BzBook.ru

Настольная книга адвоката. Искусство защиты в суде

15. Завершение сделки. Решающий довод

Заключительное слово — счастливый конец истории.

Итак, этот день наступил. Подошло время подписывать договор с присяжными. Продавцу пора протянуть заказ клиенту, чтобы тот его подписал. История рассказана. Но окончание ее будут писать другие — люди, принимающие решение.

Это наш последний шанс. Если к этому времени нам не удалось уговорить присяжных, клиента, муниципальный совет, если начальник еще не убежден нашей презентацией, неужели все пропало? Если наша история во вступительной речи не произвела впечатления, если мы не заставили волноваться за исход дела присяжных, клиента или муниципальный совет, если вступительное слово оказалось фальшивым, если мы утаили факты и теперь, после предъявления доказательств, присяжные считают, что мы их обманули, нам вряд ли удастся спасти наше дело.

Но если, с другой стороны, мы были теми, кто мы есть, если день за днем доказывали свою причастность к делу, беспокоились о нем и клиентах и наша забота была заразительной для присяжных, то мы готовы к вступительному слову. Мы заслужили право на решающий довод. Но мы еще не выиграли дело.

Я сказал, что конец нашей истории допишут власть имущие. Она может закончиться трагедией или радостью и справедливостью. Однако завершение истории зависит от того, как мы ее рассказали. После представления решающего довода можно выиграть только те дела, которые мы не проиграли заранее. С другой стороны, в эти последние роковые моменты можно потерять почти выигранное дело.

Что такое заключительное слово. Утренние новости о беспорядках в мире отходят на второй план, когда мы думаем о своем клиенте. Он сидит рядом с нами, мы слышим его дыхание, видим его бледное и осунувшееся лицо. Он испытал адские муки. У него пустые глаза. Он не может говорить: слова тонут в непробиваемой толще страха. Мы кладем ладонь на его руку. Его жизнь зависит от нас. Решающий довод в заключительной речи — это последний шанс на справедливое решение. Судья кивает нам, показывая, что наступила наша очередь обратиться к присяжным. Неужели они нас отвергнут, не услышат, отвернутся от нас? В голове пустота. Стену окружающего нас страха не может пробить ни одна мысль. Мы подходим к скамье присяжных заседателей. Ноги налиты свинцом. Мы знаем, что их взгляд устремлен на нас, они ждут, но мы их не видим. Они кажутся нам размытыми пятнами на расставленных стульях. Они внимательно на нас смотрят. Мы пытаемся улыбнуться, но улыбки не получается. Если бы только можно было убежать! Но это причинит нам еще большую боль, еще более сильный страх, поэтому мы начинаем бороться.

Заключительная речь — это сражение. Больше чем сражение. Это кульминация нашей войны. Мы просили присяжных верить нам. Но и сами мы должны верить в себя. Мы обращаемся внутрь себя в поисках силы. Есть ли она? Не покинула ли она нас? Найдем ли мы нужные слова? Мы ощущаем беспомощность, пытаемся найти место, где прячется страх. Где он? Да вот же — под ребрами, в солнечном сплетении. Такая внутренняя концентрация, обретение себя, занимает меньше секунды. В этот момент мы представляем собой лишь сгусток страха, собравшегося внутри. Мы делаем глубокий вдох и поднимаем глаза на присяжных. Слышим свой голос: «Дамы и господа присяжные заседатели!..» Следует долгая пауза, пока мы смотрим в глаза каждому из присяжных, тем самым признавая их, подтверждая индивидуальность каждого. Это передают наши глаза, которые задерживаются на миллисекунду дольше, чем требуется. Они говорят: «Мы вас видим, вы доверяли нам, и мы, в свою очередь, доверяем вам». Мы не пропустили никого из присяжных.

Потом мы слышим слова заключительной речи. Правдивые слова: «Мне все еще страшно».

Думаю о том, что только что произнес. Это правда. Затем повторяю свои мысли. «Это правда. В противном случае это означало бы, что мне все равно. Если бы я не боялся, это означало бы, что клиент мне безразличен. Почему мне страшно?» Этот вопрос следует повторить вслух: «Почему мне страшно? Почему?» Это самый важный момент судебного процесса. Далее я продолжу: «Ваше решение будет означать конец истории. И я молюсь за счастливый конец. Спрашиваю себя, достаточно ли хорошо выполнил свою работу. Вернуться уже нельзя — слишком поздно. Я совершил несколько ошибок, которые хотел бы исправить. Если бы я начал все сначала, то добрее относился бы к мистеру Хендерсону (адвокату противной стороны), который, я уверен, лишь выполняет свою работу. Я внимательнее прислушивался бы к его чести, который стремится к тому, чтобы суд был справедливым. Если бы можно было все переделать, я бы полнее представил наше дело. Я упустил много вопросов, которые должен был задать. И боюсь, что работал не так уж хорошо. Когда я думаю об этом, то начинаю паниковать. Однако все это в прошлом, а его нельзя вернуть.

С другой стороны, мне очень хочется поговорить с вами, поскольку это особый случай. Я ждал два года, чтобы кто-нибудь выслушал мое видение этого дела. Мистер Хендерсон не хотел меня слушать. Он лишь вносил ходатайства, чтобы не дать мне привести некоторые доводы. Его клиенты тоже не слушали Джорджа (нашего клиента). Они отказывались принимать мои доводы. Нас не слушал никто, за исключением вас. Мы с Джорджем ждали эти долгие годы, чтобы нас услышали, и вот наконец я готов выступить перед вами с заключительным словом, потому что вы единственные люди в мире, которые выслушают нас и поступят по справедливости».

Неожиданно я чувствую, что распахнулась какая-то внутренняя дверь и оттуда, как по мановению волшебной палочки, полилась речь. Она будет похожа на симфонию, презентацию в трех частях: начало, середина и конец. Как и музыка симфонии, в моей речи будут гармония, ритм и текстура. Она будет бурно нарастать до крещендо и затихать до шепота. Она будет не вымыслом, а продуктом высвобожденных искренних чувств. Она не будет подделкой. Здесь нет места обману и напыщенным речам. Сердце не может притворяться, если оно открыто.

Каждый уголок сердца, хранящий заключительное слово, заполнен чувствами. Мы крепко стоим на ногах, порицая несправедливость, допущенную в отношении нашего клиента. Подошел час расплаты. Что такое заключительное слово? Это время, когда мы с чувством этического гнева, с оправданным негодованием просим присяжных о справедливости.

Роль проводника. Выше я говорил о проводнике, этот принцип одинаково применяется ко всем продавцам, адвокатам и обычным людям. Все мы продавцы, и все мы в той или иной степени являемся проводниками. Я сравниваю нашу роль с ролью первопроходцев — тех, кто знает местность и кому присяжные доверяют. Они доверяют нам! Какая на нас лежит ответственность! Присяжные последуют за нами. Какая это честь! Они могли бы пойти за другим проводником. В зале суда есть человек, который в уголовном деле называется прокурором, а в гражданском — адвокатом защиты. Проводником хочет стать каждый. Но присяжные выбрали именно нас — не потому, что мы обладаем прекрасной внешностью или большой силой. Присяжные выбирают проводника не за красивый голос. Им нужен человек, на которого могут положиться.

Вспоминаю маленькую темноглазую женщину лет пятидесяти, которая училась у нас в Адвокатском колледже. Она никогда до этого не вела процесс с участием присяжных, потому что поздно начала адвокатскую практику. Она не была красивой, если сравнивать ее с красотками на обложках журналов, но она излучала такой энтузиазм и приверженность правому делу, которые можно видеть только у невинных детей. Она вела дело против крупной корпорации от имени женщины, пострадавшей от дискриминации и несправедливых притеснений. Ее оппонентом в судебном процессе был опытный юрист из крупной фирмы, представлявшей гигантские корпорации. Его, как обычно, окружали бесчисленные мелкие адвокаты, в его распоряжении имелись неограниченные ресурсы, возможность вызвать в суд любого свидетеля и представить любые доказательства, которые ему могут потребоваться. Этот юрист выступал перед присяжными с громогласным, самодовольным негодованием. Однако наша неопытная, иногда впадающая в замешательство и часто испуганная женщина отсудила полтора миллиона долларов возмещения для своей клиентки. «Почему так произошло?» — потребовал ответа заносчивый многоопытный юрист. Какой силой обладала эта хрупкая женщина, что смогла его победить?

Отношение присяжных к проводнику не зависит от роста и размера. Если мы можем докопаться до золотоносной жилы своей сути и даже глубже, если сможем сбросить маски, если всегда будем абсолютно честными, то именно мы станем проводниками, за которыми последуют присяжные.

Подготовка к заключительной речи. К заключительной речи, как и к любому этапу судебного процесса, необходимо тщательно подготовиться. Как обычно, мы заполняем свой мозг-компьютер материалами дела. Решающий довод в заключительной речи становится частью нас самих. На самом деле мы и есть решающий аргумент.

Мы начинаем познавать наше дело, когда готовимся к вступительной речи. Мы разработали тему, ощутили дело на себе, выдержали борьбу с ночными кошмарами и сто раз подготовили решающий аргумент.

Я начинаю готовиться к заключительной речи в тот день, когда берусь за конкретное дело. Часто перед тем, как лечь спать и выключить свет, я сижу в постели и записываю появляющиеся в голове идеи и фразы. Иногда это целые параграфы, которые я когда-нибудь произнесу перед присяжными. На тумбочке рядом с кроватью у меня лежит папка с надписью: «Заключительная речь». Иногда — как правило, утром, в полубессознательном состоянии между сном и бодрствованием, — меня посещает прозрение: яркие метафоры или убедительные фразы, и я записываю их, пока не забыл.

Недавно меня попросили взяться за дело молодого человека, которого обвиняли в убийстве его матери и ребенка, племянницы. За несколько дней до убийства у молодого человека появились неоспоримые проявления психоза: он впадал в бредовое состояние и демонстрировал явные признаки душевной болезни. Мать положила его в больницу, и несколько дней его обследовали. Врачи и другие специалисты обнаружили психическое расстройство, явно показывающее, что у молодого человека развился серьезный психоз. Но его выписали из больницы, через несколько часов он вернулся домой и до смерти забил мать и племянницу. Его поместили в государственную больницу, где он провел много месяцев, и наконец перевели в тюрьму — ожидать приговора суда. Обвинитель попросил для него смертной казни.

Едва услышав факты этого дела, я сразу принялся за заключительную речь. Передо мной лежала бумажная салфетка, и я тут же прямо на ней начал набрасывать заметки. В данном деле злодеем выступило само государство. Вопрос стоит так: следует ли позволять государству покрывать свое злодеяние — преступное освобождение молодого человека из больницы — его убийством? Как государственное обвинение может требовать смерти, если виновником преступления было само государство?

При любом понимании справедливости обвинения следует выдвигать только государству. Но поскольку его нельзя вызвать в уголовный суд и предъявить обвинения в убийстве, позволительно ли ему лишать жизни жертву — молодого душевнобольного, которого сознательно выпустили из больницы, превратив тем самым в убийцу? Этот человек — жертва. Героями в этом деле будут присяжные, которые, несомненно, увидят несправедливость требования государства лишить жизни этого человека. Присяжные наверняка поймут, что его нужно лечить и приговорить к пожизненному заключению в государственной больнице. Но с точки зрения властей, этот человек, пока он жив, остается напоминанием о преступной неспособности государства защитить своих граждан.

На этом примере я хочу показать, что как только я узнал о фактах, то начал немедленно формулировать решающий довод — что можно считать справедливостью в этом деле. Кто здесь злодей, а кто герой? Как можно изложить факты, чтобы добраться до тех потаенных мест в душе, которые, если их затронуть, остро реагируют на несправедливость?

Я формулирую решающий довод и заключительную речь утром под душем. Когда еду на работу, мысленно обращаюсь к воображаемым присяжным. Во время судебного процесса папка с заключительным словом лежит рядом со мной на столе. Я добавляю заметки, когда приходит вдохновение при выступлении свидетелей, оппонента или после комментария судьи.

Упорядочивание заключительной речи начинается за много недель до суда. Она будет редактироваться, уточняться и дополняться. Но основной свой вид она примет в процессе подготовки к делу. Когда я вхожу в зал суда в первый день судебного процесса, то тут же могу выступить с заключительным словом. За время между началом процесса и моментом, когда судья кивнет мне, разрешая начать заключительную речь, я успеваю в этой папке собрать все идеи и мысли, составляющие решающий довод.

Одновременно с созданием вступительной речи я также записываю каждое слово заключительной. Я много раз переписывал решающие доводы, редактировал их и снова переписывал. Они стали единым целым со мной. Хотя, выступая, я беру с собой заметки, но редко в них заглядываю. Я не учил заключительную речь наизусть — скорее, она живет собственной жизнью. Она направляет меня, когда я начинаю говорить. Я доказываю решающие доводы словами и метафорами, о которых никогда не задумывался, — до последнего момента, пока не начал говорить с присяжными. Заключительная речь, если ее освободить и положиться на нее, создает саму себя. Однако она формулировалась и лелеялась на протяжении многих месяцев. Она превратилась в живое существо. Подготовку дала ей жизнь. Как только она сформировалась, она продвигается вперед сама по себе, дополняет саму себя и, наконец, с неукротимой силой просит о справедливости.

Подход к созданию решающего довода. Решающий довод — это не пересказ доказательств и не краткое изложение своими словами показаний каждого свидетеля. Да, мы упомянем показания некоторых свидетелей — как своих, так и чужих, — но их слова и доказательная база улик лишь вплетаются в канву решающего довода.

Довод должен быть доводом, умозаключением, поддерживающим справедливость и придающим напряженность нашему видению дела. Однако нельзя требовать справедливости, если мы сами не ощущаем гнев, боль утраты, оправданное негодование.

Если мы не знаем, каково быть Робертом Хардести, беспомощным калекой, который был когда-то здоровым человеком и довольным жизнью рабочим, а сейчас прикован к инвалидной коляске, не может самостоятельно есть, ходить в туалет и даже чистить зубы, если мы не знаем этого, то не можем приводить решающий довод. Если мы не знаем, каково быть Джун Бейли, матерью крохотной девочки Шэрон, которой взрыв трубопровода обжег большую часть нежного тельца и которая потом умерла от ожогов, то не можем приводить решающий довод. Если мы никогда не бывали в тюрьме, где государство держит нашего клиента, если мы не знаем, каково жить в камере два на два метра и ложиться спать, почти упираясь головой в унитаз, то мы не можем приводить решающий довод. Подход к заключительному слову должен заключаться в том, чтобы стать жертвой, обвиняемым и понять человеческие беды, требующие справедливости.

Я говорю так, потому что справедливость — не интеллектуальная процедура. Справедливость — это чувство. Оно рождается из необходимости в воздаянии, из боли потери, страха или нищеты и реализуется в пределах наших скромных возможностей найти справедливость. Никакие деньги не вернут здоровье Роберту Хардести, не возместят потерю маленькой Шэрон. Мы никогда не восстановим чувство собственного достоинства, душевный покой и навсегда поврежденную психику тех людей, которых ошибочно обвинили в преступлении. Мы, те, кто взвалил на себя непосильную ношу добиться справедливости, делаем все возможное, пользуясь ограниченным набором инструментов — решением о присуждении денежной компенсации для покалеченных и освобождением в зале суда для неправомерно обвиненных. Но это не полная справедливость. Полной справедливости можно добиться, только если у нас была бы возможность вернуть искалеченных обратно в то время, когда они были здоровыми людьми, если смогли бы вычеркнуть из жизни увечья, психические травмы и смерть.

Мысли по поводу решающего аргумента в пользу справедливости. Начнем с того, что справедливость — это выдумка. Ее нельзя ни потрогать, ни отправить по назначению. То, что справедливо для одного, может быть несправедливо для другого. Справедливость — это дар самых сострадательных и мудрых. Тем не менее ее всегда не хватает. Семья жертвы убийства не считает справедливой казнь убийцы. Принудительный вечный сон, в который отправляют виновного, не облегчает горе тех, кто потерял любимого человека. Когда государство лишает жизни убийцу во имя так называемой справедливости, родные жертвы еще острее ощущают свою утрату.

Как те, кто потерял все сбережения из-за мошеннических действий корпорации, могут испытывать справедливость, если прокурор ведет переговоры о заключении юридической сделки с вором, которая мало утешит пожилых людей, оставшихся без средств к существованию? Государство неспособно обеспечить для жертв правосудие.

Чаще всего преступники являются жертвами несостоятельности государства, нищеты и предубеждений. Как осмеливается государство осуществлять правосудие в отношении человека, который несправедливо наказан с того момента, как появился на свет? Он был невинным ребенком, как все мы. Тем не менее его рождение уже было для него наказанием. Наказанием была его жизнь, потому что еще в детском возрасте его лишили простейших прав человека — на уважение, любовь, защиту и даже на самую скромную крышу над головой и кусок хлеба.

Я думаю о двух соседних колыбельках в родильном доме. Два младенца родились в один и тот же день. Один — из такой же семьи, как наша, — будет обеспечен любовью, заботой и всеми преимуществами, которые может получить ребенок. Его отправят в лучшую школу, он будет заниматься любыми видами спорта, иметь любящего отца и все такое прочее.

Другой ребенок вернется в трехэтажный грязный дом без лифта, к полудюжине других чумазых детей и наркоманке-матери. Он будет заброшен, одинок и часто голоден. Он скоро познает бесполезность человеческой жизни, а примером успеха станет торговец наркотиками с соседней улицы. Он родился таким же невинным, как наши собственные дети. Наши невинные дети награждаются лучшим из того, что мы можем им предоставить. Ему, тоже невинному, предназначено худшее из возможных наказаний. Нет преступления тяжелее, чем наказать невинного.

Как осмеливается государство наказывать тех, кто является жертвой его собственного пренебрежения и несостоятельности? Государство может строить больше тюрем, но не может обеспечить приличного обучения, воспитания и защиты для своих невинных детей. Большинство сидящих по тюрьмам преступников являются жертвами никуда не годной системы, которая больше беспокоится о войне, прибылях и господстве в мире, чем о детях. Но это то же самое государство, которое обвиняющим жестом указывает на некогда невинного ребенка, выросшего в уголовника, и требует для него дальнейшего наказания за его преступление, в то время как первоначальное преступление совершило оно само. Трудно понять принцип правосудия, если именно несправедливость порождает множество преступников, которые теперь ходатайствуют о справедливости перед тем же государством.

Но наконец мы понимаем. Государство в действительности не заинтересовано в предотвращении преступлений — в противном случае оно предприняло бы необходимые шаги для снижения преступности, борясь с инфекциями, которые ее вызывают: бедностью и отсутствием перспектив. Мы знаем, что государство не в состоянии обеспечить справедливость и правосудие для всех граждан, — некоторых оно сажает в тюрьму или убивает. Власти наказывают преступников, чтобы сохранить порядок в обществе. Для власть имущих важно поддерживать порядок, чтобы сохранить свое могущество. Для них опасно такое положение вещей, когда преступность безудержно растет, когда улицы становятся опасными, когда жертвы преступлений берут правосудие в свои руки, потому что это угрожает их власти. В Соединенных Штатах в тюрьмах содержится больше заключенных, чем в любой другой стране мира. В заключении находится больше афроамериканцев, чем в университетах. Можно ли такое положение вещей изменить к лучшему?

Я не сторонник анархии и считаю, что общественная система должна управляться по правилам закона. Полагаю, что призрачная надежда на достижение справедливости и ее реализацию в данный момент не отвечает запросам общества. Но понятие справедливости многогранно. Оно требует, чтобы мы отказались от упрощенного подхода, — если Джо застрелил Гарольда, то его следует посадить на электрический стул и включить рубильник. В нашем обществе заболевших не выводят на улицу, чтобы расстрелять. Но в нашем богатом обществе преступность — это болезнь, причина которой — в базовых нуждах граждан: нормальном питании, крыше над головой, образовании и праве на уважение и справедливость.

Семь шагов к победе в заключительной речи. Я не сторонник строгого следования правилам. Думаю, что наша обязанность — нарушать их там, где возможно, потому что часто они противоречат творческому подходу. Правила напоминают картины-раскраски, популярные несколько лет назад. Если люди привыкают следовать правилам, им не нужно исследовать собственный подлинный уникальный потенциал.

Приступив к этой главе, я задал себе вопрос: как я организую заключительную речь? Обычно она складывается интуитивно, сама собой, благодаря многолетней практике. Теперь я попытаюсь выделить некоторые этапы этого процесса на уровне сознания, рассмотреть их шаг за шагом в надежде, что они помогут нам сформулировать заключительное слово.

Шаг первый. Идентификация героя и злодея. Как мы убедились, каждый роман, кинофильм и даже судебная история построены на конфликте между злодеем и героем. В зале суда необходимо определить, кто должен играть эти роли. Наш клиент и, естественно, мы сами будем хорошими парнями, а оппоненты станут играть роль негодяев. Успешные адвокаты, как правило, подсознательно следуют этому принципу, поэтому обе стороны соперничают за роль героя. Тот, кто ее добьется, скорее всего окажется победителем в судебном процессе — мы не ассоциируем себя со злодеями. Следовательно, в заключительной речи нужно выступать в роли героя, точнее, скромного, доброго персонажа — смелого, стойкого и искреннего, улыбающегося, хотя ему больно, — и одновременно изобразить представителя противной стороны безнравственным, алчным, бесчувственным злодеем, использующим свою власть над слабыми и беззащитными исключительно ради прибыли. В уголовном деле клиентом является несправедливо обвиненный человек. Мы сами превращаемся в жертву, а обвинение грубо, жестоко и мстительно преследует нас.

Героями могут стать присяжные. В каждом судебном деле мы наделяем их ролями героев и рассматриваем их как пришедших на помощь заступников, которые откажутся выдать обвиняемого государству, чтобы оно заключило его в тюрьму или лишило жизни, либо примут справедливое решение в пользу покалеченного истца вопреки воле обидчика.

Возвращение к опросу кандидатов в присяжные и вступительному слову. К этому времени мы уже начали понимать важность двух элементов судебного процесса — опроса кандидатов в присяжные и вступительного слова. Справедливость в отношении семьи бедняков, изгнанных из своего дома банком, намного отличается от справедливости в отношении банкира, чей заем остался невозвращенным. По мере того как мы отбираем присяжных, а позже рассказываем свою историю во вступительном слове, становится очевидной важность этих двух этапов судебного процесса. Мы ищем людей, которые будут идентифицировать себя с героем согласно тем же ценностям, что и мы, а также понимать справедливость так же, как понимаем ее мы. Для банкира справедливость — это своевременные выплаты платежей за заем, который он выдал по собственной воле. Для семьи бедняков справедливость — отсрочка платежа, означающая, что они не пополнят ряды бездомных. Для присяжных, симпатизирующих принципам ведения бизнеса, справедливость означает, как это ни печально, принуждение к погашению займа, поскольку заемщик в момент получения денег знал о риске и соглашался с ним. Для тех присяжных, которые не спали ночами, беспокоясь о выплате собственных кредитов, справедливостью послужит любое разумное обоснование, препятствующее банку завладеть собственностью заемщика. Как видим, то, что справедливо для одного, несправедливо для другого.

Мы не связываем себя с героями, которым не доверяем. Нередко один из адвокатов становится героем, а другой — злодеем. Мы уже говорили о том, что присяжные склонны отводить одному из адвокатов роль проводника в дебрях судебного процесса. По мере его развития стороны в судебном процессе отходят на второй план, и центром внимания становятся адвокаты. Примером может служить тяжба с корпорацией. Адвокат стремится стать корпоративной сущностью. Он заявляет: «Нам жаль, что истец получил такие увечья» (хотя корпорация не может испытывать жалости), — и продолжает говорить от первого лица множественного числа, пока присяжные и даже судья видят в лице мистера Хартфелта, корпоративного адвоката, саму корпорацию.

Как в гражданских, так и уголовных делах стороны в судебном процессе начинают исчезать, потому что на протяжении нескольких дней говорят только адвокаты, в то время как их клиенты по большей части хранят молчание. День за днем адвокаты спорят и допрашивают свидетелей и в конце концов сами становятся сторонами в судебном процессе, поэтому, как я часто подчеркивал, адвокату крайне важно завоевать доверие. Оно остается его единственным оружием, а значит, и единственным оружием клиента. В зале суда мы можем защищать самого честного клиента в мире, но, если адвокат потерял доверие присяжных, его клиента также будут считать одного с ним поля ягодой.

Подведем итог вышесказанному. Итак, прежде чем выступить с заключительной речью, необходимо идентифицировать стороны (героев и злодеев, так как их может быть несколько). Но всегда есть главный герой и главный злодей, ответственный за причиненные увечья или неосуществление правосудия.

Шаг второй. Превращение в жертву. Нельзя произносить заключительную речь, не став жертвой. Только когда мы почувствуем увечья и боль калеки, то начнем понимать, что стоит на кону. Цель судебного процесса, с точки зрения жертвы, — добиться справедливости. Меня покалечили. В уголовном деле меня неправомерно обвинили, потому что я невиновен. Нередко жертвой могут стать несколько человек. В гражданском деле по нанесению личного вреда здоровью потерпевшим может быть не только ребенок, травмированный из-за небрежности врача, но и его родители. Они всю оставшуюся жизнь будут нести на себе груз забот о ребенке.

Жертвами смерти в результате халатных действий являются не только умершие, но и выжившие наследники — муж и жена, осиротевшие дети или потерявшие ребенка родители. В уголовном деле потерпевшие могут быть как на одной, так и на другой стороне судебного процесса. В деле об убийстве — это убитый и его семья. А семья обвиняемого, которого приговорят к смерти или длительному сроку? Ведь эти люди так же невиновны, как наследники убитого. Закон декларирует цель — восстановить справедливость. Очевидно, что она недостижима. Закон не может вылечить калеку или вернуть к жизни умершего, он беспомощен и может лишь выносить наказания или присуждать денежное возмещение.

Что такое справедливость для жертвы. Чтобы понять жизнь жертвы, нужно осознать, какая справедливость доступна для нее. В судебном процессе против преступной небрежности корпорации, вызвавшей смерть или увечья невинных граждан, эту корпорацию можно лишь заставить раскошелиться. В уголовном деле наказание часто рассматривается как справедливость. Наказание, естественно, подразумевает, что наказанный человек чему-то научится. Мы справедливо наказываем ребенка за проступки, веря, что он исправится. Лишаем зарплаты рабочего за несчастный случай на работе в надежде, что этого больше не повторится. Но я никогда не мог понять, чему можно научить корпорацию, если не лишить ее достаточной части капитала, чтобы менеджеры (которые обычно избегают наказания) заметили сократившийся баланс. И как, скажите, можно научить убийцу не убивать, лишив жизни его самого?

Разумеется, справедливость может принять форму компенсации для пострадавшей стороны, то есть жертвы. В гражданском деле справедливость выражается отчасти деньгами, требующимися для обеспечения жертвы всем необходимым, а также компенсацией за причиненную боль и страдания. Тем не менее уравнение невозможно привести к общему знаменателю. Кем быть предпочтительнее — человеком с десятью миллионами долларов в банке, привязанным на всю жизнь к инвалидной коляске, или здоровым мужчиной, бедным настолько, что приходится ночевать под мостом? Справедливости всегда не хватает. И не важно, скольких убийц мы лишим жизни, — это ничего не изменит. И все же жертвы имеют право на большую справедливость, чем может предложить система. Если система не соответствует ожиданиям, она не только не исполняет свой долг перед гражданами, но и в конечном счете обрекает себя на гибель.

А как насчет, например, такого случая: мать потеряла ребенка по вине преступной беспечности водителя, который был застрахован и которого сейчас защищает страховая компания? Назовем этого водителя Блэтти. При подготовке заключительной речи встанем на место матери. Как сказал кто-то, «самое длинное путешествие для нас — от разума к сердцу».

Для матери странная процедура под названием «судебное разбирательство» — это кошмар, в котором люди в зале разговаривают на непонятном языке и не обращают внимания на нее — женщину, тихо сидящую рядом с адвокатом и медленно сходящую с ума.

Адвокаты посоветовали ей молчать и ни в коем случае не выкрикивать с места. Она испытывает кошмарные чувства — скорбь, гнев и беспомощность. Представители сторон спорят одновременно о чем-то, но она не понимает о чем. А некоторые свидетели лгут. Ее адвоката, похоже, не волнуют ее страдания и безумная драма, разворачивающаяся у нее перед глазами. Люди кричат и тычут пальцами в нее и друг в друга, судья стучит молотком, и ей хочется как можно быстрее отсюда убежать. Это правосудие? Нет. Это судебное разбирательство.

Мать, или истец, как она называется в суде, начинает понимать, что ее используют. Если бы не она, не было бы и этого судебного процесса. Если бы не она, ее адвокат не получил бы гонорар. Если бы не она, адвокаты ответчика ходили бы в потертых костюмах с пузырящимися коленями, а не в хорошо отглаженной, сшитой на заказ одежде, стоящей дороже, чем развалюха, на которой она ехала, когда в нее врезался пьяный Блэтти, убивший дочь и ранивший ее саму. О чем здесь спорить? Да, ее используют. Она никому не нужна, о ней никто не беспокоится. Им нужны деньги, репутация и выигранные дела. У них свои интересы. Они даже не замечают, что она сидит в зале суда.

Почти весь день с ней никто не разговаривал. Судья даже не взглянул на нее. Свидетели разговаривали не с ней, а с адвокатами. Присяжные время от времени скептически смотрят на нее с мрачными лицами, словно считают, что она заботится только о личном обогащении. Ей стыдно, когда она ловит их взгляды. Они, должно быть, думают, что она порочная женщина, требующая денег за мертвую дочь. Они правы. Как она может просить денег за своего мертвого ребенка? Это порочит ее дочь и делает ее жадной сучкой, которая способна превратить свою мертвую доченьку в доллары.

Но она уже начала борьбу. Она не позволит, чтобы Блэтти сошло с рук убийство ее дочери. Он заплатит за это, отправится в тюрьму, будет страдать, как страдает она, но адвокат сказал, что этот парень застрахован в национальной страховой компании и не должен платить ни цента своих денег. Каким-то образом полицейские забыли взять пробу на алкоголь. Водитель утверждал, что на мгновение заснул за рулем. Поклялся, что не был пьяным. И ее адвокат сказал, что ответчику не грозит ничего, кроме наказания за убийство по неосторожности.

Мать плакала несколько месяцев. Однажды в отчаянии принялась биться головой о стену. Муж тоже страдал, но не так, как она. Нет, он был крепким человеком и старался ее утешить, но никто не поймет горя матери, потерявшей ребенка, кроме другой матери, пережившей такую же трагедию.

Ее отправили к психотерапевту, и она узнала, что это нормально — иметь чувства, испытывать гнев, боль и беспомощность. Она не спала месяцами. Потеряла аппетит. Муж, видя, как она чахнет, уговаривал ее собраться с силами и пережить потерю. Тем временем сосед сказал, что недавно видел парня, убившего ее дочь, — он пьет пиво в кегельбане и хорошо себя чувствует.

Она со своим адвокатом почти два года ходила по судам, рассматривавшим показания экспертов и ходатайства страховой компании. Страховая компания пыталась выиграть у ее адвоката, предъявляя массу непонятных и бесполезных технических сведений. Адвокат страховой компании, педант с самодовольной улыбкой, при снятии показаний под присягой задавал ей кучу вопросов. Он заставил ее расплакаться, а потом лицемерно извинился. Он хотел знать, сколько денег она хотела бы получить за убитую дочь, но ее собственный адвокат посоветовал не отвечать на этот вопрос. К тому времени как он закончил, она чувствовала себя клещом, высасывающим деньги, потому что его вопросы были несправедливыми. Он пытался заставить ее признаться, что она не помнит подробности происшествия, или выехала на полосу встречного движения, или что могла избежать столкновения, — одним словом, настаивал на том, что это была ее вина! Она виновата в том, что дочь умерла! Адвокат Блэтти пытался заставить ее почувствовать себя виноватой.

Ее адвокат сказал, что она не слишком хорошо показала себя во время дачи показаний, и она понимала, что он прав. Она плакала, кричала адвокату страховой компании, что тот старается сделать из нее лгунью. Потом ей было стыдно. Ее адвокат предупредил, что, если она будет так же вести себя на свидетельском месте во время судебного разбирательства, дело будет проиграно.

В зале суда ей было страшно. Что, если ей не удастся сдержать свой гнев? Что, если она разрыдается у всех на глазах? Блэтти глядел на нее в упор — она же не могла заставить себя посмотреть на него. Не могла поднять глаза на присяжных. Она не знала, как себя вести. Очень скоро адвокат вызовет ее на свидетельское место, и ей нужно будет давать показания о несчастном случае и своей маленькой дочурке. Ей хотелось, чтобы рядом был муж, но он на работе. У них скопились неоплаченные счета. Счет за похороны. Счета за больницу — ее и дочери, прежде чем она умерла. А после несчастного случая — это не был несчастный случай, но все называли его так, даже ее адвокат, — она была не в состоянии работать и уволилась. Им нужны были деньги.

Да, конечно, перед судебным процессом страховая компания предложила уладить вопрос — адвокат сказал, что речь идет о ста тысячах долларов. Судья заявил, что все стороны должны собраться вместе и обсудить решение. Она присутствовала на встрече. Там был ответчик вместе с улыбающимся адвокатом страховой компании, а все обсуждение свелось к тому, что компания предложила еще сто тысяч, — всего получилось двести тысяч долларов. Это привело в бешенство ее адвоката. Он заявил, что это смешно, что они пытаются выйти сухими из воды, не ответив за очередное убийство. Они уже убили маленькую девочку и теперь хотят замять дело за жалкие двести тысяч, в то время как дело стоит не менее двух миллионов. Он напомнил ей, что все дела в стране, в которых речь шла о погибших девочках, приносили два миллиона и больше. Ответчики пытались обмануть ее.

Она пришла домой, рассказала все мужу, и они решили, что будут полагаться на мнение адвоката. Ему виднее. Она опять плакала и не могла уснуть — вспоминала слова адвоката о том, что «дела о погибших девочках приносили два миллиона», как будто речь шла о продаже скаковой лошади, как будто ее доченька была вещью, которую можно продать на аукционе. Ей нужна справедливость. Она хотела, чтобы Блэтти заплатил. Она хотела, чтобы кто-то почувствовал то же, что она: потерянность, безграничную скорбь, беззащитность. Она чувствовала себя так, словно жизнь подошла к концу, считала, что единственная уготованная ей справедливость — иски, которые предъявлялись ей в судах, ложь в зале суда, отчужденность обезличенного закона, который не знал ни ее, ни мужа, ни покойной девочки и не имел ни малейшего желания знать их.

Судья даже ни разу не улыбнулся ей. Судебные чиновники — секретарь, стенографистка и приставы — ни разу не поговорили с ней. Присяжные в холле проходили мимо нее, не кивнув и даже не посмотрев в ее сторону.

Теперь ее вызывают на свидетельское место. На ней черное платье, которое она надевала на похороны своей матери и маленькой дочурки. Она не накладывала косметику, потому что адвокат сказал, что не следует быть слишком привлекательной. Она не поверила ему, когда он говорил о ее привлекательности. Она перестала быть красивой с того дня, как умерла дочка. Она подошла к свидетельскому месту в туфлях на низком каблуке, села в кресло и постаралась принять соответствующий вид. Она знала, что люди внимательно смотрят на нее, оценивая, делая выводы: какой она была женщиной, какой матерью, лгала ли, виновата ли в смерти дочери и не пытается ли воспользоваться трагической ситуацией, чтобы получить кучу грязных денег. Но адвокат сказал, что деньги — это единственная справедливость, которой можно добиться. «Холодные, мертвые деньги, — думала она, — за холодного, мертвого ребенка — это все, что может предложить закон».

Она знала, что адвокат задаст множество вопросов о том, как погибла девочка, что она делала, как они вместе смеялись и играли. Она должна поделиться с присяжными — совершенно чужими людьми — самым сокровенным — воспоминаниями о своих отношениях с девочкой, о молитвах, которые она читала на ночь, о том, кем ее дочь хотела стать, когда вырастет: может быть, великим ученым, может быть, врачом или кем-то, кто сделает жизнь лучше, например, учительницей. Да, наверное, учительницей.

Ее девочка была веселой и жизнерадостной. Учителя говорили, что она умный и красивый ребенок. Женщина думала о Боге. Если существует любящий Бог, почему он забрал у нее ребенка? Какие грехи, какие ужасные ошибки она совершила, чтобы так страдать? Иногда ей хотелось умереть, и тогда она готова была выпить сразу все таблетки, которые выписал врач. Что толку жить? На земле ей была отведена роль матери, но у нее отняли ребенка. Возможно, в глазах Господа она не заслуживала того, чтобы жить. Возможно, если она умрет, то соединится с доченькой, и они опять будут счастливы. Как-то раз она рассказала об этом мужу и тут же очутилась в кабинете психиатра, который делал вид, что понимает все, что ей пришлось пережить.

Теперь на свидетельском месте ей предстоит снова испытать весь этот ужас. Она должна рассказать присяжным все. Кроме нее, некому это сделать. Нужно рассказать, как все произошло, — ради дочери. И, что хуже всего, придется рассказать, что она увидела после катастрофы: кровь, залившую лицо ребенка, и слипшиеся длинные белокурые пряди волос. Она попыталась вытащить девочку из автомобиля, но у нее самой были сломаны нога и ребра. Она потянулась к дочери, но закричала от боли. Она не могла двигаться, а изо рта ее малышки вытекала пузырящаяся кровь. Потом она потеряла сознание и не помнит ничего до того момента, как очнулась в больнице. С ней был муж, и первое, что она спросила: «Как девочка?» — а муж опустил глаза и не ответил.

Она не помнит многое из своих показаний. Как будто была говорящим манекеном, и сказанное ею не понимал никто, кроме нее самой. Она запомнила, как задавал вопросы улыбающийся адвокат страховой компании. Она отвечала на них абсолютно правдиво. Иногда плакала. Не могла понять, в чем был подвох в некоторых вопросах, — в них должны были прятаться маленькие нюансы, но в таком состоянии она не могла во всем этом разобраться. Она так и не посмотрела в сторону присяжных. Не могла. Ее муж крепче, он не стал бы плакать.

Затем ей пришлось выслушать ложь так называемых экспертов страховой компании, пытающихся доказать, что она ехала по встречной полосе. Потом встал Блэтти и тоже начал лгать, и она увидела, как один из присяжных кивает, словно верит ему. На следующий день судья зачитал присяжным кучу юридической чепухи, а после этого встали адвокаты и обратились с аргументацией к присяжным. Первым выступал ее адвокат.

Чтобы встать на место матери, нам потребуются умение и любовь. Каково это — потерять дочь, услышать, как люди обвиняют тебя в ее гибели, предполагают, что ты подаешь иск, надеясь заработать на этом, и, наконец, заново испытать трагическую, кровавую смерть ребенка? Все это присяжные должны услышать от ее адвоката, который попытался вжиться в это дело вместе со своей клиенткой. И присяжные должны услышать его собственное отчаяние по поводу того, что законы простых смертных не могут сделать больше, чем присудить деньги скорбящим родителям. Это все, на что способно правосудие.

В какой-то степени суд превращается в ожесточенную войну между страдающими родителями и страховой компанией. Существует некий фонд — страховые компании называют его «резервом» — на случай именно такого дела. Он создан для возмещения за жизни погибших, страховая компания дорожит им так, словно от него зависит ее существование. Если бы родители девочки решили не обращаться в суд, страховая компания просто сохранила бы прибыль — за счет смерти ребенка.

В зале суда адвокату родителей ни в коем случае не разрешается упоминать, что ответчик был застрахован. Присяжные думают, что Блэтти нанял адвоката и оплачивает его из собственного кармана, несмотря на то что является простым тружеником, как и большинство присяжных. Во всех штатах страны существует такой неудачный закон, диктующий, чтобы страховые компании не упоминались во время судебного разбирательства. Это ложь, которую навязывают присяжным. Страховые компании живут по лучшим законам, чем люди. Но это совсем другой вопрос.

Используя методы, которым научились в этой книге, мы стали матерью, потерявшей дочь. Почувствовали на себе, каково быть жертвой. Этот опыт должен стать частью заключительной речи. Вероятно, часть ее я произнесу от первого лица, как будто адвокат — это и есть мать погибшей девочки. Я начну так: «Леди и джентльмены, я представляю мать, потерявшую своего ребенка. (Адвокат стоит за сидящей матерью, положив руки ей на плечи.) Что такое подобная потеря? Разве она выражается в деньгах? Деньги — это лишь поиск справедливости, которую способен обеспечить закон. Что можно чувствовать, сидя здесь, когда ваш ребенок в могиле, присяжные изучают вас, мистер Хартфелт допрашивает, предполагая, что вы виноваты в смерти собственной дочери, в то время как вы и все присутствующие, включая мистера Хартфелта, знаете, что это ложь, ужасная ложь. Если бы мать могла выразить свои чувства в этот момент, мы услышали бы: „Мне пришлось заново пережить весь ад этого дела, снова увидеть, как милое лицо дочурки заливает кровь. Пришлось опять оказаться зажатой в автомобиле. Сейчас я вижу себя в нем. Кричу, пытаясь открыть дверцу…“» Окончание этой истории, прочувствованной вместе с жертвой, будет рассказано в заключительном слове от первого лица, чтобы присяжные тоже могли пережить ее.

В уголовном деле. Давайте вспомним: человеческие эмоции, испытанные жертвой в криминальном деле, например чувства матери, чей ребенок был похищен и убит, или изнасилованной женщины, мало отличаются от чувств женщины, чья дочь погибла в автокатастрофе. Непреодолимое желание отомстить, получить воздаяние, добиться справедливости является частью человеческой природы. Но мы защищаем предполагаемого преступника, то есть мы нужны, чтобы обвиняемого судили по закону с соблюдением его прав. К чему нам знать о чувствах жертвы в уголовном деле?

Каждый из присяжных, возможно, был жертвой какого-нибудь преступления: взлома, кражи или нападения. Присяжные боятся преступников, а наиболее эффективный способ защитить себя как потенциальную жертву — избавиться от подсудимого, как можно быстрее закрыв за ним ворота тюрьмы, — и не важно, виновен он или нет. Поэтому мы должны стать присяжными, потенциальными жертвами в любом уголовном деле.

Если мы применим методы, о которых узнали в этой книге, и поменяемся местами с жертвой, наш решающий довод может прозвучать следующим образом: «Не могу выразить боль от потери любимого человека, и ни один из вас не может полностью ощутить ее. Она оставляет глубокий незаживающий шрам, который навсегда будет в сердцах мистера и миссис Скулкрофт, даже если они проживут сто лет. Мы никогда не сможем постигнуть ужас, когда близкий нам человек погибает от рук злодея. Нет времени для тихой печали, потому что нас мучают потрясение, гнев и потребность восстановить справедливость. Какая-то часть нас стремится убить в ответ. Но мы не можем это сделать. И не хотим.

Как только мы сомкнем глаза, то увидим лицо убитого ребенка, — он спрашивает, чем заслужил такую смерть. О нем напоминает каждая вещь, которую мы видим и до которой дотрагиваемся. Мы не можем смотреть телепрограммы, потому что в них открыто обсуждается наше дело, словно это какой-то спектакль, поставленный для увеселения телезрителей. Эмоции рвут нас на части. Некуда пойти, негде спрятаться, чтобы не испытывать вновь весь этот ужас.

Но здесь присутствует другая жертва — Джимми, подзащитный. Его обвиняют в кошмарном преступлении, которого он не совершал. Об этом говорят все улики. Нас всех сделали жертвами — вас, присяжных, которых ввело в заблуждение государство, предъявив Джимми ложные обвинения, семью Скулкрофт, которая потеряла любимого ребенка, и Джимми, которого обвинили в преступлении, потому что государство не выполнило свою работу компетентно, честно и полностью. Оно хочет завершить это дело и благополучно отчитаться, как и все мы. Но мы не позволим ему сделать это, обманув всех нас, включая Скулкрофтов, которые первыми будут возражать, если узнают, что государство обвинило невинного человека».

Речь может продолжиться рассказом о жизни Джимми в заключении, где он провел семнадцать месяцев, ожидая суда. Можно обсудить его страх перед пожизненным заключением или даже смертной казнью и его ощущение беспомощности, потому что он невиновен. (Во многих штатах адвокату не разрешается говорить о наказании, если обвиняемый будет признан виновным. Но присяжные знают о нем, поэтому вопрос можно решить общим подходом, не конкретизируя наказание.) Мы попытались поставить себя на место клиента, чтобы понять его страх. Часть заключительной речи, касающаяся переживаний клиента, может звучать следующим образом: «Какие чувства испытываешь, засыпая на грязном, жестком матраце в стальной клетке, называемой камерой, видя кошмарные сны об электрическом стуле и просыпаясь в холодном поту, когда понимаешь, что это не просто сон, а реальность, которая ожидает тебя, если ты не сможешь убедить присяжных в своей невиновности?» Вероятно, здесь последуют возражения. Странно, но закону не нужно, чтобы присяжные учитывали результаты своего решения. Тот же закон требует, чтобы мы полностью обдумали последствия своих действий, потому что ответственность за них возлагается на нас. Тем не менее во многих штатах адвокату защиты запрещается упоминать факт наказания, который может повлиять на вердикт присяжных.

Шаг третий. Справедливое негодование, этический гнев, который дает нам мотивацию. Мы проникли в самое сокровенное и легкоранимое место клиента — в его душу. Каким способом мы туда попали, зависит от того, кто мы и какими ресурсами располагаем. Это можно сделать, постоянно посещая нашего клиента и часами разговаривая с ним. Обладая умением слушать, мы услышим не только то, что сказала мать погибшей в автоаварии девочки, малышки Полли, но и то, что она боится сказать, — что блокируется разумом, чтобы не сойти с ума и прожить хотя бы еще один день. Мы поменялись с ней ролями и благодаря этому поняли ее, а она — нас. Мы сказали матери: «Позволь на один миг стать тобой. Я вижу, как на меня наезжает машина Блэтти. Что я чувствую? Что говорю? Что слышу?»

Если мы в роли Скулкрофтов, жертв уголовного дела, то чувствуем то же самое: страдание, запятнанное гневом. Если мы в роли Джимми и мы невиновны, то чувствуем прежде всего страх, а вслед за ним — гнев и отчаяние, что не можем избежать западни. Все наши чувства покрывает туман стремления к справедливости, которой мы лишены, и праведного негодования. Это этический гнев, и он разжигает страстное желание справедливости, которое движет заключительной речью, формирует тон решающего довода, волнует нас и заряжает энергией. Если нужно, мы можем быть мягкими и спокойными. Но давайте думать об этой энергии как о возможности добиться справедливости с помощью гнева. Мы не потеряем благоразумия, но потребуем воздаяния. Стремление к справедливости станет темой заключительной речи и определит ее тон, а этический гнев свяжет ее с врожденной тягой к справедливости самих присяжных.

Шаг четвертый. Определение нужной меры справедливости. В деле малышки Полли заключительная речь может звучать следующим образом: «Мы знаем, что не сможем найти справедливость. Единственное, что остается для родителей Полли, — денежный фонд. Он находится там, на столе мистера Хартфелта. Вообразите большой ящик. (Можно взять картонную коробку, отнести ее к столу защиты и положить туда.) Вообразите также, что он наполнен денежными купюрами большого достоинства. С точки зрения закона этот фонд представляет собой жизнь девочки. Какого размера этот ящик? Решать вам. Я предположил бы, что он содержит пять миллионов долларов. Возможно, больше. Скажем, десять. Это решите вы. Так я представляю себе правосудие и справедливость в этом деле — жаль, что это единственная справедливость. Но клиент мистера Хартфелта хочет оставить этот ящик в неприкосновенности.

Что делать родителям маленькой Полли в этом случае? Их ребенок был убит мистером Блэтти — радостное, счастливое дитя в мгновение ока превратилось в окровавленный, молчащий труп. Мистер Блэтти был пьян. Об этом ясно свидетельствуют улики. Он даже не отрицает этого, потому что это правда — он в пьяном состоянии управлял автомобилем, выехал на полосу встречного движения и убил маленькую девочку. Если бы он убил ее бейсбольной битой, мы назвали бы это убийством. Но он совершил преступление с помощью средства в тысячу раз опаснее биты — автомобиля, весящего больше тонны и несущегося со скоростью сто двадцать километров в час, силу удара которого почти невозможно измерить. Убийца — он. Его оружием был автомобиль. И все же единственная справедливость, о которой мы можем просить, — это то, что находится в этом ящике. В этом деле никого не отправят в тюрьму. Почему? Ну, его честь говорит, что мы не можем углубляться в этот вопрос.

Закон беспомощен. Он не может вернуть малышку Полли, даже на пять минут. Если бы было не так, родители сказали бы защите: „Забирайте свой ящик. Забирайте все деньги, которые в нем находятся. Забирайте все! Только отдайте нашу маленькую девочку на пять минут! Пусть мы увидим одну ее улыбку, почувствуем объятия ее ручонок на шее отца, щечку, прижавшуюся к щеке матери, — всего на пять минут“. Но закон не может вернуть малышку Полли даже на это время. Он лишь может дать взамен деньги.

Итак, что делать родителям Полли? Должны ли они сказать: „Хорошо, мистер Блэтти, поскольку закон не может вернуть нам дочурку даже на пять минут, поскольку он не может обеспечить достаточной справедливости, оставьте ящик себе. Возьмите деньги, которые полагаются за смерть Полли. Вы так не хотите с ними расставаться. Ну и берите их себе!“? Они так должны сказать? Должны не только простить мистеру Блэтти убийство дочери, но и обогатить его, позволив сохранить денежный фонд? Разве у них нет права на справедливость, которую может обеспечить закон, даже если она настолько неадекватна?

Но есть еще чувство вины! Да, вины! Как могут родители требовать денег за мертвого ребенка? Эту вину возлагают на родителей Полли. Мистер Хартфелт скажет об этом расплывчато и немногословно, но он напомнит, что они пришли сюда, чтобы получить деньги, как будто они должны этого стыдиться. Но он не скажет, что стороне защиты, представляющей мистера Блэтти, негоже оставлять эти деньги себе. Что чувствуют родители, потерявшие ребенка, прося за него деньги, если для них не предусмотрено никакой справедливости, кроме денежного фонда? Они чувствуют себя виноватыми. Но правильно ли это?

Я не слышал, чтобы мистер Блэтти хоть раз сказал, что сожалеет о содеянном. Ни слов извинения, ни склоненной головы, ни слезинки раскаяния в его глазах. Только самодовольная ухмылка, чванливая заносчивость. Этот человек отчаянно вцепился в ящик с деньгами, запустив процесс защиты в этом деле — неправедной защиты, и он знает об этом.

Мне его жалко. Этот убийца невинного ребенка, должно быть, испытывает ужасную боль внутри. Наверное, ему трудно с ней справиться. Трудно смотреть в лицо родителям Полли и говорить то, что он сказал. Он, должно быть, жалкий человек: вначале совершил убийство, а потом попытался прикрыть его отрицаниями очевидного с помощью эксперта, который опроверг свидетельство полицейского. Мне жаль вас, мистер Блэтти, но я не испытываю к вам ненависти. Только печаль, что вы не могли войти в зал суда и признаться в том, что сделали. Вероятно, вам невыносимо смотреть в глаза правде. Я могу это понять. На вас лежит груз страшной вины. Но ваше отрицание фактов и даже попытка прикрыть их с помощью эксперта, доктора Фикса, не могут скрыть истину и в конце концов смягчить вину.

Защита в этом деле не пытается облегчить жизнь родителям Полли. Вместо этого она пытается переложить ответственность за смерть девочки на ее мать, которая сидела за рулем машины. Защита наняла эксперта, который под присягой хотел доказать ошибку полицейского, зафиксировавшего точку столкновения на полосе движения матери Полли. Одно дело, когда пьяный водитель убивает маленькую девочку. Но что делать честным людям, когда этот пьяный водитель нанимает людей, подобных доктору Фиксу, которые утверждают, что мать Полли лжет, полицейский лжет, вызванные нами эксперты ошибаются, а истиной в этом деле является сфабрикованная история доктора Фикса, так называемого специалиста по реконструкции ситуации?

Справедливость многогранна. Это не только деньги. Справедливостью будет также вердикт, который даст понять родителям Полли, что присяжные понимают их страдания, печаль и жестокую душевную боль. При желании им можно отказать. У вас есть на это власть. Вы можете сказать своим вердиктом, что не знаете, каково сидеть в этом зале и выслушивать злобную ложь о себе, что вас это не волнует. Можете сказать, что вам все равно, что вас не беспокоят боль, и потрясение, и ужас, когда ребенка убивают на ваших глазах, а присутствующий здесь пьяница обвиняет мать в смерти собственного ребенка. Это самое грязное оскорбление, которое один человек может бросить другому.

Справедливость выражается многими способами, и хотя вердикт может касаться только денег, он также показывает, что родители были услышаны, что среди присяжных есть понимающие люди.

Мы не просим симпатии к себе — она вряд ли кому нужна. Мы хотим, чтобы нас поняли. Нам хочется знать, что на планете Земля есть люди, сочувствующие боли, беспомощности и — да! — гневу, который испытали родители девочки как законопослушные граждане, — молча, без агрессии к человеку, убившему их дочь. Они ожидают, что закон исполнит свой долг, а вы, присяжные, как выразители закона, восстановите полную справедливость, которую допускает закон».

Можно видеть, что конкретные факты дела не просто повторялись, а использовались как ориентиры в решающем доводе. Можно добавить другие факты, доказывающие, что специалист по восстановлению ситуации ошибается, что он наемный шарлатан, но нужно иметь в виду, что факты — это боеприпасы для решающего довода и их ни в коем случае не следует лишь пересказывать в виде краткого изложения показаний свидетелей. На протяжении всей заключительной речи тон должен отражать этический гнев, и если она произнесена от души, то заразит присяжных и создаст у них непреодолимое желание восстановить справедливость.

Шаг пятый. Обращениекприсяжнымзанеобходимоймеройсправедливости. Все мы знаем старое библейское наставление: «Проси, и тебе воздастся». Не важно, говорим мы о вердикте присяжных, продаже, предложении, которое подготовили для совета управляющих, или о школьной комиссии, — мы должны просить точно то, чего хотим. Помните, что, когда мы просим о справедливости, игра переходит на поле людей, принимающих решение (в данном случае на сторону присяжных), которые должны согласиться с просьбой, изменить ее или отвергнуть. Те, кто оставляет справедливость на волю принимающих решение, кто боится просить, всегда проигрывают. Если не попросишь, то скорее всего ничего не получишь. Если мы стесняемся изложить свою просьбу о справедливости, с какой стати присяжные должны предоставлять ее нам? Исконность в отношении ожидания правосудия — всего лишь продолжение политики честности, которую мы научились использовать в своих презентациях. Адвокаты часто задают вопрос, как мне удается добиваться таких грандиозных вердиктов. Я отвечаю, что просто прошу о них. Просто прошу денег.

В данном деле я могу спросить присяжных: «Какую сумму вы считаете достаточной в этом случае? Можно набить деньгами грузовой поезд и тем не менее не вернуть Полли. Защите это известно. И она всем сердцем согласится с доводом, что, поскольку справедливость нельзя восстановить с помощью денег, их вообще незачем платить. Наверное, среди вас, присяжных, есть такие, кто думает так же. Да я и сам иногда так считаю. Что толку платить? Не лучше ли разрешить пьяным убивать наших детей, чем добиваться единственной доступной для нас справедливости?

Я часто думаю об этом. Но деньги много значат. Я не хочу торговаться за сделку в отношении Полли, словно она подержанный автомобиль на стоянке. Я уже говорил, что денежный фонд в этом деле составляет по крайней мере пять миллионов долларов. Они здесь, в том ящике. Мне не нужна лишь часть малышки Полли. Вы можете дать миллион за одну руку. Еще полмиллиона за улыбку и любящие глаза. Мне не нужна лишь часть справедливости. Мне нужно всё. Все деньги, которые предназначены за нее.

Иногда мне кажется, что я попросил слишком мало. Я жалею об этом. Но боюсь, что люди подумают, будто я пользуюсь этой ужасной ситуацией, что они скажут: „Посмотрите на этого Спенса, он просит пять миллионов долларов за мертвого ребенка. Это непристойно“.

Но разве убийство пристойно? Самое крайнее неуважение, которое можно проявить к человеческому роду, — это убить невинного ребенка, а затем заявить, что неприлично требовать возмещения.

Я думаю о самой ценной картине на планете — „Моне Лизе“ Леонардо да Винчи. Она стоит сотни миллионов долларов. Но это всего лишь картина, которую нарисовал человек красками на холсте. Если бы какой-нибудь преступник пришел в Лувр — музей, где хранится это полотно, — и изрезал бы его, если бы он, образно говоря, „убил картину“, никто не спорил бы, что виновный должен возместить полную стоимость. А что, если кто-то уничтожает идеальную работу нашего Создателя? Разве Полли не была идеальной работой Господа? Должен ли я стесняться и даже бояться просить сумму, которая в этом обществе считается возмещением за ее жизнь? Я не прошу у вас часть девочки. Не разрезайте ее на половинки ради меня. Мне нужна она вся. Вся».

В уголовном деле можно выдвигать следующие доводы: «Что мы хотим в данном случае? Мы хотим выбраться из этой жуткой западни из бетона и стали, где нет ничего, кроме ненависти и злобы, где пение птиц заменяется бешенством преступников, а голоса маленьких детей тонут в безумных криках и лязге стали, когда захлопываются двери тюремных камер. Нам нужна свобода. Нас не интересует частичная свобода — ее не существует вообще. Человек либо свободен, либо нет. Нам не нужна частичная справедливость. Людей, получающих частичную справедливость, запирают вместе с виновными. Мы не хотим договариваться о сделке — Джимми или виновен или нет. Нам не нужна несправедливость. Она оставит пятно на Джимми и зловоние вины, которые можно смыть только вашим вердиктом — „невиновен“».

Шаг шестой. Формулирование видения лучшего человека, создающего светлое завтра. Немного прожив на этом свете, мы понимаем, что этот мир не идеален. Люди обманывают друг друга. Миром правят корпорации и их лакеи, политики. Люди легкомысленны. Правительство состоит из бюрократов, которые пользуются своей властью в преступных целях. Прокуроры требуют власти и нередко приговаривают невинных к смерти. Процветают алчность и жажда наживы. На улицах опасно. Права человека не соблюдаются. Властвует бесчестность. Несправедливость растет, как сорняк на неухоженном газоне. А поскольку мы те, кто мы есть, большинство страдает одержимостью делать добро и бороться со злом. Будь все иначе, я не стал бы писать эту книгу и вы, возможно, ее не прочитали бы.

Каждое судебное дело — больше чем просто дело. Большая часть судей и присяжных, по крайней мере подсознательно, знают о необходимости сделать мир лучше. Большинство судей признаются, что, когда впервые надевали мантию, верили, будто могут своей деятельностью улучшить жизнь.

Но именно мы обеспечиваем видение лучшего завтра. Именно мы наделяем полномочиями присяжных и судью. Шестой шаг в заключительной речи предполагает создание видения лучшего завтра. Такая мечта была у Мартина Лютера Кинга. Христос обещал нам место на небе, которое он приготовит своим последователям. Наши отцы-основатели обладали видением свободы. Сегодня и у партии республиканцев, и у демократов есть свое видение. Талант истинного лидера заключается в создании видения, открывающего перед нами новые возможности. Его мечты и видение лучших времен идут впереди нас. Без них история человечества находилась бы в постоянном застое. Так и мы должны обеспечивать видение присяжных.

Но возможно, здесь имеется еще более настоятельная необходимость, которая преследует нас, как гончая зайца. У нас есть назойливое желание стать достойными, почувствовать радость и гордость за свои дела. Эбенезер Скрудж в конце концов прислушался к внутреннему голосу, призывавшему к благотворительности. Человеческий род вовлечен в самое отвратительное из всех зверств: ведет войну против невинных и уничтожает природу ради прибыли, однако вся наша жестокость прикрывается целью добрых свершений. В зале суда мы создаем видение, которое даст присяжным возможность сделать правильный выбор не только ради будущих дел, но и ради реализации желания стать достойными. В деле малышки Полли можно привести следующие доводы: «Фактически дело Полли очень простое — пьяный выезжает на полосу встречного движения, врезается в идущий навстречу автомобиль и убивает невинную девочку. Что вам, присяжным, можно сказать по этому поводу? У вас есть власть. Справедливость в ваших руках — сегодня, завтра и в других бесчисленных делах, когда убивают невинных детей, матерей и отцов. Сознаете ли вы свою власть? Понимаете ли, что в стране, законы которой основаны на прецедентах, множество невинных детей, невинных людей будут обращаться к нашему делу за советом и помощью? Представляете ли вы себе, что будущим присяжным понадобится мужество, которое вы можете им дать своим вердиктом, чтобы справедливость восторжествовала для многих других малышек? Понимаете ли вы, что наш сегодняшний вердикт может спасти многих детей, сделав убийство невинного человека настолько дорогим, что само общество предпримет немедленные шаги, чтобы предотвратить передачу такого смертельного оружия, как автомобиль, в руки пьяных водителей?

Большинство из вас не осознают своей власти. Мы так ярко живем в настоящем, что мало понимаем последствия своих действий в будущем. Я вспоминаю создателей нашей конституции, которые своим видением обеспечили наше сегодняшнее заседание. Если бы не они, не было бы ни присяжных, ни судебного процесса, на котором мы присутствовали. Если бы не они, не было бы двенадцати обычных граждан, решающих, что хорошо и что плохо. Когда отцы-основатели встретились в то филадельфийское лето, чтобы спорить, страдая от жары в тесном, плохо вентилируемом зале, предвидели ли они, что мы сегодня соберемся здесь? Понимали ли результаты своего труда, любви к свободе, стремления к справедливости? Наверное, у них были более неотложные дела: необходимость действовать мудро и решительно, чтобы основать новую страну. Сомневаюсь, что они предвидели, что присяжные будут сегодня оценивать жизнь маленькой Полли.

Все зависит от нас. У нас есть власть, чтобы принять правильное и справедливое решение, чтобы сказать миру, что пьяный не может безнаказанно убивать наших детей. Все в нашей власти. Она будет действовать и в будущем, чтобы защищать невинных. В жизни редко случается возможность воплотить в жизнь важные перемены, которые повлияют на нашу собственную судьбу. Большинству никогда не выпадала возможность реализовать данную Богом власть, которой облечен каждый из нас. Эту власть нельзя тратить впустую. Жизнь предоставляет такую возможность слишком редко и только избранным».

В уголовном деле — это видение невиновного человека, которого освобождают в зале суда. Доводы могут быть такими: «Один великий американец сказал: „У меня есть мечта“. У меня тоже она есть. Когда секретарь будет читать ваш вердикт, наши сердца забьются в груди так, что перехватит дыхание.

Я мечтаю о том, чтобы после прочтения зал взорвался огромной радостью. Мечтаю, чтобы после прочтения вердикта на Джимми и на всех нас снизошло неописуемое, почти божественное облегчение: он свободен. В моей мечте все мы выходим из зала суда свободными людьми. Вы, присяжные, исполнившие свой долг, вернетесь домой, к семьям, зная, что сделали правильный выбор, и Джимми, который выйдет вместе с вами тоже свободным человеком. Он бросится домой, к жене и семье, поняв, что в этом мире еще осталась любовь, — даже для такого простого человека, как он, — а самым лучшим доказательством этой любви будут ваши слова: „Невиновен“.

Я мечтаю, чтобы великая американская система правосудия продолжала работать и даже самые бедные и униженные, забытые людьми и законом граждане могли добиться справедливости в этих священных стенах».

Шаг седьмой. В завершение ответственность адвоката за клиента переносится на присяжных. Итак, вы — присяжный, выслушавший заключительную речь стороны истца в гражданском судебном деле или обвиняемого в уголовном. Как в гражданском, так и в уголовном деле должно быть правдивое и драматичное завершение речи, в котором ответственность за клиента перекладывается с адвоката на присяжных. Вот история, которую я много раз рассказывал и в гражданских, и в уголовных делах и которая перекладывала ответственность за справедливое решение с меня на присяжных: «Скоро вы удалитесь в совещательную комнату, где будете искать справедливое решение. Возможно, вы с нетерпением ждали этого момента. Возможно, вы боитесь его — момента, когда придется вынести приговор другому человеку. Что касается меня, то я жду его со страхом. Через несколько минут я должен передать своего клиента в ваши руки, доверить вам его судьбу и исход этого дела. Я не хочу его отпускать. Я боюсь.

Что, если я недостаточно хорошо выполнил свою работу? Что, если мне не удалось вызвать такую же сильную любовь к маленькой Полли и ее родителям (в уголовном деле это Джимми), какую испытываю я? И все же я доверяю вам, хотя для меня это будет трудное время.

Прежде чем покинуть вас, хочу рассказать историю, которую повторяю почти в каждом деле. В ней говорится о перенесении ответственности за это дело с нас на вас, присяжных.

Это история о мудром старике и нахальном и самоуверенном мальчишке, который хотел выставить старика дураком.

Однажды этот мальчишка поймал в лесу птаху. У него возник план. Парень решил принести зажатую в руках птицу старику. Он рассчитывал спросить старика: „Что у меня в руке?“ — на что старик ответил бы: „Ты держишь птичку, сынок“. Тогда нахальный мальчишка спросил бы: „Она живая или мертвая?“ Если бы старик ответил, что мертвая, мальчишка раскрыл бы руки и птица свободно улетела в лес. Но если бы он ответил, что живая, парень сжал бы птаху в руках и раздавил ее.

И вот нахальный мальчишка подошел к старику и спросил: „Старик, что у меня в руке?“ И старик ответил: „Ты держишь птичку, сынок“. Тогда парень со злорадной усмешкой спросил: „Она живая или мертвая?“ А старик печально произнес: „Она в твоих руках, сынок“. Так вот, леди и джентльмены, дело маленькой Полли (жизнь Джимми) в ваших руках».

В гражданском деле прежде всего важна подготовка контрдоказательств. Будучи молодым адвокатом, я проиграл важное дело, потому что не подготовил контрдоказательства, цель которых — показать, что доводы защиты неверные, неполные или не относятся к делу. Мне казалось, что невозможно представить опровержение доказательств оппонента, прежде не выслушав его.

Поэтому я внимательно слушал и лихорадочно записывал. И не только слушал, но и одновременно пытался придумать аргументы для опровержения. Я пытался записывать то, что он говорил и что я скажу в ответ. Я начал паниковать: «О Господи! Не могу запомнить то, что оппонент только что сказал, потому что записываю то, что он сказал до этого, а теперь я должен слушать, что он скажет, и еще записать свой ответ!» И неожиданно я безнадежно отстал. Доводы оппонента подавляли, и когда я встал, то не только был напуган, но и не мог организовать мысли, чтобы произнести последние слова присяжным.

Если во время планирования заключительной речи поменяться местами с оппонентом, как мы часто делали в этой книге, то можно предугадать почти все его доводы. Если мы выделим время на спокойную, неторопливую подготовку контрдоводов, это будет просто здорово. Те немногие моменты, которые мы упустим, можно легко добавить на месте. Они наверняка не будут важными. Именно мы контролировали предоставление контрдоводов, а не наш оппонент, и поэтому мы выиграем.

Слушаем доводы оппонента. За многие годы практики я узнал, что по тону оппонента можно понять, говорит ли он что-то серьезное (по крайней мере для него самого), — ведь если это не важно для оппонента, это не будет важно и для присяжных. Я просто закрываю глаза и слушаю звук его голоса. Часто он произносит свои аргументы слишком быстро, неразборчиво или использует скучные технические термины, поэтому присяжным не на что обратить внимание. С какой стати отвечать на них? Предоставляя контрдоводы против таких аргументов, мы обращаем внимание присяжных — нередко лучше, чем оппонент, — на вопросы или факты, которые они вряд ли заметили бы сами. И только когда я слышу волнение в его голосе, то помечаю этот пункт, чтобы потом его оспорить.

Другие доводы для уголовного дела. В уголовном деле борьба идет за свободу. На кону жизнь нашего клиента, и, кстати, наша собственная тоже. Когда присяжные выносят вердикт, мы чувствуем себя так, словно сами всходим на виселицу или эшафот либо топор палача милосердно замирает в его руке, если секретарь суда зачитывает волшебное слово «невиновен».

Разумеется, мы будем приводить факты, доказывающие невиновность клиента, или, что происходит чаще, ошибки обвинения в представлении доказательств его вины. Мы напомним присяжным о недостатках, встреченных в обвинительном заключении, отсутствии соответствующих следственных процедур, невнимательности полицейских и ненадежности описаний очевидцев. Напомним, что преступление могли совершить другие люди, что осведомителям выгодна ложь, что обвинение выставляет свидетелей с сомнительной репутацией, стремясь закончить дело в свою пользу любой ценой. Намекнем присяжным на подковерные интриги вокруг этого дела, отсутствие некоторых тестов и ошибки экспертиз, потому что эксперты на службе у государства являются простыми лакеями. Мы вспомним, что во время судебного процесса обвинение прибегло к нечестным методам, не вызвало нужных свидетелей, не сохранило и не представило суду важных улик. Скажем, что обвинение было предъявлено не важным шишкам, а простому стрелочнику — нашему беспомощному подзащитному, что возбуждение уголовного дела против него выгодно другим людям; оспорим доказательства по каждому пункту обвинения, включая отсутствие умысла, а также все другие факты и моменты, которые требуется оспорить. Все это указывает на невиновность обвиняемого, отсутствие достаточных доказательств его вины, вызывающее обоснованное сомнение, или признание подсудимого виновным по обстоятельствам дела, что иногда называют «нуллификацией закона присяжными». Последнее мы обсудим чуть ниже.

Доказательства обоснованного сомнения и презумпции невиновности. Все мы признаёмся невиновными, если обратное не установлено судом, — по крайней мере так утверждают. Но как только против нас выдвигают и обнародуют обвинения, нас признают виновными. Человеческий ум не способен предположить, что обвиняемый невиновен. Нас слишком часто дурачили. Даже среди самых уважаемых членов нашего общества процветает коррупция. Но бедные люди тоже способны грабить и воровать, правда, не в таком объеме. Безудержно разрастается уличная преступность. Глядя на человека, нельзя сказать, виновен он или невиновен. Он может выглядеть невиновным и вести себя как невиновный. Но потом возникает подозрение, что он все-таки виноват, — иначе почему прокурор предъявил ему обвинение? Ведь дыма без огня не бывает. И это называется презумпцией невиновности!

Но если в начале судебного процесса присяжные считают, что Джимми, возможно, виновен, презумпция невиновности становится пустым звуком, заставляя подсудимого доказывать свою непричастность к преступлению или отправиться в тюрьму (а возможно, на электрический стул).

Тем не менее по нашим законам обвиняемому не требуется ничего доказывать. Полное бремя доказательства лежит на обвинении. Так что же делать, если известно, что присяжные с самого начала не могут и не хотят видеть в нашем клиенте невиновного человека? Я часто обсуждаю этот вопрос при отборе кандидатов в присяжные. Разговор может начаться следующим образом:

«Действительно ли мы верим, что Джимми невиновен? — Я жду ответа. Руку не поднял ни один из кандидатов в присяжные. Тогда могу спросить одного из них: — Мистер Эбернати, вы верите, что Джимми невиновен?» — «Не знаю». — «Разумеется, вы правы. Вы не знаете. Но закон говорит, что Джимми считается невиновным, пока не доказана его вина. Что это для вас означает?» — «Это означает, что мы должны считать его невиновным». — «Но в душе мы думаем, что он, возможно, виновен, ведь так? Я хочу сказать, что я подумал именно так, когда меня назначили его защищать и передали дело: мол, этот человек — преступник, который хочет, чтобы его считали невиновным». — «Не знаю». — «Когда нам говорят о презумпции невиновности Джимми, имеется в виду, что предъявленные обвинения не означают его виновности или невиновности. Это означает, что обвинитель должен доказать его вину, потому что предполагается, что Джимми невиновен. Как мы может запомнить это во время процесса?» — «Наверное, просто напоминать себе». — «Да. Спасибо, мистер Эбернати. Я тоже постараюсь напоминать себе об этом».

Простые наглядные пособия часто эффективнее доказывают то или иное положение, чем поток слов, выплеснутый на присяжных. Во время заключительного слова я могу подойти к доске и нарисовать линию. Затем помечаю ее середину и говорю присяжным: «Здесь начинается судебный процесс. В этой точке вам еще не предъявлено никаких улик. Начиная отсюда, прокурор должен доказать вину Джимми, не вызывающую обоснованного сомнения». — Затем отмечаю дальний правый конец линии и пишу: «Вина, не вызывающая обоснованного сомнения». — А в этой точке Джимми находится на протяжении всего судебного процесса — вплоть до момента, когда вы удалитесь в совещательную комнату. — Отмечаю дальний левый конец линии и пишу: «Считается невиновным».

«А теперь представим, что доказательства обвинения должны быть такими очевидными и убедительными, что это заставит каждого из нас переместиться с дальнего левого конца линии, где находится предположительно невиновный Джимми, на крайний правый конец. Даже сейчас Джимми считается невиновным. Доказательства обвинения выслушаны, изучены и подвергнуты перекрестному допросу. После многих дней вашего терпеливого выслушивания и размышления ничто не сдвинуло Джимми с того безопасного места, куда его поместил закон, а тот, кто с самого начала наделен презумпцией невиновности, все еще считается невиновным, потому что обвинение ничего не доказало». В этом месте я могу начать анализ дела, представленного обвинением. А что такое обоснованное сомнение, когда подсудимый говорит, что обвинение должно доказать каждый пункт обвинительного заключения, не вызывая обоснованного сомнения?

То, что является обоснованным сомнением для подсудимого, — всего лишь разговор адвоката с обвинителем. Для обвинителя обоснованное сомнение — это смесь необоснованных доводов, призванных ввести в заблуждение присяжных и не дать им исполнить свой долг перед обвиняемым. Для защиты обоснованное сомнение — своего рода охранное свидетельство, предоставляемое каждому гражданину против вынесения приговора невиновному. Присяжные могут сомневаться — это нормально. Можно предъявить доводы, относящиеся к тому, что некоторые доказательства обвинения не выдерживают критики. Но что, если присяжные поддадутся аргументам обоснованного сомнения и освободят виновного, чтобы тот вновь и вновь совершал преступления? Что, если их оправдательный вердикт, построенный на обоснованном сомнении, создаст серийного убийцу?

Принцип обоснованного сомнения с большей готовностью принимается присяжными, если преступление совершено в состоянии аффекта, когда мала вероятность повторного преступления, когда обвиняемому симпатизируют, когда преступление морально оправданно или по-человечески понятно, — например, жена убивает мужа, который ее избивал, или муж нанес побои чужаку, осмелившемуся нарушить святость семейного очага. Но остерегайтесь доводов в пользу обоснованного сомнения, если обвиняемый — злобный убийца.

Здесь возникает другая проблема. Говоря вкратце, присяжные соблюдают чрезвычайную осторожность, когда боятся, что обвиняемый может повторить преступление, даже если существует реальное обоснованное сомнение, что он его совершил. Обоснованное сомнение всегда отступает перед страхом повторного преступления. Присяжные не рискуют оправдывать убийцу или насильника из-за боязни собственной потенциальной вины. Да, может существовать обоснованное сомнение, но в этих обстоятельствах оно является лишь доводом. И, как любой довод, оно канет в забвение под грузом рациональных объяснений.

В таких случаях лучший довод в пользу обоснованного сомнения может звучать примерно так: «Задаю себе вопрос: зачем отцы-основатели защитили нас обоснованным сомнением? Почему недостаточно доверять обвинителям, удобно устроившимся в своих креслах? Это уважаемые мужчины и женщины. Почему мы требуем, чтобы их доказательства не вызывали обоснованного сомнения?

Наверное, адвокаты в те дни, когда создавалась наша конституция, так же ревностно стояли на стороне справедливости, как их сегодняшние коллеги. У обвинителей своя работа и свои личные интересы. Они хотят выиграть, как и мы. Но их выигрыш отличается от нашего. Для них он означает всего лишь очередную победу в нескончаемой череде удач. Если они сегодня победят, то могут спокойно под защитой закона вернуться домой, к семейному очагу. Но тогда проиграем мы, и Джимми снова очутится в бетонной камере, где его ждут кошмарные видения того, что может случиться с ним, его семьей и самой его жизнью. Он вернется к стальным решеткам, отвратительной пище, в компанию злодеев. А мы, адвокаты, вернемся домой, к собственным кошмарам и чувству вины, потому что сделали недостаточно, чтобы освободить его.

Но наши отцы-основатели из собственного печального опыта знали, что вся власть находится у обвинителей и что невинный подсудимый никогда не сможет доказать обратное. Немногим удается доказать свою невиновность. Мы наблюдали, как обвинитель в этом судебном деле превращал невинные действия в злобные поступки. Джимми переоделся не по той или иной причине, по которым переодеваемся все мы, а — как настаивает обвинитель — потому, что не хотел, чтобы его опознали. Он не пришел домой, как обычно. Иногда мы отступаем от своих привычек. Но обвинитель доказывает, что он боялся увидеть тело на полу в гостиной, где оставил его. Он застраховал жизнь жены, как сделали это двадцать миллионов других американцев. Но в его случае обвинитель утверждает, что Джимми застраховал ее жизнь, чтобы получить выгоду от убийства. Он продал дом. Кому хочется жить в доме, обагренном кровью, где живы ужасные воспоминания? Но Джимми продал дом, потому что, по версии обвинителя, он знал, что убил здесь жену. Каждому безобидному поступку, каждому невинному заявлению этот обвинитель придает тайный, злонамеренный смысл.

Обвиняемый может утром поздороваться с соседкой, а обвинитель станет утверждать, что он старался вести себя как всегда, чтобы прикрыть свою вину. Обвиняемый может сказать секретарше: „Какой чудесный день“ — а обвинитель заявит, что он за этим замечанием хотел скрыть душевное состояние, так как замыслил убийство. Самые невинные поступки превращаются в уме обвинителя в злонамеренные действия.

Но его умонастроение говорит нам больше о нем самом, чем об обвиняемом. И наши отцы-основатели предвидели это. В результате основой нашей системы правосудия стали исчерпывающие доказательства. Конституция требует, чтобы обвинение доказывало вину обвиняемого. Нам не нужны хитроумные доводы, обращающие безобидное поведение в злой умысел. Нужно доказать дело, представленное своей стороной, убедительными, неопровержимыми фактами. И доказать не один или десять фактов, а все, чтобы не оставалось обоснованных сомнений.

Нам даровано право, защищающее нас от умных и убедительных аргументов обвинителя, которое заключается в обязанности обвинения представить доказательства, не вызывающие обоснованного сомнения, и это право дано всем. Это самое драгоценное из всех прав. Если им пренебречь даже отчасти, если не представить исчерпывающие доказательства по каждому пункту обвинения, то и нам, и нашим детям, и внукам придется смириться с потерей этого права на обоснованное сомнение. И тогда оно будет у нас украдено и постепенно, из дела в дело, перестанет защищать нас, пока не превратится в пустые слова, а невинных людей станут отправлять в тюрьмы.

Перед нами стоит коварная проблема. Ни один из нас не верит, что нам или тем, кто нам дорог, придется взывать к обоснованному сомнению, потому что мы никогда не попадем в ситуацию, в которой сегодня находится Джимми. Не верим, что заболеем раком, что случится сердечный приступ и что, кстати, когда-нибудь умрем. Если бы мы каждый день жили в страхе перед смертью или смертельной болезнью, наша жизнь стала бы невыносимой. Как человеческим существам нам предназначено считать, что несчастье и трагедии всегда случаются с кем-то другим. Поэтому нам никогда не предъявят обвинения в тяжком преступлении. Это случается только с такими людьми, как Джимми, но не с нами. Поэтому мы не слишком заботимся о том, чтобы защитить священное право исчерпывающих доказательств. Но помните: если мы не предоставим это право таким, как Джимми, бедным и беспомощным, то однажды обнаружим, что оно недоступно и для нас самих. Защитив Джимми обоснованным сомнением, вы защитите всех нас. Проще говоря, Джимми нельзя отправлять в тюрьму на основе предположений».

Часто защита обоснованного сомнения трактуется присяжными следующим образом: «Обвинитель доказал, что этот ублюдок должен сидеть в тюрьме, но адвокат говорит, что он доказал это недостаточно убедительно». Однако убедительно доказанное обвинителем дело можно считать разваленным по причине обоснованного сомнения, если предубеждения или опыт присяжных затрудняют признание подзащитного виновным. Вспомним дело О. Дж. Симпсона. Многие считали, что обвинению здесь вообще не придется прикладывать никаких усилий. Симпсона обвиняли в убийстве двух людей: жены и несчастного попавшего под горячую руку гостя. Но кто принимал решение в этом деле, что представляли собой присяжные? Это были обычные люди, в большинстве своем черные, имевшие собственный опыт общения с полицией и законом. Вне всякого сомнения, этот опыт подсказал им, что полицейские обманывают, подтасовывают улики, что часто им нельзя доверять. Они слышали Марка Фурмена и скорее всего не поверили ему, как не поверили большей части обвинительного заключения. А как насчет обвинителей? Подумал ли кто-то, что Марша Кларк — именно тот человек, с которым присяжные будут чувствовать себя комфортно, кто проведет их по лабиринту улик и законоположений, кому они будут доверять? А что насчет Криса Дардена? Был ли он образцом чернокожего, которого навязали, чтобы умиротворить преимущественно черное большинство присяжных? Возможно, эти вопросы не возникли бы при полностью белом составе присяжных. Но большинство белых людей не испытывали на себе притеснения полиции и закона в Лос-Анджелесе в той же мере, как чернокожие. Обоснованное сомнение, подобно красоте, зависит от опыта и вкусов. То, что служит обоснованным сомнением для одних, является лицемерными аргументами для других.

Роль обоснованного сомнения для присяжных. У присяжных тоже есть права. Мы часто забываем, что они тоже хотят справедливости. Предположим, присяжный заседатель возвращается домой, спрашивая себя, прав ли он был, проголосовав за признание подсудимого виновным. Он понимает, что у него была возможность воспрепятствовать осуждению, потому что вердикт должен выноситься единогласно. Что, если присяжный не спит всю ночь, переворачиваясь с боку на бок, сомневаясь в доказательствах, не будучи уверенным в том, что подсудимый был виновен. Он лежит, глядя в потолок, и думает: «Я мог бы воспрепятствовать этому. Возможно, мне следовало голосовать иначе. Что, если государственное обвинение оказалось слишком мощным? Что, если у Джимми был недостаточно хороший адвокат и ему не удалось выявить все, что случилось на опознании? Что, если свидетель, которого не вызвало обвинение, рассказал правду о том, что Джимми не было на месте преступления?»

Этому присяжному можно объяснить: «Принцип обоснованного сомнения защищает не только Джимми — он защищает каждого из вас. У вас, присяжных, добрые души и чистая совесть. Но что, если вы приняли решение осудить Джимми под давлением доводов обвинения, а когда пришли домой, начали сожалеть о сделанном, перестали спать ночами, думая о своем решении и беспокоясь, что осудили невиновного?

Обоснованное сомнение защищает всех вас. У вас есть право не беспокоиться о своем решении. Вам должно быть ясно, что все переживания по поводу своей правоты должны быть сняты доказательствами. Именно поэтому у нас есть принцип обоснованного сомнения — не только чтобы защищать обвиняемого, но и защитить вас».

Раскрытие мотивации полиции и обвинения. Как мы убедились, у каждой стороны в судебном процессе свои потребности. Они есть и у судьи: ему нужно, чтобы его воспринимали как человека справедливого, но строгого к преступникам, не позволившего ни одному из них ускользнуть от правосудия через какую-нибудь юридическую лазейку. Судье нужно оправдать ожидания своих избирателей. Если же судья федеральный, ему требуется поддерживать свою репутацию. Кроме того, ему приходится выдерживать критику средств массовой информации, а также своих коллег и друзей. И возможно, ему хочется быть избранным в вышестоящий суд.

Свои потребности есть и у прокурора. Ему хочется стать губернатором, судьей или главным обвинителем, либо, если у него ярко выраженный дух соперничества, он просто хочет выиграть процесс. Адвокат должен защищать свое доброе имя. Он не может позволить себе часто проигрывать — в противном случае ему никогда не поручат громкое дело. А если он представляет невиновного подсудимого, то должен как-то спасти его. В любом случае ему следует продемонстрировать компетентность, чтобы в случае осуждения клиента и повторного рассмотрения дела в вышестоящем суде другой адвокат не мог в публичной апелляции заявить о некомпетентности коллеги.

Присяжные хотят убедиться, что какой-нибудь ловкий адвокат не ввел их в заблуждение, что они приняли справедливое решение и не выпустили на свободу виновного. Они хотят честно смотреть в глаза друзей, соседей и коллег, не стыдясь за свой вердикт.

Результатом полного или неполного удовлетворения личных потребностей каждого участника судебного процесса является приговор обвиняемому. Ему нужна свобода, но он не может ее получить, пока все остальные не попытаются удовлетворить свои потребности. Именно поэтому очень многие идут на признание своей вины и автоматически отказываются от дальнейшего рассмотрения дела в суде. Обвинение предъявляет излишние требования почти в каждом судебном деле. Подсудимому может грозить, например, пятьдесят лет заключения. Прокурор предлагает принять сделку — согласиться на меньшее преступление, за которое предусматривается срок десять лет. Возможно, прокурор в первую очередь должен был предъявить обвинение именно в этом преступлении. Обвиняемому страшно. Если его адвокат (перегруженный работой государственный защитник) не сможет убедить присяжных, он обречен провести в тюрьме практически всю оставшуюся жизнь. Если же он согласится на сделку, то, возможно, выйдет лет через пять — семь. Его адвокат тоже боится. Если клиент согласится на сделку, ему больше не грозит полный проигрыш дела. Прокурор доволен, потому что на его счету еще одно закрытое дело. Судья удовлетворен, потому что прокурор доволен и не будет критиковать судью. Обвиняемый получает то, что осталось в итоге, и часто это не имеет отношения к справедливости.

Помню дело об убийстве, в котором я участвовал. Обвиняемым был небольшого роста молодой человек жалкого вида, носивший очки с толстыми стеклами, из-за чего его глаза казались огромными. Его обвиняли в том, что он зарезал хорошенькую молодую женщину-коллегу. Но в деле имелись и другие законно подозреваемые. Прокурором был высокий, худой мужчина с большим ястребиным носом. В своей заключительной речи я назвал своего клиента — почти мальчика — воробышком. Я вернулся к месту, где сидел мой беззащитный клиент, и посмотрел на него. «Ястреб хочет заклевать воробышка! — сказал я. — Ястреб голоден, он жаждет получить жертву, на протяжении всего процесса он пытался вонзить в нее свои когти. И наконец время подошло. — Я приблизился к прокурорскому столу и энергичным жестом указал на него. — Пусть ястреб заклюет воробья!» — прокричал я и увидел, как некоторые из присяжных отрицательно покачали головой. Я продолжал говорить о том, как полиция раскрыла это преступление. Для нее легче обвинить маленького воробышка, чем провести тщательное расследование и найти виновного. Героями истории были присяжные, спасение молодого человека находилось в их руках. И они его спасли.

Когда я защищал Рэнди Уивера из Руби-ридж, интересы правительства заключались в том, чтобы скрыть собственные преступления — убийство невинного мальчика, его собаки и матери, которая стояла в дверях с ребенком на руках, когда ее застрелил снайпер. ФБР и федеральные маршалы были неуправляемы. Они злоупотребили властью, и опять присяжные стали героями истории, освободившими невиновного, но только после того, как в центре внимания оказалось поведение правительства.

Вопрос в том, почему государство или федеральное правительство выбрали этого человека и обвинили его в своих преступлениях. Ответ часто скрывается в потребностях обвинения или правоприменяющего органа. Когда я защищал Имельду Маркос, бывшую супругу президента Филиппин, интересы правительства были очевидны. Окружной прокурор Нью-Йорка, знаменитый в настоящее время Рудольф Джулиани, написал в Госдепартамент письмо, гарантируя обвинительный приговор для моей подзащитной. Ее муж умер, а новый режим на Филиппинах не разрешал ей похоронить мужа на родине. Дело касалось внешней политики — потребности Соединенных Штатов наладить хорошие отношения со страной, где они держали крупную военную базу. Миссис Маркос обвинили во множестве преступлений, которые она не совершала. Из многих свидетелей, дававших показания на протяжении многомесячного судебного процесса, ни один не мог утверждать, что она совершила хотя бы одно из них. Однако присяжные поняли причину, по которой супругу президента выбрали в качестве жертвы, и немедленно оправдали ее. (Кому еще можно было предъявить обвинения? Муж миссис Маркос был мертв, и его нельзя было вызвать в суд.)

Иногда мотивация обвинения заключается в том, чтобы поднять неистовый шум, когда на деле это является несправедливым в отношении конкретного обвиняемого. Если мы представляем клиента, который не совершал преступления, наша задача — определить, почему прокурор старается вынести ему приговор.

В Чикаго я представлял чернокожего, которого вместе с двумя другими соплеменниками обвинили в изнасиловании и убийстве женщины, а также в убийстве ее друга. Все трое были осуждены, и моего клиента, невиновного человека, приговорили к смертной казни и продержали в камере смертников восемнадцать лет. Я взялся за это дело, когда его освободили из заключения и оправдали в результате исследования ДНК. Я возбудил иск против округа Кук за несправедливое лишение свободы, и округ на пороге судебного процесса согласился уладить дело, уплатив значительную сумму. В судебном разбирательстве этого убийства улик было недостаточно, и они были подтасованы. Я полагал, что полиция знала, что дело было сфабриковано, и прокурор тоже должен был об этом знать. Похоже, в то время в полиции преобладала такая установка: «Может быть, мы взяли не тех ребят, может быть, они невиновны. Но какая разница? Если они не совершали этого преступления, то, возможно, совершили другие, наказания за которые им удалось избежать, и наверняка они совершат в будущем такие же преступления. Так к чему весь этот шум?» В этом случае изнасилование белой девушки и двойное убийство вызвали в городе огромную волну возмущения. Полицейским нужно было найти ответ, и немедленно. Они раскрыли преступление, вынудив молодую чернокожую женщину дать ложные показания против юношей, которым государство предъявило обвинение.

Даже если обвиняемый виновен, возникает вопрос: «Почему государство настаивает на смертном приговоре?» Если бы общественность была настроена против смертной казни, прокуроры — проницательные политики — не настаивали бы на ней. Почему некоторым мелким корпоративным мошенникам предъявляют обвинение, а крупные шишки остаются на свободе? Почему обвинение выбирает какого-то человека, но не предъявляет обвинения другим, виновным в более серьезных преступлениях? Некоторые прокуроры руководствуются собственными принципами, которыми не делятся с присяжными. Мотивацию обвинения в каждом данном случае необходимо тщательно изучить и по возможности полностью раскрыть.

Предъявление обвинений методом «выстрела из дробовика». Сегодня редко можно встретить судебное дело, в котором обвинительный акт содержит только одно обвинение. В случаях корыстных преступлений каждое предполагаемое хищение или мошенничество представляется отдельным преступлением. В некоторых делах предъявляется множество обвинений, за каждым из которых могут последовать многие годы заключения, и если обвиняемый будет осужден по каждому из них, то, когда подойдет его право на условно-досрочное освобождение, он будет таким же старым, как библейский Мафусаил.

Обвинитель знает, что его доказательства могут отклонить по одному обвинению, но, возможно, ему удастся добиться осуждения по другим. Он также понимает, что перед обвиняемым стоит почти невыполнимая задача — оправдать себя не по одному обвинению, а по многим, объединенным в общее дело. Такой подход напоминает выстрел из ружья, заряженного крупной дробью. Если одна дробинка не попадет в цель, обязательно попадет другая. И любая из них смертельна. Когда перед невиновными людьми встает такая почти неразрешимая проблема — выжить, многие идут на сделку и признают себя виновными по одному обвинению, чтобы избежать нескольких, — лучше отсидеть в заключении, например, пять лет, чем провести там всю жизнь.

Я знаю прокуроров и адвокатов, которые извлекают выгоду из торговли человеческими жизнями, как будто это продукт для продажи. Да, многие виновны в преступлениях. Но по конституции этим гражданам гарантировано право на надлежащую правовую процедуру. Прокуроры же ищут лазейки в законе, чтобы лишить обвиняемого права на справедливый суд. Часто они предъявляют излишние требования, обвиняя человека в совершении более тяжких преступлений (например, в нападении со смертоносным оружием — то есть с кулаками — вместо простого нанесения побоев или в умышленном убийстве вместо непредумышленного), либо инкриминируют многие преступления, являющиеся следствием единственного правонарушения. Обвиняемый имеет право на суд присяжных при обвинении, например, в непредумышленном убийстве, за которое предусмотрен срок от десяти до двадцати лет. Но у него отнимают это право, навязывая страх перед обвинением в умышленном убийстве, за что он может получить пожизненный срок, и предлагая пойти на сделку и признаться в убийстве непредумышленном. Прокурор записывает на свой счет еще одну победу, даже не начиная дела в суде. Обвиняемый лишается права на справедливый суд по одному обвинению, которое ему должны предъявить. Такая несправедливость — обычный, ежедневный эпизод в любом уголке Америки. Предположим, что обвиняемый — смелый человек, намного смелее нас.

Кроме того, предположим, что он невиновен в преступлении и считает, что лучше отсидеть долгие годы в тюрьме — пусть даже остаток жизни, — чем заключить сделку и признать себя виновным в преступлении, которого не совершал. В этом случае заключительное слово может прозвучать следующим образом: «Я думаю о Джимми, молча сидящем здесь в страхе за свою жизнь. Прокурор уже навел на него свое ружье, заряженное крупной дробью. Чтобы попасть в Джимми, прокурор не обязательно должен быть метким стрелком. Любой может поразить цель, по крайней мере одной смертельной дробинкой из ружья. Одной дробинкой можно убить так же, как десятком, и одно предъявленное Джимми обвинение может так же надежно упрятать его за решетку, как и двадцать, приготовленных прокурором. Прокурор знает, что делает. Он понимает, что его доводы неубедительны. Именно поэтому он стреляет в Джимми из ружья, заряженного дробью. Какой тактики придерживается обвинитель? Он понимает, что присяжные — разумные и рассудительные люди. Понимает, что они могут подумать: „Да, это очевидно, что Джимми не совершал всех преступлений, которые ему приписывают, но он должен быть в чем-то виновен“. Прокурор знает, что некоторые из вас скажут, что это абсолютно несправедливое дело и его не следовало доводить до суда. В его распоряжении те же факты, что и у присяжных. Но он также понимает, что некоторые присяжные могут подумать, что из двадцати семи обвинений, выдвинутых против Джимми, он может быть виновен хотя бы в одном. Возможно, и в большем. Прокурор понимает, что в совещательной комнате вы, как разумные люди, будете спорить, пока кто-нибудь рассудительный не скажет: „Давайте найдем компромисс и признаем его виновным по одному обвинению и невиновным по всем остальным“. Тогда всем будет хорошо. Всем, за исключением невиновного человека, которому все равно, погибнет он от одной дробинки или от всех сразу.

В этом заключается коварство данного дела. Обвинитель знает, что разумные люди всегда идут на компромисс. С самых ранних лет нас учили договариваться, а не драться. Не быть упрямыми. Выслушать оппонента и пойти на компромисс. Мы так и делаем. И господин прокурор это знает. Сегодня, пока вы будете обдумывать свое решение, он пойдет домой, вкусно поужинает с женой и детьми, удобно устроится перед камином и не будет переживать за исход дела, потому что знает, что вы, разумные люди, найдете компромисс и признаете Джимми виновным хотя бы по одному обвинению — к удовольствию господина прокурора, потому что Джимми будет признан виновным, а господин прокурор выиграет еще одно дело и поставит еще одну зарубку на ружье.

Тем временем Джимми станет преступником и всю жизнь будет носить это клеймо. Он навсегда окажется опозоренным и обесчещенным, потому что его будут считать уголовником. Его жена, если он когда-нибудь освободится от заключения, обречена жить с преступником, а его детей станут считать детьми уголовника».

Обсуждение наказания. Как мы видели, во всех случаях, кроме смертного приговора, закон в большинстве штатов запрещает адвокату упоминать наказание, которое грозит обвиняемому. Очевидно, что закон пытается скрыть от присяжных последствия их действий. Люди, призванные принять решение, которое повлияет на всю последующую жизнь другого человека, должны быть полностью информированы о последствиях такого решения. Разве мы не отправляем в тюрьму тех, кто не обдумывает последствий своих действий?

Можно попытаться открыть присяжным этот секрет — что случится с подзащитным, если его признают виновным. Возражения на такие попытки скорее всего будут поддержаны судьей, но наши доводы окажутся морально оправданны, а кроме того, если мы не попробуем это сделать, можно считать, что мы отдали победу оппоненту. Такая попытка — беспроигрышное предприятие: если нам мешают привести аргумент, мы продолжаем с того же места, как если бы этой попытки не было вообще. С другой стороны, она может удаться.

Я стараюсь обсуждать наказание не напрямую, не произнося слов: «Обвиняемый может попасть в тюрьму на двадцать лет, если будет признан виновным», а окольным путем. Если попытка не удалась, обвинитель может ее опротестовать, а судья — запретить дальнейшее обсуждение наказания. Возможно, я сказал бы следующее: «Я смотрю на Джимми. Дело завершено, шериф заковывает его в кандалы, надевает наручники и тащит в камеру как осужденного преступника. Его жизнь изменило единственное слово. Единственное слово: „Виновен!“ Я навещаю его в камере. Он едва может говорить. Слышу его слова: „Да, мистер Спенс, вы для меня постарались. Спасли от всех обвинений, кроме одного. Это хороший результат“. Но он не сказал главного: „Я буду страдать от одного обвинения так же, как от двадцати. Буду оторван от семьи так же долго. Почему вы не сказали об этом присяжным?“ И вот я говорю вам, что одна дробинка убивает так же эффективно, как двадцать.

Каковы последствия признания Джимми виновным по одному обвинению? Мне не позволено назвать количество лет, которое он будет гнить в заключении. Это не разрешает закон. Но я могу сказать, что Джимми больше не возьмет на рыбалку ни сына, ни даже внука. Он не отпразднует с женой серебряную свадьбу. Будет ли она ждать его? Я в этом уверен, но и она, и их мальчик так же невиновны, как Джимми. Однако эта прекрасная женщина и ее ребенок будут наказаны вместе с отцом, как если бы их отправили в тюрьму на двадцать или более лет».

Подтверждение невиновности клиента. Многие суды не позволяют адвокату утверждать, что, по его мнению, клиент невиновен. Тем самым запрещается заявлять о невиновности клиента, и опять можно задать вопрос: почему? Почему адвокат не может высказать мнение, что клиент невиновен, — ведь прокурор заявляет, что считает подсудимого виновным.

Но можно заявить, что «доказательства устанавливают невиновность клиента». Это аргументация, а не подтверждение или свидетельство. Более тонкое различие возникает, когда адвокат говорит: «Обвиняемый невиновен» или: «Невиновный клиент», потому что это можно истолковать как предположение, что доказательства устанавливают невиновность клиента. Такие заявления лишь немного недотягивают до свидетельства, но если мы защищаем невиновного человека, необходимо подойти как можно ближе к истине.

Сила одного присяжного. Не стоит забывать, что коллегия присяжных состоит из отдельных людей. В любой группе можно найти лидеров и последователей. Если у нас не получилось успешно отобрать присяжных, то в коллегии можно найти одного или нескольких из них, которые в качестве лидеров поведут за собой остальных. Каждый из нас, будь он присяжным или простым гражданином, должен научиться ценить свои силы. Над нами никто не властен. Тюремщик может хранить ключи от камеры, работодатель — контролировать продвижение по службе, полиция — останавливать нашу машину, но окончательная власть и сила находятся в наших руках. Власть присяжного — в его голосе. Она принадлежит ему, и только ему. В уголовном деле это, вероятно, высшая власть в зале суда. Но присяжным необходимо осознать свою власть, прежде чем они смогут ею воспользоваться. Позвольте объяснить это так, словно я обращаюсь к присяжным:

«Я все время слышу, что я всего лишь простой человек. У меня нет никакой власти. Как я могу что-нибудь изменить? Нас воспитали в вере, что власть над нами принадлежит другим — родителям, учителям, начальнику, политикам — всем, кроме нас самих. Это похоже на кражу индивидуальности, потому что каждый из нас обладает великой властью не только над своей жизнью, но и над жизнями других людей. Не могу придумать лучшего примера власти личности в Америке, чем человека, исполняющего свой гражданский долг в составе присяжных.

В нашем деле вердикт должен быть единодушным. Чтобы отправить Джимми за решетку, требуется голос каждого из вас. Каждый из вас облечен огромной властью, потому что если один из вас скажет: „Нет, я не согласен признать Джимми виновным“, — то он не отправится в тюрьму. Любой из вас может это сделать. Говоря другими словами, ответственность за то, что случится с Джимми, лежит лично на вас — не на этом составе присяжных в целом, а на вас лично как на человеке.

А я знаю, что мы работаем в группах и не хотим оставаться в одиночестве. Нам не хочется быть чудаком, нарушителем спокойствия, тем, кто идет не в ногу. С другой стороны, каждый из нас обладает собственными, индивидуальными силой и властью. От нас зависит, как распорядиться ими. Разумеется, ваш долг, как проинструктирует вас суд, прислушиваться к позиции остальных членов коллегии, но закон не требует, чтобы вы жертвовали своим честным убеждением. Оно — ваше. В ваших силах, в вашей власти определить для себя исход этого дела. Это ваша обязанность. Но каждый может высказать свое личное мнение, если считает, что он прав. Это ваш долг.

Когда вас отбирали в состав присяжных, вы обещали, что так и сделаете. Каждый из вас сказал, что если вы поверите, будто Джимми невиновен, или будет недостаточно доказательств его вины, то найдете смелость заявить об этом. Я задавал этот вопрос во время отбора присяжных, потому что вы обладаете самой сильной властью, которую может получить гражданин Америки, — правом распоряжаться судьбой другого человека.

Именно поэтому судьба Джимми в ваших руках — не всего состава присяжных, а каждого из вас. Вы должны поступить с ним так, как того требует справедливость. У каждого из вас есть власть, не зависящая от власти остальных. Она сильнее власти прокурора и даже сильнее власти судьи. Он не может упрятать Джимми за решетку или освободить без вашего на то решения. Джимми — единственный, у кого ее нет».

Обещание присяжных не оказывать друг на друга давление. Я всегда боялся властолюбивых присяжных, которые вынуждали своих более мягких коллег принять их позицию. Поэтому присяжным можно сказать следующее: «Одним из достоинств американского суда присяжных является уважение к каждому из вас как к личности, несмотря на то что вы работаете в группе. Некоторые могут высказываться более откровенно, настойчиво и даже более убедительно. Но ведь этого следовало ожидать, не так ли? Однако тот факт, что кто-то может быть более эмоциональным и напористым, не означает, что у него больше власти. У вас есть одинаковая власть — спасти Джимми.

Поскольку закон чтит каждого из вас как личность, я знаю, что вы будете уважать мнение друг друга. Вы должны предлагать идеи, но не оказывать излишнее давление на своих коллег. Когда вас выбирали в состав присяжных, вы обещали, что будете уважать мнение остальных, даже если оно не соответствует вашему, и — более того — обещали защищать право любого присяжного заседателя не соглашаться с мнением большинства. И мы благодарны вам за это».

Обвиняемый не вышел давать свидетельские показания. Я уже говорил, что редко вызываю обвиняемого на свидетельское место. Я так объясняю это присяжным: «Мы знаем, что закон не требует от Джимми выходить на свидетельское место и давать показания в свою пользу. И мы знаем почему. Конституция Соединенных Штатов защищает тех, кого обвинили в преступлении, и разрешает им не свидетельствовать в свою пользу. В законе говорится, что отказ Джимми от дачи показаний ничего не доказывает и не будет рассматриваться вами при определении его виновности или невиновности.

Почему наши отцы-основатели предусмотрели такую защиту? Почему человек, которого обвиняют в преступлении и который его не совершал, не хочет занять свидетельское место и дать показания? Мне бы захотелось. Вероятно, вам тоже. Но наши отцы-основатели понимали, что с человеком, обвиненным в преступлении, происходит нечто страшное. Это ужасно, когда невиновному человеку предъявляют обвинение. Он не может себя защищать. Он должен во всеуслышание объявить о своей невиновности. Но если такой человек будет слишком сильно протестовать, всем покажется, что он виновен. Если он сердится, его считают виновным. Если в пылу обсуждения этого дела он забывает какой-нибудь факт, его считают виновным. Люди часто не верят обвиняемым, которые дают показания. Они думают, что он не только совершил вменяемое ему преступление, но к тому же лжет — лжесвидетельствует под присягой, чтобы избежать обвинительного приговора. Его не оправдает ничто, что бы он ни сказал на этом свидетельском месте, и наши отцы-основатели знали об этом.

Более того, подзащитный всего лишь обычный человек. У него нет навыков общения с господами прокурорами, которым нравится засыпать свидетелей хитроумными вопросами и которые могут заставить самого невинного человека выглядеть злодеем и поставить его в тупик. Как может Джимми с восемью классами образования соперничать с прокурором, мастерски владеющим искусством перекрестного допроса? Именно по этой причине наши отцы-основатели защитили нас. Как адвокат я посоветовал Джимми позволить мне говорить от его имени. По крайней мере в этом случае соперничество будет справедливым».

А при соответствующем случае я могу добавить: «Так или иначе почему Джимми должен давать показания, если обвинению не удалось доказать его вину? Какие улики он должен опровергнуть? Невозможно представлять контрдоказательства на предположения и допущения обвинения, которые целиком и полностью основаны на косвенных доказательствах. Но господин прокурор сидит, напрягшись, как кот при виде мыши, полный страстного желания наброситься на Джимми, загнать его в тупик, сбить с толку, заставить разозлиться, чтобы мы поверили, что мой подзащитный виновен. Я не собираюсь давать господину прокурору этот шанс построить свои доказательства дела на свидетельствах Джимми».

Нуллификация закона присяжными. Мы часто слышим вопросы относительно нуллификации закона присяжными, то есть их полномочий аннулировать правовой акт и вынести справедливый вердикт, несмотря на закон. Нуллификация закона присяжными была частью нашей юридической системы, пока судьи не осознали, что присяжные слишком часто выносят оправдательный приговор людям, которых обвиняют в преступлении по несправедливым законам. Сегодня суды или законодательные органы почти всех штатов ликвидировали нуллификацию закона присяжными, несмотря на конституцию многих штатов, которая предусматривает такие полномочия. Можно поговорить об этом праве с присяжными, пусть даже его у них отобрали. Этот вопрос я обсудил бы следующим способом: «Цель закона — обеспечить правосудие. Законы нашей страны предположительно разрабатывались ради справедливости. Но что, если применение закона не обеспечивает справедливость? Что делать тогда?

Присяжные — это судьи. Вы оцениваете факты, судья следит за соблюдением закона. Но факты бесполезны, если закон несправедлив и не предназначен для того, чтобы наказывать невиновных. Иногда он не соответствует фактам. Иногда применение закона ведет к ужасной несправедливости. Закон нельзя изменить. Его честь даст вам указание соблюдать закон. И все же в вашей власти, и только в вашей, вынести справедливое решение».

Это наш последний шанс обратиться к присяжным. Почти во всех судебных округах обвинение наделено правом закрыть судебный процесс — правом на последнее слово. Вот что можно сказать присяжным по этому поводу: «Когда я сяду, господин прокурор имеет право выступить с заключительным словом. Я обязан не перебивать его. Больше вы не услышите от меня ни одного довода по этому делу. По закону я должен молчать. Логика закона, если он вообще логичен, такова, что, поскольку бремя доказывания лежит на обвинении, прокурору предоставляется последняя возможность убедить вас опровергнуть то, что мы говорили в свою защиту, и оставить вас, присяжных, под впечатлением его слов.

Это закон. Мы не можем его изменить. Хотя я должен молчать во время выступления обвинителя, вы увидите, как я морщусь, — не от того, что он говорит, а от того, что не могу встать и указать на противоречия в его словах. У меня одно утешение — ваша хорошая, крепкая и честная память о том, что здесь происходило. И я знаю, что вы примете справедливое решение. Поэтому вот о чем я вас прошу: когда прокурор завершит свою речь, знайте, что я мог бы возразить на каждый вопрос, о котором он говорил. На каждый. Но не ждите от меня ответа на это выступление — вы сами ответите на него, удалившись в совещательную комнату. Веря в это, я буду чувствовать себя увереннее, храня молчание, в то время как господин прокурор выступает с заключительной речью».

Мысли о харизме и другие соображения. Мы не разговариваем друг с другом так, как говорим, обращаясь к присяжным. Эффективное заключительное слово можно произнести в разговорном ключе, но возбуждение и стремление к справедливости, мольба о внимании, эмоциональная нужда в воздаянии и оправдании требуют от нас всех сил, которые можно вложить в речь. Заключительное слово нельзя рассматривать как спектакль. И тем не менее оно становится спектаклем, хотя основано на правде и искренности.

Харизма — это контролируемая передача неприкрытых эмоций. Она позволяет жару сердца вырваться и, затронув души слушателей, передать им свой неповторимый пыл.

Нельзя убедительно говорить о любви, не испытав ее. Люди не могут влюбиться, не передавая друг другу своих эмоций. Так же обстоит дело с исполнительской игрой на сцене или в зале суда, перед присяжными или в зале заседаний. Ничего не получится, если говорящий не испытывает искренних эмоций и не передает их слушателям.

Исполнение заключительной речи позволяет притронуться к творческому началу, недоступному при разговоре один на один с другом или женой и детьми за обеденным столом. Для них мы не исполняем спектакль. В разговоре друг с другом люди редко хотят добиться драматического эффекта. Он приемлем на сцене, но ни к чему в повседневных разговорах. В зале суда театральность может стать искренней. Презентация должна быть честной, но ее нельзя исполнить за чашкой кофе. В конце концов, эффектная речь отчасти является продуктом харизмы.

Прежде всего давайте вспомним, что нас интенсивно воспитывали начиная почти с того момента, когда мы произнесли свои первые слова. Давайте представим, что начиная с двух лет родители стали строго и усиленно заниматься с нами культуризмом. К тому возрасту, как пошли в детский сад, мы могли выжимать двадцать килограммов, но тренировки год за годом продолжались, и ко времени окончания колледжа мы уже поднимали почти пятьсот килограммов, однако при этом не в состоянии были пробежать даже стометровку, не могли танцевать и даже прыгать со скакалкой. Все, что мы могли делать, — таскать огромное тело, играть мышцами и поднимать чудовищный вес.

Точно так же наш ум воспитывают с того времени, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы научиться считать. Воспитание концентрируется на умственных упражнениях. Нас учат, что ключом к успеху является логическое мышление, объяснение и размышления — всегда размышления. Нам говорят, чтобы мы не занимались «глупой сентиментальностью». Мы верим, что чувствительные творческие люди — люди духовные — являются своего рода неудачниками. Мы их терпим, но не всегда уважаем. Чаще всего они не зарабатывают много денег и не входят в размышляющее, интеллектуальное общество. Больше всего мы уважаем людей с мощным, поддающимся измерению интеллектом.

Ни в одном колледже не учат умению чувствовать. Научное сообщество обладает главным образом хорошо развитыми умственными мускулами. Мы так усиленно их тренируем, что в нашей натуре не остается даже крохотного уголка для атрофированного творчества и эмоций. Мы не можем петь, не способны писать картины или поэмы, не можем услышать утреннего пения птиц и осознать его принадлежность к райским небесам. Мы искалечены грузом умственных мускулов.

Но, как мы уже видели, справедливости невозможно дать определение. Она не выводится математической формулой. Мы чувствуем, ощущаем ее. Когда ее у нас отнимают, мы тоже ощущаем ее — глубоко в душе. Справедливость невозможно объяснить, как обычные чувства — боль, страх, радость или печаль, — ее можно лишь осознать на уровне ощущений. Если она есть, мы испытываем спокойную радость или удовлетворение. Если нет — мы чувствуем гнев или боль.

Можно спорить весь день о том, что такое справедливость. Можно работать умственными мускулами, пока они не одеревенеют. Можно цитировать законы или заплесневелые прецеденты, падать от усталости в интеллектуальном марафоне, но в конце концов выяснится, что справедливость представляет собой нечто большее, чем чувство. Если это так, то можно ли приводить доводы в пользу справедливости, не имея глубоко в душе понимания, как себя чувствует лишенный ее человек?

Харизма — это передача наших эмоций тем, с кем мы общаемся. Нельзя проявлять харизму, если общение связано по рукам и ногам интеллектом, если оно засыхает и съеживается, как цветок зимой. Харизма берет начало не в голове. Она возникает благодаря страстности. Чувства — это не умственные упражнения, это высвобождение необузданной эмоциональной сути. Трудно испытывать страсть, если эмоциональная суть погребена под ледником дисциплинированного ума.

Я не призываю к отказу от мышления и не насмехаюсь над интеллектом — просто я говорю, что, для того чтобы стать настоящей, цельной личностью, мы должны быть открытыми как сердцем, так и разумом. Многих, особенно адвокатов, пугает любое упоминание о сердце. Куда оно может завести? Можно любить или ненавидеть, но это приведет лишь к боли. Можно плакать и испытывать только стыд. Можно демонстрировать справедливый гнев, но это приведет только к неприятию окружающих. Нас учили, что эмоции мешают рассудку. Но, как мы убедились, рассудок — это раб эмоций. Мы принимаем решения на основе тех или иных эмоций, а затем аргументируем эти решения логическими доводами. Хотя нас учили обратному, каждое решение принимается интуитивно и только потом подкрепляется разумом.

Я уже говорил, что харизма является производным страстности. Не испытывая эмоций, мы, так сказать, стреляем в «молоко». Наша страстность происходит от возмущения тем, что наш клиент был искалечен, убит, несправедливо обвинен или лишен уважения. Харизма может также брать начало от любви и понимания, от заботы и, наконец, от радости тайной надежды. Она может быть духовной, но она всегда прямо связана с эмоциональной сутью.

Если мы не испытываем страстного желания добиться справедливости, то мы ее не получим. Высвобожденная страсть — это заразительная сила, которую мы называем харизмой, это сила, которая вначале подействовала на нас и, разлившись шире, затронула аудиторию: присяжных, клиента или друга. Я считаю, что харизма располагается в сердце, как в большой внутренней чаше. Когда моими словами управляет моя страстность, я чувствую, как она передается из этой чаши наружу, к аудитории. Динамика харизмы как раз и заключается в этой передаче эмоций. Но она берет начало в нас самих. Без чаши, наполненной страстью, беспокойством и гневом или даже любовью и пониманием, не может быть харизмы, поскольку нам нечего передавать окружающим.

Зрительный контакт. Итак, мы готовы произнести заключительную речь перед присяжными. Кому мы предназначаем ее? Мы называем этих двенадцать человек «коллегией присяжных». Но помните, что эта коллегия состоит из отдельных людей, личностей. Каждый из них обладает огромной властью. Каждый может голосовать против нас или стать союзником в совещательной комнате. Каждый способен нас спасти. Поэтому никого нельзя обойти или оставить без внимания.

В любой коллегии присяжных, как и в каждой группе, есть люди, с которыми мы чувствуем близость, и те, кто вызывает холодность. Можете быть уверенными, что принцип зеркала работает и здесь. Если мы испытываем антипатию к мистеру Смиту из состава присяжных, скорее всего он ответит нам тем же. И мы можем легко вызвать его неприязнь, поскольку разговариваем с ним не так дружелюбно, как с другими присяжными, которые показали свое расположение к нам.

Но если мы не обращаемся к каждому, то присяжный, которого мы обошли вниманием, может почувствовать себя исключенным из группы и обидеться. Нужно разговаривать одинаково с каждым из них, обращаясь прямо к нему, и не в том порядке, в котором они сидят, а наугад. Зрительный контакт является тем средством, с помощью которого мы показываем, что разговариваем лично с данным присяжным. Я вижу, как адвокат обводит присяжных взглядом, ни на ком не останавливаясь. В действительности таким образом он отказывается говорить лично с каждым присяжным. А они, в свою очередь, откажутся быть открытыми с ним. Необходимо разговаривать с каждым в отдельности. Лично я обращаюсь к одному из присяжных, пока не чувствую, что пора переходить дальше. Иногда разговор с присяжным длится до тридцати секунд, прежде чем я решаю поговорить с другим. При отсутствии такого зрительного контакта в сочетании с завершенной мыслью (или по крайней мере предложения) мы упускаем самую главную возможность — убедить нашего присяжного, потому что вряд ли адвокату удастся убедить человека, если он не уделит ему хотя бы немного личного времени.

Во что нужно одеваться? Наша одежда сама по себе служит заявлением. Мне знакомы адвокаты, которые носят прекрасные костюмы, самые дороги рубашки с вышитыми инициалами на манжетах и бриллиантовые запонки. Я вижу, как они расхаживают перед присяжными в ботинках из крокодиловой кожи, с торчащими из нагрудных карманов платками, подобранными в тон к галстукам. Своей одеждой они заявляют: «Я незаурядный, хорошо обеспеченный человек. Я денди».

Я вижу адвокатов, входящих в зал суда в нечищеных ботинках, с мятыми воротничками, в пузырящихся на коленях брюках. Этим они заявляют, что им все равно, во что одеваться, что они мало о чем беспокоятся, — во всяком случае, не о себе. Но если человек не заботится о себе, как можно поручить ему судьбу другого человека?

Меня часто видят на телевидении в замшевой куртке с бахромой. Но зал суда — это совсем другое дело. Там следует носить одежду, привлекающую как можно меньше внимания. Мы не модели на подиуме. Наша одежда должна быть простой, опрятной и не бросающейся в глаза. Обычно я надеваю темный пиджак (часто темно-синий) и серые брюки. Единственное отступление от правила не привлекать к себе внимания — это черные сапоги, потому что так сложилось, что они стали частью меня и без них я чувствую себя некомфортно.

Я ни в коем случае не считаю себя специалистом в модной одежде. Однако женщинам следует носить скромные платья с минимальным количеством украшений или без них, а юбки не должны быть обтягивающими или короткими. Демонстрировать ноги или живот можно на улице или в баре, но в зале суда это создает проблемы. Любое заявление типа: «Посмотрите, какая я сексуальная» вместо: «Посмотрите, какой я профессионал, заслуживающий полного доверия» будет неверным.

Несколько лет назад я вел дело в Нью-Мексико от имени семьи молодого человека, умершего на операционном столе в результате халатности анестезиолога. Я считал, что хорошо представил дело, а моя заключительная речь была неотразимой, поэтому ожидал, что присяжные быстро вынесут вердикт о крупном возмещении. Но они отсутствовали несколько часов. Присяжные действительно объявили о рекордном возмещении, но мне было интересно, почему они так долго совещались.

Позже мне выдалась возможность поговорить с одним из них. Он сказал:

— Знаете, мистер Спенс, один из нас заметил, что вы носите часы «Ролекс».

«Ну и что?» — подумал я. Будучи в Гонконге, я купил «Ролекс», но выбрал скромную спортивную модель в стальном корпусе.

— Почему это должно беспокоить присяжных? — спросил я.

— Потому что вы представляли себя простым сельским адвокатом, — ответил присяжный. — Приезжали в суд на старом фермерском грузовичке, и в то же время у вас на руке были дорогие часы. Присяжный задал нам вопрос, кем в действительности вы являетесь и стоит ли вам доверять. Ему показалось, что что-то здесь не сходится.

Это было мне уроком. Нужно быть последовательным в отношении того, кем мы являемся. Человек, ездящий на фермерском грузовичке и скромно одевающийся в зале суда, не может носить «Ролекс». И с тех пор я их не надевал. Доверие часто основано на мелочах и на мелочах теряется.

О сексуальности. Я не против секса или сексуального вида. Его энергия дает нам жизненную силу, и без него жизнь напоминала бы безвкусную кашицу или что-то вроде этого. Но в зале суда не должно быть сексуальности. Признаю, что, будучи молодым адвокатом, я часто старался, чтобы в состав присяжных попала привлекательная женщина, рассуждая, что, поскольку мне придется разговаривать с присяжными, можно совместить приятное с полезным, глядя на хорошенькую девушку. Но всякий человек, набравшийся хотя бы небольшого опыта, поймет, что остальные присяжные будут в курсе происходящего. Они не упустят из виду тот факт, что адвокат уделяет больше внимания миловидной женщине и даже может рисоваться перед ней, как распустивший хвост павлин или токующий глухарь. Их отчуждение проявляется немедленно и может дорого обойтись.

Однажды, в начале своей карьеры, будучи на вершине глупой самонадеянности, я решил представить дело перед женским составом присяжных. Так или иначе мне удалось отвести кандидатуры всех мужчин, кроме одной. Позже я обнаружил, что в совещательной комнате борьба шла, по сути, между мной и этим единственным мужчиной — своего рода возвращение к первобытному соперничеству. Подозреваю, что это оно обошлось моему клиенту во много тысяч долларов. Борьба шла не с адвокатом противной стороны, а с мужчиной-присяжным, это было соперничество за господство над одиннадцатью женщинами. Но конфликт должен был разгореться между мной и оппонентом, представлявшим несправедливое дело. Сексуальность в зале суда отбрасывает к первобытному состоянию, которое, как правило, противоречит правосудию.

Непрофессионал в зале заседаний, торговом зале и кабинете начальника: завершение сделки. Подошло время завершить сделку. Мы подготовили и представили свое дело, подкрепив его фактами и данными. Мы разумно и смело справились с оппозицией. Мы слушали и были услышаны, и вот теперь время пришло. Сейчас или никогда. Хотя решение находится в руках власть имущего и было скорее всего принято до того, как мы начали произносить заключительное слово, у нас есть последняя возможность достичь своей цели.

Создание видения. При завершении сделки наше отношение отличается уверенностью, смешанной с радостью. Я чувствую ее постоянно, когда продавец рисует мне свое видение. Он счастлив. Он видит красоту автомобиля, который хочет продать, он с нежностью касается машины, и на его лице появляется радостная улыбка. Он любит свой продукт, и эта любовь заразительна. Я тоже начинаю любить его, он все больше мне нравится. Я вижу, как еду по улице, сидя за рулем этой машины. В ней я чувствую себя увереннее. Она пахнет новизной. Я чувствую, как меня ласкают мягкие кожаные сиденья, ощущаю своего рода счастье, вызванное не самой машиной, а видением того, что я ее владелец, что я в ней еду, — и все это усиливается продавцом, который продолжает говорить о преимуществах моего ожидаемого решения.

Моя жена, Имаджинг, говорит о ремонте нашего дома. Здесь будет уютная комната, в которой мы сможем сидеть по вечерам вдвоем и читать или смотреть кинофильмы. Ее видение комнаты передается мне, я ощущаю радость и будущее чувство близости. Думаю о ней как о комнате любви, в то время как там еще не вбили ни одного гвоздя.

Создание видения — последний вызов, стоящий перед теми, кто хочет завершить сделку, подать начальнику новую идею, убедить городской совет найти лучший подход. Чего бы мы ни добивались, каковы бы ни были наши намерения, заключительное слово — это и есть наш решающий аргумент. Мы все стремимся быть достойными в этой жизни. Видение, которое мы предлагаем совету директоров или городскому совету, является возможностью сделать доброе дело, чтобы нас помнили и превозносили. Видением могут быть просто их роли своего рода героев, которые перед лицом оппозиционного большинства тем не менее приняли правильное решение. Видение, которое мы создаем для начальника, может заключаться в том, что мы покажем его справедливым и успешным бизнесменом.

Как видим, рассмотрение дел в бизнесе также существует. Если в бизнесе случается неприятность, ответственность за нее возлагается на какого-нибудь служащего. Этот служащий занимает то же место, что и обвиняемый в суде, за исключением того, что конституционные гарантии, защищающие нас от государства, обычно недоступны для бедняги, которому суждено отвечать за корпоративные неудачи.

Как мы убедились, разбирательства в бизнесе ведутся на совещаниях и презентациях, которые иногда складываются не в пользу обвиняемого. Презентации тщательно подготовлены. Председательствует судья (нередко старший менеджер), присутствуют присяжные заседатели — комитет вице-президентов или начальников отделов. Ставки высоки. Если обвиняемый выиграет, он может сохранить работу, если проиграет, его ждет приказ об увольнении.

Дело не в справедливости, а в прибылях и власти, а также в личных желаниях высших чиновников компании, стремящихся сохранить свои позиции. Преобладающая эмоция — страх, который часто меняется на гнев.

Повесткой дня могут быть мнение делового мира о корпорации, стоимость ее акций, честность и компетентность высших менеджеров. Форма может преобладать над содержанием. Правда может затеряться в обманчивом тумане рассуждений. В конце концов, совещание, то есть разбирательство и его завершение в корпоративной среде, может иметь много общего с заключительной речью. Мы услышим мнения обеих сторон, будет принято решение, и могут покатиться головы.

И последнее о заключительной речи. Это не мольба о симпатии. Симпатию можно получить от любимых, друзей, священника и — проплаченную — от своего психоаналитика. Заключительная речь — это мольба о справедливости. Она идет оттуда, где сосредоточены наш этический гнев и справедливое возмущение, но доводы могут приводиться с сочувствием или любовью — и всегда с требованием справедливости.

Заключительная речь нередко касается не только справедливости, но и тех, кто призван ее обеспечивать. Решения, которые мы принимаем, очень много говорят о нас. Когда к нам как лицам, принимающим решение, обращаются с призывом о справедливости, мы либо остаемся верны самим себе, либо вливаемся в ряды тех, чья несправедливость в первую очередь заставила людей обратиться к нам. Перед нами стоит выбор: мы можем стремиться к более доброму миру, к лучшему корпоративному сообществу, где отказываются мириться с превосходством прибыли над человеческой жизнью, к цивилизации, в которой человеческие ценности ставятся превыше всего, или войти в общество малокультурных людей, занимающих более высокое положение, чем мы, обменяв его на справедливость. Заключительная речь определит, наконец, и тех, кто ищет справедливости, и тех, кто должен ее обеспечивать.

Заключительное слово к читателям. С самого начала человеческий род был вовлечен в космическую борьбу за выход из тьмы в свет. Мы являемся бесконечно малой частью человечества. Тем не менее каждый из нас, независимо от того, насколько он покорен судьбе, насколько непритязателен или беспомощен, играет критически важную роль в этой борьбе. Мы должны осознать эту роль и продолжать бороться.

Я немало прожил на этом свете, наделал много ошибок — как в зале суда, так и в жизни, — и о некоторых глубоко сожалею. И все же без ошибок и переживаний о них мы потеряли бы возможность расти. Поэтому ошибки нужно принять и ценить их.

Я часто думаю о своей жизни как о цветке. Мой любимый весенний цветок — альпийский лютик, тянущийся из-под тающего снега к солнцу. Ранней весной он пробивается сквозь промерзшую, твердую землю. Если бы мы поменялись с ним ролями, как часто делали на протяжении всей книги, что бы мы обнаружили? Мы становимся нежным, светло-желтым ростком. Его еще не коснулось солнце. Зеленые листики еще не появились. Росток пробивается через смерзшуюся землю, и рождается первый в этом году цветок. Но с момента, когда он впервые выглянул наружу, и до увядания его подстерегают все опасности и несправедливости, которые могут случиться с живым, растущим существом. Старый лось может наступить на нежный росток и втоптать его в землю. Тем не менее он не перестанет пробиваться. Им может полакомиться голодный бурундук. И все же, черпая из запаса жизненных сил, лютик опять продолжает расти. В его корнях скрывается волшебная энергия, заставляющая его пробиваться к солнцу, несмотря на все преграды. И вот в один прекрасный день к свету вырывается тугой светло-желтый бутон. Возможно, мы поймем этот росток. Разве мы не так туго сжаты, когда выходим из школы и занимаем свое место в неподатливом, жестко организованном обществе? Разве мы не жалуемся, что не можем расцвести в условиях общества, ориентированного только на деньги и вызывающего только душевные судороги? Затем случается что-то, что позволяет или расцвести во всем нашем блестящем великолепии или увянуть, так и не раскрывшись.

В этой книге я надеялся донести как до адвокатов, так и до простых людей видение возможности успешнее представлять свое дело и выигрывать его и в зале суда, и в жизненных ситуациях. Это видение позволит вам зацвести под солнцем.

Я уже прошел через этот процесс. Но разве не обязаны растения и человек плодиться и размножаться? Отчасти по этой причине моя книга появилась на свет.

Я уже говорил, что правосудие в Америке — это миф. Слишком часто его лишены те, кто его заслуживает. Слишком часто оно представляет собой мечту, идеал, надежду, которые внезапно рушатся, когда приходит наше время искать справедливость. Мы видим не привычный образ Справедливости с весами в руке и повязкой на глазах, ожидающей, когда добро перевесит зло, а повернутую к нам спину.

Своей несостоятельностью правосудие в Америке обязано тем, кто должен его защищать, — от политиков, судей и адвокатов до корпоративных господ и их ставленников, которые осуществляют свою власть, не заботясь о повседневной жизни работников. Но ответственность лежит и на нас: учителе, создающем видение для учеников, патрульном полицейском, подающем пример честности и справедливости на улицах. Кстати, она лежит и на родителях, чья заботливая и любящая реализация власти в семье прививает детям уважение к авторитетам и стремление к справедливости. И наконец, ответственность за поиски справедливости лежит на людях, на себе испытавших ее отсутствие.

Многие честные граждане каждый день ведут борьбу на совещаниях, в комиссиях и на рабочих местах за улучшение не только своей жизни, но и жизни соседей и коллег. И каждый раз, когда наши права топчет власть, появляются люди, которые смело выступают вперед, чтобы бороться за справедливость. Но их целям часто препятствует неумение эффективно общаться и представлять свое дело выигрышным способом.

Я присоединяюсь к людям этого мира, пытающимся внести свой вклад в это дело, каким бы незначительным и ограниченным он бы ни показался. Надеюсь, что тем или иным способом затронул каждого из вас, предоставил руководство, которое поможет в вашей борьбе за правосудие, позволит расцвести и придаст силы, чтобы распространять семена справедливости.

От автора

Своей адвокатской профессии я учился в повседневных, жизненных ситуациях и судебных битвах. Среди самых великих учителей — моя дорогая Имаджинг, которая своим примером доказала, что любовь является самой сильной энергией в мире.

За талант преподавателей и друзей, чей заразительный энтузиазм питал мою работу в Адвокатском колледже, хочу поблагодарить Джоанну Гарсия-Колсон, нашего дальновидного исполнительного директора, а также наших умелых психодраматургов — Дона Кларксона, Кэтлин Лаример, Джона Нолта и Кэти Сент-Клэр, которые учат нас меняться ролями с миром. Выражаю признательность Джошу Картону, замечательному преподавателю драматургии, воодушевляющему нас своей радостью и страстностью, а также всем членам нашей преданной делу команды за их понимание адвокатского искусства, которое, по сути, является искусством жить.

Мой агент, Питер Лампак, верил в эту книгу и начал собственную войну, закончившуюся победой и публикацией, за что я глубоко ему благодарен.

Выражаю признательность Джону Сардженту за то, что он сделал принципы, изложенные в этой книге, доступными для широкой публики, для людей, которые стремятся выиграть свои житейские войны. Его долголетняя дружба и вера в меня позволили мне свободно поделиться своими чувствами, знаниями и идеями, не ограниченными профессиональными рамками. Я также благодарен Джорджу Уитту за видение этой книги.

Благодарю Менделя Питерсона, моего младшего дорогого брата, за его дружбу, любовь и большую помощь в понимании корпоративной культуры.

И наконец я вспоминаю тех великих адвокатов, которые плечом к плечу сражались вместе со мной на многих судебных процессах, особенно моего партнера Эдварда Мориарти, и своих оппонентов, борьба с которыми сделала из нас хороших адвокатов и, надеюсь, хороших людей.

Об авторе

Джерри Спенс всю жизнь представлял в суде потерянных, бедных, беспомощных, не имеющих голоса и проклятых обществом людей. Он выиграл множество получивших широкую огласку дел, в том числе дело о радиационном заражении, дело Карен Силквуд, Рэнди Уивера из Руби-ридж и Имельды Маркос, а также дело, возбужденное против журнала «Пентхаус» королевой красоты штата Вайоминг. Он не проиграл ни одного уголовного дела и гражданского с 1969 года. Спенс является основателем некоммерческого Адвокатского колледжа и известным экспертом в области национальной системы правосудия. Он автор пятнадцати книг и знаменитый фотограф. Джерри Спенс живет в городе Джексон-Хоул, штат Вайоминг.


Настольная книга адвоката. Искусство защиты в суде Об авторе.