BzBook.ru

Советская система: к открытому обществу

Глава II. Теоретическая схема

Схема, которую я хотел бы предложить, состоит из двух моделей общества. У каждой модели есть два аспекта: один характеризует мышление и представления людей, другой отражает действительность. Эти два аспекта взаимодействуют по рефлексивной модели, а именно: способ мышления оказывает влияние на события и наоборот, причем это всего лишь влияние. но не настоящее взаимодействие между ними.

Модели построены на двух спаренных понятиях, понятии неопределенности и изменения. Связь между ними устанавливается путем определения изменения как понятия, исключающего все, что предсказуемо. Это означает, что только те события, появление которых нельзя предсказать на основе имеющегося знания, могут считаться измененном.

Изменение – это абстракция. Оно не существует само по себе, но всегда в сочетании с некой сущностью, которая находится в процессе изменения или подвержена изменению. Конечно, эта сущность также является абстракцией. Она не существует независимо. Реально существует только изменяющаяся сущность, которую человек в своем поиске какого-то смысла в этом непонятном мире расчленяет на две абстракции- сущность и изменение. Здесь мы будем рассматривать не реальные изменения, которые происходят в действительности, а изменение как понятие.

Необходимо иметь в виду, что для изменения как понятия требуется абстрактное мышление. Понимание того, что происходят изменения, возможно для типа мышления, который характеризуется использованием абстракций. Отсутствие этого понимания связано с отсутствием способности к абстрактному мышлению. Основываясь на понятиях изменения и неопределенности, можно выделить два типа мышления.

В отсутствие изменения разум работает только с одним набором обстоятельств: тех обстоятельств, которые существуют сегодня. То, что происходило в прошлом и что будет происходить в будущем, идентифицируется с тем, что имеется в настоящий момент. Прошлое, настоящее и будущее формируют единство, и весь диапазон возможностей сводится к одной конкретной формулировке: все таково, как оно есть, потому что иначе и быть не может. Этот принцип значительно упрощает задачу мышления; разуму нужна только конкретная информация, и все усложняющие моменты, связанные с использованием абстракций, могут игнорироваться. Я буду называть этот способ мышления традиционным.

Теперь давайте обратимся к изменяющемуся миру. Человек должен научиться мыслить в категориях не только реально существующего, но и того, что могло бы быть. В этом случае анализу подлежит не только сущее, но и бесконечный ряд возможностей. Каким образом этот бесконечный ряд может быть сокращен до обозримых размеров? Только путем применения обобщений, дихотомий и других абстракций. Что касается обобщений, то чем они глобальнее, тем больше это упрощает дело. Лучше всего представить мир в виде общего уравнения, где настоящее представлено в виде определенного единичного набора постоянных величин. Меняйте эти постоянные, и то же уравнение можно будет применять ко всем прошлым и будущим ситуациям. Работая с общими уравнениями этого типа, нужно быть готовым принять любой набор констант, которые им соответствуют. Другими словами, все должно считаться возможным, пока не доказано, что это невозможно. Я буду называть это критическим типом мышления.

Традиционный и критический типы мышления основываются на двух противоположных принципах. Однако каждый из них дает внутренне последовательное представление о действительности. Как это может быть? Это возможно только в случае, если одним из них дается искаженное представление. Однако это искажение может быть и не столь большим, как в случае одного и того же набора условий, так как в соответствии с теорией рефлексивности условия непременно подвергаются влиянию преобладающего типа мышления. Традиционный тип мышления ассоциируется с типом общества, который я буду называть органическим обществом, критический тип – с открытым обществом.

Насколько тесно господствующая форма общества должна соотноситься с господствующим типом мышления – один из вопросов, который нам необходимо поставить в процессе построения наших теоретических моделей. Даже если социальные условия позволяют мышлению участников влиять на себя, существуют другие стороны действительности, на которые не так легко воздействовать. Природа особенно упряма в этом отношении. Она никак не хочет подчиняться желаниям людей, как люди уже имели шанс заметить в ходе истории. Таким образом, каждый тип..мышления должен обладать механизмом, который позволял бы разбираться с явлениями, которые не соответствуют свойственному ему представлению об изменении. Это еще один вопрос, требующий рассмотрения. Очень существенно, что каждая модель имеет недостаток, который, как правило, очевиден нам, даже если он не очевиден участникам[9].

Теперь позвольте мне перейти к построению моделей. Фактически я уже сделал это около тридцати лет назад в неопубликованной рукописи «Бремя сознания», которую я здесь уже упоминал. Так как передо мной стоит задача написать эту книгу очень быстро, по возможности не отставая от событий, мне приходится списывать у себя самого. Когда я в конце пятидесятых впервые взялся за разработку этой теоретической схемы, казалось, что скорее открытые общества Запада не устоят против нажима тоталитаризма, чем откроются закрытые общества в рамках «советской империи». Я не старался изменить угол зрения – в конце концов, предполагается, что теоретическая схема должна быть истинна для всех времен. Ее актуальность для сегодняшнего дня будет рассмотрена ниже.

Традиционный тип мышления

Все таково, каким было всегда, следовательно, по-другому быть не может. Это можно считать центральным догматом традиционного типа мышления. Его логика несовершенна: в самом деле, в ней заключен некий внутренний дефект, который можно ожидать и в наших моделях. Тот факт, что центральный принцип и неистинен, и нелогичен, раскрывает важную черту традиционного типа мышления: уровень его критичности и логичности не соответствует нашим представлениям. Логика и другие способы ведения дискуссии полезны, только когда есть альтернатива, когда нужно делать выбор.

Неизменное общество характеризуется отсутствием альтернатив. Есть только один набор условий, данных разуму: то, что существует в настоящий момент. Конечно, можно вообразить какие-то альтернативы, но они выступают скорее в качестве сказок, так как нет пути к их достижению.

В подобных обстоятельствах правильнее всего будет принимать все таким, каким оно представляется.

Поле для размышления, абстрактного теоретизирования и критики ограничено. Главная задача мышления – не спорить, а находить способы примирения с существующим положением вещей – задача, для решения которой нужны ну разве что самые примитивные обобщения. Это значительно облегчает людям жизнь. В то же время это лишает их более изощренных инструментов мышления. Их представление о мире неизбежно примитивно и искажено.

И преимущества, и недостатки становятся очевидными, когда мы обращаемся к гносеологическим проблемам. Отношение мышления к действительности не представляет собой проблемы. Не существует мира идей отдельно от мира фактов; более того. представляется, что нет ничего субъективного или личного в мышлении; оно имеет прочные корни в традиции, перешедшей от поколений; его ценность не подвергается сомнению. Господствующие идеи воспринимаются как сама действительность, или, чтобы быть более точным. различие между идеями и действительностью просто не проводится.

Это можно продемонстрировать, рассмотрев то, как используется язык. Когда мы называем что-то, мы тем самым как бы вешаем ярлык[10]. Когда мы мыслим в конкретных категориях, всегда существует некая «вещь», которой соответствует имя и мы можем попеременно использовать имя и вещь: мышление и действительность имеют одинаковую протяженность во времени и в пространстве. Только если мы мыслим в абстрактных категориях, то начинаем давать название вещам, которые не существуют независимо от нашей номинации. Нам может казаться, что мы все еще вешаем «ярлыки на «вещи», а на самом деле эти «вещи» обрели существование исключительно благодаря нашим ярлычкам: ярлычки вешаются на то, что породило наше мышление. Именно в этой точке мышление и действительность расходятся.

Так как традиционный тип мышления ограничивается конкретными категориями, он избегает этого разделения. Но ему приходится дорого платить за свою сверхупрощенность. Если не проводится различение между мышлением и действительностью, как можно различить истинное и ложное? Можно отвергать только те утверждения, которые не соответствуют господствующей традиции. Традиционные взгляды должны приниматься автоматически, потому что нет никаких критериев для их оспаривания и отбрасывания. То, каким видится мир, есть то, каков он в действительности: традиционный тип мышления не способен проникнуть глубже. Он не умеет устанавливать причинные взаимоотношения между различными проявлениями, потому что они могут оказаться либо истинными, либо ложными; если они окажутся ложными, это означает, что существует действительность, независимая от нашего мышления, и сами основы традиционного типа мышления будут подорваны. Однако, если мышление и действительность рассматривать как идентичные, на все можно найти объяснение. Существование вопроса без ответа уничтожило бы единство мышления и действительности точно так же, как и существование истинного и ложного ответов.

К счастью, возможно объяснить мир, не обращаясь к законам причинности. Все сущее следует своей природе, своему естеству. Поскольку нет различения между естественным и сверхъестественным, все вопросы можно замечательно разрешить, если наделить объекты неким духом, чьим воздействием и объяснять все явления и события, и таким образом исключить возможность внутренних противоречий. Окажется, что большинство объектов находится под влиянием подобной силы, потому что в отсутствие законов причинности почти все свойства и проявления будут характеризоваться случайностью, произвольностью.

Когда не проводится различие между мышлением и действительностью, объяснения одинаково безапелляционны, независимо от того, основаны они на наблюдении или на иррациональной вере. Дух дерева точно так же существует, как и его материальное выражение, при условии, что мы в это верим. А подвергать сомнению наши мнения и убеждения у нас нет оснований: наши предки верили в то же самое. Таким образом, традиционный тип мышления с его примитивной гносеологией может легко привести к убеждениям, которые совершенно не имеют ничего общего с действительностью.

Вера в духов и в их магические способности фактически означает признание, что окружающий мир не подчиняется нашему контролю. Это отношение вполне естественно для неизменного общества. Если люди бессильны изменись мир, в котором они живут, им надо смириться со своей судьбой. Склоняясь перед властью духов, которые управляют миром, они могут пытаться их умилостивить, искать их благосклонности; но они ни в коем случае не должны пытаться проникать в тайны мироздания. Даже если бы им удалось обнаружить причины некоторых явлений, знание не принесет никакой практической пользы, если только они не захотят изменить условия своего существования, что совершенно невероятно. Единственное, что как-то движет научный поиск в этих условиях, – праздное любопытство. И как бы ни было сильно стремление к познанию, страх разгневать духов надежно удерживает от него. Таким образом, люди чаще всего не думают о причинных связях.

В неизменном обществе социальные условия неотличимы от природных» явлений. Они определяются традицией, и как не в силах человеческих изменить окружающий мир, не поддаются человеку и социальные условия. Традиционный тип мышления не в состоянии увидеть различие между общественными и природными законами. Поэтому то же отношение униженного смирения требуется по отношению к обществу, как и по отношению к природе.

Мы увидели, что традиционный тип мышления не способен различать мышление и действительность, истину и ложь, общественные и природные законы. Если мы пойдем дальше, можно найти другие недостатки этого типа мышления. Например, традиционный тип мышления имеет очень смутное представление о времени: прошлое, настоящее и будущее обычно сливаются. А без подобных категорий ведь нельзя обойтись. Оценивая традиционный тип мышления с высоты нашего знания, мы находим его неполноценным. Однако он не так уж негоден для условий, в которых действует. В действительно неизменном обществе он прекрасно выполняет свою функцию: содержит всю необходимую конкретную информацию, избегая в то же время лишних сложностей. Он предоставляет простейший путь рассмотрения простейшего мира. Его основной недостаток заключается не в отсутствии изощренности, но в том. что та конкретная информация, которую он предоставляет, хуже той информации, которую можно получить при помощи других подходов. Это очевидно для нас, осененных более совершенным знанием. Это может никак не затрагивать тех, у кого нет другого знания, кроме традиции; но от этого вся структура становится очень уязвимой для внешних воздействий. Конкурирующая система мышления может уничтожить монопольное положение существующих убеждений и способствовать их критическому пересмотру.

Это будет означать конец традиционного типа мышления и начало критического типа.

Возьмите случай с медициной. У знахаря или шамана племени абсолютно ложное представление о том, как работает человеческий организм. Длительный опыт помог ему познать некоторые способы лечения, но даже если некоторые его действия и правильны, то объяснения ложны. Однако люди его племени относятся к нему со священным ужасом; его неудачи списываются на счет злых духов, с кем он на короткой ноге, но за чьи действия ответственности не несет. Только когда современная медицинская наука начинает непосредственно конкурировать с первобытной медициной, проявляется превосходство правильных объяснений над ложными. Пусть недоверчиво и неохотно, но племя в конце концов принимает медицину белого человека, потому что она лучше.

Вероятна также ситуация, когда традиционному способу мышления приходится бороться с трудностями, которые он сам же и породил. Как мы увидели, по крайней мере часть господствующих верований непременно ложна. Даже в примитивном и неизменном обществе иногда происходят необычные события, которым надо дать объяснение. Новое объяснение может вступать в противоречие со старым, официальным, и борьба между ними может взорвать восхитительно простую структуру традиционного мира. Однако вовсе не обязательно, чтобы традиционный тип мышления рушился, когда происходят перемены в условиях существования. Традиция исключительно, гибка и подвижна, пока ей не угрожают альтернативы. Она включает в себя все общепризнанные объяснения по определению. Как только появляется новое общепризнанное объяснение, оно автоматически становится традиционным, и, поскольку размыта граница между прошлым и настоящим, оно будет восприниматься так, как будто существовало от века. Таким образом даже изменяющийся мир может достаточно долгое время казаться неизменным.

Следовательно, можно видеть, что в простом и относительно неизменном мире традиционный тип мышления может бесконечно долго удовлетворять потребностям людей, но если люди получают доступ к иному, отличному типу мышления или если возникает более сложная ситуация, этот мир может рухнуть.

Традиционные верования могут быть способны сохранить свое господствующее положение в конкуренции с другими идеями, особенно если их поддерживают при помощи силы. В этих обстоятельствах, однако, тип мышления больше не может рассматриваться как традиционный. Ведь провозгласить, что все должно быть таким, каким всегда было, это не то же самое, что внутренне в это верить. Для того чтобы защищать подобный принцип, нужно оставить одну только точку зрения и объявить ее единственно правильной, уничтожив все остальные. Традиция может послужить пробным камнем для определения того, что приемлемо, а что нет, но она больше не может быть тем, чем была для традиционного типа мышления – единственным источником знания. Чтобы отличать псевдотрадиционное от действительно традиционного, я буду называть первое «догматическим типом мышления». Этот вопрос будет рассмотрен в отдельном разделе.

Органическое общество

Как мы убедились, традиционный тип мышления не различает общественные и природные законы: общественный строй считается таким же неизменным, как и весь окружающий мир. Отсюда исходным в неизменном обществе является социальное целое, а не составляющие его индивиды. В то время как общество полностью определяет существование своих членов, последние не имеют права голоса в определении характера общества, в котором они живут, потому что за них все определила традиция. Это не означает, что имеется противоречие интересов между личностью и целым, при котором личность неизбежно должна быть проигрывающей стороной. В неизменном обществе индивид, как таковой, вообще не существует, более того, социальное целое – это не абстрактная идея, которая противоречит идее личности, но определенная целостность, которая включает в себя всех членов. Дихотомия социального целого и личности, как и многие другие, является результатом нашей привычки пользоваться абстрактными категориями. Для того чтобы понять целостность, которая характеризует неизменное общество, мы должны отбросить некоторые наши укоренившиеся стереотипы мышления, и особенно наше понятие личности.

Личность – это абстрактное понятие, и, как таковому, ему нет места в неизменном обществе. Общество состоит из людей, каждый из которых обладает способностью мыслить и чувствовать. Внешне они сильно различаются по своему жизненному положению. Им даже в голову не может прийти, что они в некотором смысле взаимозаменимы.

Точно так же, как не существует личность как абстракция, социальное целое существует не как абстракция, а как действительный факт. Единство неизменного общества можно сравнить с единством живого организма. Члены неизменного общества – это его различные органы. Они не могут жить вне общества, а внутри общества для каждого из них есть только одна ниша, ячейка – та самая, которую они занимают. Функции, которые они выполняют, определяют их права и обязанности. Крестьянин так же сильно отличается от священника, как желудок от мозга. Правда, люди обладают способностью мыслить и чувствовать, но поскольку их роль в обществе жестко определена, ничего не изменилось бы, даже если бы у них вообще не было развито сознание.

Эта аналогия истинна только до тех пор, пока члены общества принимают как должное предписанную им роль. Как это ни парадоксально, эта аналогия выдвигается на передний план, когда традиционный общественный строй подвергается угрозе: люди, живущие в подлинно неизменном обществе не имеют ни потребности, ни способности думать об этом. Тот факт, что Менениус Агриппа счел необходимым эту аналогию выдвинуть, говорит о том, что устоявшийся порядок был в опасности. Термин «органическое общество» применим только к тому обществу, в котором никто и .не думает ни о каких аналогиях, а как только эту аналогию выражают словами, она становится ложной.

Единство органического общества враждебно другому типу единства – единству человечества. Так как традиционный тип мышления не пользуется абстрактными понятиями, каждое отношение является конкретным и особенным. Для этого общества чужды идеи изначального равенства всех людей и неотъемлемых прав человека. Сам факт принадлежности к человеческому роду не предполагает никаких прав: раб в глазах закона ничем не отличается от другого имущества господина Привилегии скорее связываются с положением. а не с человеком. Например, в феодальном обществе земля важнее, чем землевладелец; последний имеет свои привилегии только благодаря земле, которой он владеет.

Права и титулы могут наследоваться, но это не превращает .их в частную собственность. Мы можем быть склонны рассматривать частную собственность как что-то очень конкретное: фактически это нечто совершенно противоположное. Разделение любого от ношения на права и обязанности уже абстракция: в своей конкретной форме оно предполагает и то, и другое. Понятие частной собственности идет еще дальше: оно означает абсолютное владение без каких-либо обязательств. В качестве такового, оно диаметрально противоположно принципу органического общества, в котором каждое владение налагает соответствующие обязательства.

Органическое общество также не признает законность как абстрактный принцип. Законность существует только в качестве свода конкретных прав и обязанностей. Однако осуществление закона предполагает некоторую степень обобщений. Если не иметь в виду общество, которое настолько неизменно, что скорее его можно считать мертвым, каждое дело отличается в каких-то деталях от предыдущего, и необходимо так приспособить прецедент, чтобы можно было им пользоваться. В отсутствие абстрактных принципов, которыми мог бы руководствоваться судья, получается, что все зависит только от него – как он решит, так и будет. Всегда, конечно, сохраняется опасность, что новое решение войдет в какое-то противоречие с прецедентом. Но, к счастью, вовсе не обязательно, что это приведет к неразрешимым сложностям, так как новое постановление сразу же становится прецедентом, на который могут ориентироваться в последующем.

Вся эта процедура порождает общее право, в отличие от статутного права. Общее право основано на молчаливом предположении, что все решения, принятые в прошлом, бесконечно годны для употребления. Эта посылка, строго говоря, ложна, но она так удобна, что может сохраняться долго после того, как общество перестанет быть органическим. Эффективное осуществление законности требует, чтобы правила были известны заранее. В контексте человеческого несовершенного знания законодательство не может предвидеть все обстоятельства, и прецеденты необходимы, чтобы дополнять законы. Общее право может функционировать совместно со статутным правом, потому что, несмотря на базовую посылку о неизменности, оно может незаметно приспосабливаться к меняющейся ситуации. К тому же органическое общество не могло бы вынести кодификации своих законов, потому что в этом случае оно потеряло бы свою гибкость. Как только законы кодифицируются, видимость неизменности не может более поддерживаться и органическое общество распадается. К счастью, сильной необходимости кодифицировать законы на какой-то регулярной основе и фиксировать традиции не возникает до тех пор, пока традициям не угрожает альтернатива.

Единство органического общества означает, что его члены вынуждены принадлежать ему, у них нет другого выбора. И более того. Оно подразумевает, что у них нет никаких других желаний, кроме желания принадлежать ему, поскольку их интересы и интересы общества совпадают: они идентифицируют себя с обществом. Единство – это не принцип, провозглашаемый властями, но факт, принимаемый всеми участниками. Речь не идет здесь о каких-то больших жертвах. Чье-то место в обществе может быть тягостным или унизительным, но это единственное доступное место; вне его человек вообще не имеет места в этом мире.

Тем не менее не может не быть людей, существующих вне общепринятого типа мышления. То, как общество обходится с этими людьми, лучше всего показывает, насколько оно жизнеспособно. Подавление неэффективно, потому что оно непременно провоцирует конфликт, и результат может быть обратным – развитие альтернативного способа мышления. Терпимость пополам с недоверием – возможно, самый эффективный способ. Ярлык «сумасшествия» и «ненормальности» может оказаться особенно полезным в отношениях с инакомыслящими, а примитивные общества известны своей терпимостью к юродивым и душевнобольным.

И только когда традиционные путы ослабляются настолько, что позволяют людям самим менять свое положение внутри общества, только тогда они начинают отделять свои собственные интересы от интересов целого. Когда это происходит, единство органического общества разрушается и каждый начинает преследовать свой собственный интерес. В подобных обстоятельствах традиционные отношения могут сохраняться, но только с помощью насилия. Это уже больше не настоящее органическое общество, но общество, которое искусственно поддерживают в неизменном состоянии. Разница та же, что и между традиционным и догматическим способами мышления, и, чтобы подчеркнуть эту разницу, я буду такое общество называть закрытым.

Критический способ мышления


Абстракции

До тех пор пока люди верят, что мир неизменен, они могут оставаться в счастливом заблуждении, будто их представление о мире единственно возможное. Традиция, как бы ни была она удалена от действительности. обеспечивает руководство, и мышлению не требуется выходить за рамки оценки конкретных ситуаций.

В изменяющемся мире, однако, настоящее не повторяет рабски прошлое. Вместо того чтобы следовать курсом, определенным традицией, люди сталкиваются с бесконечным рядом возможностей. Чтобы как-то упорядочить этот в противном случае непонятный и враждебный мир, они вынуждены обращаться к упрощениям, обобщениям, абстракциям, законам причинности и прочим интеллектуальным костылям и подпоркам.

Мыслительные процессы не только помогают решать проблемы. Они создают свои собственные. Абстракции открывают возможности для различных интерпретаций действительности. Так как они являются только аспектами действительности, одна интерпретация не исключает другие – каждая ситуация имеет столько аспектов, сколько в ней их может различить» разум. Если бы эта черта абстрактного мышления до конца осознавалась, абстракции создавали бы меньше Проблем. Люди поняли бы, что они имеют дело с упрощенной моделью ситуации, а не с самой ситуацией. Но даже если бы все прекрасно разбирались в сложностях и тонкостях современной лингвистической философии, проблемы бы не исчезли, потому что абстракции играют двойственную роль. В отношении вещей, которые они описывают, абстракции представляют стороны действительности, сами не существуя в ней. Например, закон земного тяготения сам по себе не заставляет яблоки падать на землю, а просто объясняет те силы, благодаря которым это происходит. Однако для людей, которые пользуются абстракциями, они представляют собой в значительной степени часть действительности; оказывая определенное влияние на взгляды и поступки, они значительным образом воздействуют на действительность. Например, открытие закона земного тяготения изменило поведение людей. Когда люди размышляют о собственном положении. обе роли начинают действовать одновременно и ситуация приобретает рефлексивный характер [11].

Вместо четкого разделения между мышлением и действительностью бесконечное разнообразие изменяющегося мира дополняется бесконечным разнообразием интерпретаций, которые порождает абстрактное мышление.

Абстрактное мышление часто создает категории. через которые выражаются противоположные стороны реального мира. Время и пространство, общество и личность, материальное и идеальное – типичные дихотомии подобного рода. Само собой разумеется, сюда же относятся модели, построениями которых я занимаюсь в этой книге. Эти категории не более реальны, чем абстракции, которые вызывают их к жизни. То есть они представляют собой прежде всего упрощение или искажение действительности, но, оказывая влияние на мышление людей, они могут также привносить несогласие и конфликты в реальный мир. Они делаю' действительность более сложной, а абстракции более необходимыми. Таким образом, процесс абстракции самоподпитывается – сложности изменяющегося мира в значительной степени созданы самим человеком.

Почему же тогда люди все же пользуются абстрактными понятиями, зная о всех сложностях, которыми они чреваты? На самом деле они пытаются изо всех сил их избегать. До тех пор пока мир можно считать неизменяющимся, они совсем не обращаются к абстракциям. Даже когда без абстракций уже больше нельзя обходиться, они предпочитают рассматривать их как часть действительности, а не как продукт своего собственного мышления. Только горький опыт научит их проводить различие между своими мыслями и действительностью. Тенденцию игнорировать сложности. связанные с использованием абстракций, следует рассматривать как слабость критического типа мышления, потому что абстракции являются неотъемлемой принадлежностью, и чем меньше их понимают, тем большую путаницу они создают.

Несмотря на свои недостатки, абстракции очень полезны. Действительно, они создают новые проблемы, но разум отвечает на них удвоением усилий, пока мышление не достигает такой степени изощренности и утонченности, которая была бы невообразима в рамках традиционного типа. Изменяющийся мир не может предложить такой определенности и стабильности, как неизменяющийся, но критический тип мышления способен произвести гораздо более ценное знание. Абстракции порождают бесконечное разнообразие взглядов; и если есть достаточно эффективный метод осуществить выбор, критический тип способен гораздо ближе подойти к познанию действительности, чем традиционный тип, который имеет в своем распоряжении только одну интерпретацию.

Критический процесс

Основной функцией критического типа может считаться выбор из нескольких возможностей. Каким образом это осуществляется? Основываясь на рассуждениях, которые приводятся в Приложении, можно выделить два момента.

Во-первых, поскольку существует расхождение между мышлением и действительностью, очевидно. что один набор объяснений лучше подойдет к данной ситуации, чем какой-то другой. Не все результаты одинаково благоприятны, и не все объяснения одинаково обоснованы. Действительность побуждает делать выбор и дает критерий оценки выбора. Во-вторых, так как наше представление о действительности несовершенно, критерий оценки не вполне нам доступен. В результате люди могут совершать неправильный выбор, и, даже если они, по их мнению, делают выбор правильный, с ними не все могут согласиться. Более того, правильный выбор представляет лучшую из доступных альтернатив, но не лучшее возможное решение. Новые идеи и интерпретации могут возникать в любое время. Они тоже обречены быть несовершенными, и, когда эти несовершенства становятся очевидны, их отбрасывают. Нет окончательного ответа, истины в последней инстанции, возможно только постепенное приближение к нему. Из этого следует, что осуществление выбора предполагает постоянный процесс критического анализа, а не метафизическое приложение установленных правил.

Я говорю о критическом типе мышления, чтобы подчеркнуть эти два момента. Это выражение не должно пониматься в том смысле, что в изменяющемся обществе каждый человек обладает широтой взглядов и критическим мышлением. И в этом типе общества люди могут упорно стоять на одной точке зрения, но даже и в этом случае они по крайней мере знают, что существуют и другие точки зрения, те, которые они отвергают. Традиционный тип мышления воспринимает все объяснения некритично, но в изменяющемся обществе невозможно представить, чтобы кто-то сказал: «Мир таков, а следовательно, он не может быть иным». Люди должны подкреплять свои взгляды доказательствами, иначе они никого не убедят, кроме самих себя, а верить безоговорочно в идею, нс принимаемую никем, есть форма сумасшествия. Даже те, кто убежден, что обладает истиной в последней инстанции, должны принимать во внимание возможные возражения и защищать себя от критики.

Критический тип мышления – это больше, чем подход: это существующее положение вещей. Он означает ситуацию, в которой имеется большое число различных интерпретаций: у каждой интерпретации свои защитники, которые стремятся ее пропагандировать. Если традиционный тип мышления представляет интеллектуальную монополию, то критический тип можно назвать интеллектуальным соревнованием. Это соревнование 'является определяющим, независимо от отношения конкретных личностей или теоретических направлений. Некоторые из конкурирующих идей гипотетические и открыты для критики; другие же догматичны и не терпят возражений. Можно предположить, что мышление было бы критическим, только если бы люди были абсолютно рациональны, что противоречит нашей основной посылке.

Критический подход

Можно показать, что критический подход лучше, чем догматический, годится для ситуации меняющегося мира. Гипотетические мнения не обязательно истинны, а догматические не всегда ложны. Но когда наличествуют противостоящие друг другу точки зрения – эта ситуация невыгодна для догматического подхода, он может потерять свою силу убеждения. Критика здесь опасность, а не помощь. Напротив, критическому подходу только на пользу критика: точка зрения меняется, модифицируется, шлифуется до тех пор, пока не истощится запас полезных замечаний. То, что получается в результате этого сурового обращения. скорее всего будет лучше, чем первоначальный вариант.

Критика по природе своейнеприятна и нежелательна. И если уж с ней мирятся, то потому только, что она полезна. Из этого следует, что отношение людей во многом зависит от того, насколько налажен критический процесс; и наоборот, отношение людей влияет на критический процесс. Это круговое, рефлексивное' отношение; оно и придает критическому типу мышления его динамический характер в противоположность статическому постоянству традиционного типа. Эффективность критики разнится в зависимости от предмета и цели мыслительного процесса. Таким образом, можно предположить, что для одних областей критический подход будет более важен, для других – менее.

Научный метод

Критический процесс наиболее эффективен в естественных науках. Научный метод выработал свои неписаные правила и условности, которые принимаются всеми участниками. Одно из этих правил гласит, что ни один человек, как бы талантлив и честен он ни был. не может в совершенстве что-либо постичь; все теории должны отдаваться на суд всей научной общественности. В результате этот межличностный процесс должен достичь такой степени объективности, которая была бы невозможна для мыслителя-одиночки.

Ученые отличаются таким глубоким критическим подходом не потому, что они более рациональны или терпимы, чем обычные люди. но потому, что научную критику труднее отбросить, чем другие формы критики: их отношение – скорее результат критического процесса, а не его причина. Эффективность научной критики определяется сочетанием ряда факторов. С одной стороны, природа предоставляет легкодоступные и надежные критерии, на основе которых можно оценивать значимость теорий; с другой стороны, имеется сильный соблазн принять эти критерии и следовать им: природа живет независимо от наших желаний, и мы не можем использовать ее себе во благо, пока не познаем сначала ее законов. Научное знание не только помогает установить истину; оно также помогает нам жить. Люди могли бы счастливо жить в уверенности, что Земля плоская, не обращая никакого внимания на опыты Галилея. Столь убедительными его аргументы сделало золото и серебро, найденное в Америке. Он не думал ни о каких практических результатах, более того, их бы и не было, если бы научные исследования ограничивались чисто практическими задачами. Однако они являются высшим доказательством научного метода: только потому, что существует реальная действительность, и потому, что человеческое знание о ней несовершенно, наука смогла обнаружить определенные факты действительности, о существовании которых люди и не подозревали.

Вне царства явлений природы критика менее эффективна. В метафизике, философии и религии критерии оценки отсутствуют; в общественных науках не так силен соблазн им следовать. Природа живет по своим собственным законам, независимо от наших желаний; на общество, однако, могут оказать воздействие общественные теории. В естественных науках, чтобы быть эффективными, теории должны быть истинны; совершенно не обязательно, они должны быть истинными в общественных науках. Короче, люди склонны поддаваться воздействию теорий. В этой области научные законы менее строги, и в результате страдает межличностный процесс. Теории, которые стремятся переделать мир, могут рядиться в научные одежды, с тем чтобы прикрываться авторитетом науки, не следуя, однако, ее законам. Критический процесс не может здесь особенно помочь, так как в данном случае нет такого согласия относительно цели исследования, как в случае с естественными науками. Существуют два критерия оценки теорий: истинность и эффективность, – и они здесь не совпадают.

Чтобы преодолеть эту сложность, большинство сторонников научного метода предлагает с удвоенными усилиями внедрять принципы и критерии, выработанные естественными науками. Карл Поппер выдвинул теорию единства науки: те же методы и критерии применимы и к природным, и к социальным явлениям.

В «Алхимии финансов» я показал, что считаю эту теорию несовершенной. Существует основополагающее различие между предметами этих двух наук:

предмет общественных наук обладает рефлексивной природой, а рефлексивность снимает различие между утверждением и фактом, благодаря которому критический процесс в естественных науках столь эффективен. Само выражение «общественные науки» неправомерно; представляется, что более точно было бы сравнить изучение общественных явлений с алхимией, потому что изучаемое явление может принимать любую форму в соответствии с желанием экспериментатора, что невозможно проделать с природными сущностями. Если назвать общественные науки алхимией, это больше поможет критическому процессу, чем теория единства науки. В этом случае мы исходим из того, что истина и эффективность не совпадают, и это не даст общественным наукам паразитировать на авторитете естественных наук. Это открыло бы пути исследования, которые в настоящий момент закрыты: различие предметов оправдывает различие подходов. Общественные науки неизмеримо пострадали от того, что пытались слишком рабски подражать естественным наукам.

Демократия

Если отбросить принцип объективности, то каким же образом нужно оценивать общественные теории? Искусственное различение между научными теориями, которые ставят своей целью описание общества таким, какое оно есть, и политическими, которые стремятся решить, каким оно должно быть, исчезает, оставляя массу места для различий во мнениях. Различные взгляды делятся на два больших класса: один представляет те, которые предлагают застывшую формулу; другой видит организацию общества зависимой от решения его членов. Так как мы не занимаемся рассмотрением научных теорий, нет объективного способа решить, какой подход является правильным. Можно продемонстрировать, однако, что последний представляет критический подход, в то время как первый – нет.

Догматические социальные проекты исходят из того, что общество подчиняется неким объективным законам, независимым от деятельности людей; более 'того, они утверждают, что познали эти законы. Это делает их невосприимчивыми ко всем положительным коррективам со стороны критического процесса. Напротив, они должны активно стремиться к подавлению альтернативных точек зрения, потому что можно требовать всеобщего подчинения и принятия только путем запрещения критики и предотвращения появления новых идей: короче говоря, путем истребления критического типа мышления и торможения изменений. Если, напротив, людям позволено самим решать вопросы общественной организации, решения нс обязательно должны быть окончательными: они могут быть пересмотрены в рамках того же критического процесса. Все свободны выражать свои взгляды, и, если критический процесс эффективен, точка зрения, которая в результате побеждает, может приблизиться к наилучшему выражению интересов участников. Это принцип демократии.

Чтобы демократия правильно функционировала, необходимо выдерживать некоторые условия, сопоставимые с теми. которые обеспечили успех научному методу: прежде всего, должен быть критерий, по которому можно было бы оценивать противоположные идеи, и, во-вторых, должно быть общее желание придерживаться этого критерия. Первая предпосылка создается институтом голосования, гарантируемым конституцией, а вторая – верой в демократию как образ жизни. Разнообразия мнений еще недостаточно для того, чтобы была демократия; когда различные группировки принимают противоположные догмы, результатом будет не демократия, а гражданская война. Люди должны верить в демократию как идеал: они должны считать, что важнее принимать решения конституционным путем, чем добиваться победы своей точки зрения. Это условие будет удовлетворено, только если демократия действительно обеспечит лучшее общественное устройство, чем диктатура.

Здесь наблюдается круговое отношение: демократия может служить идеалом, только если она эффективна, и она может быть эффективна, только если ее все принимают в качестве идеала. Это отношение неизбежно раскрывается через рефлексивный процесс, в котором достижения демократии подкрепляют демократию как идеал, и наоборот. Демократию нельзя ввести указом.

Поражает сходство с наукой. Принцип объективности и эффективность научного метода также взаимозависимы. Наука опирается на свои открытия: они более красноречиво говорят в ее пользу, чем любые слова. Чтобы существовать, демократия также должна приносить положительные плоды: эффективную экономику, интеллектуальные и духовные стимулы, политическую систему, которая отвечала бы человеческим устремлениям лучше, чем другие формы правления.

Демократия может дать все это. Она высвобождает то, что можно назвать позитивной стороной несовершенного знания, а именно творчество. Нельзя заранее сказать, что оно принесет. Непредвиденные результаты, так же как в науке, могут быть и положительными и отрицательными. Прогресс не гарантируется. Все зависит от участников, от действующих лиц. Невозможно предсказать результаты их мыслительного процесса. Вера в демократию как в идеал – необходимое, но недостаточное условие ее существования. Поэтому как идеал демократия весьма ненадежна. Ее нельзя укрепить путем искоренения конкурирующих точек зрения; ее успех невозможно гарантировать, даже если наличествует всеобщая приверженность идеалу. Она зависит от творческой энергии тех, кто в ней участвует. И тем не менее, чтобы победить, она должна восприниматься как идеал. Те, кто верит в демократию, должны соединить свою веру с творчеством и надеяться, что это принесет желаемые результаты.

Поиски определенности

Демократия как идеал не вполне совершенна. Ей не хватает определенной программы, четко обозначенной цели. Конечно, об этих недостатках не приходится и говорить, когда нет самой демократии. Как только люди получают свободу преследовать альтернативные цели, они сталкиваются с необходимостью решать, каковы же их цели. И вот здесь критический подход не вполне удовлетворителен. Считается, что люди будут стремиться максимально повысить свое материальное благосостояние. Это действительно так до некоторой степени, но только до некоторой. У людей есть и другие устремления, идущие дальше одного лишь материального достатка. Но они могут проявиться в полной мере только после того, как удовлетворены материальные нужды. Впрочем, часто эти устремления заслоняют узкий корыстный интерес. Одним из таких устремлений является потребность творить. Однако похоже, что в западном обществе материальный интерес будет преследоваться еще долго после того, как полностью будут удовлетворены материальные потребности, потому что эта погоня удовлетворяет потребность в творчестве. В других обществах богатство стояло гораздо ниже в иерархии ценностей, и поэтому творческая потребность нашла другие средства выражения. Например, в Восточной Европе поэзией и философией люди интересуются гораздо больше, чем на Западе.

Есть еще одна группа потребностей, которую критический подход совершенно не способен удовлетворить. Это поиски определенности. Естественные науки могут делать однозначные выводы, потому что имеют в своем распоряжении объективные критерии. Общественным наукам гораздо сложнее, потому что объективности мешает рефлексивность, и когда требуется выработать надежную систему ценностей, критический подход бесполезен. Очень трудно возводить систему ценностей на фундаменте личности. Во-первых, личности подвержены самой большой неопределенности – смерти. Во-вторых, они являются частью ситуации, внутри которой они должны действовать. Практически невозможно, чтобы один человек разработал свою собственную систему ценностей. В основном система ценностей наследуется или заимствуется из других источников; критический пересмотр ее, который может осуществить каждый, лишь скользит по поверхности.

Традиционный тип мышления гораздо лучше приспособлен для решения этой задачи. Он не различает верования и действительность: религия, или ее первобытный вариант, анимизм, охватывает всю мыслительную сферу и требует нерассуждающей лояльности. Неудивительно, что люди тоскуют об утерянном рае первобытного блаженства! Догматические идеологии обещают удовлетворить это желание. Проблема в том, что это возможно, только если избавиться от противоречащих представлений. Это делает догматические идеологии почти такими же опасными для демократии, как опасно для традиционного типа мышления существование альтернативных объяснений.

Успех критического типа мышления в других областях может помочь свести к минимуму важность, придаваемую догматическим представлениям. Существует область жизненных интересов, а именно материальные условия жизни, где возможно-достижение очевидных положительных результатов. Разум обычно сосредоточивает свои усилия там, где они могут принести результаты, обходя менее перспективные вопросы. Вот почему бизнес считается важнее поэзий в западном обществе. Пока идет развитие материальной сферы жизни и повышение жизненного уровня и пока это воспринимается как нечто положительное – власть догмы может быть ограничена.

Открытое общество


Совершенная конкуренция

Трудно вообразить общество, обладающее крайней степенью изменчивости. Конечно, общество должно иметь какую-то постоянную структуру, в противном случае как бы оно могло поддерживать сложнейшие отношения цивилизации? И тем не менее такое общество можно не только постулировать: оно уже подробно и широко изучалось в рамках теории совершенной конкуренции. Совершенная конкуренция обеспечивает для экономических единиц альтернативные ситуации, которые лишь отчасти уступают тем, которые они имеют в настоящий момент. В случае малейшего изменения обстоятельств экономические единицы готовы быстро отреагировать. При этом их зависимость от существующих отношений поддерживается на минимальном уровне. Результатом является общество, обладающее крайней степенью изменчивости, но которое в то же время может и совсем не изменяться.

Я принципиально не согласен с теорией совершенной конкуренции, но я использую ее в качестве отправной точки, потому что она имеет отношение к концепции общества крайней степени изменчивости. Объясняя,-[12] чем я не согласен с подходом классической экономики, я могу пролить больше света на это понятие, чем если бы я пытался рассматривать его отдельно. Мое основное возражение теории совершенной конкуренции состоит в том, что она предполагает статическое[13] равновесие, в то время как я считаю, что открытое общество должно находиться в состоянии динамического неравновесия.

Совершенная конкуренция описывается экономической теорией следующим образом: большое число индивидов, каждый со своей собственной шкалой ценностей, сталкиваются с большим количеством альтернатив. из которых они могут свободно выбирать. Если каждый человек осуществляет свой выбор рационально, он в результате выберет себе то, что ему действительно подходит и нравится. Затем классическая теория доказывает, что благодаря большому количеству альтернатив выбор одного индивида не мешает другим индивидам осуществлять свой выбор, таким образом, совершенная конкуренция означает положение, которое максимально обеспечивает благополучие каждого.

На самом доказательстве этого утверждения я остановлюсь ниже; давайте сначала рассмотрим исходные посылки. Теория строится на том, что существует большое количество единиц, каждая из которых обладает точным знанием и мобильностью. У каждой единицы своя собственная шкала преференций, и каждой дается определенная шкала возможностей. Даже поверхностное рассмотрение показывает, что эти посылки совершенно нереалистичны. Недостаток точного знания является одним из исходных пунктов этого изучения, а также научного метода в целом. Совершенная мобильность отрицает основной капитал и специализацию труда, которые являются неотъемлемыми частями капиталистического способа производства. Экономисты так долго терпели эти неприемлемые предположения потому, что они приносили очень желаемые результаты. Во-первых, экономика таким образом получала статус науки, сравнимой с физикой. Сходство между статическим[14] равновесием совершенной конкуренции и ньютоновской термодинамикой не случайно. Во-вторых, доказывалось, что совершенная конкуренция повышает благосостояние каждого.

В действительности условия приближаются к условиям совершенной конкуренции только тогда, когда новые идеи, новая продукция, новые методы, новые преференции держат людей и капитал в движении. Мобильность имеет свои недостатки: передвижение не обходится даром. Однако люди все-таки постоянно находятся в движении, привлекаемые лучшими возможностями, или стронутые с места изменившимися обстоятельствами, а как только они трогаются с места, они, естественно, ориентируются на более привлекательные возможности. Они не обладают точным знанием, но, находясь в движении, они узнают о большем количестве альтернатив, чем если бы они всю жизнь сидели на одном месте. Они, конечно, возражают, когда на их место претендуют другие люди, но, зная о таком большом количестве других возможностей, они не так сильно прикованы к своей нише, и им труднее получить поддержку от тех, кто фактически или потенциально находится в подобном положении. Так как люди перемещаются чаще, у них развивается определенная легкость приспособления, что снижает важность специальных навыков, которые они могли приобрести. То, что можно назвать «эффективной мобильностью», заменяет нереалистичное понятие совершенной мобильности, и критический тип мышления занимает место точного знания. Результатом является не совершенная конкуренция, как она определяется в экономической науке, но состояние, которое я буду называть эффективной конкуренцией. От совершенной конкуренции ее отличает то, что ценности и возможности постоянно меняются.

Если равновесие когда-нибудь будет достигнуто, то условия эффективной конкуренции перестанут действовать. Каждая единица будет занимать определенное положение, менее доступное для других просто потому, что человек, занимающий его, будет за него бороться. Поскольку он выработал уже определенные навыки и умения, перемещение на другое место будет ему невыгодно. Он изо всех сил будет сопротивляться любым поползновениям на его место; в случае необходимости он скорее пойдет на потери в зарплате, чем уйдет с этого места, особенно принимая во внимание то, что ему непременно придется столкнуться еще с чьим-то законным интересом. Имея в. виду его укрепленную позицию, а также жертвы, на которые он готов идти, чтобы защищать ее, постороннему будет трудно конкурировать с ним. И вместо практически бесконечных возможностей, каждая единица тогда будет более или менее привязана к существующему положению вещей. А не будучи наделены абсолютным знанием, они могут даже не осознавать, какие возможности они упускают. Как это далеко от совершенной конкуренции!

Нестабильность

Интересно посмотреть, чем отличается наш. анализ совершенной конкуренции от классического. До некоторой степени я это уже сделал в «Алхимии финансов», но там я не так определенно и убедительно высказался, как мог бы. Я не утверждал того, что в обществе крайней степени изменчивости ценности в целом рефлексивны; я просто выбрал несколько проявлений рефлексивности и показал, как они могут приводить к нестабильности. Возможно, самый убедительный пример был связан с валютной биржей, где я показал, что в условиях свободно колеблющегося обменного курса спекулятивные сделки приобретают прогрессивно увеличивающийся вес, и параллельно биржевая игра приобретает менее хаотический характер, приводя к прогрессивно увеличивающимся колебаниям в обменном курсе до тех пор, пока в конце концов система не разрушится.

Если мое утверждение, что ценности в целом имеют рефлексивный характера истинно, из этого следует, что нестабильность является всеобщей проблемой в открытом обществе. Это суждение прямо противоречит классической теории совершенной конкуренции, которая предполагает, что нормальное преследование личного интереса обеспечивает равновесие. Вместо равновесия свободная игра рыночных сил приводит к вечному процессу изменения конъюнктуры, в котором одни эксцессы сменяют другие. При определенных условиях, особенно в тех случаях, когда это связано с кредитами, диспропорция может увеличиваться, пока не наступит перелом. Это мало похоже на статическое равновесие совершенной конкуренции, при которой рациональное преследование собственных интересов приносит наибольшее благо наибольшему числу, людей.

Этот вывод открывает ящик Пандоры. Классический анализ полностью основывается на частном интересе, но если преследование частного интереса не приводит к стабильности системы, встает вопрос: достаточно ли частного интереса для обеспечения выживания системы? Ответом будет громогласное «нет». Как я уже писал в «Алхимии финансов», стабильность финансовых рынков может быть обеспечена только путем какого-то регулирования. И как только мы делаем стабильность целью политики, возникают другие достойные цели. Конечно, в ситуации стабильности также должна быть сохранена конкуренция. Общественная политика, направленная на сохранение стабильности и конкуренции и бог знает чего еще, находится в противоречии с принципом свободной конкуренции. Что-то одно наверняка неправильно.

Девятнадцатый век можно считать временем, когда свободная конкуренция была общепринятым и фактически господствующим экономическим порядком на большей части земного шара. Ясно, что она не характеризовалась равновесием «но экономической теории». Это был период бурного экономического роста, во время которого развивались новые формы экономической организации и границы экономической активности раздвигались по всем направлениям. Старая структура экономического регулирования была разрушена. Рост был таким бурным, что на планирование просто не было времени; все так резко менялось, возникали дотоле неизвестные явления, с которыми никто не знал. как обращаться. Государственный механизм был не приспособлен к тому, чтобы взять на себя дополнительные задачи; он едва справлялся с поддержанием законности и порядка в безмерно разросшихся городах и на раздвигающихся границах.

Как только скорость роста замедлилась, механизмы государственного регулирования начали догонять требования, к ним предъявляемые. Стали собирать статистические данные, взимать налоги и бороться с самыми вопиющими аномалиями и злоупотреблениями свободной конкуренции. У стран, только встававших на путь индустриализации, перед глазами был пример их предшественников. Впервые государство оказалось в положении, когда оно могло эффективно осуществлять регулирование промышленного развития, и люди получили реальную возможность выбирать между свободной конкуренцией и планированием. Это явилось концом золотой эры свободной конкуренции: сначала появился протекционизм, а потом и другие формы государственного регулирования.

Недавно принцип свободной конкуренции пережил мощное возрождение. Президент Рейган вызвал волшебного духа рынка, а Маргарет Тэтчер провозгласила политику «выживает сильнейший». Снова сейчас мы живем во времена быстрых перемен, особенно в Европе. Здесь не место обсуждать политические рецепты, я это сделаю ниже. Единственное, что мне хотелось бы подчеркнуть в этой главе, что узкий частный интерес не обеспечивает адекватной системы ценностей, которая позволила бы нам справиться с политическими вопросами сегодняшнего дня. Нам необходимо подумать о пересмотре нашей системы ценностей, принять что-то, ориентирующее на выживание системы, а не просто на личное процветание.

Свобода

Эффективная конкуренция не обеспечивает состояния равновесия, но она максимально увеличивает индивидуальную свободу путем уменьшения зависимости равновесия от существующих отношений. Свобода обычно рассматривается как право или система прав – свобода слова, передвижения, вероисповедания, – гарантируемая законом или конституцией. Это слишком узкий взгляд. Я бы придал этому слову более широкое значение. Под свободой я понимаю возможность альтернативы. Если альтернативы данному положению индивида намного менее привлекательны, чем то, что он имеет, или если изменение положения связано с большой затратой усилий и жертвами, люди остаются в зависимости от существующего положения и подвергаются всевозможным ограничениям, оскорблениям и эксплуатации. Если в их распоряжении есть альтернативы, которые ненамного хуже того, что имеется, они свободны от этой зависимости. Как только их что-то не устраивает, они просто уходят. Свобода в данном случае является функцией человеческой способности менять свое положение. Свобода максимальна, когда имеются более или менее равноценные варианты.

Это очень отличается от распространенного представления о свободе, но ведь свобода обычно воспринимается как идеал, а не как факт. В качестве идеала свобода-обычно ассоциируется с жертвой. В качестве факта она представляет собой возможность поступать в соответствии со своими желаниями без необходимости жертвовать чем-то ради этого. Люди способны на большие жертвы, ради свободы; они могут упрямо принимать самостоятельные решения даже в ущерб себе. Таким образом, общество не обязательно должно обладать крайней степенью изменчивости, чтобы люди могли осуществлять выбор. Но в таком обществе свобода не предполагает жертв: это свершившийся факт.

Люди, которые верят в свободу как идеал, могут страстно бороться за него, но это не значит, что они понимают, за что именно борются. Поскольку он служит им в качестве идеала, они часто рассматривают его как абсолютное благо. Однако свобода не лишена нежелательных аспектов. Когда жертвы принесли плоды и свобода достигнута, эти отрицательные черты могут стать более явными, чем когда свобода была только идеалом. Ореол героизма рассеян, солидарность, основанная на общем идеале, рассыпалась. Остается множество индивидов, каждый из которых преследует свой собственный интерес, как он его себе представляет. Эго может совпадать или не совпадать с общественным интересом. Именно такая свобода существует в открытом обществе, и те, кто боролся, за нее как идеал, могут быть разочарованы.

Частная собственность

Свобода, как мы ее определили выше, распространяется не только на человека, но и на все остальные средства производства. Земля и капитал также могут быть «свободны'' в том смысле, что они не закреплены жестко за определенным делом или проектом и у владельца всегда имеется выбор из несущественно различающихся вариантов. Это является необходимой частью института частной собственности.

Факторы производства всегда используются в сочетании с другими факторами, так что любое изменение в использовании одного фактора непременно должно сказаться на других. Следствием этого является то, что материальные ценности никогда не бывают действительно частными; они всегда связаны с ущемлением интересов других людей. Эффективная конкуренция снижает зависимость одного фактора от другого, а если предположить, что возможна совершенная конкуренция, хотя это нереалистично, зависимость исчезает совсем. Это освобождает собственников средств производства от всякой ответственности по отношению к другим участникам и обеспечивает теоретическое оправдание рассмотрению частной собственности в качестве основополагающего права.

Можно видеть, что понятие частной собственности нуждается в теории совершенной конкуренции для своего оправдания. Но так как неограниченной мобильности и точного знания не существует, собственность не только дает права, но и налагает обязанности по отношению к обществу.

Эффективная конкуренция также защищает институт частной собственности, но более изощренно. Социальные результаты индивидуальных решений размыты. а их неблагоприятные последствия смягчаются способностью действующих факторов обращаться в свою противоположность. Социальные обязанности, налагаемые богатством, соответственно весьма неопределенны и общи, и вряд ли могут быть серьезные возражения против частного владения и управления собственностью, особенно если альтернативная общественная собственность имеет худшие недостатки. Но, в противоположность классическому анализу, частнособственнические права не могут рассматриваться в качестве абсолютных, потому что речь здесь идет не о совершенной, а об эффективной конкуренции.

Общественный договор

Когда свобода существует фактически, характер общества полностью определяется решениями, принимаемыми его членами. В то время как в органическом обществе положение членов может рассматриваться только по отношению к целому, теперь целое бессмысленно само по себе и может осознаваться только в категориях личностных решений. Чтобы подчеркнуть этот контраст, я употребляю термин «открытое общество». Общество этого типа скорее всего будет открытым и в более распространенном-смысле – в том смысле, что люди могут становиться его членами и покидать его по собственному желанию, но это непринципиально для моего понимания.

В цивилизованном обществе люди участвуют во многих отношениях и связях. В то время как в органическом обществе эти отношения регулируются традицией, в открытом обществе их определяют решения индивидов: они регулируются писаным и неписаным договором. Договорные обязательства заменяют традиционные.

Традиционные отношения закрыты в том смысле, что их условия не поддаются контролю заинтересованных сторон. Например, наследование земли предопределено; также предопределены отношения между крепостным и помещиком. Отношения закрыты также в смысле, что они относятся только к тем, кто непосредственно связан с ними, и не касаются никого больше. Договорные отношения открыты в том смысле, что условия обсуждаются заинтересованными сторонами и могут быть изменены по взаимному согласию. Они также открыты в том смысле, что договаривающиеся стороны могут быть заменены другими. Договоры часто известны общественности, и в случае возникновения сильных расхождений между различными однотипными договоренностями они корректируются конкуренцией.

В некотором смысле различие между традиционными и договорными отношениями соотносится с различием между конкретным и абстрактным мышлением. Тогда как традиционные отношения включают только тех, кто с ними непосредственно связан, договорные условия можно считать универсальными.

Если отношения определяются участниками, тогда принадлежность к различным институтам, составляющим цивилизованное общество, также должна быть предметом договора. Именно эта линия рассуждений привела к концепции общественного договора. В том виде, как эта концепция была первоначально изложена Руссо, она не имеет ни теоретической, ни исторической обоснованности. Было бы заблуждением определять общество как договор, свободно заключаемый совершенно независимыми индивидами, и было бы анахронизмом приписывать исторический генезис цивилизованного общества подобному договору. Тем не менее концепция Руссо схватывает сущность открытого общества так же четко, как аллегория Менениуса Агриппы раскрывает сущность органического общества.

Открытое общество может рассматриваться как теоретическая модель, в которой все отношения имеют договорный характер. Существование институтов с обязательным или ограниченным членством ни в коем случае не перечеркивает эту интерпретацию. Индивидуальная свобода существует до тех пор, пока есть несколько различных институтов с приблизительно одинаковым статусом, открытые для каждого так, чтобы он мог выбирать между ними. Это истинно, даже если некоторые из этих институтов, такие, как государство, предполагают обязательное участие, а другие, как социальные клубы, открыты только для избранных. Государство не имеет возможности подавлять индивидов, потому что они могут разорвать договор, эмигрировав, а если человека не принимают в один клуб, он всегда может пойти в другой.

Открытое общество не дает всем равных возможностей. Напротив, если капиталистический способ производства соединяется с частной собственностью, непременно возникает большое неравенство, которое, будучи предоставлено само себе, имеет тенденцию увеличиваться, а не уменьшаться. Открытое общество не обязательно бесклассовое: собственно, почти невозможно представить его таковым. Как же примирить существование классов с идеей открытого общества? Ответ прост. В открытом обществе классы – это просто различные социальные слои. При наличии высокого уровня социальной мобильности не может быть классового сознания того типа, о котором говорил Карл Маркс. Его концепция верна только для закрытого общества, и я более подробно рассмотрю ее в соответствующей главе.

Этот прекрасный новый мир

Позвольте мне довести понятие открытого общества до его логического завершения и показать, как будет выглядеть общество предельной изменчивости. Альтернативы будут доступны во всех областях жизни: в личных отношениях, в области мнений и идей, производственных процессов и материалов, социальной и экономической организации и т.д. При этом индивид будет занимать ведущее положение. Члены органического общества не обладают совсем никакой индивидуальностью: в обществе, не обладающем предельной степенью изменчивости, общепринятые взгляды и установленные отношения все еще ограничивают проявление человеческой индивидуальности, но в открытом обществе ни одно из существующих отношений или обязательств не является абсолютным, и отношение человека к нации, семье и окружающим людям полностью зависит от его собственных решений. Обращаясь к противоположной стороне медали, можно видеть, что постоянство социальных взаимоотношений исчезает: органическая структура общества разрушается до того предела, когда составляющие ее атомы, отдельные индивиды, могут беспрепятственно передвигаться по собственному желанию.

Каким образом индивид осуществляет выбор из имеющихся возможностей, является предметом экономики. Экономический анализ, таким образом, дает удобный исходный пункт – остается только продолжить его. В мире, где каждому действию предшествует процедура выбора, экономическое поведение характеризует все сферы деятельности. Это не значит, что люди непременно придают большее значение материальным вещам, чем духовным, художественным или нравственным ценностям, а значит лишь то, что все ценности могут быть переведены в денежное выражение. Это распространяет принципы рыночного механизма на такие удаленные сферы, как искусство, политика, общественная жизнь, секс и религия. Не все, что ценно, может продаваться и покупаться, поскольку существуют ценности сугубо личностные и поэтому не подлежащие обмену (например, материнская любовь);

другие теряют свою значимость в процессе обмена (например, репутация); и третьи, которыми невозможно торговать либо физически, либо потому что это незаконно (например, погода или политические назначения), но объем рыночного механизма расширяется до предела. Даже там, где действия рыночных сил регулируются законодательством, само это законодательство будет складываться в результате процессов, сходных с процессами рыночного выбора.

Появляются возможности, которые раньше нельзя было и вообразить. Эвтаназия, генная инженерия, воздействие на человеческую психику перешли в практическую плоскость. Стало возможным разбивать на составляющие элементы и воспроизводить искусственно самые сложные человеческие функции. Такое ощущение. что все возможно, пока не доказано обратное.

Вероятно, самой поразительной чертой общества предельной изменчивости является упадок межличностных отношений. Межличностные человеческие отношения связаны с привязанностью к определенному человеку. В таком обществе друзья, соседи, мужья и жены станут если не взаимозаменяемыми, то по крайней мере легко заменяемыми на практически равноценные альтернативы; они будут выбираться на основе.

Дефицит цели

Когда мы выходим за рамки непосредственного удовлетворения индивида, мы видим, что открытое общество страдает от «дефицита цели». Я вовсе не хочу сказать, что нельзя найти совсем никакой цели, но только то, что каждый индивид должен искать и находить свою цель в себе и для себя.

Это та самая обязанность, которую я подразумевал, когда говорил о бремени, которое несут люди в открытом обществе. Они могут пытаться найти себе большую цель. 'присоединившись к какой-то группе или посвятив себя служению какому-то идеалу. Но добровольные организации не обладают таким же уютным и успокоительным свойством однозначности и стабильности, как органическое общество. Ведь в случае открытого общества человек принадлежит к какой-то группе в результате сознательного выбора, а разве не трудно быть беззаветно преданным какой-то одной группе, когда столь велик выбор других? Даже если человек и предан группе, это не значит, что группа предана ему: существует постоянная опасность, что тебя отвергнут.

То же самое касается идеалов. Религиозным и общественным идеалам приходится конкурировать друг с другом, поэтому им и не хватает этой всеобъемлющей завершенности, которая позволила бы людям принимать их безоговорочно. Приверженность какому-либо идеалу становится точно таким же вопросом. выбора, как и принадлежность к какой-либо группе. Индивид остается обособленным и самостоятельным. Его приверженность определенному идеалу означает не жесткое подчинение выбору, а лишь факт сознательного выбора. То, что этот выбор осуществляется сознательно, определяет характер взаимосвязи между индивидом и принятым идеалом.

Потребность найти цель для себя и в себе самом ставит индивидов в затруднительное положение. Очевидно, что человек – самая слабая единица из всех составляющих общество и имеет более короткую продолжительность жизни, чем большая часть институтов, зависящих от него. Сами по себе люди – очень непрочный фундамент для того, чтобы строить на нем систему ценностей, достаточную для поддержания структуры, которая их переживет и которая»должна представлять большую ценность в их глазах, чем их собственная жизнь и благосостояние. Однако подобная система ценностей нужна для того, чтобы поддерживать открытое общество.

Неадекватность человека как источника ценностей может находить различное выражение. Одиночество, чувство неполноценности, вины, пустоты и тщетности могут быть прямо связаны с отсутствием цели. Такие психические расстройства обостряются человеческой склонностью считать себя лично ответственным за эти ощущения вместо того, чтобы помещать свои личные трудности в общественный контекст. Психоанализ бессилен в этом отношении: каково бы ни было его терапевтическое значение, его избыточное сосредоточение на личности скорее обостряет проблемы, которые пытается вылечить.

Чем большим богатством и властью обладает человек, тем сложнее у него проблемы. Люди, которым приходится сводить концы с концами, часто не могут себе позволить остановиться и задаться вопросом о смысле жизни. Но то, что я назвал «положительным аспектом неточного знания», способно сделать открытое общество обществом всеобщего благосостояния, что и поставит проблему со всей остротой. Может настать момент, когда даже принцип удовольствия окажется под угрозой: люди вдруг перестанут получать достаточно удовольствия от результатов своего труда, так что приложенные для достижения этих результатов усилия не будут больше казаться им оправданными. Конечно, создание богатства само по себе может быть правомерно как форма творческой деятельности; но когда дело доходит до наслаждения плодами, начинают проявляться признаки гиперемии.

Тех, кто не способен найти цель в самих себе, может привлечь догма, которая дает человеку готовый набор ценностей и обеспечивает ему определенное место в мире. Один из способов избавиться от проблемы дефицита цели – отказаться от открытого общества. Когда свобода становится непереносимым бременем, закрытое общество может прийти как спасение.

Догматический тип мышления

Мы видели, что критический тип мышления возлагает бремя определения того, что правильно, что неправильно, что истинно, что ложно, непосредственно на человека. Так как человеческое понимание несовершенно, встает масса крайне важных вопросов, особенно тех, которые касаются человеческого отношения к миру и его места в обществе, на которые он или она не могут дать окончательного ответа. Неопределенность трудно выносима, и человеческий разум скорее всего пойдет на все что угодно, лишь бы избежать ее.

Такой способ избежать неопределенности существует: это догматический тип мышления. Здесь главенствующей становится доктрина, которая, как считается, исходит не из личностного источника. Таким источником может быть традиция или идеология,, победившая в конкуренции с другими идеологиями. «В любом случае она провозглашается в качестве верховного арбитра для враждующих взглядов: те, которые согласуются с ней, – принимаются, противоречащие ей – отвергаются. Нет необходимости взвешивать альтернативы: выбор уже сделан. Не остается ни одного вопроса без ответа; пугающий спектр неопределенности больше не существует.

Догматический тип мышления имеет много общего с традиционным типом. Постулируя авторитет, который является источником всякого знания, он пытается сохранить или воссоздать восхитительную простоту мира, в котором господствующая точка зрения не подвергается сомнению. Но именно недостаток простоты отличает его от традиционного типа. При традиционном типе неизменность является общепризнанным фактом; при догматическом типе это постулат. Вместо единственного общепринятого взгляда существует много различных интерпретаций, но только одна из них согласуется с постулатом. От других надо отказаться. Ситуация осложняется тем, что догматический тип не может признать, что он пользуется постулатом, потому что это подорвет непререкаемый авторитет, который он стремится установить. Чтобы преодолеть эту трудность, могут потребоваться невероятные умственные ухищрения. Как бы он ни пытался, догматический тип не может воссоздать условия, в которых существовал традиционный тип. Существенным пунктом различия является следующее: подлинно неизменный мир не может иметь истории. Как только появляется осознание прошлых и настоящих конфликтов, объяснения теряют свою силу неизбежности. Это означает, что традиционный тип мышления ограничивается ранними этапами человеческого развития. Возврат к традиционному типу мышления будет возможным, только если люди забудут свою историю.

Таким образом, прямой переход от критического к традиционному типу не может быть полностью исключен. Если бы догматический тип был господствующим на протяжении неопределенного периода времени, история могла бы постепенно сойти на нет и закончиться, но в настоящий момент это не заслуживает рассмотрения в качестве практической возможности. Выбор может быть только между критическим и догматическим типами.

В сущности, догматический тип мышления переносит предположение о неизменяемости (которое допускает точное знание) в мир, который уже не является совершенно неизменяемым. Это совсем не простая задача. Принимая во внимание человеческое неточное знание, ни одно объяснение не может полностью соответствовать действительности. Если то, что считается неопровержимой истиной, подвергается хоть какому-то наблюдению, обязательно должны возникнуть некоторые расхождения. Единственным действительно эффективным решением будет убрать истину из царства наблюдения и оставить ее для более высокого уровня сознания, на котором она сможет царствовать без помех со стороны противоречащих фактов.

Догматический тип сознания, таким образом, склонен обращаться к высшему авторитету вроде бога или истории, которые являют себя человечеству в том или ином обличье. Откровение, таким образом, является конечным источником истины. Пока люди, с их несовершенным . интеллектом, бесконечно спорят о способах применения и возможных смыслах доктрины, сама доктрина продолжает сиять в своей царственной чистоте. В то время как наблюдение фиксирует постоянный поток перемен, владычество высшего авторитета остается неизменным. Это поддерживает иллюзию вполне определенного неизменного мирового порядка, несмотря на большое количество фактов, разрушающих эту иллюзию. Иллюзия усиливается тем фактом, что догматический тип мышления в случае своего успеха обычно поддерживает социальную стабильность. Однако даже в своем самом успешном варианте догматический тип не обладает той простотой, которая была столь подкупающей чертой традиционного типа.

Традиционный тип мышления рассматривал только конкретные ситуации. Догматический тип строится на доктрине, которая применима ко всем мыслимым ситуациям. Ее положения – это абстракции, которые существуют вне и часто независимо от непосредственного наблюдения. Использование абстракций влечет за собой все те осложнения, которыми не страдал традиционный тип. Догматический тип никак нельзя назвать простым, более того, он может быть более сложным, чем даже критический тип. Это неудивительно. Ведь неизбежно искажение действительности для того, чтобы поддерживать постулат о неизменности в условиях, которые не соответствуют ему, причем не признавая того. что это всего лишь постулат. Приходится изобретать немыслимые выверты, чтобы добиться хотя бы видимости достоверности, и это стоит больших усилий и напряжения ума. В самом деле, трудно было бы поверить, что человеческий разум способен на такой самообман, если бы история не давала нам примеры. Получается, что разум – это такой инструмент, который способен разрешить любое порожденное им самим противоречие путем создания других противоречий. Эта тенденция получает свободу действий в рамках догматического типа мышления, потому что, как мы видели, его положения практически не зависят от наблюдаемых явлений.

Так как все усилия направляются на разрешение внутренних противоречий, догматический тип мышления не дает почти никаких возможностей для расширения объема знаний. Он не может признать непосредственное наблюдение в качестве критерия, потому что тогда в случае конфликта авторитет догмы будет подорван. Он должен ограничиться только применением доктрины. Это вызывает споры о значении слов, особенно слов «изначального откровения» – софистические, талмудистские, теологические, идеологические дискуссии, которые зачастую на одну решенную проблему создают десяток новых. Так как мышление почти не имеет или совсем не имеет связи с действительностью, умозрение имеет тенденцию становиться все более изощренным и ирреальным. Сколько ангелов может танцевать на игольном острие?

Конкретное содержание доктрины зависит от исторических условий и не может быть объектом обобщений. Частично материал может быть традиционным, но для этого он должен быть полностью преобразован. Догматическому типу нужны положения универсального применения, в то время как традиция первоначально строилась на конкретике. Теперь ее нужно обобщить и распространить на более широкий спектр явлений. Великолепной иллюстрацией этого процесса может служить рост языков. Одним из способов приспособления языка к изменяющимся обстоятельствам является появление переносных, фигуральных, метафорических значений у слов, которые первоначально употреблялись для обозначения конкретных объектов. У переносного значения сохраняется одна характерная черта конкретного объекта, которая и позволяет ему служить для обозначения других объектов или понятий, имеющих то же отличительное свойство. Точно так же поступают проповедники, строя свои проповеди на отрывках из Библии.

Доктрина может также включать в себя идеи, возникающие в открытом обществе. Каждая философская и религиозная теория, обещающая всеобъемлющее объяснение проблем бытия, обладает чертами доктрины: все, что ей требуется, – это безусловное принятие и всеобщее проведение в жизнь. Создатель такой универсальной философии, быть может, и не хотел, чтобы его доктрина безоговорочно принималась и повсеместно воплощалась, но личные желания и наклонности очень мало влияют на развитие идей. Как» только теория становится единственным источником знания, она приобретает определенные черты, которые становятся определяющими независимо от первоначальных намерений ее творца.

Поскольку критический тип мышления обладает большими возможностями, чем традиционный, более вероятно, что догма будет скорее возникать на основе идеологий, порожденных критическим типом, чем на основе традиции. А когда догма уже возникла, она может рядиться в традиционные одежды. Если язык достаточно гибок, чтобы развивались переносные значения конкретных высказываний, он также способен и на обратное – персонифицировать абстрактные идеи. Бог Ветхого завета – тот самый случай, а в «Золотой ветви» Фрэзера можно найти массу других примеров. В действительности в том, что мы называем традицией, можно обнаружить множество конкретизированных продуктов критического мышления.

Прежде всего догма должна быть всеохватывающей. Она должна служить мерилом для каждой мысли и действия. Если бы нельзя было все оценить и измерить с ее помощью, людям пришлось бы оглядываться вокруг в поисках других методов различения между истинным и ложным, и это подорвало бы догматический тип мышления. Даже если значимость догмы и не подвергалась бы прямым нападкам, один лишь тот факт, что применение иных критериев может привести к другим результатам, мог бы подорвать ее авторитет. Если доктрина – универсальный и единственный источник знаний, ее господство должно утверждаться во всех областях. Возможно, и не надо обращаться к ней все время: можно пахать землю, рисовать картины, вести войны, запускать ракеты – все по своему заведенному порядку. Но как только какая-нибудь идея или действие приходят в противоречие с доктриной, доктрина ставится на первое место. Таким образом, под ее влияние и контроль могут попасть даже самые значительные сферы человеческой деятельности.

Другая основная характеристика догмы – это ее косность. Традиционный тип мышления исключительно гибок. Так как традиция вневременна, любое изменение сразу же принимается не только в настоящем, но и как нечто, что существовало с незапамятных времен. Совсем не так с догматическим типом. Его доктрины служат мерилом для оценки мыслей и действий. Поэтому они должны быть фиксированными и неизменными. Если наблюдается какое-либо отклонение от нормы, его надлежит тотчас исправлять. Сама догма должна оставаться неприкосновенной.

Так как наше знание неточно, мы можем констатировать, что новое может сталкиваться с общепризнанной доктриной или создавать внутренние противоречия непредсказуемыми путями. Любая перемена представляет потенциальную угрозу. Чтобы свести к минимуму опасность, догматический тип мышления стремится препятствовать образованию новых путей и в мышлении, и в деятельности. Он осуществляет это не только путем вычеркивания изменения из своего взгляда на мир, но также путем активного подавления неподконтрольных мыслей и поступков. Как далеко он продвинется в этом направлении, зависит от того, насколько ему угрожают.

В отличие от традиционного типа мышления догматический тип неразрывно связан с определенной формой принуждения. Принуждение необходимо для того, чтобы обеспечить господство догмы над существующими и потенциальными альтернативами. Каждая доктрина склонна поднимать вопросы, которые не разрешаются простым размышлением; в отсутствие власти, которая устанавливала бы доктрину и защищала ее неприкосновенность, единство догматического взгляда непременно должно разбиваться на противоречащие друг другу интерпретации. Самый эффективный способ решить эту проблему – это уполномочить власть на земле интерпретировать волю сверхъестественной силы, от которой проистекает истинность доктрин. С течением времени интерпретации могут меняться, развиваться, приспосабливаясь, и, при условии наличия способной власти, господствующие доктрины могут идти почти в ногу с изменениями, происходящими в действительности. Но ни одно нововведение, кроме тех, которые санкционированы властью. не принимается. Однако власть должна быть достаточно сильной, чтобы искоренять противоречащие точки зрения.

Могут быть обстоятельства, в которых властям и не придется особенно прибегать к силе. Пока господствующая догма выполняет свою роль по производству универсальных объяснений, люди скорее всего будут принимать ее, не задаваясь вопросами. В конце концов догма занимает монопольное положение: наряду с различными взглядами по различным вопросам существует только один взгляд на действительность в целом. Людей воспитывают под его эгидой, обучают мыслить в его категориях – для них более естественно принимать его, чем подвергать сомнению.

Однако, когда внутренние противоречия развиваются во все более ирреальные дебаты или когда происходят события, которые не укладываются в установившиеся объяснения, люди могут начинать подвергать основы сомнению. Когда это случается, догматический тип мышления можно сохранить только силой. Использование силы непременно должно оказать глубочайшее влияние на эволюцию идей. Мышление уже больше не развивается по своей собственной логике, но сложнейшим образом переплетается с политикой. Определенные мысли ассоциируются с определенными интересами, и победа той или иной интерпретации больше зависит от относительной политической силы ее защитников, чем от значимости доказательств, выстроенных для ее поддержки. Человеческий разум становится ареной борьбы политических сил, и, наоборот, доктрины превращаются в оружие в руках борющихся группировок.

Господство доктрины, таким образом, можно продлить средствами, которые почти никак не связаны с истинностью доказательств. Чем большее насилие применяется для поддержания догмы, тем менее вероятно, что она может удовлетворить потребностям человеческого разума. Когда, наконец, гегемония догмы разрушена, у людей, как правило, возникает ощущение, что они освободились от ужасного гнета. Открываются новые широкие перспективы, и обилие возможностей порождает надежду, энтузиазм и мощный взрыв интеллектуальной активности.

Очевидно, что догматическому типу мышления не удается воссоздать ни одной черты, которая делала традиционный тип таким привлекательным. Догматический тип получается слишком усложненным, косным и подавляющим. Да, действительно, он устраняет неопределенность, которой страдает критический тип, но только ценой создания условий, которые человеческому разуму должны показаться непереносимыми, если он знает о существовании альтернатив. Так же как доктрина, основанная на сверхъестественном авторитете, может показаться способом избавления от недостатков критического типа, критический тип может показаться спасением тем, кто страдает от гнета догмы.

Закрытое общество

Органическое общество стороннему наблюдателю может понравиться некоторыми своими чертами: определенное общественное единство, безусловная идентификация каждого члена с коллективом. Члены органического общества вряд ли считают это преимуществом, хоть они и не знают никаких других отношений; только те, кто осознает конфликт между личностью и социальным целым в своем собственном обществе, может рассматривать органическое общество как желанную цель. Другими словами, преимущества органического общества оцениваются более всего тогда, когда условия, необходимые для его существования, больше не существуют.

Вряд ли можно считать удивительным, что на протяжении всей своей истории человечество так тосковало по своему первоначальному состоянию невинности и блаженства. Изгнание из Эдема – нестареющая тема. Но раз утеряв невинность, ее невозможно вернуть, пожалуй, единственный способ – забыть весь предшествующий опыт. В любых попытках воссоздать искусственно условия органического общества, именно безоговорочная идентификация всех членов с обществом, к которому они принадлежат, труднее всего достижима. Чтобы вновь утвердить органическое единство, необходимо провозгласить главенство коллектива. Результат, однако, будет отличаться от органического общества в одном существенном отношении: вместо того чтобы совпадать с интересами коллектива, личные интересы принимают по отношению к нему подчиненное положение.

Различие между личным и общественным интересом поднимает волнующий вопрос: а в чем же состоит этот общественный интерес? Общественный интерес должен быть установлен, истолкован и разъяснен и, в случае необходимости, навязан противоречащим ему личным интересам. Эта задача лучше всего может быть выполнена живым правителем, потому что он или она могут лавировать, приспосабливая свою политику к обстоятельствам. Организациям труднее справиться с такого рода задачей, так как они громоздки, негибки и неоперативны. Такая организация будет стремиться к тому, чтобы предотвратить перемены, но вряд ли ей это удастся.

Как бы ни определялся общий интерес в теории, на практике он, как правило, отражает интересы правящих слоев. Это они провозглашают главенство целого, и это они навязывают свою волю всячески сопротивляющимся индивидам; если не предполагать, что эти правители совсем лишены эгоизма, именно им это выгодно. Необязательно правители преследую! свои личные корыстные интересы, как это делают простые смертные, но от системы они получают выгоду как класс: по определению, они являются правящим классом. Так как принадлежность к классам четко определена, подчинение личности общественному целому равнозначно подчинению одного класса другому. Закрытое общество, таким образом, может определяться как общество, основанное на эксплуатации одного класса другим. Эксплуатация может проявляться ив открытом обществе, но, поскольку положение личности не закреплено навечно, она не является классовой. Классовая эксплуатация в марксовом понимании может существовать только в закрытом обществе. Маркс сделал ценный вклад в науку, введя понятие классовой эксплуатации, точно так же, как Менениус Агриппа, когда он сравнил общество с организмом. Однако и тот и другой приложили свои концепции не к тому типу общества.

Если общепризнанной целью закрытого общества является обеспечение господства одного класса (расы или группы) над другим, оно вполне может достичь ее. Но если общество стремится вернуть идиллическое состояние органического общества, оно непременно потерпит поражение. Существует разрыв между идеалом социального единства и реальностью классовой эксплуатации. Чтобы преодолеть этот разрыв, необходима целая система сложнейших, тщательно продуманных объяснений, которая, по определению, находится в противоречии с фактами.

Заставить всех подчиняться официальной идеологии – первостепенная задача власти. Чем большим числом людей принимается идеология, тем незначительнее конфликт между коллективным интересом и проводимой политикой, и наоборот. В идеальном варианте авторитарная система может долго идти по пути восстановления спокойствия и гармонии органического общества. Обычно же некоторая степень насилия все же требуется, и этот факт нужно объяснять при помощи фальшивых доказательств, которые уменьшают убедительность идеологии и требуют нового насилия, пока, в худшем варианте, система-не становится полностью принудительной и ее идеология теряет всякую связь с действительностью.

У меня есть некоторые сомнения относительно различения, которое Джин Киркпатрик провела между тоталитарным и авторитарным режимами, потому что она использовала его для различения между друзьями и врагами Америки, но рациональное зерно здесь есть. Авторитарный режим, основной целью которого является удержание власти, может более или менее открыто признать, что он из себя представляет. Он может различными путями ограничивать свободу своих подчиненных, может быть агрессивным и жестоким, но ему не требуется распространять свое влияние на все стороны жизни для того, чтобы сохранить свое господство. С другой стороны, системе, которая провозглашает, что она служит какому-то идеалу социальной справедливости, приходится маскировать свою истинную эксплуататорскую сущность. Это требует контроля не только над действиями, но и над мыслями ее подданных. Чем обсуждать подобную систему абстрактно, я лучше проанализирую ее в главе IV.

Глава III. Рефлексивная теория истории

Схема, которую я предложил в главе II, страдает серьезным структурным недостатком. Она состоит из абстрактных моделей, предположительно обладающих вневременной значимостью, однако теория, на которой покоятся эти модели, рассматривает историю в качестве необратимого процесса[15]. Каким же образом необратимый процесс можно преобразовать во вневременные обобщения? Только путем насилия над ним. В предыдущей главе я разграничил органическое общество, являющееся доисторическим, и закрытое общество, которое может возникнуть в ходе развития истории, – тем самым я признал эту сложность. Если бы мне вздумалось совсем снять это противоречие, то нужно было бы избегать абстрактных моделей и рассматривать конкретно-исторические формы, которые принимало общество в ходе истории. Я бы нашел, конечно, примеры для своих абстрактных построений: эпоха Периклов, Римская империя, современная западная цивилизация могут служить примерами открытого общества, в то время как Древний Египет, средневековый Египет и Советский Союз до Горбачева обладают характеристиками закрытого общества.

Но было бы бессмысленно пытаться переделывать историю, исходя из моей схемы. Некоторые вещи подпадают под мою схему, другие – нет, и чем пристальнее я вглядывался в действительные исторические ситуации, тем менее они напоминали мои теоретические построения. Из милосердного далека наших дней Египет кажется квинтэссенцией неизменного общества. Но прочтите эту цитату:

«Страшное воровство. Землю перестали пахать. Люди говорят: «Мы не знаем, что будет с нами завтра»… Кругом грязь, и ни на ком уже не увидишь чистых одежд… Страна завертелась в безысходной круговерти гончарного круга… Рабыни носят ожерелья из золота и ляпис-лазури. Не слышно больше смеха… И великие мужи, и маленькие людишки согласны в одном: «Лучше бы уж не родиться на этот свет»… Богатые люди вынуждены вертеть мельничные жернова… Знатным госпожам приходится унизиться до работы служанок… Люди так изголодались, что отнимают пищу у свиней… Конторы писцов разгромлены… и все документы уничтожены… Более того, какие-то глупцы лишили страну монархии… чиновников разогнали… не осталось на месте ни одного общественного учреждения, и люди стали как робкие овцы без пастыря… Художники перестали творить… Немногие убивают многих… Перед вчерашним нищим заискивают… Расцвело пышным цветом хамство… О, пусть же покинет человек сей мир, пусть не родятся больше дети! Тогда наконец мир обретет покой»[16].

Вряд ли это можно назвать картиной неизменного общества!

Чем пытаться втиснуть историю в некую схему, лучше принять эту схему за то, чем она на самом деле является: способом рассмотрения общества с особым вниманием к рефлексивным связям между типами мышления и формами социальной организации. Эта схема имеет особое отношение к современному этапу в истории, когда мы действительно стоим перед выбором между двумя принципами общественной организации, представленными в моей схеме. Нечасто человечеству приходится делать такой серьезный выбор. Это действительно исторический момент.

Чтобы поместить наше рассуждение в историческую перспективу, необходимо отметить, что борьба между двумя принципами идет уже довольно долго. Она особенно обострилась в период между двумя мировыми войнами. Во время и после первой мировой войны волна коммунистических революций, из коих только русская революция победила, прокатилась по Европе. В Германии пришел к власти нацистский режим, который лелеял мечту о закрытом обществе, основанном на расизме. Нацистская идея была развеяна во время второй мировой войны, но война привела к установлению коммунистической системы правления на значительной части земного тара. Распад мира на две системы стал установившимся порядком, и в настоящий момент мы являемся свидетелями разрушения этого порядка. Крах сталинистской системы можно считать свершившимся фактом; вопрос, который перед всеми нами стоит: а что же дальше? Смогут ли страны советского блока войти в открытое общество, или этот блок распадется на ряд национальных закрытых обществ?

Схема, которую я предложил, может помочь понять настоящий момент лишь в качестве статического фона, театральной декорации. Нам нужно кое-что еще:

система правил, в соответствии с которыми строится разыгрываемая драма, теория истории. К счастью, те же самые философские основы, которые помогли построить статическую схему, можно также использовать для определения некоторых принципов исторического изменения.

Моя теория истории строится на представлении о несовершенном понимании участников. Существует двусторонняя связь между представлением о мире участников определенной ситуации и самой этой ситуацией. С одной стороны, их взгляды преобразуются в события, с другой стороны, события формируют взгляды. Первую функцию я называю функцией участия, а вторую – когнитивной функцией. Действительность и представление о ней связаны в двустороннюю петлю обратной связи, которую я называю рефлексивностью. Она определяет необратимый исторический процесс, в котором задействованы и действительность, и взгляды участников. То, что я называю предубеждением участников, играет важнейшую роль в определении хода событий. В типичной последовательности господствующее предубеждение и господствующая тенденция начинают движение как союзники, усиливая друг друга, но в конце их взаимоотношение непременно должно стать саморазрушительным, потому что разрыв между представлениями и фактами не может увеличиваться до бесконечности.

В моей предыдущей книге, «Алхимии финансов», я изучал проявление рефлексивности на финансовом рынке. Я утверждал, что финансовые рынки можно рассматривать в качестве исторических процессов, и таким образом их можно использовать в качестве лабораторий для проверки моей теории истории. В книге выделены две основные модели. Одна – так называемая модель бума/спада, которая характерна для фондовой биржи и рынка кредита. У нее асимметричная форма, процесс начинается медленно, постепенно раскручивается до бешеного пароксизма, а затем следует катастрофичный откат. Другой моделью является полный цикл, симметричный, ведущий из одной крайности в другую. Эту модель лучше всего наблюдать на примере неустойчивых валютных рынков.

Таковы общие положения теории истории, которую я предлагаю применить к современной исторической ситуации. Мне представляется, что модель бума/спада особенно применима к последовательности событий, которую я собираюсь описать. Если читатель хочет иметь более подробные теоретические объяснения, он может обратиться к Приложению. Основной идеей является предубеждение в представлениях участников, которое влечет за собой разрыв между ожиданиями и фактическим ходом событий, без него результатом было бы скорее равновесие, чем процесс исторических изменений.

Перед тем как начать свой анализ, я должен ввести одну важную поправку. До сих пор я говорил о процессе изменений, который был сначала самоусиливающимся, а в конце саморазрушающимся. Теперь я должен расширить понятие, чтобы оно включало также отсутствие изменений. Это достаточно тонкий момент. Я утверждаю, что неизменность, вместо того чтобы быть выражением равновесия, является также условием неравновесия, в котором человеческие представления и реальные условия противоречат друг другу и характеризуются рефлексивным взаимодействием. Статическая схема, которую я представил, великолепно прояснила вопрос: в закрытом обществе догма далеко отстоит ог действительности. Теперь я должен показать, что тот же самый принцип применим к моей теории истории, то есть неизменность может также вызвать процесс, который сначала будет самоусиливающимся, но фактически саморазрушающимся.

Нелегко показать это в чисто абстрактных категориях, но я попытаюсь. Отсутствие перемен часто оправдывает господствующую догму, которая строится на принципе неизменности, в то же время господство этой догмы помогает привести общество к полной остановке. Это самоусиливающийся, рефлексивный процесс, который делает и представления, и условия действительности неизменными, но он не обеспечивает равновесного состояния, потому что существует предубеждение в пользу неизменности. С изменением условий действительности господствующая догма не может приспособиться к ним: разрыв между догмой и действительностью увеличивается. Веру в догму становится все труднее и труднее поддерживать. Когда вера в истинность догмы уже подорвана, на какое-то время, может быть, возможно сохранить ее административными методами. Но догма потеряла свою силу убеждения; это ослабляет сопротивление переменам в реальном мире, который, в свою очередь, делает предвзятый характер догмы более очевидным. Самоусиливающийся процесс начинает двигаться в противоположном направлении. Точно так же как первоначальный процесс проявился как замедление, приближающееся к полной остановке, противоположный процесс ведет к ускорению, заканчивающемуся полным крахом закрытой системы.

Это абстрактная модель, которую я предлагаю применять к эволюции советской системы. Описание практически без изменений взято из «Алхимии финансов», только там я говорил о типичных последовательностях бума/спада на бирже и в банковских операциях. Здесь есть одна существенная разница: ряд бума/спада описывает только процесс ускорения, но не процесс замедления, приближающийся к остановке. Полный цикл состоит из двух фаз, одна из которых завершается остановкой, а вторая производит катастрофическое ускорение, которое называется спадом на финансовых рынках и революцией в истории. В «Алхимии финансов» я рассматривал только вторую фазу, потому что именно она делает историю на финансовых рынках. Здесь я еще раз сфокусируюсь на второй фазе, а именно распаде «советской системы», потому что это тот исторический момент, который мы сейчас переживаем. Но мы не можем вполне понять современный момент без осознания того, что была некая первая фаза, которая завершилась установлением косной догматической системы.

Тем, кто знаком с теорией сложных систем, или теорией хаоса (ее разговорное название), конечно, известна моя терминология. Когда я говорю о расширяющемся разрыве между догмой и реальностью, я имею в виду территорию, где воцаряется хаос; Пригожин называет это ситуациями, «далекими от равновесия». Я объясню связь между моей теорией истории и теорией сложных систем в Приложении.

Примечание

Мне бы хотелось привести пару примеров самоукрепляющейся стабильности финансовых рынков. Это будет иллюстрацией к модели, которую я описал выше в чисто абстрактных категориях, а также восполнит пробелы в «Алхимии финансов».

Рассмотрим немецкую фондовую биржу послевоенного периода или шведскую и финскую биржи до того. как ими заинтересовались иностранные вкладчики. Биржи были практически совсем статичны. Дивиденды почти никак не зависели от прибылей, а определение курса акций зависело от уровня дивидендов. Поэтому изменение в прибыли практически нс оказывало воздействия на курс акций. Под статичной поверхностью накапливались несоответствия в определении курса акций, а механизма их корректировки не существовало. Это делало биржу настолько непривлекательной, что она почти полностью атрофировалась. Когда иностранные инвесторы, привыкшие к иным критериям оценки, изучили ситуацию на бирже, то они нашли ее очень заманчивой: их участие нарушило распространенное соотношение между курсом акций и дивидендами, что повлекло за собой изменение представления участников и поведения компаний, которое успешно ликвидировало предыдущие скрытые несоответствия в оценке. Я был одним из инициаторов в каждом из этих случаев с очень удовлетворительными финансовыми результатами.

Одно из моих первых коммерческих дел было связано с немецкой страховой компанией «Альянц» где-то в 1960 году. Я написал исследование, в котором показал, что акции продавались с огромной скидкой против их номинальной стоимости, так как стоимость ценных бумаг и недвижимости компании к этому времени значительно возросла. По моей рекомендации Морган Гэранти и Дрейфус Фанд начали активно скупать акции. «Альянц» сообщила в брокерскую фирму, в которой я тогда работал, что мой анализ ошибочен, так как они не хотели, чтобы американцы покупали их акции. Несмотря на это, стоимость акций выросла в три раза. Затем вошел в силу так называемый «уравнивающий налог» (налог, уравнивающий ставки процента), введенный президентом Кеннеди в 1963 году с целью воспрепятствовать портфельному инвестированию за границей. Американские компании начали срочно избавляться от своих акций. Вскоре мне в отчаянии позвонили из администрации компании и сообщили, что акции слишком низко оцениваются, но на самом деле их стоимость была выше первоначальной.

Второй пример, собственно, есть в «Алхимии финансов»; там я просто не делал теоретических выводов. Я начал свой анализ интенсивного подъема в международном кредитовании семидесятых годов с описания ситуации в американском банковском деле, сложившейся к 1972 году. В брокерском отчете под названием «Банки развития» я показал, что рынок банковских акций заморозился, но ситуация должна в скором времени измениться. В то время американские банки считались самыми неповоротливыми организациями. Администрации банков были так напуганы катастрофическими банкротствами тридцатых годов, что безопасность ставилась превыше всего, даже превыше развития и прибыли. Регулирование практически заморозило структуру отрасли. Было запрещено пересекать границы штата, а в некоторых штатах банкам нельзя было даже открывать филиалы. Такой вялый бизнес привлекал соответствующих людей, и отрасль практически не изменялась и не обновлялась. Люди, которые хотели иметь доходы от прироста капитала, не вкладывали деньги в банки. Но под неподвижной поверхностью назревали перемены. Появлялось новое поколение банкиров, которое получило образование в школах бизнеса и мыслило в категориях нижней границы прибылей. Интеллектуальным центром новой школы стал Фёрст Нэшнл Сити Бэнк в Нью-Йорке, и воспитанники этой школы постепенно занимали руководящие посты в банках страны. Внедрялись новые типы финансовых инструментов, и некоторые банки стали более активно использовать свой капитал и успешно совмещать различные прибыльные направления деятельности. В пределах штатов осуществлялись приобретения, которые привели к возникновению более крупных банковских объединений. Крупнейшие банки увеличили долю своего акционерного капитала в 14 – 16 раз, а Бэнк оф Америка – в 20 раз.

Наиболее преуспевающие банки добились 13% прибыли на акционерный капитал. В любой другой отрасли такая прибыль в сочетании с более чем 10-процентным приростом дохода на акцию была бы вознаграждена продажей акций с изрядной наценкой сверх их номинальной стоимости, но банковские акции продавались с.

небольшой наценкой или без нее. Специалисты по банковским акциям осознавали их относительное обесценение, но они были не в состоянии изменить ситуацию, так как глубинные сдвиги происходили слишком медленно, а распространенные методы оценки были слишком устойчивы. Однако многие банки достигли предела, за которым они переступали границы соотношения собственных и заемных средств, считавшегося разумным по меркам того времени. Если бы они захотели продолжать свое развитие, им нужно было бы мобилизовать дополнительный акционерный капитал.

В этой ситуации Ферст Нэшнл Сити Бэнк устроил прием для специалистов по ценным бумагам – неслыханное событие в банковской отрасли. Я не был приглашен, но это побудило меня опубликовать отчет, который рекомендовал покупку акций группы наиболее агрессивно управляемых банков. «Рост» и «банк» кажутся понятиями, противоречащими друг другу, писал я, но противоречие может быть разрешено путем увеличения банковских филиалов. В 1972 году банковский акционерный капитал действительно претерпел существенные изменения и мы сумели заработать около 50% прибыли на этой группе банков[17].

Глава IV. Распад «советской системы»

Позвольте предложить вашему вниманию некий обзор того, что, на мой взгляд, сейчас происходит. Этот обзор подкреплен некоторыми теоретическими моделями и теорией истории. В настоящий момент мы являемся свидетелями того, как в лице Советского Союза распадается закрытая система. Распад затрагивает все стороны системы, особенно идеологию, систему управления, экономику и национальные отношения, чреватые нарушением территориальной целостности. Пока система была цела, все эти элементы были взаимосвязаны, теперь, когда система разваливается, различные составные части распадаются по-разному и с разной скоростью, однако, как правило, происходящее в одной области ускоряет изменения в других областях.

Упадок начался давно, точнее – со смертью Сталина. Тоталитарному режиму необходим диктатор. Сталин превосходно справлялся с этой ролью. При нем система достигла наибольшего расцвета и идеологически, и территориально. Вряд ли было что-то в жизни системы, на что бы не распространялось его влияние. Даже генетика подчинялась марксистской доктрине. Конечно, с каждой наукой были свои сложности, но по крайней мере ученых-то уж можно было выдрессировать и запереть по институтам Академии наук, не пускать их преподавать, ограничивая тем самым их общение с молодежью. Конечно, система держалась в основном на терроре, но идеологический флер успешно маскировал насилие и страх.

То, что система пережила Сталина на тридцать пять лет, является, несомненно, подтверждением его гения. За все эти тридцать пять лет только раз едва-едва проблеснул коротенький лучик надежды, когда Хрущев раскрыл некоторую часть правды о Сталине и сталинизме в своем докладе на XX съезде КПСС. Однако иерархические структуры власти быстро регенерировали. Это было время, когда доктрина поддерживалась административными методами без малейшей веры в ее истинность или ценность. Пока сам диктатор был жив и находился у кормила власти, система обладала хоть какой-то маневренностью: по его капризу партийная линия менялась на противоположную, причем предыдущая беспощадно выжигалась. Со смертью Сталина эта гибкость была утеряна, и система закоснела в предписанном ей теоретической моделью состоянии. С этого момента начался тогда еще незримый процесс распада. Каждая организация стремилась к тому. чтобы улучшить собственное положение. Но поскольку ни одна не обладала самостоятельностью, они были вынуждены перейти на отношения элементарного натурального обмена чтобы выжить, менять все, что могли, на то, что им было нужно. Постепенно эта хитрая система отношений обмена между предприятиями и организациями вытеснила центральное планирование и контроль, которые при диктаторе так или иначе работали. Более того. выработалась неформальная система экономических отношений, которая затыкала дыры, оставляемые официальной системой. Неадекватность системы становилась все более очевидной – назревала необходимость реформ.

Мы подошли к вопросу, который необходимо акцентировать: реформа ускоряет процесс распада. Она привносит или узаконивает альтернативы в момент, когда система может выжить только при отсутствии альтернатив. Альтернативы порождают множество вопросов, подрывают власть, они не только обнаруживают недостатки в существующем порядке, но и ухудшают положение тем, что ресурсы отвлекаются на более рентабельные проекты. В условиях командной экономики невозможно избежать нерентабельных капиталовложений. Стоит только предложить хоть минимальный выбор – пробелы и провалы тут же становятся явными. Более того, доход, получаемый при отвлечении ресурсов от командной экономики, гораздо больше того, который способна дать производственная деятельность; таким образом, совершенно не обязательно, что в результате отвлечения этих средств производство в целом выиграет.

Однако во всех коммунистических странах, за исключением Советского Союза, проведение экономических реформ сначала дало положительный результат. Это объясняется тем, что командная экономика настолько расточительна и неэффективна, что любые изменения сначала оказывают на нее плодотворное воздействие. И только потом урон, нанесенный косной структуре централизованной экономики, начинает перевешивать пользу от реформы.

Организаторы реформы в Китае, посетив Венгрию и Югославию в 1986 году (эта поездка была организована моими фондами), пришли к выводу, что у реформы есть первоначальный «золотой период», когда более разумное распределение существующих ресурсов дает людям ощущение явного улучшения. Только потом, когда все существующие ресурсы уже перераспределены и нужно делать новые капиталовложения, процесс реформы упирается в непреодолимые препятствия. И вот тут-то приходит время пересматривать политику. Только так можно расчистить путь для дальнейших экономических реформ.

В соответствии с этой теорией коммунистическая система страдает одним «проклятьем роковым», одним врожденным пороком: в ней невозможны эффективные инвестиции, потому что при этой системе капитал не имеет стоимостного выражения. Понятно, почему это так: коммунизм был задуман как альтернатива капитализму, который отчуждает рабочего от средств производства. Коммунизм декларирует, что он защищает интересы рабочих, а интересы капитала, следовательно, при коммунизме никто не представляет и не защищает. Вся собственность принадлежит государству, и государство представляет интересы всего общества «при руководящей и направляющей роли партии». Таким образом, партия, собственно, и занималась капиталовложениями, но так как это была партия рабочего класса, она не могла даже на словах признать, что капитал тоже нуждается в защите. В этом и заключается «роковое проклятье». Так же, как земля и труд, капитал дефицитен, и его необходимо распределять на конкурентной основе. Это основополагающий экономический принцип, который полностью игнорировался в условиях сталинской системы централизованного планирования.

Теоретическая модель закрытого общества допускает извращения, которые были бы немыслимы в открытом обществе. Какие еще нужны доказательства и иллюстрации? Экономическая деятельность в рамках «советской системы» просто не имеет никакого отношения к экономике. Скорее это выражение какой-то квазирелигиозной догмы. Самой удачной аналогией здесь, наверное, будет аналогия со строительством египетских пирамид. Эта аналогия замечательно объясняет, почему при максимальных капиталовложениях экономическая отдача минимальна. Она также способна объяснить, почему капиталовложения в закрытой системе принимают форму монументальных грандиозных проектов, строек века. Все эти гигантские электростанции, металлургические комбинаты, мраморные залы Московского метрополитена, сталинские высотки – разве это не пирамиды, воздвигнутые современным фараоном? Конечно, гидроэлектростанции производят электроэнергию, и металлургические комбинаты выплавляют сталь, но если эта энергия и эта сталь используются для того, чтобы строить новые электростанции и новые металлургические комбинаты, по экономическому эффекту вся эта деятельность не слишком отличается от строительства пирамид.

Вот почему здесь так много возможностей лучше, эффективнее использовать даже существующие ресурсы. Относительно просто перераспределить то, что сейчас есть, однако, когда дело коснется инвестиционной политики, понадобятся более глубокие изменения. Капитал необходимо рассматривать как дефицитный и ценный ресурс. Капитал должен иметь стоимость, и при его размещении должна фигурировать процентная ставка. Все это фактически означает, что партия должна расстаться со своей ролью опекуна капитала. Всякая попытка реформы неизбежно столкнется с непреодолимым сопротивлением существующих структур власти. Компромисс, которым может разрешиться это столкновение, не способен обеспечить эффективное вложение капитала. Именно на этом месте, в этом вопросе любая реформа будет неизбежно проваливаться: единственная надежда здесь может быть на перемены, которые перерастают реформу, идут дальше и могут быть названы изменением строя. Это подтверждается историческими фактами. И в Венгрии, и в Югославии, а потом и в Китае реформа принесла очень положительные результаты. Особенно ощутимо сказалась реформа на сельском хозяйстве, где децентрализация и появление стимулов к труду позволили значительно повысить выпуск .сельскохозяйственной продукции в течение относительно короткого времени. Это вызвало доверие к реформе, на которое она смогла опираться позднее. Вопрос капиталовложений не стоял так остро, особенно в Китае, где сельское хозяйство практически не имеет индустриальной базы. Люди просто стали более напряженно работать, потому что им позволили пользоваться результатами своего труда. В других же областях экономики реформа состояла в основном в том, что были введены новая, более соответствующая действительности система ценообразования и более гибкий план, дающий предприятиям большую самостоятельность. В Китае, например, план предусматривал производство четырех наименований: велосипеды, часы, швейные машины и радио. То, что эти товары стали более доступны, дало людям почувствовать, что что-то меняется к лучшему, и не позволило реформе захлебнуться.

Реформа была постепенной, ее направляли и руководили ею сверху. И трудности не все сразу сваливались на голову, а возникали постепенно, в процессе развертывания реформы, и вызваны они были в основном ослаблением центра и недостаточной самостоятельностью отдельных хозяйственных единиц. Трудно говорить о реформе в общем, потому что в каждой стране реформа идет своим путем. Реформа в каждой стране была сложнейшим образом переплетена с политическим процессом и развивалась трудно, с остановками, поворотами и топтанием на месте. Я не могу предложить сейчас полноценного исторического анализа, потому что слежу за событиями только последние несколько лет. Но, может быть, это и к лучшему, потому что позволит мне сосредоточиться на особенно характерных чертах.

Хотя предприятия получили большую свободу, они все-таки не получили полной независимости. Они остались подчиненными государству или, если быть более точным, – партии, которой и государство подчинено.

Весь управленческий аппарат был номенклатурным, и все назначения и смещения внутри его определялись партаппаратом. Замена прямых министерских приказов косвенными, закамуфлированными хозрасчетной риторикой, ничего не изменила: каналы управления остались старые. В результате то, что было заявлено как ориентация на рыночную экономику, ориентировалось вовсе не на рынок, а, как и прежде, на источники власти.

Всегда существует некоторое расхождение между тем, что мы предполагаем сделать, и тем, что получается в действительности, и с введением некоторых реформ, ориентированных на рыночную экономику, расхождение между нашими предположениями и действительностью не исчезло. Оно просто изменило свою форму. Экономические рычаги должны были заменить прямые команды, но в действительности якобы нерушимые законы рынка были подвергнуты административному регулированию. Руководители, которые, кстати, принадлежат партийно-государственной бюрократии, сочли, что гораздо выгоднее попытаться изменить правила игры в свою пользу, чем играть по предложенным правилам. Это привело к тому, что появилась небольшая группа удачливых предпринимателей, так называемых «красных баронов», чей успех определяется их способностью манипулировать системой.

Достаточно взглянуть на современную Венгрию, чтобы увидеть, какой сложной может быть подобная система: почти каждое крупное предприятие имеет специальный набор налогов и дотаций, которые к этим налогам прилагаются. Все это якобы вызвано торговыми отношениями внутри СЭВ. Как бы то ни было, этот фактор влияет на положение предприятия больше, чем любой другой.

В рамках «якобы-рыночной» экономической системы предприятиям не дают разоряться. Реформаторы могут кричать о необходимости введения банкротства, но ведь банкротство повлечет за собой безработицу, а безработица означает признание несостоятельности системы. Политический центр, пока он хоть как-то удерживает власть, не допустит введения банкротства как процедуры, особенно в неэкономической тяжелой промышленности.

В Венгрии к настоящему времени выработалась весьма изощренная двухъярусная финансовая система, которая предполагает наличие сети коммерческих банков, через которые центральный банк должен осуществлять финансовый контроль. Венгрия является членом Международного валютного фонда, и ее соглашение с МВФ предусматривает жесткие ограничения количества денег в обращении и просроченных кредитов. Но эти ограничения остаются лишь на бумаге, их нельзя применить силой: предприятия просто не платят друг другу – и все тут. Кредиторы караулят, когда на счет предприятия-должника поступят какие-то средства. Так как само предприятие-должник тоже чей-то кредитор и тоже ждет, когда ему заплатят, явление расползлось по всей экономической системе. Сейчас оно охватывает 60% предприятий, и несуществующий просроченный кредит равен семи неделям всего национального производства. Неудивительно, что финансовый контроль неэффективен в подобных условиях! Все это изменилось бы, если бы предприятия заставляли объявлять о банкротстве: кредиторы, которые мирно ждут, когда им заплатят, теряли бы в этом случае свои деньги, и тогда они хорошенько бы думали, прежде чем давать товары в кредит. Но только в декабре 1989 года, когда Венгрия уже практически подошла к рубежу, отделяющему реформацию от революции, было принято решение объявить о банкротстве 51 предприятия. Как нетрудно догадаться, это решение было только принято, но не выполнено.

Если страна, пытающаяся реформировать экономику, недостаточно развита, то решающее значение приобретает что-то вроде межведомственных закулисных сделок, так как капитал ничего не стоит и не предусмотрено никаких наказаний за его неэффективное использование. В результате спрос на капитал практически не ограничен, и распределение средств, которое теоретически является функцией центрального органа планирования (Госплана), фактически определяйся закулисными играми бюрократии. Даже и при этом положении вещей средств всегда не хватает. Два выразительных факта о Советском Союзе: в среднем требуется 11 лет. чтобы построить промышленное предприятие, или. например, часто на предприятии скапливается неотправленная продукция, произведенная за год работы всего производства. Никакое капиталовложение не будет эффективным в таких условиях, почему что просто не сможет обеспечить прибыль, которая позволила бы платить нормальные проценты. В других странах социализма, пытающихся реформировать экономическую систему, ситуация не так плоха, как в Советском Союзе, но проблема капиталовложений остается основной причиной хронической несбалансированности всей экономики.

На примере Китая это видно особенно отчетливо. Реформа заметно продвинулась вперед. Производство стремительно нарастало, но спрос на капитал рос еще быстрее. Каждая провинция хотела иметь свою собственную велосипедную фабрику, и каждый уезд вдоль реки Янцзы – свой собственный порт для контейнерных перевозок. В результате инфляция стала неудержимой. Сторонники Чжао Цзыяна настаивали на изменении системы управления предприятиями, но не добились успеха.

Инфляция губит реформу. Система гордится своей стабильностью. Однако как только привносятся какие-либо рыночные механизмы, сразу же повышается спрос, который система не в состоянии полностью удовлетворить, – и рост цен становится неизбежным. Сначала все это приветствуется, потому что наличие товаров по высоким ценам гораздо предпочтительнее, чем отсутствие товаров вообще. В случае с товарами первой необходимости цены контролируются государством, но государство, естественно, вынуждено увеличивать дотации. Это приводит к росту количества денег в обращении; таким образом, усиливается давление спроса на всю остальную экономику. И так как этот спрос не может быть удовлетворен, растет количество «горячих», неотоваренных денег. Одновременно растет стремление вкладывать деньги. В ситуации, когда цены стабильны, вы просто ничего не теряете, если поместили деньги не лучшим образом. А в ситуации инфляции есть прямой смысл брать заем и делать капиталовложения, потому что проценты, которые вам нужно платить, инфляция сводит к нулю. И вот, когда еще при всем при этом непрерывно повышается зарплата, наступает полный кавардак. Очень трудно это предотвратить, потому что по мере ослабления центра предприятия все больше и больше начинают заботиться о том, чтобы рабочие были довольны. Уж когда рабочие начинают объединяться и политизироваться, напряжение грозит взрывом.

Я называю превращение латентной инфляции в явную «польской болезнью», потому что именно в Польше она достигла своего апогея. Но это же превращение, и гораздо раньше, произошло и в Югославии, стране самоуправления. Также этот процесс в разных точках развития можно наблюдать в Венгрии, в Китае, в Советском Союзе. В Польше он разрешился в 1989 году, когда был парализован центр политической власти и предприятия были предоставлены сами себе. «Реальная» заработная плата повысилась что-то на 30%, но конечно же она не была реальной, потому что производство совсем не выросло; оно, собственно, упало почти на 8%. Разницу покрывал так называемый инфляционный налог, то есть обесценивание денег за то время, что они находятся на руках у населения. Чтобы совершить невозможное – поддержать прежний уровень реальной заработной платы, – потребовалась все возрастающая скорость инфляции – до 1000% в год. Предприятия отложили все остальные свои обязательства – все средства шли на выплату заработной платы рабочим. Предприятия остановили капиталовложения, выплату налогов, даже прекратили платить поставщикам. В то же время никто не хотел держать злотые, и, как только был легализован свободный долларовый рынок, злотые на фоне доллара практически совсем обесценились. Так как совокупная стоимость денег в обращении постоянно сокращалась, государство вынуждено было печатать новые и новые бумажные деньги, чтобы покрыть бюджетный, дефицит. Инфляция вырвалась из-под контроля.

Можно наблюдать, что процесс реформы замечательным образом напоминает модель бум/спад на фондовой бирже. Все начинается сравнительно медленно. Сначала реформа удовлетворяет некоторые надежды, с нею связанные, и укрепляется в связи с этим. И когда результаты начинают значительно отклоняться от ожидаемых, отклонение все еще помогает движению реформы: недостатки системы становятся более очевидными, ее способность противостоять изменениям эродирует, в то время как стремление к переменам усиливается. Политические и экономические изменения усиливают друг друга. По мере того как ослабляется экономическая роль центров власти, их политический авторитет тоже подрывается. Конечно, власть будет сопротивляться – в конце концов, главным инстинктом любой бюрократии является инстинкт самосохранения, – но ее сопротивление породит дальнейшие нападки, пока политические цели не заслонят экономические и разрушение центральной власти не вырастет в основную цель. Здесь на смену реформе приходит революция.

Есть еще один фактор, который, похоже, играет важную роль во всем этом процессе: внешний долг. Страны, вставшие на путь реформы, очень часто прибегают к западным займам, чтобы хоть как-то бороться с дефицитом. К сожалению, взятые взаймы средства разбазариваются точно так же бездарно, как и свои, отечественные, потому что нет эффективной системы капиталовложений. И Польша, и Венгрия брали очень большие займы в семидесятые годы; но планы капиталовложений были плохо продуманы и плохо выполнялись, поэтому проекты не только не оправдали себя, но и втянули эти страны в огромную внешнюю задолженность. Очень трудно разграничить причины и следствия в рефлексивном процессе, но нет сомнений, что и в том, и в другом случае режим пытался себя оправдать, создавая иллюзию какого-то движения, улучшения. Существует прямая связь между экономической реформой, внешним долгом и последующим экономическим спадом. Это можно наблюдать, сравнив Польшу, Венгрию и Югославию, с одной стороны, и Чехословакию и Восточную Германию – с другой. Румыния – особый случай, потому что там во главе государства стоял диктатор, который хотел и мог заставить свой народ терпеть невероятные лишения, чтобы выплатить внешний долг.

Возникает вопрос: предвидели ли реформаторы результаты своей политики? Ответ весьма неоднозначен. Несомненно, реформаторами двигало прежде всего желание изменить систему, и они были готовы идти на полумеры, очень хорошо понимая, что полумеры обязательно потребуют следующих шагов. В то же время они, наверное, не полностью осознавали возможные негативные последствия, в противном случае они не могли бы так убедительно пропагандировать свою политику. Конечно, реально проводимая политика сильно отличалась от заявленной политики, но ведь реформаторы всегда могут сказать, что их рекомендации просто не были выполнены. Однако их всех засосало в процесс, представляли ли они правительство или оппозицию, и им стало казаться, что у каждой проблемы есть решение, даже если это решение порождает новую проблему. Другими словами, они стали участниками процесса и в качестве таковых преданными сторонниками дела реформирования. Даже если у них были какие-то сомнения, они не могли заявить о них во всеуслышание; им оставалось только молчать[18]. Таким образом, споры вокруг реформы стали определяться молчаливым убеждением в том, что реформа даст результаты, если процесс будет непрерывным. хотя с высоты сегодняшнею дня совершенно очевидно, что это убеждение ошибочно.

Необходимо осознавать, что реформа означает распад косной, закрытой, неизменной системы и чем дальше развивается реформа, тем более очевиден ее распад. И только если вдруг в процессе реформы где-то происходит разрыв, процесс может повернуть вспять, и тогда возможно появление новой системы. Я попытаюсь показать далее, что момент разрыва должен быть привнесен извне, с Запада, потому что местных сил недостаточно, чтобы породить новую систему. За процессом дезинтеграции должен следовать процесс интеграции в западное общество, а этот процесс невозможно осуществить без помощи с Запада. В случае ее отсутствия процесс дезинтеграции будет продолжаться и мировая закрытая коммунистическая система распадется на ее составляющие части, но не сможет приобрести и сохранить ни институты, ни даже способ мышления открытого общества.

Сейчас я только хочу сделать первый шаг в моей аргументации: я хочу показать, что реформа – и экономическая, и политическая – связана с разрушением системы по рефлексивной модели: разрушение делает необходимой реформу, а реформа ускоряет разрушение. Это очевидно, если мы посмотрим на реформу с точки зрения системы: ослабление центра представляет собой смертельную угрозу. Но это далеко не всеми осознается и признается. Собственно, практически так вопрос и не ставился. Возможно, единственными людьми, кто полностью осознает, к чему может привести реформа, являются консерваторы, которые противятся любым реформам, в любом варианте, – но их борьба заранее обречена на поражение. Реформаторы видят эти опасности гораздо менее отчетливо. Это и неудивительно. До последнего времени было бы вредно или даже просто опасно для реформы говорить об этом. Идентификация реформы с распадом означала бы обречение реформы на провал. И даже сегодня это может дать теоретическое оружие консерваторам в Советском Союзе, не говоря уже о Китае. Но мы уже слишком далеко зашли, чтобы об этом думать. Именно потому, что реформа завязана с распадом, процесс нельзя повернуть вспять. Могут быть репрессии, как на площади Тяньаньмэнь в Китае, но вернуться к тому, что было, уже нельзя. Монополия догмы разрушена, и нет смысла притворяться, что это не так.

На личном опыте я убедился, насколько трудно приспосабливать то, что говоришь, к меняющейся ситуации. Когда я основал свой венгерский фонд в 1984 году, считалось, что название «Фонд открытого общества» звучит излишне вызывающе, однако примерно во второй половине 1988 года это название воспринималось бы уже совершенно нормально. Когда я учредил «Фонд создания открытого общества и реформы в Китае» в 1986 году, я изо всех сил старался показать связь между моей теорией рефлексивности и марксистской диалектикой – сегодня же это абсолютно никого не волнует. В Советском Союзе я мог представляться горячим сторонником нового мышления Горбачева, что было истинной правдой, но я не мог тогда высказывать многое из того, о чем я сейчас пишу в этой книге – даже сейчас есть определенный риск стать персоной нон-грата после ее публикации. В разных странах события развивались с разной скоростью, и я понимал, что лучше мне держать при себе свои мнения и впечатления наблюдателя со стороны, чтобы фонды могли работать. Нет еще года, как я начал кое-что высказывать; и только после событий в Восточной Европе моя забота о судьбе фондов отошла на второй план. Теперь мне важнее высказывать свою точку зрения и пытаться влиять на политику Запада. Вот почему я и написал так быстро, по горячим следам, эту книгу.

Когда реформаторы радикализируются, они должны пересмотреть и изменить свое отношение к центру власти. Когда они были только реформаторами, любой шаг, который вел к ослаблению центра и делегировал власть, был, наверное, шагом в правильном направлении. Но радикальная трансформация требует нормальной, работающей исполнительной власти. Недостаточно уничтожить старый центр власти закрытого общества – необходимо учредить новую власть, достаточно сильную, чтобы построить открытое общество. Это главная трудность в деле преобразования системы в коммунистических странах, и эта сложность еще не разрешена. Каким образом можно одновременно один центр власти разрушить, а другой построить? И как людям сразу переключиться с подрывной на созидательную деятельность или – что еще более сложно – делать параллельно и то, и другое?

И вот мы подошли к одному из интереснейших вопросов нашего исследования: каково место Горбачева во всем этом раскладе? Не может быть сомнений, что он сыграл определяющую роль в возникновении настоящей ситуации. Без него события в Восточной Европе не развернулись бы так стремительно. Он намеренно начал демонтаж некоторых сторон советской системы. Имел ли он в виду уничтожение всей системы? Если да, то почему? И чем он хотел заменить ее? Хотел ли он изменить лишь некоторые части системы? Если да, то какие именно и почему? Отдавал ли он себе отчет в том, что делает? До какой степени результаты соответствуют его ожиданиям? Нам нужно как-то ответить на эти вопросы, чтобы понять, что же произошло в Советском Союзе и чего можно ожидать в будущем.

Возможно, мы никогда не узнаем истины. Историки смогут восстановить многие факты, но ведь факты можно по-разному интерпретировать. Участники событий совершают какие-то действия, не вполне понимая, что происходит. Их взгляды одновременно непоследовательны и противоречивы в любой данный момент времени, а также подвержены изменениям с течением времени. В случае с Горбачевым ситуация осложняется тем фактом, что он не свободен открыто сказать, что он действительно думает. Его риторика заметно меняется с течением времени. Значит ли это, что он по-другому стал думать, или это означает только, что изменились условия, которые заставляли его говорить именно так? Например, совсем недавно он заявил, что являйся убежденным коммунистом. Это заявление – факт. Что оно означает? Можно только гадать. Наши догадки и предположения можно затем сопоставить с другими известными фактами или теми фактами, которые будут установлены. Подобную интерпретацию я и хочу предложить вашему вниманию.

Точно так же, как человек создал бога по своему образу и подобию, я проделаю то же самое с Горбачевым. Я думаю, что мировоззрение Горбачева не очень отличается от моего. В частности, Горбачев считает деление общества на открытое и закрытое коренным вопросом, и, по его мнению, переделка Советского Союза в открытое общество – первоочередная задача. Это главный пункт, в котором мы с ним сходимся. Наш подход ко многим другим вопросам может различаться. Например, ему не хватает специальных экономических знаний. Кроме того, он русский и пропитан российской культурой – и советской, и дореволюционной. Он, вероятно, действительно искренне верит в коммунизм как идеал социальной справедливости и не видит этого «проклятья рокового», его врожденного порока. Мы различаемся по всем этим пунктам. Но мне, однако, кажется, что он обладает по крайней мере инстинктивным пониманием рефлексивности и как исторической теории, в противном случае он не мог бы так смело действовать. Он также являет собой наглядный пример участника событий, который не до конца понимает то, что происходит. В противном случае он бы, возможно, и не заварил всей этой каши. В частности он, по-видимому, не осознавал, что один лишь демонтаж сталинской системы может оказаться недостаточным, чтобы создать свободное общество. Им руководило желание устранить оковы, сдерживающие развитие, он не смог предвидеть всех проблем, которые сразу же возникнут. Это не удивительно. Кто бы мог предположить, что он так далеко продвинется по пути уничтожения старого режима!

Я отдаю себе отчет в том, что моя интерпретация плохо согласуется с некоторыми широко распространенными, особенно в США, представлениями. Мы зачастую уверены, что главная цель лидера – получить и удержать власть. Внешне Горбачев, с его гениальным маневрированием с целью укрепления своих позиций. вполне соответствует этому стереотипу. Однако я не думаю, что Горбачев хочет власти любой ценой, и в качестве доказательства обратного я могу привести его поведение в связи с событиями в Армении. По правде говоря, Горбачев, возможно, почти так же отрицательно относится к кровопролитию, как и президент Картер. Нужно признать, однако, что он вспыльчив: он это продемонстрировал, арестовав комитет «Карабах» Но я не могу себе представить, чтобы он превратился в тирана типа Петра Первого. В частности, я не могу себе представить, чтобы он санкционировал военное вмешательство в Прибалтике[19].

Мы также, похоже, думаем, что любой лидер должен прежде всего заботиться о национальных интересах своей страны. На нас оказала большое влияние геополитическая теория, в соответствии с которой национальные интересы в большой степени определяются объективными факторами, которые неизбежно влияют на любое правительство, находящееся в настоящий момент у власти. Но когда сверхдержава начинает радикально пересматривать свои национальные интересы, теория не работает. Однако привычные стереотипы мышления, как правило, не исчезают сразу, и все еще широко распространено убеждение, что Горбачев пытается изменить систему с тем, чтобы Советский Союз сохранил влияние и мошь, которые иначе он потеряет. Недавние события продемонстрировали несостоятельнюсть подобных мнений: даже при самом необузданном воображении невозможно предположить, что события в Восточной Европе могут укрепить геополитическое положеиие Советсского Союза, и, однако, именно Горбачев ткнул пальцем, отчего повалились все эти костяшки домино. То, как разворачиваются события, все больше и больше подтверждает мою интерпретацию.

Первоочередная цель Горбачева – перестройка внутри Советского Союза. Он думает, что для этого необходимо вырваться из изоляции, в которую Советский Союз попал при Сталине, и включить его в содружество наций. Таким образом, скорее внешняя политика Горбачева определяется внутренними задачами, нежели наоборот. Этого никак не могут взять в толк западные специалисты-международники, так хорошо владеющие проблемами геополитики.

Программа Горбачева в области внешней политики гораздо лучше разработана, чем все остальпое. Действительно, выражение «новое мышление» применимо только к этой области. И только в этой сфере он может рассчитывать на наиболее компетентную профессиональную поддержку. Не будет преувеличением сказать, что Министерство иностранных дел является единственной бюрократической структурой в Советском Союзе, которая безоговорочно принимает политику Горбачева. Я был поражен, когда один из чиновников министерства с гордостью сказал мне однажды в 1987 году, что «все, что делалось в области защиты прав человека, делалось этим министерством». Я подумал тогда, что скорее это должно было быть делом Министерства внутренних дел. Еще летом 1989 года Министерство иностранных дел создало Экономическое управление, косвенно признав тем самым, что те, кто по долгу службы занимается внешними экономическими связями, не справляются с работой.

Концепция Горбачева может для всех нас послужить вдохновляющим примером. Она основана на понятии открытого общества. Он говорит о принадлежности к «общему европейскому дому». Его заявления зачастую неправильно понимались на Западе. Люди недоумевали, что же он имеет в виду под границами Европы – Уральские горы, что ли, или, может быть, Владивосток? Казалось, что более естественно считать границей западные рубежи Советского Союза. Но это ведь не то, что имеет в виду Горбачев: он считает Европу открытым обществом, где границы теряют свое значение.

Это чрезвычайно привлекательная концепция. В рамках этой концепции Европа предстает как система отношении и связей, а не как географическая данность на земном шаре. Связи открыты и множественны. Они включают все аспекты мышления, информации, коммуникации и обмена, а не просто межгосударственные отношения. Так как система открыта, все это выходит за рамки Европейского континента. Соединенные Штаты и Советский Союз тоже включаются, не говоря уже о совсем недавно вошедшей в западную цивилизацию Японии.

В рамках этой концепции Европа рассматривается как идеал западной цивилизации, идеал человечества как открытого общества. Эта концепция предполагает более тесные межгосударственные связи, причем государства не определяют деятельность людей и не доминируют над ней. Эта концепция противостоит концепции Европы-крепости. Она распространяет понятие гражданского общества и на область международных отношений.

Западный человек, возможно, все это назовет чистейшим идеализмом, но для людей, которые были лишены преимуществ открытого общества, все это очень заманчиво. То, как откликнется Запад на эту концепцию, значительно повлияет на будущий образ мира.

Уже были попытки претворить похожие идеи в действительность – все знают о деятельности Лиги Наций и ООН. В обоих случаях эти попытки захлебывались, потому что и Лига Наций, и ООН были бессильны против тоталитарных режимов: в первом случае это были Гитлер и Муссолини, во втором – Сталин. Необходимо отметить, что одним из первых жестов Горбачева было то, что он выплатил скопившиеся за несколько лет неуплаченные взносы Советского Союза в ООН.

Возможно, оттого, что он связывал слишком большие надежды с внешней политикой, Горбачев гораздо менее четко определил цели внутренней политики и экономики. Он хотел дать людям возможность выразить свою волю, и у него был уже готовый инструмент для этого: народные собрания – Советы, от которых пошло и название Советский Союз. Однако он не продумал отношения между Советами и коммунистической партией, и, когда на XXVII съезде партии, который призвал вернуть «всю власть Советам», этот вопрос встал, Горбачеву пришлось предложить паллиатив. Что касается его планов в области экономики, они были еще более расплывчатыми.

Почти с самого начала Горбачев столкнулся с непреодолимыми трудностями по двум пунктам: во-первых, оказалось, что экономика не способна реформироваться, во-вторых, стремление различных национальностей, составляющих Советский Союз, к большей независимости не поддается умиротворению и регулированию. Можно добавить еще третью трудность: неспособность Советского Союза по-прежнему доминировать в Восточной Европе, но Горбачев не воспринял это как проблему, поэтому это в проблему и не превратилось. Первые же две так просто решить было нельзя.

Горбачев был твердо уверен в своем умении вести за собой. Поэтому он не чувствовал особой необходимости в подробно разработанной стратегии. Если бы он заранее предусмотрел все трудности, он, возможно, так безоглядно не бросился бы в это дело. Меньше чем три года назад Северин Биалер, советолог из Колумбийского университета, мог с полным основанием говорить, что Советский Союз никогда не сможет последовать примеру Китая и начать проводить политические и экономические реформы, потому что Китай однороден, а Советский Союз и внутренне и внешне представляет собой империю, которую только репрессивный режим способен удержать от распада. Подобный анализ был справедлив, но Горбачев был так решительно настроен изменить режим, что его это не остановило. Я буду рассматривать проблемы экономики и национальных отношений по огдельности, но, конечно, они нераздельно связаны.

Сначала я попытаюсь ответить на вопрос, почему в Советском Союзе у реформы не было «золотого периода». Здесь задействованы несколько факторов. Один фактор – полное отсутствие элементарных. – экономических знаний -- болезнь, которой страдает вся страна, вплоть до самых верхних эшелонов власти Контраст с Китаем поразителен. Бывший Генеральный секкретарь Коммунистической партии Китая Чжао Цзыян был превосходным экономистом, и в его распоряжении был целый полк блестящих молодых умов. В Советском Союзе нет ничего подобного. Один из представителей высших эшелонов власти Советского Союза сказал мне: «Мы не разбираемся в экономике и боимся задавать вопросы, чтобы не показать своего невежества. Мы думали, что наши экономисты скажут, что надо делать, потому что они с таким знанием дела указывали на недостатки системы, но мы испытали горькое разочарование».

С отсутствием понимания тесно связано отсутствие внимания к экономическим вопросам. Горбачев пре-жде всего занимался политикой частично потому, что ему нужно» было захватить рычаги власти и частично потому, что он считал, и совершенно правильно, что политические перемены должны предшествовать экономическим. Он гениально использовал каждый промах старых аппаратчиков для того, чтобы сместить их с высоких постов и заменить своими людьми; пока он не достиг положения в партии, которое по традиционным меркам могло бы считаться несокрушимым. И только тогда он вплотную занялся экономическими вопросами Он не мог уже большей сваливать вину за неудачи на других. Однако его собственные выдвиженцы были не многим лучше своих предшественников. Таким образом, ему пришлось начать отвечать самому. Более того, традиционные критерии не годятся для того, чтобы определить, насколько прочно его положение. Несокрушимого положения в партии может быть недостаточно, чтобы защитить его в ситуации, когда сама партия теряет власть.

Серьезный просчет Горбачева в том, что он не смог осознать, что политические перемены – это только необходимое, но не достаточное условие для экономических перемен. У него была такая вера в демократию: достаточно позволить людям принимать свои собственные решения, и эти решения будут правильными. Однако нельзя делать бизнес на основе консенсуса. Внутри каждой организации должна быть четко определенная структура власти. И, в отсутствие самостоятельных, независимых экономических единиц, должна хотя бы наличествовать структура управления экономикой как целым. Если решено экономику перестраивать, кто-то должен за это отвечать и этим заниматься. Не было сделано ни одной попытки организовать необходимую управленческую структуру.

Управление переменами требует совершенно иного организационного оформления, чем управление системой, которая рассчитывает быть неизменной. В Японии для этих целей имелось Министерство международной торговли и промышленности, в Корее было Агентство по экономическому развитию, даже в Китае была Государственная комиссия по проведению экономической реформы. Но Советский Союз не позаботился создать ничего подобного. Были сохранены сушествующие управленческие структуры, об изменениях свидетельствовали лишь некоторые кадровые перестановки. Государственным предприятиям была предоставлена большая свобода еще до того, как они были организационно перестроены в самостоятельные единицы; новые формы экономической деятельности были провозглашены до того, как был соответствующим образом определен объем и характер операций. Как я уже говорил выше, реформаторам казалось, что каждый шаг, который делегирует власть, – это шаг в правильном направлении. События показали, что это была ошибка.

Бюрократия была совершенно не готова к работе в изменившихся условиях. Она научилась, как флюгер, поворачиваться туда. куда подует ветер наверху, и сообразовывать свои действия с нынешним направлением ветра. Горбачев сказал им, что система изменилась и надо теперь брать на себя ответственность за свои решения. Сначала они с энтузиазмом выкрикивали перестроечные лозунги, не веря в них, а потом вдруг увидели, что система действительно изменилась и они уже не в таких жестких рамках, как раньше. И они сделали то, что сделала бы любая другая бюрократия в подобных обстоятельствах: они стали просто уклоняться от принятия решений. В результате процесс управления был парализован. Процесс принятия решений стал еще более растянутым, и разрыв между принятием решения и его выполнением увеличился.

Паралич прогрессировал из-за национального вопроса и желания республик обрести большую самостоятельность. Распоряжения Москвы просто не выполнялись на окраинах империи.

Можно привести еще несколько факторов, почему перестройка не принесла результатов даже вначале. В стране не было никаких знаний в области свободного предпринимательства, на которое можно было бы опереться. Также не было достаточно большой диаспоры за рубежом, которая могла бы оказать поддержку. Частному предпринимательству, тому, что все же появилось, оказалось гораздо проще и выгоднее эксплуатировать аномалии системы, чем наращивать производство. Мне рассказывали о заводе удобрений, который продавал свою продукцию в Финляндию за валюту только затем, чтобы потом советский Агропром купил эти же удобрения по более высокой цене, – пакеты с удобрениями просто перегружали из вагона в вагон и отправляли обратно в СССР, даже не поменяв наклейки. Я встречался с руководителем процветающего кооператива, который возмутил общественное мнение тем, что заплатил 90 000 рублей в качестве своего месячного партийного взноса (члены партии тогда должны были платить 3% своего дохода в качестве партийного взноса ежемесячно). Он мне рассказал, как они покупали у государственных предприятий ненужные им отходы со скидкой и продавали их за границу в обмен на компьютеры, которые они перепродавали в Союзе по цене в тридцать раз превосходящей официальный обменный курс.

В итоге выгода от вновь разрешенных форм экономической деятельности оказалась ничтожной по сравнению с вредом, нанесенным подрывом установившихся форм. Если встряхнуть жесткую структуру, она развалится. Это и произошло в Советском Союзе. Единственная причина, почему экономическая жизнь не замерла в Советском Союзе совсем, – в том, что она не полностью базировалась на официальной структуре. Постоянно заключается масса неофициальных сделок, и эта практика приобретает все большее распространение, пронизывая всю систему. Я слышал о неофициальной торговой организации, в которую в качестве членов входит около 3000 государственных предприятий.

Экономическая перестройка крайне нуждается в конкретном успехе. Если бы только какой-нибудь вожделенный новый товар стал широко доступным! У людей тогда бы появилось хотя бы одно ощутимое, конкретное доказательство того, что может принести будущее. Например, гигиенические пакеты, производимые фирмой Джонсон и Джонсон, могли бы значительно облегчить жизнь женщинам, которые все еще пользуются бабушкиными методами во время менструаций. Джонсон и Джонсон фактически входит в консорциум американских фирм, который пытается организовать сеть связанных между собой совместных предприятий. Переговоры идут уже по крайней мере два года, но еще даже первый контракт не подписан (в первой сделке участвует «Шеврон», и предполагается, что на этом этапе будут добывать нефть, которую затем будут продавать за валюту и покупать другие товары). Таким образом, вряд ли можно ожидать, что Советский Союз быстро наладит производство отечественных гигиенических пакетов. К несчастью, нельзя ожидать особенного облегчения и в других областях. Все будет раскручиваться очень медленно.

В ситуации отсутствия улучшений общественное мнение враждебно отнеслось к проявлениям свободного предпринимательства. В России наблюдается сильная склонность к эгалитаризму, корни которого уходят к деревенской общине, существовавшей еще до крепостного права и возрожденной после его отмены.

* * *

Позвольте мне теперь обратиться к вопросу о национальных отношениях. Это затрагивает самую суть, основу Советского Союза. Ведь исторически территориальной основой СССР является Российская империя. После революции империя распалась, были созданы автономные республики и последовала гражданская война, в результате которой власть консолидировалась в коммунистических руках и окраинные районы вновь были подчинены центральной власти. Можно рассматривать гражданскую войну как политику Москвы, направленную на восстановление своей власти в доминионах.

Сталин конечно же стал абсолютным правителем, у которого было больше власти, чем когда-либо у кого-либо из царей. Во время и после второй мировой войны он расширил территорию Советского Союза, присоединив Прибалтику, часть Польши, Румынии и Чехословакии, не говоря уже о Кенигсберге (Калининграде) и Курильских островах. Кроме того, он усилил влияние Советского Союза в Восточной Европе. Говоря о Советской империи, мы обычно имеем в виду страны, которые находятся под влиянием Советского Союза, но есть ведь еще и целый набор национальностей внутри границ Советского Союза, которые были порабощены сталинской системой.

Здесь не место рассматривать сталинскую политику по отношению к национальностям. Достаточно сказать, что он уважал национальную принадлежность не больше, чем любое другое человеческое свойство. Единственное, о чем он заботился – чтобы система работала, и он не колебался, передвигая целые народности по огромной шахматной доске Советского Союза. Значительная часть населения Прибалтики была депортирована в другие районы Советского Союза, на их место поселили этнических русских. Точно так же тысячи корейцев были вывезены из приморских районов Сибири в глубь страны, поляков во Львове заменили этническими украинцами, немцы были депортированы из Калининграда и так далее.

Когда Горбачев ослабил тиски, национальные обиды и устремления стали находить выход. На это и рассчитывал Горбачев: национальные движения были его естественными союзниками в перетряске косной структуры власти. Он хотел высвободить стихийные силы, но в Армении и Азербайджане они повернулись друг против друга и стали представлять собой смертельную угрозу для политики либерализации.

У национальных движений два лица. Очень легко их различить. Одно доброе, кроткое, интеллигентное, ищущее самовыражения, доброжелательно обращенное к другим национальностям. Именно этот национализм пронесся по Европе в 1848 году. Другое лицо – злобное, жестокое, яростное, перекошенное, направленное против других национальностей. Доброжелательная форма прекрасно согласуется с концепцией открытого общества, злобная форма – прекрасная питательная среда для закрытых обществ. Но вот каковы отношения между этими двумя формами, как они соотносятся?

Не Может быть сомнений, что национальные движения в эпоху Горбачева показали сначала свое доброе лицо. Они породили народные фронты, которые стали определять политическую жизнь в большинстве республик. Народные фронты образовали альянс -

Межрегиональную группу, которая фактически стала парламентской оппозицией, пробивающей гораздо более радикальные реформы (в советской парадигме – левые, правые – в западной терминологии). На пике Нагорно-Карабахского конфликта, когда Горбачев издал ультиматум, грозящий ввести войска, чтобы снять экономическую блокаду Армении, Межрегиональная труппа смогла организовать перемирие.

Но национальные движения становились все более и более радикальными и озлобленными. Наверное, самое тревожное – это подъем российского национализма, который по сравнению с другими республиками совершенно явно находится на правом крыле политического спектра. Он имеет очень сильную тред-юнионистскую, эгалитарную окраску. Он враждебно настроен по отношению к кооперативам и другим предпринимателям, считает, что русских одурачили этим «общим делом коммунизма», что они вынесли на себе самую большую тяжесть, а все остальные республики живут за счет России. Он противостоит всем иностранным, космополитическим влияниям, и. похоже, определенная часть бюрократии поддерживает его. Рост его влияния был потрясающим. Во время мартовских 1989 года выборов он еще не существовал, и все кандидаты. поддерживаемые «Памятью» (экстремистской организацией). потерпели поражение. Теперь же считают, что правое крыло в России по силе сравнялось с левым. Что-то похожее происходит и в Азербайджане, где Народный фронт, похоже, раскололся и появилась радикальная правая группировка, которая начала напала на пограничные посты и провоцировать кровопролитные столкновения с военными.

Национализм в Прибалтике имеет совершенно другой характер, чем на Кавказе и в Средней Азии. Украина – это еще одна, отличная от других ситуация. Лидеры украинского национального движения в Киеве – художники и интеллектуалы. А столица Западной Украины – Львов – населена людьми, которые после войны заняли квартиры депортированных, бежавших и репрессированных поляков. Национализм принимает более экстремистские формы во Львове, чем в Киеве.

Но, мне кажется, между двумя лицами национализма существует более любопытная историческая связь. Мне кажется, что национализм развивается по той же модели бума/спада, как и экономическая реформа, и в значительной мере по той же причине. Именно неспособность доброго, образца 1848 года, национализма принести позитивные результаты и вызывает непременно радикализацию движения. Экстремисты оттесняют в сторону художников и интеллектуалов.

Национальные движения с экономическими процессами связывает фактор неудачи. Если бы национальные движения принесли положительные результаты, они сохранили бы свое кроткое лицо. И если бы перестройка удовлетворила национальные устремления, у нее был бы шанс на успех. Прибалтийские республики требуют независимости. Одним из важнейших пунктов этого требования является наличие собственной валюты. Но пока остальной Советский Союз не имеет валюты, которая выполняла бы функции денег, введение настоящих денег в одной части страны вызовет серьезный подрыв отношений с остальным Советским Союзом. Именно потому, что этот подрыв и экономически и политически неприемлем, не может быть выполнено требование автономии. Если бы Советский Союз имел реальную валюту, законные желания Прибалтики могли бы быть удовлетворены и перестройка могла бы двигаться вперед, хотя и с различной скоростью в различных регионах страны. Это, возможно, единственная надежда для перестройки хоть как-то продвинуться. К сожалению. Советский Союз не в состоянии превратить рубль в реальную валюту. Этого нельзя достичь в приказном порядке.

Я хотел бы подчеркнуть, что нет ничего неизбежного в модели бума/спада. Она просто представляет линию наименьшего сопротивления, путь, по которому вероятнее всего будут разворачиваться события. Если сопротивление будет достаточно сильным, линию можно разорвать в любом месте. Прерывистость присуща рефлексивным моделям – в противном случае тенденция, катящаяся под уклон, так и катилась бы вечно, ускоряясь в соответствии с физическими законами. При нормальном ходе событий тенденция должна зайти довольно далеко, пока соберутся достаточные силы, чтобы выровнять уклон. Но тенденции могу! быть остановлены в любой момент, особенно если в игру вступают экзогенные (внешние) силы. Откуда же могут исходить эти силы? По-моему, только с Запада.

Я постараюсь быть более конкретным и обозначить возможный путь линии наименьшего сопротивления. Не стоит и говорить, что это только одна из многих возможностей, которая – так уж случилось – более вероятностна, чем остальные, о чем свидетельствуют факты, которыми мы сегодня владеем. Но по мере развития событий расклад может поменяться. Таким образом, мое предсказание не обладает исторической неизбежностью.

Сегодня явно проявляются две линии конфликта. Одна линия – между требованиями автономии и независимости в республиках и желанием центра сохранить целостность Союза. Другая – между левой ориентацией народных фронтов в республиках и нарастающей правой ориентацией России. Вог как может разрешиться драма.

По-моему, центр не сможет противостоять требованиям республик. Своими действиями в ходе армянско-азербайджанского конфликта Горбачев продемонстрировал, что он не хочет применять силу. Это обозначило поворот от режима террора к эпохе уговоров. Горбачев – мастер убеждать, но слова бессильны против законных требований народа. Горбачев побил все рекорды, бесчисленное количество раз повторив, что Советский Союз не может санкционировать независимость Прибалтийских республик. Это сделало его позицию уязвимой. Какой бы компромисс он ни выработал, это все равно неизбежно приведет к дальнейшему ослаблению центральной власти. На мой взгляд, положение Горбачева более шатко в Прибалтике, чем в Азербайджане и в других азиатских республиках. В Азии он может применить силу, в Прибалтике – нет. Даже если его сменит на посту консерватор. Советскую власть не удастся удержать силой, потому что армия ненадежна. Сегодня в Советском Союзе просто недостаточно сил, чтобы уговорить Прибалтику подчиняться. Какой консерватор захочет взять власть, если он не может применить силу? Таким образом, положение Горбачева более устойчиво, чем может показаться; только власть, которую дает этот пост, может ослабляться. Ослабление центральной власти просто ускорит процесс дезинтеграции. Уход Горбачева завершит этот процесс. Невозможно предсказать, как далеко зайдет этот процесс, но распад Советского Союза очень вероятен. В конце концов, после краха царизма Российская империя тоже развалилась.

Чем более независимыми становятся республики, составляющие Союз, тем более вероятно то. что реакционный националистический режим захватит власть в РСФСР. Подобный режим питается вековой антизападной и антисемитской интеллектуальной традицией. Не случайна схожесть его с нацизмом. У них общие философские корни[20] и общее чувство национального унижения, обиды, которое будет стимулировать экспансионистскую политику. Принимая во внимание широкое размещение атомною оружия, трудно удержаться от вывода, что новый русский националистический режим будет представлять большую опасность для мира, чем когда-либо Советский Союз. Пока ему удавалось удерживаться в роли сверхдержавы, контролирующей весь мир, он очень осторожно действовал, потому что осознавал свою уязвимость. Новый режим будет пытаться показать себя, доказать свою состоятельность, и единственным средством в его распоряжении будет военная сила. К счастью, атомные арсеналы становятся бесполезными с течением времени (это связано со временем полураспада трития), поэтому угроза будет скорее региональной, чем глобальной.

Совершенно не обязательно, что события развернутся именно таким образом, но, если ничего не будет предпринято, чтобы предотвратить это, вполне вероятно, что так все и произойдет. Что должен делать Запад в этой ситуации? Это вопрос, к которому я обращусь в следующей главе.

Глава V. Европа как открытая система

Мой анализ, основанный на принципах рефлексивных изменений, привел меня к глубоко пессимистическим выводам. Такое впечатление, что, будучи предоставлен самому себе. Советский Союз не сможет превратиться в открытое общество. Я пришел к этому выводу, несмотря на свой собственный постулат о том, что Горбачев считает превращение Советского Союза в открытое общество своей наипервейшей задачей, которая превалирует над всеми другими целями и задачами, включая его собственное выживание, не говоря уже о выживании всей советской империи. Получается, что вывод противоречит моей теоретической схеме, которая открытое и закрытое общества представляет как две взаимодополняющие альтернативы.

Интересная мысль приходит в голову. А может быть, Горбачев использовал в качестве концептуальной основы ту же статическую схему, которую я изложил выше? Это могло бы объяснить, почему он направил всю свою энергию на снятие ограничений в существующей системе и. казалось, свято верил в то, что все будет хорошо, если только он сможет высвободить творческую энергию народа.

Эта мысль на самом деле не такая нелепая, как может показаться на первый взгляд. Я создал эту статическую схему в пятидесятых годах, когда Горбачев переживал период формирования мировоззрения, а я основывался на своем собственном опыте.

В переводе главы участвовала О. В. Радаева, знакомая с той же социальной системой, в которой он жил. Данная схема послужила концептуальной базой для Фонда Сороса в Венгрии, и венгерский народ даже лучше меня самого понял, зачем этот фонд. Более того, мой вывод о том, что нельзя создать открытое общество, просто сняв ограничения закрытого общества, является ex post facto; я сделал его, когда уже были видны результаты деятельности Горбачева. Анализируя прошлое с высот настоящего, видно, в чем ошибался Горбачев: он верил, что для превращения Советского Союза в открытое общество будет достаточно преодолеть гегемонию догмы; он не принял в расчет долгий, болезненный процесс познания, который потребуется для воплощения в жизнь идеи открытого общества. Если бы я тогда оказался на его месте, я бы вряд ли смог сделать больше. В конце концов, при создании моих фондов я использовал теоретическую схему, которая рассматривает открытое и закрытое общества как две взаимодополняющие альтернативы.

И хотя Горбачев никогда не имел дела с финансовыми рынками, он, кажется, прекрасно знает принципы рефлексивных изменений. И то, что принимающий участие в игре не может наверняка предсказать последствия своих действий, является частью этих правил: вот почему он должен идти на риск. Но я думаю. что Горбачев пошел бы на риск, даже если бы он заранее предвидел, к чему это приведет. В конце концов, некоторые люди, живущие в авторитарном обществе. готовы на все ради таких изменений.

Остается вопрос, как разрешить противоречие между статическим и динамическим анализом? Я уже указал в общем, что статические модели дают искажение, потому что они претендуют на вневременную значимость, хотя история является необратимым процессом. Здесь мы имеем практический пример такого искажения. Очевидно, легкого перехода от закрытого к открытому обществу не может быть. Недостаточно лишь снять ограничения закрытого общества; необходимо создать институты, законы, образ мышления, даже традиции открытого общества. Открытое общество – это комплексная система, более сложная, чем закрытое общество, особенно потому, что его структуры не являются жесткими, а настолько гибки, что выделить их чрезвычайно трудно. Создание такой сложной системы требует времени и энергии, а начатый Горбачевым процесс не дает возможности ни для того, ни для другого.

Революции разрушительны по своей природе. За ними даже может последовать переход от открытого общества к закрытому, что и случилось в России после 1917 года, – но они не могут сами по себе достичь противоположной цели. Обычно требуется длительный период созревания для того, чтобы позитивные результаты революции принесли плоды. В Венгрии за революцией 1848 года последовало примирение 1867 года, а за революцией 1956 года – первые, пробные реформы 1968 года и в 1990 году реабилитация Имре Надя.

Чего сегодня остро не хватает, так это приемлемой теории роста самоорганизующихся сложных систем. Концепция рефлексивности предоставляет основы такой теории, но ей недостает некоторых жизненно важных составляющих, особенно выделяется здесь теория познания (и забывания). Без этого переход от закрытого общества к отрытому не может быть понят, не говоря уже об управлении этим процессом. Я не могу предоставить недостающей здесь теории; я могу лишь констатировать ее отсутствие.

Процесс познания – это не только сбор информации, подобно тому, как натуралист собирает бабочек. Он влечет за собой организацию информации, создание ментальных структур (фреймов, если воспользоваться терминологией из области информатики). Эти ментальные структуры рефлексивно взаимодействуют с субъектами, к которым они относятся, в процессе создания сложной системы, которую мы называем обществом. Открытое общество – это намного более сложная система, чем закрытое общество, потому что закрытое общество предполагает только один законченный фрейм (основной фрейм, говоря на языке информатики), и люди, разрабатывающие свой собственный фрейм, являются источником осложнений, тогда как в открытом обществе наличие автономных элементов предполагает наличие своих собственных структур – это и делает их автономными. Такие элементы нельзя купить в магазине – вот где уже нельзя провести аналогию с компьютерами. Как эти элементы развиваются? Моя схема уже бессильна ответить на этот вопрос. Но очевидно одно – для их развития требуется время, а дефицит времени создает хаос (здесь лучше подходит русское выражение «смутное время»).

Революции – это время хаоса. Теория хаоса на настоящей ступени развития не может оказать большую помощь в понимании революций, но революции могут помочь в развитии теории хаоса. Я думаю, что к системам с мыслящими участниками надо относиться не так, как к системам, нс обладающим разумом (если только разум не распространяется шире, чем мы думаем). Революции в отличие от погоды действуют по другим законам, даже если модели и похожи[21].

Я начал решать проблему самоорганизации и овладения знаниями на практике. Первоначальной целью моих фондов было разрушить МОНОПОЛИЮ ДОГМЫ, но в дальнейшем это вылилось в попытку привнести самоорганизацию в закрытые общества. Сеть нарождающихся фондов сама по себе является прототипом открытой системы, где каждый элемент действует более или менее автономно. К сожалению, данный прототип не был задуман как самообеспечивающийся – ему требуются постоянные дополнительные инъекции денег с моей стороны, хотя предполагается, что организации, которым он хочет оказать поддержку, являются самоокупающимися. За этой моей практической деятельностью не стоит никакой сформулированной должным образом теории.

Моя вневременная модель открытого общества несовершенна, так как она упускает из виду процесс эволюции. Было бы ошибочным считать, что сложная система может вдруг спонтанно начать существовать, хотя отличительной чертой такой системы является то. что она предполагает и одновременно предлагает спонтанную, самопорождающуюся деятельность со стороны ее участников. Вот это и является важным уроком о природе открытых обществ: они представляют собой более высокую, чем закрытые общества, форму общественной организации, и не один Горбачев должен это осознать: западная политическая мысль также игнорирует этот момент.

Когда в пятидесятых годах я впервые сформулировал мою теоретическую схему, я не мог настаивать на естественном превосходстве открытого общества, потому что это было бы чересчур похоже на особое заступничество. Советская система казалась непобедимой, а западный альянс – относигельно слабым. Единственным основанием для моей точки зрения было бы допущение несовершенности понимания, но допущения не могут заменить доказательство. Теперь мы имеем убедительное историческое свидетельство. Но мы также понимаем, что превосходство открыгого общества несет в себе и отрицательный аспект: от закрытого к открытому обществу не так легко перейти, как от открытого к закрытому. В этом и заключается основной недостаток моей теоретической схемы: она проводит различие между открытым обществом как идеалом и как фактом, но игнорирует трудности перехода от идеала к действительности. Это странная оплошность, но я не единственный, кто допустил ее. Я думаю, что все это относится практически ко всем диссидентам и реформаторам, включая Горбачева, не говоря уже об отношении Запада к этой теме. Я на практике исправил ошибку в процессе развития моих фондов, но, для того чтобы исправить ее и в теории, понадобилась эта книга.

На этот момент следует обратить внимание потому, что он напрямую связан с политикой. Широко известна точка зрения, что переход от тоталитарного к плюралистическому обществу должен производиться заинтересованными в этом людьми и любое вмешательство извне не только неуместно, но и может привести к обратным результатам. Эта точка зрения неверна. Люди, прожившие в тоталитарной системе всю свою жизнь, могут хотеть создать открытое общество, но у них нет знаний и опыта, необходимых для его построения. Им нужна помощь со стороны для тдго, чтобы претворить их желания в действительность.

Идея помощи противоречит принципу свободной конкуренции, который так широко распространен сегодня в англоговорящем мире. Надо показать, что с принципом свободной конкуренции не все так хорошо. Свободная конкуренция не ведет к оптимальному размещению ресурсов, если не созданы подходящие условия. Это так, хотя отсутствие свободной конкуренции ведет к ужасающе неправильному помещению средств. Рынки – это институты: их нужно сначала создать. Более того, являясь творениями человеческого разума, они обречены на несовершенство.

Я уже обосновывал эту точку зрения, правда в другом контексте, в «Алхимии финансов». Там я показал, что нестабильность изначально заложена в финансовых рынках, а за политическую цель общества надо принять стабильность. Здесь я осмелюсь утверждать, что само по себе преследование частного интереса не приведет к созданию жизнеспособной системы. Только самозабвенная преданность принципам открытого общества может дать ему жизнь, и внешняя помощь должна хотя бы частично мотивироваться искренним стремлением заставить систему работать – иначе ничего не выйдет. Если обратиться к истории, можно обнаружить, что такая бескорыстная энергия вырабатывается именно в критические моменты. Хорошим примером здесь является американская революция.

Я обратил особое внимание на этот пункт в моей статической схеме, когда говорил об отсутствии цели как о пороке открытого общества. А теперь мы можем посмотреть на этот порок с другой стороны. Есть Советский Союз, стремящийся стать открытым обществом, но ему не хватает времени и энергии, которые требуются для создания необходимых структур. Хотят ли и в состоянии ли открытые общества Запада помочь тем, кто находится по другую сторону? Ответ на такой вопрос определи! судьбу не только Советского Союза, но и открытых обществ Запада.

В самом деле, мы переживаем переломный момент. Нужно принимать какое-то решение. Мы увидели, что нас ждет впереди, если идти по линии наименьшего сопротивления. Давайте посмотрим, что можно сделать, если предпринять необходимые усилия. Я должен следить за тем, чтобы не уклониться от темы, потому что я имею дело с особым материалом: практически все политические надежды человечества могут наконец реализоваться. И можно не только закончить «холодную войну» между двумя противоположными социальными системами, но и раздражающий недостаток открытого общества – отсутствие цели – может быть преодолен по крайней мере для нашего поколения. Концепция Европы как открытого общества, в котором преобладает множественность связей и прежние границы теряют свое значение, даст западному обществу то, чего ему так не хватает: идеал, который может зажечь воображение народа и направить его энергию в созидательное русло. Он заполнит собой ту пустоту, которая сегодня находится над сферой личных эгоистических интересов его членов. Он также позволит человечеству в духе сотрудничества подойти к решению экологических проблем, которые начинают угрожать самому его существованию.

Все это, может быть, звучит как сентиментальная чушь, но это потому, что мы слишком часто разочаровывались, чтобы позволить себе надеяться. Тех, кто видел, как не оправдала надежд Организация Объединенных Наций, не воодушевить концепцией Горбачева, предусматривающей международную организацию. стоящую на страже мира, особенно когда своей неудачей ООН обязана Сталину, предшественнику Горбачева. Но даже и они не могут остаться безучастными к падению Берлинской стены, к идеализму «нежной» пражской революции или к героизму кровавого восстания в Румынии. На континенте действительно воцарился новый дух, и его можно использовать в созидательных целях. Здесь стоит постараться, даже если предстоит неудача.

Теперь я спущусь с заоблачных вершин риторики и обстоятельно объясню, что можно было бы предпринять. Нам следует провести различие между Восточной Европой и Советским Союзом точно так же, как это сделал Горбачев. Он дал свободу действий Восточной Европе и пожелал ей счастливого пути в демократию, но он изо всех сил старается предохранить Советский Союз от распада.

Существует только один путь придания Советскому Союзу жизнеспособности – преобразование в конфедерацию. Приходит на ум пример Британского Содружества, потому что оно возникло из Британской империи и предоставило еще большую автономию своим составным частям. Конечно, Британское Содружество не смогло остаться единым целым до самого конца, и то же самое может произойти с Советским Союзом. Но есть надежда, что Советский Союз покажет большую степень единения потому, что он состоит из географически смежных частей, находящихся в тесной экономической взаимозависимости. Это еще одна причина, почему его регионы, граничащие между собой, должны научиться жить вместе.

Превращение Советского Союза в конфедерацию было бы очень выгодно для Запада. Это в значительной степени уменьшило бы военную угрозу, которую Советский Союз как монолитная держава потенциально представляет из себя; еще важнее то, что гражданский конфликт внутри самого Советского Союза будет представлять собой опасность для всего региона. Такое решение стоит многого, и Запад должен быть готов заплатить за него. Принимая во внимание экономию средств на военные расходы, сделка выглядела бы чрезвычайно привлекательной.

Могут спросить, что может сделать Запад для содействия принятию решения о конфедерации? Какая может быть польза от экономической помощи, когда советская экономика находится в таком ужасающе запущенном состоянии? Общий ответ есть, хотя будет чрезвычайно трудно разработать детали. Как мы уже видели. Советскому Союзу не хватает настоящей валюты, той, которую можно обратить в товар внутри страны, не говоря уже о конвертируемости по отношению к другим валютам. Надежд на то, что Советский Союз сможет сам создать такую валюту, мало, но он мог бы сделать это с помощью Запада.

Я уже объяснил в своей статье, опубликованной в «Уолл-стрит джорнэл» (7 декабря 1989 г.), что хватило бы всего 25 миллиардов долларов. Годовой дефицит бюджета составляет более 100 миллиардов рублей, и так называемый «избыток денег» – деньги, которые находятся на руках у населения и которые оно не может истратить потому, что нет нужных товаров, – оценивают примерно в 200 – 250 миллиардов рублей. Это огромная сумма, если сравнивать ее с валовым национальным продуктом Советского Союза (учитывая низкую отдачу от государственных капитальных вложений), но при переводе в западную валюту она выглядит довольно скромно. При обменном курсе 15 рублей за 1 доллар (тогда как на черном рынке это соотношение еще выше) 25 миллиардов долларов покроют всю недостачу. Могут возразить, что курс черного рынка – это максимальный курс, и он упадет, если страна получит 25 миллиардов долларов. Это правда, но максимальный курс можно легко закрепить для всей денежной массы, так как люди были бы счастливы обменять избыток своих «деревянных рублей» по любому курсу, если бы у них была такая возможность.

Конечно, недостаточно просто убрать излишек рублей; постоянный приток дополнительных рублей также должен быть остановлен. В настоящее время рублевый запас предельно эластичен: их можно напечатать по чьей-либо воле. если есть что на них купить. Для начала потребовалась бы всеобъемлющая реформа организационных структур, но принять такое решение и провести его в жизнь смогут только власти. Как я уже сказал, разработать детали будет чрезвычайно трудно, но будет полезно хотя бы исследовать предмет. В настоящее время советские власти парализованы; перспектива получения 25 миллиардов в качестве помощи может подтолкнуть их к действию. Как только Советский Союз получит настоящую валюту, республиканская экономическая автономия не будет представлять такую угрозу для существования Союза, как в настоящий момент.

Я хорошо понимаю, что мое предложение далеко от политической реальности сегодняшнего дня; Западу достаточно трудно было осознать необходимость экономической помощи Польше. Но сейчас уже давно пора задуматься над этим. События стали разворачиваться гораздо быстрее, а революционные события, к сожалению, обычно не ждут, пока люди поспеют за ними; вот почему лидеры, один за другим, отстают и остаются в прошлом.

Самое время начать обсуждение этой темы было во время встречи на Мальте в декабре 1989 года. Это был тот самый момент, когда Горбачев достиг на Западе вершины своей популярности благодаря тому, что он сделал в Восточной Европе, и в то же самое время для всех стали очевидными проблемы, с которыми он столкнулся в своей стране. Но президент Буш был еще не готов к такому обсуждению. Если бы Запад предоставил Польше помощь раньше и она уже начала приносить свои плоды, можно было бы рассмотреть возможность аналогичной инициативы по отношению к Советскому Союзу. Сейчас же, в нынешней ситуации, есть опасность навсегда упустить предоставленный историей счастливый шанс. До сноса Берлинской стены противники перемен могли почволить себе подождать и понаблюдать за реакцией, а после недавних событий в республиках Прибалтики и в Закавказье они могут убедительно доказывать, что уже слишком поздно бросаться на помощь Горбачеву.

Если быть полностью откровенным, я не вижу возможности в столь короткое время перестроить советскую экономику. Для создания отношений, привычек, навыков и институтов, необходимых для хорошо функционирующей экономической системы, потребуются десятилетия. Это еще раз доказывает, что необходимо затормозить процесс дезинтеграции.

В условиях Советского Союза введение настоящей валюты не может сразу дать ощутимых результатов. Обязательно возникнут многочисленные бреши, требующие вмешательства так же, как и восполнение ликвидности. Это стало обычным делом для Международного валютного фонда. Ему не хватает специалистов по централизованной экономике, и он пытается применять здесь те же самые методы, что и в других странах мира. Это – ошибка, и чтобы избежать ее, можно было бы посоветовать создать специальное международное агентство для контактов с Советским Союзом. Но возможно также, что МВФ получит необходимые знания и навыки в результате своего опыта работы с Польшей и Венгри-ей, в таком случае он получит достаточную квалификацию для работы с Советским Союзом. Во всяком случае, задачей Международного финансового агентства будет стабилизация рубля. Создание настоящей валюты, даже если она нс совсем стабильна, является, вероятно, единственным способом для прекращения процесса дезинтеграции: это создаст жизненное пространство для того, чтобы начать медленный процесс перестройки.

Совсем другая ситуация сложилась в Восточной Европе, страны которой были готовы к радикальной трансформации. Каждая страна представляет собой особую картину. Польша, Венгрия и Югославия составляют одну большую группу; Чехословакия и Восточная Германия – другую, тогда как в Болгарии и Румынии особые ситуации. Первую группу можно сравнить с гнилыми яблоками, в том смысле, что у них огромный долг и наблюдается обострение инфляции в большей или меньшей степени. Чехословакия упала с дерева коммунистической системы, как спелое яблоко: ее валюта до сих пор достаточно стабильна. Восточная Германия была в таком же, как и Чехословакия, положении до открытия границ, но массовое бегство дестабилизировало ее положение. Болгария сочетает в себе самые худшие черты обеих групп: высокую задолженность и недостаток структурных реформ. Инфляция пока еще умеренная, но скорее всего в ближайшие несколько месяцев джинн вырвется из бутылки. Хуже всех дела с экономикой обстоят у Румынии, но зато у нее нет никакой задолженности.

К каждой экономической системе требуется свой подход. Польше необходима широкомасштабная помощь; Венгрии нужно только получить освобождение от задолженности – с остальным справится частный сектор. Югославия будет в состоянии стабилизировать свою валюту и перестроить экономику, исходя из собственных ресурсов (там имеется резервный фонд в 4.1 миллиарда долларов), если только ей удастся разрешить внутренние конфликты. Восточной Германии, конечно, поможет Западная Германия. Чехословакии финансовая помощь не потребуется, ей нужна только решимость предпринять радикальную реформу и допустить иностранный капитал. Если она сможет извлечь уроки из ошибок других. ей, возможно, удастся избежать неурядиц Польши и Венгрии. В противном случае ей, может быть, придется пройти через подобные испытания, прежде чем она решится на радикальные перемены. Одно бесспорно: для уменьшения чрезмерной зависимости от устаревшей тяжелой промышленности, основным рынком для которой является Советский Союз, потребуются далеко идущие радикальные перемены. Эти перемены неизбежно влекут за собой трудности и неурядицы.

Хотя у каждой страны свои особенности, одно является общим для всех: эти страны недавно воссоединились с Европой. Изменения в облике Европы кардинальны. Разделение на Восток и Запад, которое строго определяло все отношения, вдруг исчезло, и Европа снова появилась почти в таком же обличье, как и до второй мировой войны. Предположим, что Германия все еще разделена надвое и некоторые границы были передвинуты на запад. Но изменение границ – это также наследство, оставшееся от периода между двумя войнами: Версальский договор и договор в Три-аноне после первой мировой войны также установили новые границы, которые играли роль раздражителя и оказывали сильное влияние на политические события в период между двумя войнами.

Мне приходит на память одна из любимых индийских сказок моего отца. Некая красивая девушка получила четыре предложения руки и сердца. Она так мучилась, не зная, кому отдать предпочтение, что умерла от горя. Первый жених, без ума от горя, бросился в погребальный костер, второй поклялся посвятить свою жизнь охране праха любимой; третий пошел искать ответ на эту ужасную трагедию. Четвертый смирился с неизбежным и вернулся в свою деревню.

После многих лет скитаний третий жених узнал от старого йога секрет жизни. Он бросился домой и произнес волшебную формулу над прахом любимой. И подумать только! Красавица ожила. Но из того же пепла возродился и жених, который бросился в погребальный костер. Тот, что хранил пепел, конечно, был тут же. А тот, что вернулся в деревню, услышал эту чудесную весть и пришел, чтобы посвататься снова. Таким образом, девушка снова оказалось перед тем же выбором, который довел ее до отчаяния ранее.[22].

Легко видеть, как можно переиграть сценарий эпохи между двумя мировыми войнами. Объединенная Германия становится сильнейшей державой в экономическом отношении и развивает Восточную Европу как свое жизненное пространство; Франция возобновит свой былой альянс с Польшей, Чехословакией и Румынией; Великобритания постарается (безрезультатно, конечно) выйти еще дальше в Атлантику; национальные вопросы отравляют атмосферу между и внутри различных европейских стран, и, конечно, Балканы останутся Балканами. Прибавьте к этому новый спор о границах между Германией и Польшей и между Польшей и Украиной, не говоря уже о Калининграде и Прибалтийских республиках, и у вас получится адское зелье. Как тут можно избежать конфликта?

Здесь есть только один путь. Надо уважать существующие границы, но границы должны утратить свое значение. Что отличает сегодняшнюю Европу от Европы межвоенной эпохи – это существование Европейского сообщества. А Западная Германия – составная и неотъемлемая часть этого сообщества. И в то же самое время она также предана идее воссоединения Германии в той или иной форме. Ее конституция, дарующая гражданство каждому немцу, ее политика по отношению к Восточной Германии и другим странам Восточной Европы, сама ее внутренняя политика говорят о преданности этой идее. Как можно примирить эти две тенденции? Только повсеместно уменьшая значение границ.

Воссоединение Германии в той или иной форме неизбежно. Если Восточной Германии не позволят воссоединиться с Западной Германией, в Западную Германию переселится достаточно восточных немцев, чтобы подорвать обе экономические системы. Конструктивное решение здесь гораздо предпочтительнее. Но Германия уже обладает достаточным весом в Европе. Что будет противовесом расширению Германии? Только расширение Европы. Это означает, что не только Восточная Германия, но также и все другие страны Восточной Европы должны быть приняты в Европейское сообщество. Этого нельзя сделать сразу, потому что восточные европейцы не готовы к этому, а Европейское сообщество не сможет выдержать такого груза. Но принципиальное решение должно быть принято как можно скорее. Например, можно принять решение, что все страны Восточной Европы, отвечающие предъявляемым к Сообществу требованиям, будут приняты в его полноправные члены после 2000 года. Мне могут возразить, что некоторые из этих стран могут попасть в зависимость от Германии, и включение их в Сообщество конечно же укрепит положение Германии, дав ей дополнительное число голосов при голосовании. Но мои аргументы следуют в противоположном направлении, подобно тому, как австрийцы могут без конца говорить с вами, если вы выказываете хоть малейшее желание их выслушать. Так как страны Центральной Европы не входят в состав Европейского сообщества. они попадают в сильную зависимость от Германии; если бы они были членами Сообщества, они бы зависели от Германии не более, чем Нидерланды.

Надо признать, что будущее Восточной Европы представляется далеко не безопасным. Выход стран Восточной Европы из Советской империи необратим, и вряд ли в обозримом будущем они снова попадут под советское влияние. Но о переходе к демократии и рыночной экономике можно говорить с гораздо меньшей уверенностью. В настоящее время взгляды всех стран Восточной Европы прикованы к Западу. Если их надежды примут во внимание, они смогут начать готовиться к вступлению в Европейское сообщество, развивая структуры региональной кооперации, что является необходимой составной частью этой подготовки.

Но если перспективы не ясны, они скорее вступят в соревнование за развитие связей с Западом, чем будут развивать сотрудничество друг с другом. Некоторые спорные вопросы межвоенной эпохи встанут снова.

Внутриполитическая и экономическая ситуация также является причиной для беспокойства. «Номенклатура» пустила глубокие корни, и заставить ее отступить будет нелегко. Введение частной собственности может просто превратить ее в новый капиталистический правящий класс. Возьмите пример Чехословакии. Партийный аппарат примерно в 300000 человек просто передал власть нескольким сотням диссидентов в ряде крупных городов. Пока «бархатная революция» была в разгаре, они затаились, будто их нет, но сейчас (в феврале 1990 года), когда положение возвращается к норме, они начинают снова заявлять о себе. Когда вновь назначенные министры стараются избавиться от функционеров, последние отказываются выходить из игры. Даже Гавелу, первому человеку в Чехословакии, непросто выдворять секретную полицию из президентского дворца. В настоящее время новое руководство может попросить поддержки народа, хотя бы в больших городах. Но кто знает, как долго это все продлится, особенно если Запад останется в стороне. Старая гвардия может также попробовать подогреть шовинистические страсти. Здесь особенно восприимчива будет Словакия, потому что местный режим давно следовал политике поощрения национальной автономии в качестве антипода надеждам на демократию.

Опаснее всего ситуация в Румынии. Почти каждый, кто занимал какой-либо ответственный пост, сейчас скомпрометирован, потому что режим Чаушеску строго следовал хорошо известному правилу подпольного коммунистического движения, что доверять можно только тем, у кого на совести преступление. Поэтому чрезвычайно трудно выявить главных преступников и покарать их. Но народ жаждет мести, особенно в Тимишоаре, где органы безопасности запятнали себя не только массовыми убийствами, но и широким применением пыток. Изуродованные трупы погибших требуют возмездия. Армия не может здесь вмешаться, так как она тоже запятнала себя преступлениями. Фронт национального спасения правит с помощью армии, но она теряет поддержку народа. В то же время только что образованные политические партии далеко не внушают доверия. Экономика деформирована больше, чем в какой-либо другой стране, включая Советский Союз, а это не является многообещающей базой для демократии.

Политический климат намного здоровее в Польше и Венгрии, потому что существует старая традиция сопротивления и руководство меняется чаще, чем в других странах. Опасность таится в экономической ситуации. Если экономическая ситуация будет и дальше ухудшаться, руководство потеряет доверие народа и его место могут занять более радикальные и менее опытные люди, которые могут проводить более демагогическую политику. Интеграция с Европой могла бы уменьшить опасность.

Такое решение выгодно Западу. Оно предоставляет возможность для воссоединения Германии без нарушения европейского равновесия. Что более важно, оно делает Европу воплощением открытого общества, и, так как открытое общество является идеалом, оно превращает Европу в этот идеал. Именно этого не хватало и Общему рынку. Восточная Европа дает Западу то, чего обычно не хватает открытому обществу: чувство задачи, цели, которая стоит выше узких личностных интересов.

К счастью, я не одинок в своем ощущении важности момента. Немцы, помимо всего прочего, хорошо понимают, что нельзя рассматривать ситуацию только через призму государственных границ; вопрос заключается в создании открытого общества. Они ужасно напуганы успехом революции в Восточной Германии – уникальным событием в немецкой истории, и они понимают, что надо сделать выбор между открытой и закрытой системами организации общества. Народы западноевропейских стран в большей или меньшей степени разделяют эту точку зрения, но понятно, что они больше озабочены воссоединением Германии, чем сами немцы. Французское и итальянское правительства дали пример адекватного руководства, только Маргарет Тэтчер не смогла соответствовать духу времени. Разве не удивительно, что самые преданные сторонники системы свободного рынка – британское и американское правительства – менее всего хотят помогать созданию в Восточной Европе рыночной системы экономики. В этом проявляется коренной недостаток их представления о свободной рыночной системе. Они полагают, что если системе не мешать, то она и сама прекрасно справится.

Настоящие борцы за европейский идеал находятся в Восточной Европе. Их привлекает не только богатство Европейского сообщества; идеал открытого общества подогревает их воображение. Такие люди, как Владислав Геремек и Адам Михник в Польше, Вацлав Гавел в Чехословакии и мои друзья в Венгрии, считают создание Европейского сообщества, включающего в себя и Восточную Европу, своей конечной целью.

Каким же образом превратить в действительность благие намерения и существующее понимание необходимых мер? Как я уже сказал выше, членство в Европейском сообществе должно быть признано в принципе; но на ближайшее будущее участие должно быть неполным, ограничиваясь доступом к Общему рынку, экономической помощью Запада и различными культурными и межорганизационными связями, свойственными плюралистическому обществу. Равно важно и налаживание связей между странами Восточной Европы. Существует скрытое соперничество между европейским идеалом и националистическими устремлениями, которое может легко перейти в открытую вражду. В единственной восточноевропейской стране, где партия уже имеет четко разработанную политику, Венгрии, водораздел проходит по этой линии. Избежать вражды между общеевропейскими и узконациональными идеалами так же важно, как избежать вражды между различными национальностями. Это означает, что время для Центральноевропейской конфедерации еще не пришло. В настоящий момент это возможно только как переходный этап к членству в Европейском сообществе. Без западной поддержки такое предложение больше создаст проблем, чем решит. Например, словаки могут захотеть войти в конфедерацию самостоятельно, независимо от чехов. Почву для этой конфедерации надо готовить постепенно, увеличивая контакты и создавая общие институты. Сейчас Запад должен сделать первый шаг и контактировать с Восточной Европой как с регионом, а не с отдельными странами.

Важный шаг был уже сделан. При содействии президента Миттерана в настоящее время создается Восточноевропейский банк развития и реконструкции с начальным капиталом от 5 до 10 миллиардов экю. Этот банк должен работать по принципу региональных банков развития, но он будет обладать значительно большим капиталом.

Есть еще одна сфера, кроме финансирования развития, которая также требует срочных мер. Этой сферой является финансирование внутрирегиональной торговли. Распределительная система торговли, система СЭВ доживает свои последние дни, однако она играет важнейшую роль в экономике стран Восточной Европы. Процесс разрыва торговых отношений с Советским Союзом уже начался и грозит подорвать экономические системы стран Восточной Европы. На совещании стран – членов СЭВ в Софии в феврале 1990 года было вынесено решение о скорейшем создании новой системы торговли, но всем ясно, что страны – члены СЭВ не смогут этого сделать самостоятельно. В лучшем случае последует ряд двусторонних соглашений, как это случилось в Западной Европе после второй мировой войны. В то время Соединенные Штаты оказали поддержку Восточной Европе, предоставив финансовую помощь для создания Европейского платежного союза. Это был фонд экономического возрождения Европы и дальнейшего развития Европейского экономического сообщества. Существует настоятельная потребность в оказании подобной помощи при замещении СЭВ какой-то рыночной организацией, которая бы способствовала развитию торговли в регионе. Это стало бы новым, соответствующим нынешней ситуации вариантом плана Маршалла и Европейского платежного союза.

После второй мировой войны проблема состояла в том, что у европейских стран был огромный спрос на импорт из Америки, но платежеспособность была низкой: Соединенные Штаты предоставили кредит. Теперь проблема состоит в том, что страны Восточной Европы зависят от импорта энергии и сырья из Советского Союза, а у Советского Союза огромная потребность в экспортных товарах этих стран, но, так как производство и торговля организованы на совершенно неэкономических принципах, Советский Союз получает низкосортные товары, а промышленность стран Восточной Европы продолжает оставаться неконкурентоспособной на мировом рынке.

Существующий план состоит в том, чтобы переключить страны – члены СЭВ на торговлю в твердой валюте. Это приведет к настоящему развалу торговли. Советский Союз сократит импорт из Восточной Европы, так как у него почти нет твердой валюты, а на то, что есть, он предпочитает покупать западные товары. Страны Восточной Европы будут продолжать покупать нефть и прочее сырье если не у Советского Союза, то у других стран за валюту, что приведет к значительному ухудшению их торгового баланса. Таким образом. Восточная Европа лишится своих экспортных рынков, а Советский Союз лишится товаров, поставляемых странами Восточной Европы. Пусть они и низкосортные, но без них будет еще хуже. Это путь экономической дезинтеграции.

Есть и другой вариант, но он предполагает помощь Запада. Восточноевропейский платежный союз, поддерживаемый Западом, мог бы обеспечить механизм перехода от неэкономической к рыночной торговле между странами – членами СЭВ. Торговать можно в местной валюте, только дисбалансы погашать в долларах. Это означает, что каждая страна должна была бы открыть свои рынки для импорта,, и это приведет к расширению торговли, а не к сворачиванию, как при прямом переходе на расчеты в твердой валюте. Некоторые дисбалансы стране с отрицательным сальдо придется погашать наличными, другие – возьмут на себя страны с положительным сальдо. Страны Запада в рамках этой программы будут выступать и как банкиры и как гаранты. Для стран с отрицательным сальдо должны устанавливаться лимиты по предоставляемому кредиту, и задолго до того, как эти лимиты будут исчерпаны, уже будут приниматься меры по оздоровлению. Эти меры будут включать в себя и девальвацию и введение «дорогих» денег. Страны-участницы будут, таким образом, подвергнуты двойному давлению: конкуренции по импорту и ограничению денежной массы, таким образом, они уже не смогут избежать широкомасштабного преобразования в рыночную экономическую систему. Чтобы эта программа вызывала доверие, необходимо участие в ней Запада.

Сначала у стран Восточной Европы возникнет отрицательное сальдо в торговле с Советским Союзом, потому что, даже если бы Советский Союз продолжал получать низкосортные товары, он в твердой валюте платил бы за них меньше, чем при бартерных сделках со странами – членами СЭВ. Но постепенно страны Восточной Европы увеличили бы свой экспорт и в количественном и в качественном отношении, потому что Советский Союз представляет собой естественный рынок для их продукции. Экспорт в Советский Союз приносил бы меньше вреда промышленности стран Восточной Европы, чем сейчас, потому что они были бы должны вступить в конкурентную борьбу по ценам, если не по качеству, и зарабатывали бы твердую валюту. Опасность состоит в том, что у Восточной Европы развилось бы хроническое активное сальдо в торговле с Советским Союзом. Именно здесь и встал бы вопрос контроля за денежной массой внутри Советского Союза. Нельзя ожидать, что Запад вечно будет субсидировать экспорт восточноевропейских стран в Советский Союз, а если вести торговлю с помощью местных валют, тогда надо превращать рубль в настоящую валюту.

Концепция Восточноевропейского платежного союза может включать и Прибалтийские государства. Это уже о необходимой для этого политической воле. Обеспечить политический консенсус, когда рынки наводнены импортными товарами, может быть, будет даже легче, чем сейчас, но невозможно заставить функционировать денежную систему без технической помощи Запада, и даже в этом случае большое количество пробуксовок сделает этот план слишком дорогим для Запада. Я считаю, что политические выгоды воздадут сторицей за потраченные усилия и средства. К сожалению, это станет очевидно, только если Запад не сделает этого. Только если дезинтеграция Советского Союза выльется в гражданскую войну, миллионы людей погибнут и случится несколько ядерных катастроф, станет ясно, что лучше было бы все это предотвратить.

Отдельно от экономических вопросов Запад должен оказывать помощь в большем масштабе, чем это делается моими фондами, в вопросах культуры, образования, науки. Многие из таких инициатив находятся сейчас на различных этапах реализации, и существует огромный неиспользованный потенциал и в Западной Европе, и в Соединенных Штатах, не говоря уже о Японии. Потребуется время, пока эти усилия принесут ощутимые результаты, и, если мой анализ правилен, времени осталось очень мало. Но руки опускать нельзя, напротив, именно поэтому надо работать еще энергичнее. Интеллектуальный капитал, вложенный этими странами, не будет потерян, даже если дело примет плохой оборот, на самом деле он станет еще более важным и ценным, потому что его не так-то просто перечеркнуть. Возьмем, например, Китай: время нельзя повернуть вспять потому, что люди узнали об окружающем мире. Или посмотрите на Румынию: Чаушеску культуру превратил в пустырь, на котором росткам демократии трудно будет пробиваться. Приведу только один пример из опыта Венгрии: недавнюю реформу Университета имени Карла Маркса возглавили те несколько человек, которые посетили Соединенные Штаты в шестидесятых годах на стипендии Форда.

Я, например, решил вложить максимум в свои фонды в 1990 году главным образом потому, что мои прогнозы на будущее весьма пессимистичны. Если я правильно представляю ситуацию, в будущем мне может не представиться возможность потратить на Советский Союз столько денег, но, с другой стороны, если бы все последовали моему примеру, мои рассуждения оказались бы неверными.

Глава VI. Америка на перепутье

А как отразится распад советской империи на Соединенных Штатах? Он приведет их к глубочайшему кризису национального самосознания. Мы привыкли воспринимать мир как противостояние двух сверхдержав, и нам было удобно представлять себя в роли хорошего парня, противостоящего империи зла. Этот способ взгляда на мир не мешал нам, правда, поступать ничуть не лучше, чем наш противник. в местах типа Центральной и Южной Америки. но по крайней мере существовала «империя зла», угрожающая нам, что могло быть использовано в качестве оправдания действий, которые по-другому оправдать было нельзя. В настоящий момент мы теряем самый надежный ориентир нашей внешней политики-врага, через которого мы могли определить самих себя. Отвратительный снеговик тает у нас на глазах, и получается, что мы как-то смешно выглядим в своей одежде для «холодной войны» в этом теплом климате.

Экономическая интеграция Европы также дезориентирует. Быстрое развитие Японии заставило нас понять, что Соединенные Штаты, может быть, не самая экономически сильная держава в мире, но мы оставались твердо уверены, что у нас по крайней мере самая большая территория. Теперь и это не так. Европейское сообщество фактически больше, чем Соединенные Штаты, а теперь, когда добавится Восточная Германия, не говоря уже о других восточноевропейских странах, оно станет еще больше.

Основными чертами американского представления о себе являются самая мощная экономика и военная сверхдержава. Будет исключительно тяжело избавляться от этого представления. Нам нравится быть защитниками свободного мира; мы привыкли, что за нами остается последнее слово в наших отношениях с союзниками; мы имеем право вето в международных финансовых организациях, и мы склонны приуменьшать роль ООН именно потому,то эту организацию мы не контролируем.

Кризис нашего национального самосознания гораздо менее острый, чем кризис, переживаемый Советским Союзом. Но в то время как Горбачев активно пытался вводить новое мышление, особенно в области международных отношений, у нас никакого нового мышления не наблюдалось. Наш подход к международным отношениям твердо стоит на принципах геополитики, в соответствии с которой национальные интересы определяются объективными факторами, такими, как географическое положение, и которые в конечном счете якобы будут всегда господствовать над субъективными взглядами политиков. Вряд ли нужно обращать внимание читателя на то, что геополитика противоречив теории рефлексивности, в соответствии с которой взгляды участников, именно потому,что они субъективные, предубежденные, могут влиять на основополагающие принципы. Нынешняя ситуация- прекрасный пример. Горбачев пересмотрел политические цели Советского Союза- и заметно изменились основополагающие принципы.

Геополитическая теория получила признание как реакция на благодушный идеалистический подход к международным отношениям, который продемонстрировал свою негодность в отношениях со сталинским Советским Союзом. Ирония судьбы- подход Горбачева сейчас демонстрирует негодность геополитики. Неудивительно, что нашим искушенным профессионалам-международникам во всем этом чудится уловка! Постепенно им приходится пересматривать свои взгляды под давлением фактов, но много драгоценного времени уже потеряно. Таким образом. Соединенные Штаты скорее отбивали подачу, чем сами подавали.

Это очень жаль. Представления участников всегда расходятся с действительностью, но очень существенно, предугадывают ли они события или пассивно тащатся в хвосте истории. К счастью или к несчастью, но Соединенные Штаты все еще занимают ведущее положение в мире, и если им не удастся соответствовать этому положению, события пойдут по линии наименьшего сопротивления, а мы уже видели, куда они тогда могут завести.

Администрация Буша, похоже, наложила на себя странный запрет. Им кажется, что они не должны первыми предлагать экономическую помощь Восточной Европе, потому что у них нет финансовых возможностей для подкрепления своих обещаний. Этот подход отражает одно фундаментальное заблуждение. Соединенные Штаты сегодня находятся в таком стесненном финансовом положении именно потому, что они так много тратили на оборону. В результате они добились безусловно ведущего положения в военной области, но если они не готовы использовать это положение, зачем надо было идти на такой огромный бюджетный дефицит в процессе его достижения? Другими словами. Соединенные Штаты уже оплатили свои взносы и теперь могут пользоваться накопившимся кредитом;остальной же мир должен платить наличными. Он готов это сделать. Немцев удерживает только то, что они не хотят, чтобы думали, что они слишком далеко зашли в своей самостоятельности;вот почему французская инициатива основать Восточноевропейский инвестиционный банк была встречена с таким энтузиазмом. Япония также хочет участвовать в мировой политике, и теперь слово за Соединенными Штатами, они должны выступить с инициативой. Мировое лидерство наше- осталось только взять его, но если нам не удастся взять его, мы его потеряем. Наша военная готовность теряет свое значение по мере того, как уменьшается угроза, представляемая Советским Союзом, а экономическое и финансовое превосходство Японии растет час от часу.

Выбор, стоящий перед Соединенными Штатами, можно сформулировать следующим образом: хотим мы оставаться сверхдержавой или мы хотим быть лидерами свободного мира? Так этот выбор никогда не формулировался. Напротив, мы привыкли думать, что эти две цели неразделимы. Так это и было, когда свободному миру противостояла «империя зла». Но ситуация уже изменилась, и проще всего осознать это, сравнив статус мирового лидера и статус сверхдержавы. Если мы настаиваем на сохранении нашего статуса сверхдержавы, мы это делаем уже не для того, чтобы спасти свободный мир, а для того, чтобы поддержать свой собственный образ в своих глазах. Если мы хотим сохранить нашу роль лидера, мы должны помочь создать новый мир, в котором уже не будет сверхдержав.

Так сложилось, что создание нового мирового порядка совпадает с нашим узким интересом. Пропасть между нашим действительным положением и представлением о самих себе разверзлась до такой степени, что это представление уже невозможно поддерживать. Беда в том, что мы тратим больше, чем зарабатываем- и как страна, и как правительство. Превышение в тратах почти точно совпадает с повышением наших военных затрат с тех пор, как президент. Рональд Рейган пришел к власти в 1981 году. В результате наша экономическая конкурентоспособность оказалась подорвана и финансовое положение ухудшилось до того, что доллар уже больше не считается международной резервной валютой.

Наш кризис, конечно, не острый, и мы весьма туманно его осознаем, потому что у нас есть усердный партнер, который счастлив производить больше, чем может потребить, и отдавать нам избыток. Это партнерство позволяет нам поддерживать нашу военную мощь, а Японии увеличивать свое экономическое и финансовое влияние. Каждый получает то, что ему нужно, но в конечном счете Соединенные Штаты обречены на проигрыш. Многие империи поддерживали свою гегемонию путем взимания дани с вассалов, но такого, чтобы занимать у союзников, не было. Проблему можно было бы решить путем снижения наших военных обязательств. Бюджетный дефицит мог бы быть не только снижен, но преодолен, и мы бы вновь обрели наше экономическое и финансовое могущество.

Что же произойдет с миром, если мы вдруг перестанем «стоять на страже»? До последнего времени практически все местные конфликты использовались. но также и сдерживались соперничеством сверхдержав. Если сверхдержавы откажутся от этой своей роли, конфликты могут вырваться из-под контроля. Было много конфликтов, которые сверхдержавы, даже па вершине своего могущества и влияния, не могли сдерживать. А если их мощь ослабится, могут разгореться локальные войны.

Соперничество сверхдержав было формой мировой организации; если мы откажемся от нее, какая-то другая форма должна занять ее место. Так как ООН и Бреттон-Вудская система уже продемонстрировали свою неадекватность, нам необходимо совершенствовать и укреплять структуру международных организаций.

Наготове и инструмент: Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ).

Процесс СБСЕ основывается на принципе единства. Конечно, этот принцип может принести полезные результаты в некоторых конкретных случаях, но он должен быть модифицирован, и каким-то элементом суверенности придется пожертвовать, если мы хотим, чтобы сотрудничество и мир воцарились надолго. Готовы ли Соединенные Штаты признать какую-то международную власть, которую они не смогут контролировать? Здесь наше представление о себе мешает нам принять участие в создании нового мирового порядка. Отказ от статуса сверхдержавы потребует пересмотра всего нашего мировоззрения.

Наше мировоззрение основано на теории выживания сильнейшего, которую мы распространяем и на экономику и на международные отношения. Нам кажется, что вмешательство правительства способно лишь ослабить или подорвать бизнес, зато, что касается добродетелей свободного предпринимательства, мы их превозносим до небес. Теория социального дарвинизма особенно привлекательна, если вы и есть сильнейший. Вот почему она так сложно переплелась с нашим статусом сверхдержавы. Как и любая другая доктрина, она имеет некоторые внутренние противоречия. Если говорить о самых очевидных, то статус сверхдержавы предполагает широкомасштабное вмешательство правительства в дела других народов, гак же как и в наши собственные. Один из способов разрешить это противоречие- совсем не вступать ни в какие международные отношения (кстати, в американской политике изоляционистское течение всегда было сильным). Но совсем не вступать- нереалистично. Советский Союз находится на грани хаоса. Европе нужно американское присутствие, и процесс СБСЕ будет невозможен без американского участия. Мы должны сделать еще один шаг в пересмотре нашего взгляда на мир.

Теория выживания сильнейшего придает особое значение необходимости конкурировать, состязаться и побеждать. Но неограниченная конкуренция недостаточна для того, чтобы обеспечить выживание системы. Цивилизованное существование требует и конкуренции и контроля. Советский Союз обнаружил, что контроль без конкуренции не работает; нам же нужно признать, что конкуренция без контроля точно так же неудовлетворительна. Это истинно для экономики – биржи могут лопаться, свободно колеблющиеся обменные курсы могут подрывать экономику, неограниченные слияния, поглощения и приобретения контрольных пакетов могут дестабилизировать корпоративную структуру. Это верно и по отношению к экологии, что мы начали обнаруживать после двух веков неограниченной конкуренции в эксплуатации природных ресурсов. Выживание сильнейшего- идея, принадлежащая девятнадцатому веку; столетие беспрецедентного роста поставило проблему системы как целого.

Вопрос таков: могут ли нужды системы иметь приоритет перед нуждами участников? Вопрос не встает, когда система не имеет мыслящих участников. Только когда есть люди, способные сформулировать альтернативы, встает вопрос сознательного выбора. И вот тут-то взгляды участников превращаются в важный элемент формирования системы, а их отношение к системе становится определяющим фактором. Думают ли они о системе в целом, или они заботятся только о своем месте внутри системы? Я отметил в своей теоретической части, что открытое общество страдает от потенциальной слабости- недостатка преданности идее открытого общества. Теперь эта проблема встает практически.

Исторически Соединенные Штаты преданы идеалу открытого общества. Он закреплен в конституции, и Соединенные Штаты всегда руководствовались им в своих международных отношениях. Однако его влияние на внешнюю политику не было достаточно положительным. Хотя именно он, возможно, помог удержать страну от вступления в международные блоки вплоть до периода после второй мировой войны, были эпизоды, которые были подозрительно похожи на колониальные захваты, и, кроме того, конечно, участие Соединенных Штатов в мировой войне, что стоило стране многих жизней ее граждан. В конце обеих войн Соединенные Штаты возглавили движение за создание мировой организации, которая предотвращала бы мировые войны в будущем. Но в первом случае Соединенные Штаты сами отказались стать ее членом, а во втором Советский Союз сделал организацию совершенно неэффективной. Самым великолепным проявлением принципа открытого общества было то, как обошлись с побежденными странами после второй мировой войны, и в особенности План Маршалла. В то время Соединенные Штаты главенствовали в мировой экономике до такой степени, что практически не было различения между нуждами системы в целом и интересами Соединенных Штатов.

Соединенные Штаты в настоящее время потеряли свое ведущее положение в мировой экономике, так что теперь интересы системы в целом и интересы Соединенных Штатов больше не совпадают. Теперь ведущее положение в мировой экономике занимает Япония.

Также существует противоречие между военной сверхдержавой, требующей больших затрат на оборону, и демократией, которая удовлетворяла бы избирателей. Противоречие разрешалось но линии наименьшего сопротивления, путем «дефицитного финансирования». «Дефицитное финансирование», в свою очередь, было одной из главных причин того, что мы потеряли экономическую гегемонию.

Появился мощный военно-промышленный комплекс, пронизывающий нашу экономическую и политическую жизнь. Его основной движущей силой является самосохранение, и он весьма преуспел в этом. Президент Эйзенхауэр в своей прощальной речи предупреждал нас об этой опасности, но с тех пор влияние ВПК неизмеримо возросло. Это основная база нашей технологии и важная черта нашего представления о себе. Он имеет собственную идеологию: социальный дарвинизм и геополитика. К сожалению, нет никакой противостоящей ему силы. потому что из-за дефицитного финансирования неясно. насколько действительно велики расходы. Как показали последние и предпоследние президентские выборы. избиратели просто не понимают, чем так опасен бюджетный дефицит. Мондейл потерпел поражение, потому что поставил этот вопрос как проблему, а Дукакис вообще не поднимал этого вопроса.

Открытое общество как идеал низведено до положения всех прочих идеалов. Оно стало подходящим прикрытием для действий, которые были бы слишком неприятны общее) вечности в своей неприкрытой форме. Антикоммунизм и защита свободы – пустые фразы, годные лишь для президентских речей. Политика требует холодного расчета. Так как различные интересы-национальные, корпоративные и личные- находятся в противоречии, их примирение и является искусством политики. Те, кто этим занимается,- профессионалы, те же, кто, руководствуясь идеалами, подавляют корыстные интересы,- дилетанты.

Любой намек на возможность проявить щедрость или продемонстрировать широту взглядов встречает презрительное отношение: даже План Маршалла стал ругательным словом.

Есть что-то в корне неправильное в подобном отношении. Преследования собственных корыстных интересов просто недостаточно для того, чтобы обеспечить выживание системы. Должны быть какие-то обязательства по отношению к системе как целому, которые превалировали бы над другими интересами; в противном случае отсутствие цели приведет к саморазрушению открытого общества. Легко быть щедрым и приносить жертвы ради системы, когда эта система работает на вас; гораздо менее привлекательно подчинять свои интересы какому-то высшему благу, когда вся выгода достается кому-то другому; и прямо-таки непереносимо так поступать, когда вы потеряли свое ведущее положение. Именно в этой ситуации оказались Соединенные Штаты, и вот почему так болезненно для них принимать какое-то новое мышление. Гораздо соблазнительнее цепляться за иллюзию могущества.

Наше нежелание расстаться со статусом сверхдержавы вполне понятно, но от этого оно не менее грустно, потому что препятствует разрешению назревающего кризиса. Прежде чем кризис вызовет какой-то радикальный пересмотр взглядов и позиций, он должен очень сильно обостриться. Тем временем исторический шанс будет упущен.

И в то же время решение наших проблем совсем рядом. Нам больше не надо стоять на страже мира. Мы можем сбросить нашу ношу при условии, что готовы придерживаться договоренностей по коллективной безопасности. При новой расстановке сил Соединенные Штаты уже не будут занимать то исключительное положение, которое они занимали после второй мировой войны, но они сохранят свое положение мирового лидера. И- что важнее- Соединенные Штаты подтвердят свою верность принципу открытого общества как желаемой формы общественной организации, и таким образом они вновь обретут ту цель, которая объединяла их в начале их истории.

Нелепо, что руководство Советского Союза демонстрирует большую приверженность идеалу открытого общества, чем наша собственная администрация, но это не очень удивительно. Свобода имеет большую ценность для тех, кто ее лишен. Более того, люди в Советском Союзе были отрезаны от западного мира со времен Сталина, и у них сохранились западные ценности такими, какими они были раньше, в то время как на Западе ценности поменялись. Таким образом, защитники «гласности» могут вернуть Западу тот дух, который он утерял. Тот факт, что сталинская система внесла свой вклад в деградацию западных ценностей, делает ситуацию еще более нелепой.

Здесь необходимо быть очень осторожными. Разрыв между видением Горбачева и действительностью в Советском Союзе достаточно велик, чтобы потопить концепцию открытого общества. Потребуется активное и действенное участие западного мира, чтобы сократить этот разрыв, и даже при наличии самой доброй воли успех совсем не гарантирован. Как мы видели, самое лучшее, что мы можем сделать, это замедлить процесс дезинтеграции, чтобы дать время сформироваться инфраструктуре открытого общества. Провал Горбачева укрепит позиции тех, кто проповедует социальный дарвинизм и геополитику.

Таким образом, существуют два пути интерпретации современного положения. Оба они внутренне последовательные, самоусиливающиеся и самоценные и, разумеется, противоречат друг другу. Один из них делает упор на выживание сильнейшего, другой пропагандирует преимущества открытого общества. Какой из этих подходов победит- зависит прежде всего от того, какая система ценностей одержит верх. Результат, в свою очередь, серьезно повлияет на облик будущего мира. Мы действительно находимся на историческом перепутье.

Послесловие

Я начал писать эту книгу немногим более трех месяцев назад. Это был один из наиболее богатых событиями периодов в истории Европы и несомненно самый напряженный период моей жизни. Первое и второе тесно связано. Я не только отдаю все больше и больше сил и времени Восточной Европе, но мне также начинает казаться, что скоро придется где-то остановиться, потому что моих сил, похоже, не хватает для того огромного количества дел, которые требуется сделать. То же самое можно отнести и к Восточной Европе. Есть также сходство и на более абстрактном уровне: я пытаюсь воплотить в жизнь фантазию, то же самое и Восточная Европа. Однажды меня предупреждал психиатр, что очень опасно играть в фантазии, и. похоже, я начинаю понимать, что он имел в виду. Я не слишком беспокоюсь о себе самом: за годы работы со своими фондами я научился борьбе за выживание. Но вот что будет с Восточной Европой, меня очень волнует.

Перечитал текст и поразился, как мало требуется вносить изменений, несмотря на те огромные перемены, которые произошли за последнее время. Многое случилось совершенно неожиданно. Например, я думал, что диктатор Чаушеску может бесконечно держать своих подданных в страхе, если будет поддерживать этот страх соответствующими кровавыми расправами. Он тоже так думал. Преподобный Ласло Текеш рассказывал мне, что власти позволили толпе собраться перед его домом в Тимишоаре, задумав ее расстрелять с целью устрашения остальных. Ночью тайно его увезли из дома и держали в изоляции. в то время как шла подготовка показательного суда. который должен был доказать, что беспорядки были организованы империалистическими агентами из-за границы. Но Чаушеску допустил некоторые ошибки. Он опрометчиво организовал массовую демонстрацию в свою поддержку и таким образом дал возможность людям выступить против него. Позднее, когда толпа и солдаты стояли друг против друга на главной улице Бухареста, по радио объявили, что министр обороны оказался предателем и что он совершил самоубийство, чтобы избежать наказания. Это стало поворотным моментом. После этого объявления солдаты присоединились к толпе, и Чаушеску больше нет.

Точно так же я никак не ожидал, что Горбачев в ответ на кризис в Прибалтике и Азербайджане блестящим маневром отменит монополию Коммунистической партии. Также я не мог предположить, как резко усилится тенденция к объединению двух Германий. Я не думаю, что мне надо пересматривать все, что я написал, в связи с этими событиями. Напротив, они еще отчетливее высвечивают некоторые вопросы, которые я пытался поставить в этой книге, и делают более очевидными некоторые выводы.

Самым важным вопросом является неразрешенный конфликт между разрушением и созиданием. С одной стороны, необходимо размонтировать структуры закрытого общества, а с другой стороны, требуется построить структуры открытого общества. Каким же образом перестроить дезинтеграцию в интеграцию- на этот вопрос еще нет ответа. Чтобы решить этот вопрос, необходимо пересмотреть наши взгляды и представления, что нелегко. Люди привыкли приветствовать все, что приводит к ослаблению власти центра; теперь же, напротив, необходимо создать законное правительство и дать ему достаточную власть для осуществления радикальной и во многом болезненной перестройки экономической и социальной системы.

Самое ужасное, что не только плановая экономика, но также и только что вылупившийся рыночный механизм не работают. В отсутствие нормального рынка предприниматели превращаются в спекулянтов, а процесс приватизации вырождается в обыкновенный грабеж: тащи что можно, пока нет хозяина. Переход должен быть должным образом организован- вот почему требуется сильное правительство. И даже в этом случае невозможно будет переломить ситуацию без помощи Запада.

Я бы выделил Польшу, как наиболее вероятное место, где мог бы произойти подобный перелом. Экономическая ситуация ухудшилась до такой степени, что достаточно минимальных ресурсов, чтобы осуществить поворот. К власти пришло законное правительство, и, кроме того, наличествуют благоприятные условия, позволяющие рассчитывать на помощь Запада. Польское правительство действительно начало выполнять программу по радикальной стабилизации ситуации, и это обеспечило ей значительную поддержку Запада. В то же время я думаю, что неизбежен тяжелый экономический кризис. Программа стабилизации непременно вызовет безработицу, а откуда взять новые рабочие места? Польше необходимо привлечь западные управленческие кадры, продав с аукциона отрасли промышленности, способные производить продукцию для экспорта на Запад. Но по этому вопросу нет политического консенсуса и не будет, пока безработица не достигнет катастрофических размеров.

Страна, у которой есть самые реальные шансы успешно осуществить переход,- это Восточная Германия, где структуры власти больше нет, зато есть западный партнер, который готов и жаждет принять на себя ответственность. Интересно заметить, что осуществить трансформацию предполагается путем введения западногерманской марки в качестве валюты. Это подтверждает мое утверждение, что первоочередным условием для успешной трансформации являются здоровые финансы.

С такой ли готовностью придут западные державы на помощь Советскому Союзу, как Западная Германия Восточной Германии? И готов ли Советский Союз принять те условия, которые непременно будут сопровождать западную помощь, чтобы она была эффективной? Ответ на оба вопроса- «нет». Да и вообще участие Западной Германии в трансформации Восточной невыгодно для остальной Восточной Европы. Ресурсы ведущей экономики Европы направляются только туда, и, кроме того, внимание остального мира отвлекается от распада советской системы на проблему воссоединения двух Германий.

У меня укрепляется чувство, что прошел тог момент, когда еще можно было остановить процесс дезинтеграции. Понятно, это требовало бы все больших и больших усилий, а шансы па успех делались бы все меньше и меньше. В любом случае желания этим заниматься я не вижу.

Единственный лучик надежды для меня в том, что Советским Союзом до сих пор руководит человек, который уже не раз демонстрировал свою способность обуздывать ситуацию в тот самый момент, когда она, кажется, вот-вот его сметет. Горбачеву, может быть, удастся отделить институт президента от Политбюро и партийного аппарата. Если народ его поддержит в этом, он, возможно, сможет построить президентство как эффективный исполнительный орган, который соберет вокруг себя конструктивные силы[23], в то время как партийный аппарат останется этаким жупелом. Процесс созидания и разрушения в этом случае может проходить параллельно, полной дезинтеграции тогда можно будет избежать. И, еще раз подчеркиваю, понадобится значительная помощь с Запада, чтобы президентство принесло положительные экономические результаты. В интересах Запада эту помощь оказать, так как в противном случае неминуема гражданская война, за которой скорее всего последует русское национал-социалистское возрождение.

Приложение

Философские основы

Я должен начать с самого начала, с древней философской проблемы, которая, похоже, лежит в основе многих других проблем. Как соотносятся мышление и реальность? Казалось бы, какое отношение имеет эта проблема к тому, что сегодня происходит в социалистическом лагере? Но попытки ответа могут прояснить не только мои взгляды и действия, но и пролить некоторый свет на ход событий, а также на то, как они интерпретируются. Самое главное, эта проблема высвечивает выбор, перед которым стоит мир.

Я отдаю себе отчет в том, что это мое философствование может не понравиться и я рискую потерять большую часть своих читателей, не успев дойти до главного. Поэтому я и вынес эти вопросы в Приложение. Философские проблемы сегодня не в моде. Современной западной цивилизации подавай реальные положительные результаты, а философия, по-видимому, не способна производить таковые. Философские вопросы не имеют окончательных ответов, или, если быть более точным, каждая попытка ответа, похоже, только порождает новые вопросы. Более того, почти все направления исследования уже тщательно разработаны, и кажется, что уж совсем почти не осталось ничего, что имело бы смысл обсуждать. Ну, в самом деле, начиная с Витгенштейна, английская лингвистическая философия занимается анализом трудностей философской дискуссии, а не обсуждением самих философских вопросов.

Тот факт, что философские вопросы не имеют окончательных решений, не умаляет их важности. Напротив, те точки зрения, которые мы принимаем, пусть неадекватные, оказывают глубокое формирующее воздействие на тип общества, в котором мы живем, и на то, как мы живем. Например, стремление современного западного общества не обращать внимания на философские вопросы и искать непосредственной реальной выгоды само по себе является философской позицией, хотя, поскольку мы не интересуемся философией, мы можем и не осознавать этого.

Коммунистическая система, конечно, основывается на весьма однозначно определенном философском фундаменте, и зависимость краха этой системы от теоретических ошибок совершенно очевидна. В Восточной Европе люди не бегут от философских вопросов, наоборот, интерес к философии там огромен. Философия, литература и особенно поэзия в Восточной Европе действительно имеют большое значение. Поскольку я сам родом из Восточной Европы, мне очень нравится подобное отношение.

Я признаю, конечно, что философские дискуссии могут быть весьма непродуктивны. Чего проще увязнуть в бесконечном рассуждении, где одна абстракция порождает другую. И если уж начинать такое рассуждение, то ради чего-то исключительно существенного и важного. Мне кажется, что то что я собираюсь сказать, существенно и важно. и я попытаюсь выразиться как можно проще и определеннее. И все равно я должен просить читателя быть снисходительным, потому что сам предмет исключительно сложен. Судите сами, вот суть моего утверждения: реальность лучше всего представлять как сложную систему, а мышление участников – основной источник ее сложности.

Отношения между мышлением и реальностью были в той или иной форме в центре философских дискуссий с тех самых пор, как человек начал себя осознавать как мыслящее существо. Но поскольку философское рассуждение производится в абстрактных терминах, мышление и реальность постепенно стали восприниматься как отдельные категории, причем отношения между ними стали одной из важнейших философских проблем. Что первично? Мышление определяет действительность (cogito ergo sum) или действительность определяет мышление – мысль верна тогда и только тогда, когда она соответствует действительности?

Обсуждение отношений между действительностью и мышлением было очень продуктивным. В результате этого обсуждения были сформулированы такие основополагающие понятия, как истина и знание, а также заложены основы научного метода. Однако на определенном этапе разделение мышления и реальности на две отдельные категории стало вызывать трудности. Эта проблема впервые была обозначена Эпименидом Критским, который ввел парадокс лжеца. Он заключался в следующем: Эпименид утверждал, что жители Крита всегда лгут, сталкивая таким образом то, что он сказал, и то, кем он сам является. В течение длительного времени парадокс лжеца рассматривался как интеллектуальный курьез, пока Бертран Рассел не выбрал его как основу для своей философской системы. Он утверждал, что необходимо строго отделять суждения от предметов суждения, чтобы установить их истинность или ложность. Для осуществления своей задачи он разработал логический метод, теорию типов.

Школа логического позитивизма пошла несколько дальше в развитии его утверждения и объявила, что утверждения, которые нельзя классифицировать как истинные или ложные, не имеют смысла. Эта теория возводила эмпирическое научное знание в ранг единственного источника познания и отрицала философию. В заключении к «Логико-философскому трактату» Витгенштейн писал, что те, кто понял его рассуждения. должны признать, что все, написанное в этой книге, не имеет никакого смысла. Казалось, что философия зашла в тупик, – поистине это был апогей разделения мышления и действительности.

Вскоре после этого даже естественные науки дошли до предела, за которым нельзя уже было больше отделять наблюдение от объекта наблюдения. Естественным наукам удалось преодолеть эту трудность сначала при помощи теории относительности Эйнштейна, а потом при помощи принципа неопределенности Гейзенберга, а недавно появилась и теория сложных систем, также известная под названием теории хаоса. Но философия так и не смогла оправиться от удара, нанесенного ей логическим позитивизмом. Она как бы распалась на множество частных направлений. Продолжался анализ высказываний, который под влиянием позднего Витгенштейна развернулся в анализ языка. Другие школы, которые я хуже знаю, признали обязательность связи между мышлением и бытием, но непохоже, чтобы они совершали какие-то великие новые открытия.

Тем не менее, как раз то, что логические позитивисты считали тупиком, может стать новым началом. То, что я хотел бы здесь предложить, сводится к следующему: мышление и действительность всегда слишком далеко разводились в стороны. Мышление является частью действительности. Вместо того чтобы рассматривать их как отдельные категории, нам нужно посмотреть на них как на часть и целое с присущими им отношениями. Этот подход будет отличаться от подхода классической философии.

Как можем мы познать целое, то есть действительность, если имеющееся в нашем распоряжении средство познания, то есть мышление, является одной из частей этого целого? Такова новая, современная форма, которую принимает этот вечный вопрос, и поражение логического позитивизма дает новую возможность попытаться дать ответ.

Ответ таков: если наше мышление является частью своего предмета, наше понимание неизбежно будет несовершенным. В свою очередь, несовершенное понимание участников становится частью ситуации, в которой они участвуют. Этот ответ может значительно помочь разобраться в коммунистической системе и распаде, который она сегодня переживает.

Логические позитивисты сделали все, чтобы исключить понятие несовершенного понимания участников из своих исследований. Они настаивали на совершенном понимании. Суждения должны были быть либо истинными, либо ложными; те суждения, которые не подпадали под эту классификацию, объявлялись бессмысленными. Однако их усилия имели и некоторые положительные результаты. Существует значительное количество суждений в логике, математике и естественных науках, которые соответствуют критерию, установленному логическим позитивизмом. Эти суждения могут считаться знанием, более того, они устанавливают стандарты, по которым можно оценивать и другие суждения.

Но, конечно, когда логические позитивисты объявили бессмысленными все те суждения, которые не соответствуют их стандартам, это было слишком. Бытие человека определяется не только знанием. Мышление рассматривает ситуации, в которых человек принимает участие. Они напоминают ситуацию, описанную Эпименидом Критским, поскольку от решения участников зависит, будет ли нечто названо истинным или ложным. Из этого следует, что решения участников основываются не на знании, и тем не менее они имеют значение, какого не имеет чистое знание: они способны реально влиять на ход событий, изменяя его.

Очевидно, что логический позитивизм имеет крупный недостаток: он не видит роли мышления в формировании действительности. Но этот недостаток можно превратить в достоинство. Используя критерий, предлагаемый логическим позитивизмом, мы можем утверждать, что понимание участниками ситуации, в которой они принимают участие, изначально несовершенно. Категория знания применима к тем областям, где суждения могут существовать отдельно от своего предмета. Ко многим ситуациям это требование применимо, однако существует также множество ситуаций, которые ему не соответствуют, например ситуация мыслящего участника. Если рассматривать категорию знания в качестве критерия, то надо признать, что наше понимание действительности по природе своей несовершенно. Это суждение истинно не только для действительности как целого, но также и для тех ее аспектов, в которых участвуют мыслящие существа. Эти аспекты слишком важны, чтобы их можно было игнорировать. Мы можем обойти рассмотрение действительности как целого, но мы не можем избежать последствий нашего несовершенного понимания в качестве участников событий, о которых мы размышляем. Принимаем ли мы это, игнорируем или отрицаем, – несовершенное понимание присуще человеку.

Я попытался максимально просто и определенно изложить свои представления. Мне хотелось бы подчеркнуть, однако, что это не заключение моего исследования, а скорее его начало. Философия, насколько нам известно, принимала в качестве исходной точки либо разум, либо действительность в попытках понять отношения между этими двумя категориями и в результате увязла в бесконечном споре, пытаясь установить первичность того или другого. К сожалению, когда мышление является частью собственного предмета, связь между ними становится замкнутой: разум стремится сформулировать утверждения, которые соответствовали бы действительности, но в то же время он изменяет действительность, которую хочет познать. Вот почему понимание участника ситуации изначально несовершенно. Принимая несовершенное понимание в качестве исходного пункта, мы можем отвлечься от этого бесконечного спора. Мы можем сформулировать представление о мире, в котором ни разум, ни действительность не имеют приоритета, но оба взаимосвязаны циклически. Философия сама по себе не очень способна помочь сформулировать подобную точку зрения, потому что, пока разум и действительность рассматриваются как отдельные категории, невозможно избежать ловушки замкнутого круга в рассуждениях. Но ситуация не безнадежна. Помощь приходит с совершенно неожиданной стороны – от бурно развивающейся теории сложных систем.

Большую часть своей сознательной жизни я пытался описать двустороннюю связь между мышлением и действительностью, используя философские категории, но никак не мог выбраться из замкнутого круга. Я даже дал название этому круговому отношению, которое пытался описать: рефлексивность. Рефлексивность в значительной степени похожа на «самоотнесение», логический термин, полезный в анализе парадокса лжеца. Однако рефлексивность не может быть описана в чисто логических терминах, потому что это не чисто логический феномен. На одном уровне это мыслительный процесс, на другом это процесс, который происходит в действительности. Я называю мыслительный процесс когнитивной функцией, а процесс, который воздействует на действительность, – функцией участия. Ясно, что две функции соединяют мышление и действительность в противоположных направлениях: в когнитивной функции данным является действительность, а мышление как-то к ней относится; в функции участия мышление должно быть константой, а действительность – зависимой переменной. Однако одновременное действие двух функций превращает различие между мышлением и действительностью в иллюзию: то, что должно было быть чисто мыслительным процессом, также становится частью действительности.

Я пытался преодолеть эту трудность, проводя различие между объективным и субъективным аспектами действительности. Объективный аспект – это то, что имеется в действительности, а субъективный аспект – то, как ее воспринимают участники. В соответствии с данной схемой каждая ситуация имеет только один объективный аспект и столько субъективных аспектов, сколько имеется участников.

На первый взгляд подобная схема весьма привлекательна, но на самом деле она лишь отодвигает проблему, которую призвана разрешить. Беда в том, что объективный аспект не поддается определению. Это становится очевидным, когда мы осознаем, что каждый субъективный аспект должен также иметь свой объективный аспект, раз мышление участников является частью ситуации. Другими словами, объективный аспект представляет такую же проблему, какую вначале представляла действительность, и если мы доведем схему до ее логического конца, то будем бесконечно возвращаться назад, к исходному пункту.

В течение многих лет я безуспешно пытался вырваться из этого порочного круга, пока не оставил попыток сформулировать понятие рефлексивности в чисто философских терминах. Тем временем я начал применять эту концепцию на практике, сначала как финансист, а затем как политик. И в качестве практика я преуспел там, где потерпел неудачу в качестве теоретика. Мой практический успех придал мне смелости и завоевал мне некоторый авторитет, что позволило мне вернуться к попыткам облечь мой подход в теоретическую форму. В результате я написал и опубликовал в 1987 году «Алхимию финансов», причем на ученых произвели большое впечатление мои финансовые успехи, а финансисты были озадачены непонятными философскими рассуждениями.

Прием, которым я пользовался в моей книге, состоял в том, чтобы сузить реальность до «событий». Это позволило мне разграничивать события и представление участников о событиях, избегая таким образом проклятого замкнутого круга. Конечно, это потребовало некоторого насилия над действительностью – ясно, что люди размышляют о многих вещах, не только о тех событиях, в которых они участвуют, и, что еще более важно, ситуации, в которых они участвуют, не являются простой последовательностью событий. Но это была та маленькая цена, которую пришлось заплатить, чтобы избежать ловушки кругового рассуждения, державшего меня в плену четверть века. Путем замены действительности на «события» удалось превратить рефлексивность в действенную концепцию, и, используя финансовые рынки в качестве лаборатории, я смог продемонстрировать ее полезность. Это было довольно значительное достижение, особенно в наш прагматический век, когда существует такая большая предубежденность в пользу действенных концепций и позитивных результатов. Я опубликовал книгу с большим чувством облегчения, хотя и не был ею полностью удовлетворен.

Парадокс лжеца, правильно сформулированный, логически неопределим: он истинен, если он ложен, и ложен, если он истинен. Я хотел выразить похожую неопределенность в ситуации мыслящего участника, но никак не мог это отчетливо сформулировать. Я понимал, что неопределенность невыразима в чисто логических категориях, потому что одна сторона рефлексивного отношения включает последовательность событий, а другая – последовательность мыслей. И все же мне хотелось доказать это максимально логично. Все, что мне удалось, – это создать двойной механизм обратной связи, в котором взгляды участников влияли на ход событий и события влияли на взгляды участников. Неопределенность должна была быть введена в форме предположения; я постулировал расхождение между взглядами участников и ситуацией, с которой они связаны. Я утверждал, что этот постулат более реалистичен, чем альтернативный (предположение о совершенном знании), и на моей стороне была масса доказательств. Так как предположение о совершенном знании служило базой для экономической теории, мои рассуждения могли иметь далеко идущие последствия. Однако они были менее чем удовлетворительны для утверждения отношений между мышлением и действительностью.

Я хорошо построил защиту несовершенного понимания. но здесь не хватает последнего звена. Остается возможность утверждать, что взгляды участников на события полностью определяются их личностью и предшествующими событиями. Аргумент этот слаб – он основан на представлении, что мир, в котором мы живем, полностью детерминирован, и все происходит по необходимости, но в то время, когда я писал «Алхимию финансов», я был не способен это опровергнуть.

Именно в этом пункте теория сложных систем пришла мне на помощь. Теория хаоса, как ее еще часто называют, находится лишь на пороге признания научными кругами. Я помню, как глава одного исследовательского центра в Принстоне поморщился, когда я упомянул при нем это название. Теория поставила под вопрос некоторые основные принципы научного метода, в частности предсказуемость сложных природных явлений.

До появления теории хаоса естественные науки следовали аналитическому подходу: они пытались изолировать явления друг от друга и открыть общие правила, которые обладали бы универсальным и вневременным характером. Это значит, что одни и те же правила могут использоваться и для объяснения, и для предсказания, а тот факт, что эти правила не обладают временной ограниченностью, позволяет их проверять. Как показал Карл Поппер, научные законы не могут быть верифицированы, но проверка позволяет их фальсифицировать, и научные законы, которые выдержали проверку, получают авторитет, который иначе получить было бы нельзя.

Теория хаоса угрожает подорвать этот авторитет. Она занимается сложными явлениями, которые не подчиняются вневременным законам. Они развиваются необратимо, причем даже незначительные отклонения усиливаются с течением времени. Эксперименты нельзя повторить, и нельзя предсказать результат. Неудивительно, что научный истеблишмент чувствует угрозу! Ведь теория хаоса действительно смогла пролить свет на многие явления, такие, как погода, которые раньше не были подвластны науке, и она сделала более приемлемым представление о недетерминированной вселенной, где все уникально и неповторимо.

Я убежден, что есть элемент дополнительной недетерминированности в человеческих делах, который отсутствует в хаотических природных явлениях типа погоды Как сказал Марк Твен, все говорят о погоде, но никто ничего не делает, чтобы ее изменить. Не так в человеческих делах. То, что люди думают, влияет на то, что происходит. Однако то, что происходит, не детерминирует того, что думают люди, и наоборот. Это делает ход событий недетерминированным в более глубоком смысле, чем в случае с природными явлениями. Это положение, может быть, сейчас легче принять, потому что теория хаоса предоставила метод для изучения трудно-предсказуемых природных явлений, например, погоды.

Теория комплексных систем тесно связана с развитием компьютерной технологии. Экспоненциальный рост мощности компьютеров позволил ученым переходить от аналитического к синтетическому подходу и изучать явления, которые ранее не поддавались описанию. Однако связь гораздо глубже: она включает способ мышления, который применяется для рассмотрения предмета. Компьютерная логика отличается от человеческой. Различий слишком много, поэтому здесь я остановлюсь лишь на одном из них.

Научный метод основывается на дедуктивной логике, которая требует четкого разделения суждений и их предмета. Компьютеры устроены по-другому: различие между сообщениями и их содержанием не дается а priori, но вводится самими сообщениями. Это означает, что они должны так или иначе относиться к самим себе, чтобы не быть бессмысленными. Практически компьютерные алгоритмы принимают форму рекурсивных петель и находят выражение в итеративном процессе. Итеративный процесс является особенностью компьютеров; человеческий мозг пользуется различными рациональными способами, как бы срезает путь, не проделывая каждый раз всю последовательность операций. Все чти способы можно объединить под названием интуиции, имитация которой нелегко дается компьютерам. Но рекурсивные процессы относятся не только к компьютерам; изначальное отсутствие разделения между сообщением и содержанием в не меньшей степени касается, должно быть, и человеческого мышления. Таким образом, компьютеры преподают нам важный урок относительно человеческого мышления: должна быть где-то в мышлении рекурсивная петля, даже если мы этого и не осознаем. Петля может принимать форму верований или постулатов. В случае с научным методом она находит выражение в инструкции игнорировать рекурсивные петли и принимать только те утверждения, которые относятся к фактам.

Рост мощности компьютеров позволил применять итеративный процесс в науке в виде построения моделей и разработки сценариев. Итеративный процесс подразумевал использование рекурсивных петель, однако сначала ученые не осознавали этого и продолжали основывать свои модели на теориях, которые игнорировали рекурсивные связи. Только постепенно практический опыт построения моделей начал оказывать влияние на форму теорий, на которых основывались модели, и процесс еще далек от завершения.

Напротив, сейчас происходит формирование целого нового мира.

Я осознавал значение рекурсивных петель, когда писал «Алхимию финансов». Я читал книгу Хофш-тедтера «Гедель, Эшер, Бах: вечная лента», которая является гимном рекурсивным отношениям во всех их различных проявлениях; ранее я читал книгу Грегори Бейтсона «Ступени на пути к экологии мышления». Обе книги произвели на меня огромное впечатление. Бейтсон стоял у истоков создания кибернетики и приложил свои правила ко многим областям – от алкоголизма до шизофрении, урбанизации и генетического кода. Книга Бейтсона, в частности, помогла мне выбраться из зыбучих песков, в которые меня завело понятие самоотнесения. Но я имел тогда весьма смутное представление о теории сложных систем: мне посоветовали обратиться к ней читатели моей первой книги. Любопытно, что первым человеком, кто упомянул мне имя Ильи Пригожина (его книга «Порядок из хаоса», написанная совместно с Изабеллой Стенджерс, является лучшим введением в эту теорию для таких дилетантов, как я), был Ху Вейлин, китайский ученый, который также очень помог в учреждении Фонда за реформу и открытость Китая. Профессор Стюарт Амплби и профессор Роберт Кросби из Университета имени Джорджа Вашинггона также приложили руку к моему образованию, представив меня среди других Питеру Аллену из Крэнфильдского института технологии. Питер Аллен ознакомил меня с практическим применением теории сложных систем.

Вот что побудило меня еще раз попытаться разобраться с проблемой, которую я обошел в «Алхимии финансов».

Мы можем представить себе ситуацию, в которой есть думающие участники, как сложную систему, чья сложность образуется за счет мышления участников. Мышление создает дополнительные уровни сложности в системе. Участники формируют свои взгляды и принимают решения на одном уровне; результаты их поведения проявляются на другом. Эти результаты, в свою очередь, отражаются позднее на уровне, на котором принимаются решения, образуя таким образом петлю обратной связи. Давайте назовем уровень, на котором принимаются решения, субъективным уровнем, уровень, на котором проявляются результаты поведения участников,- объективным уровнем. Предположение, что все решения принимаются на одном уровне, является большим упрощением, так как субъективных уровней столько, сколько участников. Представление только об одном объективном уровне вводит аналогичное упрощение, но это только усиливает аргументацию. Пока схема такая же, какой я пользовался выше.

Каковы отношения между различными уровнями? Мышление предполагает формирование картины или построение модели действительности на субъективном уровне. Коль скоро сама система, которая называется действительностью, включает все уровни, мы можем установить общее правило относительно этих картин или моделей, которое имеет силу независимо от того признается это моделями или нет: модели не могут адекватно воспроизводить действительность.

Это суждение можно доказать, используя метод, разработанный Куртом Геделем. Я не настолько силен в математике, чтобы сделать это как положено математическим путем, поэтому я сделаю это на словах. Числа Геделя означают законы математики. Сочетая законы с универсумом, к которому они относятся, Гедель смог доказать не только то, что число законов бесконечно, но и что оно превышает количество законов, которые можно познать, потому что существуют законы о законах о законах и так до бесконечности, и объем непознанного увеличивается одновременно с процессом человеческого познания. Точно так же можно рассуждать в отношении действительности. Чтобы адекватно воспроизводить действительность, каждая модель должна содержать модель каждой соответствующей модели – и существует столько моделей, сколько участников. Чем больше уровней включают модели, тем больше оказывается уровней, которые нужно включать, и если модели оказываются неспособны их включить, что должно произойти рано или поздно, они больше не воспроизводят действительность. Что и требовалось доказать[24].

Так как модели не соответствуют действительности. однако служат основой принятия решений, они определенным образом влияют на ход событий. Модели и события связаны в двусторонней петле обратной связи: события влияют на модели (когнитивная функция), и модели влияют на события (функция участия). Двусторонняя обратная связь не может обеспечить идентичности моделей и действительности, потому что действительность – это движущаяся цель, которую двигает двусторонняя система обратной связи, называемая рефлексивностью. Схема та же, какой я пользовался в «Алхимии финансов». с той лишь разницей, что теперь я могу представить доказательство, которое не давалось мне тогда.

Методика Геделя и концепция сложных систем не просто доказывают то, что я в любом случае готов был просто принять на веру. Они открывают новый способ рассмотрения отношений между мышлением и действительностью. Действительность уже больше не является некой данностью. Она формируется в ходе того же процесса, что и мышление участников: чем сложнее мышление, тем сложнее становится и действительность. Но мышление не может вполне догнать действительность: действительность всегда богаче, чем наше понимание. Мышление взаимодействует с событиями, но мышление также взаимодействует с мышлением других людей, и существуют события, о которых люди вовсе не думают. Действительность обладает способностью удивлять, а мышление обладает способностью создавать. Таковы черты интерактивной и открытой системы, называемой действительностью.

Когда мы говорим о действительности, мы скорее всего думаем о внешнем мире. Тем не менее замечания, которые я только что высказал, относятся, может быть, в большей степени к мыслящему участнику, чем к внешнему миру. Есть расхождение между тем, каковы люди на самом деле, и тем, как они себя представляют, и есть двусторонняя, рефлексивная связь между образом и действительностью, которая еще даже более странная, чем во внешнем мире, потому что для мышления не требуется посредничества внешнего события для того, чтобы повлиять на свой предмет. Если обратить метод Геделя вовнутрь, то понятие «я» может стать такой сложной системой, которая по сложности превзойдет внешний мир. Мышление человека, сосредоточенного на себе, может легко принять такое направление вовнутрь, ставя под угрозу его контакты с окружающим миром. Я знаю, о чем говорю. Любопытно, что полное отрицание себя, трансцендентальная медитация, может привести к такому же результату.

Образ действительности, который появляется здесь, весьма отличается от того, с которым мы знакомы. Западная философская и научная традиция привела нас к тому, что мы представляем себе два плана. Один из них называется действительностью. а другой – знанием, и расположены они параллельно друг другу, и, как нормальные евклидовы параллели, не пересекаются. В новом геделевском мире ни действительность, ни наше понимание не могут восприниматься как плоскости. Они перекрещиваются, сталкиваются, и в этих местах открываются новые измерения, каждое из которых способно расширяться в бесконечность.

Этот способ мышления о действительности и мышления о мышлении я воспринимаю как откровение. На других, возможно, это не произведет такого же впечатления, во-первых, потому, что метод этот уже утвердился и был использован в ряде подобных доказательств, во-вторых, доказательство само по себе так абстрактно, что его воздействие, возможно, не будет столь очевидным. Однако именно из-за его уровня абстракции я считаю его исключительно важным.

А суть в том, что понимание участниками ситуации, в которой они принимают участие, изначально несовершенно, и то, что мышление участников подвержено ошибкам, играет решающую роль в определении хода событий. Существует недетерминированное отношение между мышлением и действительностью, в котором взгляды участников не определяются действительностью и действительность, конечно, не определяется мышлением участников.

Как это ни покажется странным, эта точка зрения разделяется далеко не всеми. Напротив, большая часть научных теорий о человеческих делах намеренно исключает несовершенное понимание участников из поля своего рассмотрения. Классическая экономическая теория, например, постулировала совершенное знание; и марксистская доктрина, прочно укорененная в девятнадцатом веке, пыталась предсказывать будущее течение истории на базе строго объективных соображений. Как я показал в «Алхимии финансов», социальные науки пошли на немыслимые искажения, чтобы только исключить несовершенное понимание участников из своего предмета.

Откуда это странное нежелание принимать факты действительности? Частично ответом может служить то, что ситуация, которую я описываю, сверхсложная и ее очень трудно рассматривать. Человеческий ум недостаточно изощрен, чтобы постичь вселенную, построенную по принципу бесконечных регрессий и рекурсивных петель. Сколько человек, включая и меня, действительно понимают числа Геделя? Понадобилось немало времени, чтобы числа Геделя были открыты, и теперь, возможно, впервые делается попытка применить их к человеческому состоянию. И какая это слабая попытка!

Но это, наверное, лишь часть ответа. Если бы это был весь ответ, тогда были бы все основания ожидать, что имманентная неопределенность, присущая человеческой деятельности, станет общепризнанной, как только доводы этой главы будут усвоены и широко распространены – при условии, конечно, что они не будут фальсифицированы при этом. Очевидно, что на это надеяться не приходится. Исторический опыт показывает, что было много случаев в прошлом, когда подверженность человеческой мысли заблуждениям была широко признана и служила в качестве организующего принципа общества, однако за этими случаями последовали другие, где определенный набор идей принимался как неопровержимая истина и никакое несогласие не терпелось. Почему же история должна измениться в будущем?

Существует сильное предубеждение, которое мешает по-настоящему признать, что мы подвержены заблуждениям. Подверженность ошибкам предполагает неопределенность, а с неопределенностью очень трудно жить. В самом деле, как участники мы, по-видимому, не можем принять неопределенность, которую можем осознавать в роли наблюдателей. Быть участником означает принимать решения, а решения требуют приверженности определенной точке зрения. Даже если мы признаем риск и неопределенность, наши решения в момент, когда мы их принимаем, не могут их правильно отражать. Сталкиваясь с бесконечно сложной ситуацией, и притом с такой, чья сложность увеличивается одновременно с нашей способностью с ней справляться, мы должны ввести какие-то упрощающие принципы. Эти принципы искажают действительность. упрощая ее.

Принцип подверженности ошибкам мышления участников, который я здесь описываю, должен быть понят в этом контексте. Это упрощающий принцип, который может позволить нам заниматься сложностями человеческого состояния лучше, чем любой другой принцип. Я, конечно, уверен в этом, и я опирался на этот принцип еще до того, как смог его доказать. Но даже если мое доказательство выдержит критическое рассмотрение, из этого не следует, что его нужно всем принимать. Другие могут счесть иные упрощающие допущения более удовлетворительными. Мое имеет тот недостаток, что оно заставляет человека принимать неопределенность. Другие могут предложить комфорт абсолютной определенности, хотя, если я прав, у них есть тот недостаток, что они искажают действительность. Так как мы имеем дело не с аналитиками, а с реальными участниками, речь идет о подлинном выборе. Выбор принципов может быть различным у разных участников и в разные исторические периоды.

Это рассуждение расчищает путь для построения теоретической схемы, основанной на двух противоположных упрощающих принципах. Принцип, который я развил здесь, является основой критического типа мышления и открытого общества, отказ от него приводит к догматическому типу мышления и закрытому обществу.