеки от грубых реалий нового века.

Война вызвала острую нехватку строевой древесины. Узнав об этом, семидесятипятилетний Альфред, прикованный к своему креслу у камина на Симор-Плейс, тут же вспомнил о своих лесных угодьях и, немного смущаясь, вызвался помочь. Он подготовил письмо, которое, по сути, предназначалось ответственному за это дело чиновнику военного министерства, но у Альфреда не было никаких связей на этом уровне. Пришлось направить письмо непосредственно первому министру его величества.

«Я не специалист в том, что касается «рудничных стоек», – писал он Асквиту 28 февраля 1917 года, – я не знаю, какая древесина для них нужна, но я не могу не думать о том, что в моих лесах в Халтоне много прекрасных деревьев и хотя бы некоторые из них могут оказаться подходящими для этой цели. Не могли бы Вы прислать ко мне специалиста, который сможет объяснить мне суть дела, а я буду чрезвычайно горд, если мое предложение принесет практический результат».

В начале XIX века Семейство прорвалось сквозь Армагеддон с триумфом и достигло величия. Теперь Ротшильды были обременены не только богатством, но и ответственностью. Эта война потребовала от них служения и не принесла выгоды. Каждый из Ротшильдов отдал своему отечеству то, что отечество от него потребовало.

Альфред пожертвовал всеми своими лучшими деревьями, Натти – дорогими его сердцу убеждениями, предубеждениями и неприязнью. Когда разразилась война, канцлером казначейства (то есть министром финансов Англии) был давний политический противник Ротшильдов, Дэвид Ллойд Джордж. Одной из важнейших задач, которые ему предстояло решить в этой тяжелой для страны ситуации, было предотвращение финансовой паники в стране, и для ее решения канцлеру требовалась поддержка лорда Ротшильда. В связи с этим досточтимого лорда попросили прибыть в казначейство. Ллойд Джордж с тревогой ждал встречи. Однажды он публично причислил лорда Натти Ротшильда к «беспощадным врагам, не все из которых не обрезаны». Он говорил вещи и похуже, о чем впоследствии сожалел.

«Это не те выражения, которые можно использовать при упоминании великого Дома Ротшильдов», – писал Ллойд Джордж.

Так что лорд-еврей вряд ли мог стать приятным гостем.

Канцлер и банкир пожали друг другу руки.

– Лорд Ротшильд, – начал канцлер, – между нами были некоторые политические споры…

Банкир прервал его на полуслове:

– Для этого уже нет времени. Чем я могу помочь? – В этом был весь Натти с его знаменитой лаконичностью и грубостью.

«Я сказал ему, что требуется сделать, – вспоминал потом канцлер, – и он обещал сделать это немедленно. И это было сделано».

Натти сделал больше. Он отбросил многие свои стойкие предубеждения. В свои семьдесят с небольшим он был последовательным, грубым и яростным противником любой формы социального обеспечения, суфражизма и «всего этого прогрессистского вздора» и живым воплощением политической реакции. Но в сложившейся ситуации Натти подавил все свои политические антипатии. Ничто не должно было мешать победе Англии. Правительству его величества требуются средства?

– Обложите налогом богатых! – заявляет милорд. – И обложите как следует!

Самым щедрым, как всегда, оказался Лео. Он принес на алтарь отечества своего сына. 17 ноября 1917 года майор Ивлин Ахилл де Ротшильд погиб в бою, сражаясь с турецкой армией в Палестине. Вскоре умер и сам Лео. Не дожили до конца войны и двое других братьев, Натти и Альфред. Их похоронили на Еврейском кладбище в Вилсдене.

Во Франции патриотизм Ротшильдов принес совершенно неожиданные плоды.

Баронесса Морис де Ротшильд после многомесячной тяжелой работы по уходу за ранеными решила провести несколько дней на отдыхе. Она позвонила в один из своих любимых отелей, «Палас Сент-Мориц», и спросила, не останавливаются ли там немцы. Управляющий заверил баронессу, что ни один тевтонец не осквернит своим пребыванием ее отдых. И первым, с кем она столкнулась по приезде, оказался немец, всем известный фабрикант, выпускавший шампанское. Госпожа баронесса тут же покинула отель.

Когда Ротшильдам мешают хорошо отдыхать, они не просто меняют отель. Они создают свой собственный. Баронесса решила создавшуюся проблему с той же решительностью и энергией, как это делал ее свекор Эдмонд в Палестине. Она превратила деревню Межев в один из самых роскошных французских зимних курортов. Впоследствии бразды правления из ее рук принял сын, Эдмонд де Ротшильд. И он принимает у себя фабрикантов любой национальности.

За исключением Межева, война принесла Ротшильдам много горя и серьезные материальные потери. По всей Европе Ротшильды жертвовали не только своими состояниями, но и своими сыновьями. Майор Ивлин Ротшильд не был единственной жертвой. Сражаясь на стороне Австрии, получил серьезное ранение в ногу его кузен Юджин. Когда же в 1918 году смолк последний выстрел, мир оказался другим. Другими стали и Ротшильды.