BzBook.ru

Настольная книга адвоката. Искусство защиты в суде

12. Рассказываем свою историю — вступительное слово

Подход: критически важная задача. Предположим, мы въехали на автостоянку и, не успев выйти из машины, были атакованы торговцем, подход которого напоминает хватку голодной пираньи. Мы догадываемся, что этот подход ни в коем случае нельзя использовать с присяжными, советом управляющих или начальником. Да, у нас есть что продать, потому что успех каждой презентации зависит от умения подавать и продавать, но это не подержанный автомобиль. Это справедливость, это истина. Война (а она никогда не кончалась) ведется с оппонентом, который хочет продать свое дело, свои идеи, которые, с нашей точки зрения, несправедливы и неправильны.

Допустим, что имеется потенциальный клиент, присяжный, член правления, который каким-то образом сохранил чистый, лишенный предубеждений ум. Какой подход нужно избрать, чтобы продать этому человеку свой товар? Исходя из простой парадигмы торговца, мы говорим потенциальному клиенту, что рекомендуем прекрасный продукт, объясняем, почему он лучше остальных продуктов и почему клиент будет счастлив, купив его. После этого торговец представляет сам продукт — доказательство. Точно так же в судебном заседании с участием присяжных следующим шагом после отбора кандидатов будет вступительное слово, в котором будет изложено наше дело и объяснено, почему оно соответствует понятиям присяжных о правосудии.

Но у нас всегда есть конкурент — другая сторона в процессе, другая точка зрения. Этот конкурент утверждает, что у него есть другой продукт — лучше нашего. Обе стороны попытаются доказать, что утверждения противной стороны неполны, или преувеличены, или ошибочны, поэтому, хотя она может представлять неплохой продукт, он все же не такой безукоризненный. Если мы предлагаем изменения в административном процессе, нашим конкурентом может быть унылый, неизменный ответ: «Мы всегда так делали». Конкурентом может быть молчаливый страх человека, принимающего решения перед риском изменений. Конкурент может принять вид денег, нежелания бизнеса их тратить даже ради безопасности рабочих или здоровья клиентов. Будут представлены доказательства. Но приходит время, когда решается судьба презентации. Это матчбол, или решающий аргумент, как мы называем его в зале суда. При рассмотрении этих типичных элементов любой продажи, будь то продукт, идея или правосудие, какой из них считать самым важным?

Я утверждаю, что вступительное слово. Если у нас нет товара на продажу, никакой продажи, естественно, не состоится. Если нам нечего предложить, то лучше остаться дома и заняться своими делами. Если у человека, принимающего решения, отсутствуют причины, чтобы принять нашу презентацию, единственным результатом будет бесполезная трата времени. Но как только у клиента появится мысль (давайте присяжных тоже будем считать клиентами), что мы продаем достойный внимания продукт, мы автоматически переходим к следующему этапу, который является доказательством наших слов. Мы говорим, что у нас есть этот новый чудесный продукт. «Докажите», — или вслух, или про себя скажут люди, принимающие решения. «Мы знаем, что такое справедливость, представьте факты, доказывающие справедливость вашей точки зрения», — скажут присяжные.

Я всегда говорил: процесс наполовину будет выигран, если провести эффективный отбор присяжных, то есть убедить их непредвзято отнестись к делу и наладить с ними доверительные отношения, и если составлена яркая вступительная речь. Первое впечатление от дела играет очень важную роль. Если вступительное слово звучит веско и честно, раскрывая несправедливости, против которых мы выступаем, в умах принимающих решения людей создается картина, которую нелегко будет изменить. Кстати, исследования показывают, что 85 процентов присяжных принимают решение к концу вступительной речи.

Опасность обмана, сила правдивости. Но для торговца, которому нужно, чтобы мы поверили в исключительность его товара, крайне важно рассказать о нем полную правду. Если он не оправдает наших надежд во время вступительного слова, о продаже можно забыть. Основой каждой продажи является доверие. Фальшь губит все.

Я снова говорю о доверии. Это самое важное слово в этой книге. Доверие. В конце концов, доверие — это единственное, что может внушить адвокат, торговец или любой из нас. Без доверия мы становимся изгоями в человеческом обществе. Возьмем двух влюбленных, которые поклялись друг другу в вечной любви. Один давал клятву от чистого сердца, а второй вовсе не был искренен. Когда впоследствии обман раскроется, обманутый (или обманутая) жестоко отомстят за обиду, потому что нет ничего более мучительного и вызывающего ненависть, чем предательство в любви. То же самое происходит в зале суда, зале заседаний или в любом другом месте. Когда мы завоевали доверие клиента, присяжного заседателя, партнера в любви или бизнесе, а потом обманули его, пятно обмана невозможно будет отстирать, как бы мы ни старались.

Вступительная речь всегда должна быть правдивой. Если мы произнесем вступительную речь и присяжные поверят нам, а потом в ходе процесса обнаружат, что нам нельзя доверять, дело будет проиграно в тот же момент.

Я много раз становился свидетелем этого в зале суда: слишком амбициозное вступительное заявление, заверения, что последующие доказательства установят определенную истину. Адвокат часто надеется, что присяжные будут продолжать ему верить, несмотря на напыщенный вздор вступительной речи, вводящий их в заблуждение. Но дело будет проиграно в тот момент, когда показания начнет давать первый достойный доверия свидетель, который опровергнет слова адвоката. Судебный процесс часто заключается в простом соревновании: какая из сторон сможет завоевать доверие? Какая из них солгала или попыталась ввести суд в заблуждение? Какая вела себя открыто и искренне? Я как можно тщательнее слежу, чтобы в моем вступительном слове не прозвучало то, что впоследствии я не смогу доказать. После того как оппонент произносит свою вступительную речь, я беру копию у судейского секретаря и сверяюсь с ней в ходе всего процесса, напоминая свидетелям (иногда двусмысленно), что сказал обвинитель, если знаю, что свидетель оспорит эти слова.

Если в деле есть опасные или неприятные сведения, я спешу заявить о них с самого начала. Мне нужно, чтобы присяжные знали о невыгодных для меня фактах. Я хочу выявить тайное, чтобы суд доверял явному. Мне ни в коем случае не нужно, чтобы скрытую сторону дела разоблачил оппонент. Если такое случается, доверие присяжных испаряется, как роса с горячей сковородки.

С точки зрения продаж самое большое доверие вызывает тот торговец, который рассказывает нам о слабых сторонах своего продукта. На днях я покупал новый автомобиль. В конце концов я приобрел более дешевый, с меньшей суммой комиссионных только потому, что продавец оказался достаточно честным и объяснил, что, если я, как и собирался, приобрету дорогую машину, у меня возникнут проблемы с ремонтом, потому что иностранный производитель медленно поставлял запчасти. Его честность, выразившаяся в том, что он поставил мои интересы выше личных, вызвала доверие, которое сослужит ему хорошую службу, потому что я не только сам буду в дальнейшем покупать у него автомобили, но и стану рекомендовать его друзьям. То же самое происходит в зале суда и любом другом месте.

А что насчет фактов, оспариваемых обеими сторонами? Давайте разъясним присяжным нашу позицию и позицию оппонента, а потом объясним, почему наша позиция лучше. А если есть неприятные факты, которые невозможно объяснить? Мы открыто скажем об этом. Возможно, придется выразить сожаление и извиниться в присутствии присяжных, однако высшая справедливость останется на нашей стороне.

Помню дело одного нефтяника, который погиб в результате неправильной установки выходного ограничительного клапана в устье скважины. Человека разорвало на части прорвавшейся нефтью. Его жена подала в суд на компанию, которая устанавливала ограничительный клапан, требуя компенсации за потерю мужа, его финансовой поддержки и супружеских отношений. Но факты говорили о том, что на момент смерти мужа они жили раздельно и он не помогал ей материально. Я сказал присяжным правду.

— Вам нужно знать об этом, чтобы принять справедливое решение по делу, — начал я. — Брак, в котором мужа разнесло на мелкие кусочки, невозможно возродить. Да, муж и жена не пытались прийти к согласию. Но когда буровая компания убила Джима Смита в результате преступной небрежности, она украла у него и его жены Энн последний шанс добиться примирения. У них было право на то, чтобы восстановить семейную жизнь. Буровая компания не имела никакого права лишать Энн этой возможности. Джим Смит по закону был обязан оказывать ей финансовую поддержку. Но мертвого человека нельзя обязать выполнять свои правовые обязанности.

Позже, во время заключительного выступления, я прояснил свою позицию:

— В бумажнике Джима после его смерти нашли потертую короткую записку, которую прислала его жена. Эта записка, написанная рукой Энн, состояла всего из нескольких слов: «Мне страшно нужна твоя любовь». Романтические отношения — это лишь воспоминания, которые живут в легкой дымке памяти и исчезают в порывах ветра реальности. Мы тянемся к любви, но гордость мешает нам попросить о ней. Мы боимся довериться и разучились доверять. Но это наше право, это очень человеческое состояние — стремление к любви и часто к прощению, желание забыть свою боль и жить дальше. Буровая компания лишила мужчину жизни, а женщину — права снова оказаться в крепких мужских объятиях.

Присяжные решили дело в пользу вдовы, и это было справедливо. Компенсацию за смерть мужа уменьшили, но не отказали в ней вовсе. Дело показалось мне важным, потому что все мы, мечущиеся в этом враждебном и опасном мире, очень плохо приспособлены к болезненным трудностям взаимоотношений.

То, что буровая компания попыталась воспользоваться нашей врожденной беспомощностью, показалось мне неправильным. Присяжные согласились со мной. Результат оказался бы противоположным, реши я манипулировать фактами, отрицать их или представлять по-иному.

Изложение истории. Мы уже раскрыли свою историю и определили тему, как описано в предыдущей главе. Теперь расскажем ее во вступительном слове. Мне нравится представлять историю в ее простейшей форме, как одну из тех сказок, которые нам рассказывали, когда мы были детьми: «Давным-давно жила-была маленькая девочка с прекрасными золотистыми волосами, и звали ее Златовласка. Однажды она пошла гулять в лес и набрела на дом. Златовласка решила узнать, кто там живет, и постучала. Никто ей не ответил, и она вошла в дом».

Во всех историях, в каждом романе и кинофильме рассказывается история, которая начинается с создания героев и места действия. Во всяком деле есть главные герои: хорошие парни (наш клиент и его семья) и плохие парни (алчная преступная корпорация). В хороших историях тоже есть герои и злодеи. Кстати, в жизни мы играем роль или героя, или злодея — в зависимости от того, кто рассказывает историю.

В деле Джима и Энн Смит история началась с того, что молодые люди полюбили друг друга с той восторженной страстью, которая заставляет терять голову и трепетать сердце. Мы узнали, что Джим был сильным и крепким парнем, не отступавшим ни перед чем; чтобы выжить без отца, с пятью маленькими братишками и сестренками в бедном районе Чикаго, он не мог быть другим. Но если бы мы изучили его сердце под волшебным микроскопом, то увидели бы, что это сердце жаждало любви. Чтобы не быть уязвимым, Джим защищался внешней броней. Мы могли бы продолжить: он был честным, трудолюбивым и заботливым парнем, старался стать лучше, доказывая трудом преданность компании, на которую работал.

Выше мы рассказали историю Джима Смита, рабочего человека, много пережившего и в свое время влюбившегося без ума в свою будущую жену Энн. К тому времени как мы появились в зале суда, мы знали его точку зрения, понимали его слабые стороны и «болевые точки». Мы консультировались с Энн, когда работали над вступительной речью. Она играла свою и его роли у нас в офисе, где мы раскрывали историю их любви и неприятностей с помощью методов, описанных в предыдущих главах. К тому времени когда мы вошли в зал суда, мы стали и Джимом, и Энн. Мы также примерили на себя роль бригадира буровиков, который старался успеть на дневной рейс в Лас-Вегас, когда устанавливался сорвавшийся ограничительный клапан. Мы понимали ход мыслей президента и владельца буровой компании, которому предстояло платить компенсацию за смерть Джима Смита и которого одновременно злило и пугало судебное разбирательство.

После того как мы проиграем начальную сцену — первую встречу Джима и Энн, — перейдем к другим главам их жизни, другим сценам: свадьбе, медовому месяцу, первому году совместной жизни. Увидим сцены, когда они выясняли и решали многочисленные проблемы — не всегда успешно. Наконец, придет время откровенно рассказать присяжным, как они расстались.

Мы часто рассказываем истории от первого лица. В таком рассказе есть определенная сила, которую невозможно повторить, если повествование ведется от третьего лица. Кроме того, можно легко переходить от первого лица к третьему и наоборот. Вот как можно передать одну из сцен: «Это случилось за завтраком. Джима мучило похмелье. Вчера вечером они поссорились, и он сбежал из дома в бар, где хорошо набрался. Тем не менее утром он встал и начал собираться на работу».

Здесь можно перейти к рассказу от первого лица:

«Я не знал, что ей сказать. Чувствовал себя отвратительно. В голове стучал молот, желудок бунтовал. И вдруг она сказала: „Считаешь, что это может продолжаться дальше?“ Я не знал, что ответить. Понимал, что дальше так жить нельзя. Но что же делать? Встать на колени и умолять о прощении или как? Потом Энн сказала: „Ты собираешься со мной разговаривать или нет?“ — но я все еще не знал, что ей ответить, и промолчал. „Не думаю, что мне нравится жить с человеком, который со мной не разговаривает“. — сказала она. Я встал и вышел. Меня трясло весь день.

Ее слова обидели меня. Вечером, дома, я все еще не знал, что сказать. Она встретила меня тяжелым взглядом, стояла, уперев руки в боки, поэтому я собрал вещи и ушел. Мы так и не сошлись».

Хотя мы никак не могли доказать правдивость этого монолога и могли услышать возражения противной стороны, тем не менее это достаточно верное умозаключение, которое подтвердят представленные нами факты, потому что Энн будет давать показания, а во вступительной речи мы с таким же успехом можем изложить события от первого лица:

«Меня зовут Энн Смит. Я любила этого человека. Джим был таким крепким и таким нежным, мне не нужно было разговаривать с ним так. Да, мы поссорились, поэтому он пошел и напился. Я его знала. Когда он встал на следующее утро, ему было плохо. Это было видно. Джим не разговаривал со мной. Это случалось всегда, когда ему было не по себе. Я хочу сказать, что ему нужно было остаться дома, чтобы уладить ссору. Он хотел извиниться, но не знал, как это сделать, а я не знала, как ему помочь. Поэтому попыталась направить разговор и сказала: „Считаешь, что это может продолжаться дальше?“ Он не ответил. Когда Джим не знал, что ответить, он обычно молчал. Но я решила объясниться и спросила: „Ты собираешься со мной разговаривать или нет?“ Он просто смотрел в тарелку, как будто ему было стыдно поднять глаза. Поэтому я решила его дожать: „Не думаю, что мне нравится жить с человеком, который со мной не разговаривает“. Это его обидело. Он встал и вышел, и это был последний раз, когда я видела его живым. Мы так и не сошлись. Я переживала, но не знала, как сказать, что чувствую себя виноватой не меньше, чем он. Потом написала ту записку, сказав, что люблю его. А потом они его убили».

Сразу становится очевидно, что рассказ от первого лица более эффективен, так как он ярче передает случившееся, нежели такие слова адвоката: «На следующее утро Джим и Энн не говорили о том, что произошло накануне вечером. Джим ушел и не вернулся».

Адвокат должен быть хорошим рассказчиком. Нужно постоянно рассказывать сказки детям на ночь и разные истории родственникам и друзьям, когда выпадает случай. Если мы спросим у кого-нибудь: «Хочешь послушать одну историю?» — почти всегда следует положительный ответ. Нам необходимы хорошие истории — и плохие тоже, — потому что так заложено в генах. Хороший рассказчик намного лучше передаст историю, чем выступающий перед судом свидетель, и при этом оба будут говорить одно и то же — правду.

Чаще всего я рассказываю истории во всех подробностях, примерно так, как излагал от первого лица историю Смитов. Когда Энн займет свидетельское место, она будет нервничать, несмотря на всю подготовку. Она наверняка услышит возражения противной стороны и постановления судьи, поэтому ее рассказ будет отрывистым и неполным, а во время перекрестного допроса его полностью извратят. Все это говорит в пользу подробной презентации истории во вступительной речи, но она будет успешной, если изложение окажется интересным и даже притягательным. Длинная, скучная, утомительная история вызывает лишь раздражение.

Страх перед возражениями и судьями. Адвокаты инстинктивно боятся возражений противной стороны, точно так же, как птицы боятся змей. При таком стиле изложения истории протесты сыплются обязательно. Но я еще раз утверждаю: если не рискуешь, то ничего не добиваешься. Возражения противной стороны нас не ранят. Я ни разу не слышал, чтобы возражения кого-нибудь убивали, ни разу не видел, чтобы визгливый крик судьи «Возражение принято!» возымел большее действие, чем звон в ушах. Судьи часто кричат, потому что чувствуют себя беспомощными. Они рычат как дворовые псы, потому что прикованы к скамье и не могут физически наказать адвоката, который до смерти им надоел. Они могут быть злобными и раздражительными, потому что страдают врожденными дефектами темперамента. Судьи могут грозить и запугивать, потому что в детстве отцы стыдили их и дразнили «маменькиными сынками». Какой бы ни была причина, недостатки грубого, несдержанного, бесчестного, некультурного судьи являются его недостатками, а не нашими. Мы всегда должны это помнить.

А почему мы боимся возражений? Судья похож на строгого и придирчивого отца, над которым у нас нет никакой власти. Мы внутренне сжимаемся, когда начинается ругань.

Кроме того, мы боимся потерять лицо перед присяжными. Грубый судья может нас унизить. Но если не реагировать на него, ситуация в зале суда обычно меняется.

— Ваша честь, я возражаю против сценических постановок мистера Спенса! Противная сторона имеет в виду мой рассказ от первого лица.

— Да, мистер Спенс, — рычит судья, — вам известны правила выступления в суде!

Явный намек на то, что я перешел хорошо известный рубеж и вступил на запрещенную территорию.

Улыбка в сторону судьи. Не ухмылка, а добрая улыбка, и я произношу спокойным голосом:

— Я не знал, что их нарушил, пока вы мне не сказали. Благодарю вас, ваша честь.

Но через минуту я опять возвращаюсь к первому лицу.

Судья прерывает:

— Что я вам говорил, мистер Спенс?

— Что, ваша честь?

— Вы опять принялись за свое?

— За что, ваша честь?

— Вы знаете, о чем я говорю.

— Да, конечно, ваша честь. Я рассказываю присяжным, что наши доказательства будут представлять собой точку зрения главного свидетеля в деле.

— Ну, тогда рассказывайте.

— Спасибо, сэр.

И через несколько минут снова перехожу на первое лицо, что в данном случае вполне уместно. На неуместности первого лица настаивает судья. Но вежливый ответ с мягкой улыбкой может стать умиротворяющим средством. Судье трудно враждебно относиться к стоящему перед ним улыбающемуся человеку. Если мы в ответ не грубим и не раздражаемся, все препятствия, как правило, быстро исчезают. Кстати, немного юмора (не обидного) может творить чудеса. Адвокат, воюющий с судом за первенство, обязательно потерпит поражение в этой борьбе за власть. Для судьи нет ничего более страшного, чем адвокат, претендующий на его власть, он сделает все, что в его силах, чтобы сломить такого адвоката.

Страх (потерять власть), боль (боль страха) и гнев (сменяющий боль) — это последовательность чувств, присущая всем нам, а также судьям. Нам не нужно вселять в судей страх или причинять им боль и тем более вызывать гнев, следующий за болью.

Разумеется, некоторых судей не так легко напугать, и поэтому они не так быстро превращаются в тиранов. Во время моих выступлений хорошие судьи часто отклоняли возражения оппонентов, и те попадали в порочный круг. Но, не внося протесты, оппонент позволяет нам рассказывать историю самым эффективным способом. Однако возражения вполне могут привести к неблагоприятному решению судьи, и это только усиливает пользу нашей истории.

Если адвокат противоборствующей стороны присоединился к схватке и сыплет протестами, его союз с судьей не имеет ничего общего с правилами честной игры. Представьте себе рефери на ринге, который колотит одного боксера сзади, в то время как тот полностью занят боем с противником. Присяжные обладают инстинктивным критическим чутьем, когда дело касается справедливости, и всегда с готовностью реагируют на то, что кажется им сговором судьи с одной из сторон.

Более того, они испытывают ненасытную жажду к хорошо рассказанным историям. Как и судьи, наверное. Они так или иначе слышат нашу историю. И когда кажется, что все было напрасно, в действительности история пошла нам на пользу. Судья продемонстрировал свою неразумность. Он раскрылся перед присяжными, показав свою уродливую суть. Не нужно бояться возражений — нужно бояться недоделок в работе и страха перед ней.

Как мы знаем, общепризнанная цель вступительного слова — обрисовать доказательства, проинформировать присяжных, в чем заключается наше дело, чтобы по мере предоставления свидетельских показаний присяжные могли понять суть каждого доказательства. Мне неизвестно правило, в котором говорилось бы, что вступительное заявление должно быть кратким. В одном из дел моя вступительная речь продолжалась пять часов. Если история сложная, это лучшее средство объяснить ее. Необходимо понимать, что, когда судья просит нас быть краткими, он делает это ради экономии своего времени и удобства седалищного места, но никак не ради справедливости, потому что нельзя отдать предпочтение ни одной из сторон в процессе, пока присяжные не проанализируют все факты. Если судья ограничивает по времени вступительную речь, он показывает, что его время дороже справедливости.

С другой стороны, короткая вступительная речь может оказаться более эффективной, в зависимости от фактов и вопросов, нуждающихся в объяснении. Представляете, жена уверяет, что у меня лучше получается вступительное заявление, когда меня ограничивают во времени! В короткой, но хорошо составленной речи есть особая сила. Вспомните: Геттисбергское послание заняло у Линкольна менее двух минут и стало бессмертным, в то время как слова ораторов, говоривших с той же трибуны часами, вскоре забылись. Когда произносится долгая, подробная вступительная речь, есть риск, что у нас не получится доказать свои слова во время процесса и, когда начнется заключительное выступление, оппонент поймает нас на преувеличениях и бездоказательности. И все же, принимая во внимание все сказанное, я сторонник более длинной, подробной истории. Присяжные еще не успели устать от процесса. Им не терпится услышать нашу версию истории, поэтому мы должны помнить, что вступительное заявление — первая возможность утвердить справедливость нашего дела в их сознании. Это самая важная речь, которую мы будем произносить в течение всего судебного процесса.

Вступительное заявление в уголовном деле. Хорошо помню советы, которые мы получали от ветеранов, когда пытались найти способ выиграть уголовное дело. Государство — слишком мощная машина. Прав у обвиняемых почти не было. Господствовало мнение, что адвокат должен отложить свою вступительную речь, пока обвинение не закончит представления дела. В основе этого мнения лежала теория, что подзащитный не знает, какие будут представлены доказательства, поэтому защита должна проанализировать выступление прокурора и только затем подготовить соответствующий ситуации ответ. Такой подход, как и многие другие, которые боготворят (по незнанию) и перед которыми благоговеют (по привычке) адвокаты, почти всегда неправильный по нескольким серьезным причинам.

Пять причин произнести вступительное слово в начале заседания. Могут существовать другие стратегические причины, по которым выступить со вступительным заявлением нужно в начале процесса, но ниже перечислены пять самых веских.

Причина 1. Не следует оставлять у присяжных неправильного впечатления от дела. После того как прокурор завершил свое сильное вступительное слово, судья поворачивается к защитнику.

— Можете сделать свое вступительное заявление, мистер Спенс, — говорит он.

Я поднимаюсь. В зале суда царит накаленная атмосфера, оставшаяся после истории прокурора о подлом убийстве; присяжные с отвращением бросают полные ненависти взгляды на моего клиента. Прокурор рассказал, как незадачливую жертву по кличке Слишком Большой Смит убили тридцатью тремя ударами ножа, перерезали горло, прокололи три раза сердце, кроме того, проткнули правый глаз, отрезали левое ухо и затолкали его в рот. И вот я поднимаюсь во весь свой величественный рост и бормочу:

— Защита оставляет за собой право на вступительную речь.

Какое впечатление я оставил у присяжных? (Все, что мы делаем и говорим, оставляет у присяжных определенное впечатление.) Во-первых, они считают, что у меня нет готового честного ответа на обвинения — те горы кошмара, которые прокурор только что вывалил перед судом. Во-вторых, они начинают думать обо мне как об искусном игроке, который ведет свою игру, оставляя присяжных в неведении, как будет строиться защита. Заслуживающие доверия адвокаты так себя не ведут.

Причина 2. Не следует оставлять присяжных с историей, рассказанной лишь одной стороной. Но хуже всего то, что обвинение представляет дело, вызывает свидетеля за свидетелем, предлагает улику за уликой, а у присяжных нет плана защиты, в котором предусмотрена проверка доказательств.

Простой пример. Главный свидетель обвинения говорит:

— Я видел Билли Рея (моего клиента) около одиннадцати тридцати тем вечером (когда произошло убийство), он ушел из бара прямо передо мной.

Обвинение устанавливает тот факт, что Билли Рей был в тот вечер поблизости от места убийства. Накапливаются косвенные доказательства. Но моя защита построена на том, что Билли Рей в тот вечер сел в автомобиль и уехал домой. Его семья подтвердит, что он приехал домой через несколько минут после того, как вышел из бара, и всю ночь провел дома. А его начальник в гараже скажет, что он на следующее утро пришел на работу, как обычно.

Я вижу, что ошибся, отложив вступительное слово. Если бы присяжные услышали, что в тот вечер Билли поехал домой и что его семья готова это подтвердить, они были готовы рассматривать возможность, что обвинение ошибается. При перекрестном допросе этого свидетеля мои вопросы и ответы на них могли бы выглядеть так, как показано ниже:

Вопрос: После того как вы увидели Билли Рея выходящим из бара, вы пошли за ним следом?

Ответ: Нет.

Вопрос: Когда вы вышли из бара, чтобы пойти домой, вы видели его на улице?

Ответ: Нет.

Вопрос: Значит, вы не знаете, куда он пошел?

Ответ: Нет.

Вопрос: Вы утверждаете, что видели, как тем вечером Билли Рей направился вслед за Слишком Большим Смитом?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы не знали, что Билли Рей преследовал Слишком Большого Смита, не так ли?

Ответ: Ну он ведь пошел за ним.

Вопрос: Вы хотите сказать, что Слишком Большой Смит вышел из бара, а Билли Рей покинул бар за ним через некоторое время?

Ответ: Да.

Вопрос: И вы тоже вышли из бара вслед за Билли Реем?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы пошли за кем-нибудь из них?

Ответ: Нет.

Вопрос: И вас никто не обвиняет в убийстве просто потому, что вы вышли из бара после Билли Рея и Слишком Большого Смита, не правда ли?

Если вступительное заявление перенесено, этот перекрестный допрос ни на что не опирается. Проблема защиты в уголовном деле заключается в том, что каждый невинный факт приобретает в устах прокурора некое зловещее значение. Убийство произошло в переулке за баром. Присутствие Билли Рея в баре устанавливает тот факт, что он имел возможность совершить убийство (как и множество других клиентов). То, что Билли Рей поругался со Слишком Большим Смитом, представляется обвинением как еще одно свидетельство наличия мотива (однако Слишком Большой Смит, будучи известным задирой и хулиганом, ссорился со многими другими). Было хорошо известно, что Билли Рей часто носил с собой нож, но орудие убийства так и не нашли, поэтому предполагается, что он его выбросил (хотя, с другой стороны, в тот вечер он вообще мог не взять его с собой). Кроме того, у Билли был нож с коротким лезвием, а в отчете судмедэксперта утверждается, что колотые раны были нанесены ножом с пятидюймовым лезвием. Эти факты обнаружились во время перекрестного допроса свидетеля обвинения, но они мало что значили бы для присяжных, не выступи защита с подробной вступительной речью сразу после жуткой истории, рассказанной обвинением.

Причина 3. Не следует давать присяжным возможность сразу принять решение. Однако существует еще более веская причина в пользу вступительной речи адвоката сразу после заявления обвинения. Мы уже говорили о том, что присяжные часто принимают решения после вступительного слова обеих сторон. Если мы не сделаем вступительного заявления, в головах у присяжных останутся только слова обвинения. Их мнение укрепляется стократ в тот момент, когда мы говорим: «Защита оставляет за собой право на вступительную речь», а обязанность представлять доказательства ложится на защиту. Поскольку присяжные приняли дело в представлении прокурора, несмотря на напоминание судьи о главенстве презумпции невиновности, защита должна теперь опровергнуть доказательства виновности подсудимого, чтобы обеспечить обоснованное сомнение в его невиновности. И дело не только в этом, потому что судья тоже должен полностью понимать, на чем строится защита, чтобы его постановления были справедливыми.

Причина 4. Не следует оставлять обвинению контроль над ходом процесса. Мне никогда не хотелось передавать контроль над делом в руки обвинения. Для нас попытка построить защиту, соответствующую делу, по версии обвинения, означала бы отречение от контроля над ходом процесса в пользу противной стороны. Гораздо лучше подробно изложить план защиты, что потребует от обвинения не только веского изложения своей аргументации, но и опровержения наших доказательств на всем протяжении процесса. Ситуацией управляем мы сами. Обоснованное сомнение возникает в ходе столкновения сторон в зале суда, в ходе аргументированной дискуссии. Обоснованное сомнение появляется, когда мы приотворяем дверь к истине, чтобы присяжные заглянули в нее и увидели достаточно, чтобы заинтересоваться, что же лежит за этой дверью. Обязанность противной стороны — захлопнуть эту дверь. Если обвинению не удается выполнить свою задачу, если дверь остается распахнутой, прокурор должен собрать все доказательства, захлопнуть папки с документами и начать обдумывать дела против новых обвиняемых (будем надеяться, действительно виновных).

Причина 5. Молчание подзащитного. Но иногда наибольшее значение для защиты в уголовном деле имеют поведение и слова самого подсудимого. Чаще всего я отказываюсь от того, чтобы мой клиент давал показания в суде. Это решение адвокат должен принимать в зависимости от каждого конкретного случая. Обычно клиентам разрешают занять свидетельское место по двум не зависящим от него причинам. Во-первых, если сам подзащитный хочет дать показания, чтобы суд убедился в его невиновности. Для невиновного человека нет ничего более унизительного, чем сидеть молча и слушать, как обвинение обносит его частоколом лживых свидетелей, говорящих только половину правды, забывчивых полицейских, не помнящих фактов, которые оправдывают обвиняемого, а в это время прокурор, указывая на него обвиняющим жестом, утверждает, что посадил на скамью подсудимых самое мерзкое чудовище в истории человечества.

Но присяжные тоже хотят выслушать обвиняемого. Если человек невиновен, разве он не протестует? Разве не хочет он рассказать свою историю? Каждый присяжный заседатель знает, что, окажись он на месте подсудимого (если тот невиновен), его бульдозером нельзя было бы сдвинуть со свидетельского места. А если подсудимый не хочет давать показания, совершенно очевидно, что он должен быть виновен.

Но те, кто придерживается такой точки зрения, никогда не бывали на месте обвиняемого в уголовном деле, когда на кону стоит его жизнь или свобода. Хотя подсудимый готов давать показания — в конце концов, решение зависит только от него самого, — ситуация неожиданно начинает ухудшаться, когда он занимает свидетельское место и прокурор приступает к долгому, утомительному, подробному и хорошо обдуманному перекрестному допросу, который пугает обвиняемого, затем раздражает, а нередко заставляет терять память и здравый смысл. К концу перекрестного допроса из него делают несдержанного, изворотливого лжеца с избытком враждебности, подтверждая таким образом доводы обвинения, что Билли Рей потерял самообладание и убил Слишком Большого Смита. Когда завершается мастерски подготовленный перекрестный допрос, прокурор часто заставляет даже самого невинного человека выглядеть виновным — убийцей, вором, мошенником и подлым лжецом, что покажется многим присяжным самым тяжким злодеянием, поскольку нас учили, что врут только виновные.

Правда в том, что я могу рассказать историю Билли Рея лучше, чем он сам. Моей жизни ничто не угрожает. Я не сидел целый год в зловонной бетонной камере, меня не посещали кошмарные видения момента, когда решится моя судьба. Передо мной не стоит прокурор, обладающий большими коммуникативными способностями, чем мои. Моя обязанность как адвоката — рассказать правдивую и притягательную историю. К тому же эту историю прокурор вряд ли прервет в самом начале, в то время как историю, рассказанную Билли Реем, он разнесет в пух и прах во время перекрестного допроса. Я, опытный рассказчик, подготовил историю подсудимого, помня, что в каждой истории есть начало, середина, кульминация и конец. Я могу рассказать ее присяжным, поддержать ее доказательствами во время процесса и свести все это воедино во время заключительного выступления.

Разумеется, есть дела, в которых подсудимый должен знать свидетельское место. Прокурор часто пытается предоставить свидетельства, которые может опровергнуть только обвиняемый, и это обстоятельство ставит перед ним мрачную дилемму: либо он должен занять свидетельское место и пострадать (часто фатально) в руках обвинителя, либо мне следует попытаться опровергнуть это свидетельство, но иногда я не могу, поскольку это не в состоянии сделать ни один другой свидетель, кроме обвиняемого. Например, прокурор-обвинитель просит судью принять свидетельство того, что в прошлом Билли Рей подрался в баре с целью показать склонность нашего клиента к насилию. Никто, кроме Билли, не сможет объяснить, что он защищался от нападения пьяного хулигана. Если он не станет давать показания, чтобы опровергнуть это свидетельство, присяжные могут прийти к заключению, что Билли Рей — вспыльчивый головорез, который ошивается в грязных кабаках в компании таких же бандитов, избивая любого подвернувшегося под руку человека. Если же он займет свидетельское место, чтобы пояснить ситуацию, то подвергнется полноценному перекрестному допросу, в процессе которого прокурор проследит всю его жизнь — от рождения до момента, когда его ввели в зал суда.

История, которую не нужно доказывать. Помню дело об убийстве, в котором я рассказал присяжным о своем клиенте, служившем во время Второй мировой войны в Канадских королевских военно-воздушных силах и летавшем в Британии на истребителях «спитфайр». Я сказал, что он был асом, летал в логово врага и получил награду из рук Черчилля. Именно тогда британский премьер-министр произнес свою знаменитую речь: «Никогда в истории человеческих конфликтов столько людей не оказывалось в таком большом долгу перед столь немногими». Я создал для присяжных сцену на основе заявлений своего клиента. Мне нужно было, чтобы этот красивый мужчина подтвердил факты со свидетельского места, потому что исход дела, в котором он обвинялся в убийстве, было трудно предсказать.

Позвольте рассказать вам историю. Мой клиент, который работал за городом, однажды вечером, никого не предупредив, приехал домой и поставил машину на некотором расстоянии от дома, где жил со своей подружкой. Он вошел в гостиную и сел с заряженным револьвером на коленях, ожидая возвращения подруги и ее последнего любовника — известного в округе участника родео. Эти двое ввалились домой после бурно проведенной ночи. Когда они вошли, мой клиент с револьвером в руке зажег свет. Каким-то образом между двумя мужчинами произошла драка, во время которой наездник получил пулю в сердце. В своей вступительной речи я объяснил присяжным все эти факты, включая героическое поведение подсудимого во время войны.

Затем, прежде чем мой подзащитный дал показания, я по счастливой случайности узнал, что у прокурора есть свидетель из управления кадров Канадских военно-воздушных сил, который засвидетельствует, что мой клиент никогда не выезжал за пределы Канады, где работал всего лишь авиамехаником. Когда обвинение закончило представление дела, я торопливо закончил свое. Разумеется, я не дал своему клиенту выступить с показаниями, поскольку обнаружил, что его свидетельство о службе в Канадских королевских военно-воздушных силах было ложным. Я завершил дело, не вызвав ни одного свидетеля. Поскольку свидетелей со стороны защиты не было, не было и доказательств, которые должны были опровергнуть обвинение, и главный свидетель из Канады так и просидел весь процесс молча.

Если бы я знал, что заявление моего подзащитного — то, которое я передал присяжным, было ложным, меня обвинили бы в серьезном нарушении профессиональной этики. До начала судебного заседания моего клиента обследовал психиатр, который подробно проверил его и пришел к выводу, что вся его история является правдивой.

В те дни на все еще Диком Западе бытовало несколько старомодное и нездоровое мнение, что мужчина, осмелившийся войти в дом другого мужчины и разделить с ним его женщину, не должен жаловаться, если утром обнаружит себя мертвым. Присяжные оправдали моего подзащитного.

Эта история, какой бы поучительной они ни была, не только иллюстрирует дополнительную опасность, которой нам угрожают свидетельские показания клиента, но и предостерегает против нарушения этического долга говорить только правду во время вступительной речи.

Подготовка присяжных к тому, что обвиняемый не будет давать показания. Я еще не встречался с присяжным, который не хотел бы видеть обвиняемого на свидетельском месте. Обычно они с нетерпением ожидают этого момента и считают его как бы кульминацией судебного процесса. Нас научили быть зрителями. В противном случае телевидение и киноиндустрия разорились бы, а стадионы пустовали. Присяжные с болезненным любопытством ожидают, когда бедняга обвиняемый займет свидетельское место, чтобы попытаться спасти свою голову.

В конце концов, мы как присяжные должны точно знать, кто врет, а кто нет. Это мнение является сердцем бизнеса, который называется судом присяжных. Мы внимательно выслушиваем каждый вопрос, на который должен ответить обвиняемый, следим за каждым его движением: как он сжимает подлокотники свидетельского кресла, как морщится при трудном вопросе, как колеблется, прежде чем дать ответ (наверняка выдумывая новую ложь). Сердится ли он, когда его загоняют в угол? Ага! Видите? Он лжет! Он скрестил руки и ноги, весь подобрался и покраснел — это, знаете ли, язык телодвижений. Мы всегда хотели узнать, как выглядит убийца. Посмотрите в его глаза. Они холодны и расчетливы. Не хотелось бы встретиться с таким бандитом где-нибудь в темном переулке! Могу спорить, он не моргнув глазом пырнет вас в живот, вытрет о рубашку капающую с ножа кровь, положит его в карман и, насвистывая песенку, пойдет себе дальше. А если нас, присяжных, лишат права оценить обвиняемого, когда он борется за свою жизнь на свидетельском месте, то мы можем и обидеться.

Во вступительном слове я расскажу присяжным, что есть причины, по которым обвиняемому не требуется давать показания. Это наше конституционное право, потому что отцы-основатели понимали, что мы никогда не сможем доказать свою невиновность. Мы можем только дать шанс прокурору доказать, что человек, не совершавший преступления, тем не менее виновен. Я могу сказать так: «Вы ждете, что Билли Рей выйдет на свидетельское место и расскажет, что случилось в тот вечер. Вам хочется это знать. Тем не менее, если он сядет в кресло свидетеля, вы будете спрашивать себя, не лжет ли он, чтобы спасти свою шкуру. С другой стороны, если Билли Рей не выйдет на свидетельское место и не станет давать показания, вы спросите, почему невиновный человек не хочет рассказать историю того вечера. Это сделал бы любой, кто не совершал преступления. Поэтому в обоих случаях нам грозят неприятности. В данный момент я не могу сказать, каким будет наше решение. Если Билли Рей не будет давать показания, суд вынесет решение, что это не должно служить свидетельством его вины. Для нас это лучший выход из создавшейся ситуации».

Для непрофессионалов: вступительное слово в зале заседаний правления, муниципалитета или в кабинете начальника. Мы уже знаем, что вступительное слово — самый важный элемент презентации. Первое впечатление прилипает и остается, как кетчуп на белой рубашке. Рекламный призыв (рассказ продавца об автомобиле, торговца произведениями искусства о картине) является первым и лучшим шансом оформить сделку. Держу пари, что немногих впечатлят неистовые мазки Ван Гога, если не знать о страданиях этого человека. У каждого хорошего продавца есть история о его продукте.

Во вступлении он рассказывает человеку, принимающему решение, о достоинствах и недостатках товара. Затем предъявляет доказательства — характеристики продукта и рекомендации, после этого обращается к коллегам, которые делают краткие заявления (также в форме истории).

В школьном совете, например, вступительное слово не будет иметь абстрактной формы («У нас не хватает квалифицированных учителей, потому что у них мизерная зарплата»). Вместо этого наша история начнется с реального человека — женщины, которая посвятила свою жизнь преподаванию.

Стоя перед школьным советом, она начинает презентацию от первого лица:

— Хочу рассказать вам свою историю. Мне пятьдесят восемь лет, и тридцать из них я преподавала в четвертом классе начальной школы в Хот-Спрингс. Я люблю свою работу. Дети улыбаются, когда я вхожу в класс. Эта радостная улыбка обычно появляется в детских глазах потому, что они любят тех, кто о них заботится. Мой класс получал самые высокие оценки в городе, с тех пор как я в нем преподаю. Мои дети стали докторами, инженерами и адвокатами. У меня учились доктор Мэри Литлфилд, известный невролог, и Слоун, один из ведущих ученых в нашей космической программе. Вы все знаете Роберта Хардести, адвоката, который прославился своей борьбой против загрязнения наших рек и озер. Каждый из моих бывших учеников скажет, что Молли Карпентер познакомила их с их «я». Я внушала им, что каждый из них уникален, поскольку все мы одновременно разные и идеальные.

Затем презентатор от лица Молли Карпентер говорит:

— Я была вынуждена оставить свою любимую работу. Я просто не могла свести концы с концами. Не заплатила по счетам электрокомпании, и она пригрозила отключить электричество. Мне пришлось пойти работать в кафе, где я почти в два раза больше зарабатываю на чаевых, чем в школе. Мне очень тяжело чувствовать, что я бросила своих детей, но мне нужно кормить собственную семью. В этом году мы потеряли более двухсот высококвалифицированных учителей, потому что их зарплата ниже прожиточного минимума. Вред, который нанесен нашим детям, безграничен. Мы покажем вам, что в наших классных комнатах так тесно, что детям остается только сидеть и ждать конца занятий.

В наши дни даже журналисты избегают использовать старый механистический подход к репортерской работе и часто начинают статьи с изложения истории главного героя. Абстракции — не лучший способ призыва к действию, изменениям или реформам. Нас мало волнует эпидемия атипичной пневмонии, имеющей весьма абстрактное официальное наименование — тяжелый острый респираторный синдром. Это новое опасное респираторное заболевание, вызванное ранее неизвестным вирусом, нас не беспокоит, пока мы не видим заболевшего человека, например ребенка. Маленькая пятилетняя девочка по имени Дженни Энн Уилсон гуляла с родителями по Диснейленду. Она покашливала и не хотела кататься на аттракционах. Родители забеспокоились, когда дочь перестала понимать, где находится. Ее глаза затуманились, и, по всем признакам, у девочки поднялась температура.

Ее отец, Пол Уилсон, решил отвезти дочь обратно в гостиницу.

Говорит Пол Уилсон:

— Я вызвал врача, и, когда он наконец появился у нас в номере, у Дженни Энн была температура 40,5 градуса, она так сильно кашляла, что я боялся за ее легкие. Впечатление было такое, что она умирает от недостатка воздуха. Приехавший врач отвез Дженни Энн в больницу.

Эта история может продолжаться со всеми другими визуальными разработками: врачи стараются спасти Дженни всеми известными средствами, с помощью медицинских аппаратов. Если мы читаем полный пугающих подробностей рассказ о борьбе ребенка против атипичной пневмонии и беспомощности медиков, впечатление от болезни становится ярким и значимым, тогда как ранее это было всего лишь абстракцией.

Холодный, жесткий, безжизненный камень абстракций. Помните: мы мыслим образами, а не абстракциями. Абстракции не слышны и не видны. Они льются из профессоров как из рога изобилия, но даже эти ученые мужи плохо воспринимают абстракции других людей. Почему мы конспектируем лекции? Из-за неспособности профессоров употреблять другой язык, кроме языка абстракций, а их неумение рассказывать истории требует от нас запоминать слова, а не словесные картинки.

Касаясь таких простых вещей, как сила тяжести, мы можем авторитетным голосом заявить: «Жертва опустилась на поверхность земли под действием определенной силы, которая на протяжении столетий вызывала споры ученых. Эта всеобъемлющая сила притягивает все объекты — большие и маленькие». А можем просто сказать, что человек засмотрелся на звезды, споткнулся о камень и упал. И то и другое заявления описывают воздействие силы тяжести. Первое — абстрактное, а второе — словесная картинка.

Когда перед нами встает проблема, когда мы беспокоимся, то не анализируем ее. Я беспокоюсь о жене, когда она выезжает на шоссе в своей машине, и не потому, что она плохо ее водит, а потому, что на дорогах погибает больше людей, чем в боевых действиях. В уме я рисую картину прощания, когда она выезжает со двора, а несколькими часами позже слышу «внутренним ухом» звонок телефона. Поднимаю трубку и слышу, как кто-то говорит: «Ваша жена попала в аварию и не выжила». За сотую долю секунды в уме проносятся ужасные сцены церемонии в морге и похорон. Я несу гроб и думаю, как проведу остаток жизни без жены. Сцены появляются и исчезают так быстро, что мы не воспринимаем их как сцены. Однако мыслим при этом картинками.

На суде мне часто приходится вызывать на свидетельское место экспертов, которые тоже говорят абстракциями. Им удобно скрываться за стенами своего интеллекта, в обманчивой атмосфере иллюзорности. Таким экспертам я неизменно отвечаю: «Погодите минутку. Дайте мне пример», то есть прошу их рассказать историю. Я не могу понять язык, украшенный абстракциями, — и никто не может, если этими холодными, как камень, словами нельзя нарисовать картинку.

Подготовка вступительной речи. Я прежде всего начинаю готовить вступительную речь (вместе с заключительным словом, которое, как мы увидим, совсем на вступительную речь не похоже). Каким образом? Ввожу слово за словом в свой компьютер. Прочитаю ли я ее? Нет. Запомню ли наизусть? Нет. Я включаю другой компьютер — свой ум. Если ум — старую, сухую губку — не напитать творческой энергией, словесными картинками, мощными глаголами действия, то мы не получим хороших результатов. Мы собираемся говорить спонтанно, так и нужно делать, вряд ли мы найдем спонтанность в сухой губке. Но если пропитать ее творческой подготовкой, спонтанная речь польется, едва мы надавим на эту губку. Меня иногда спрашивают, почему я так непосредственно и так авторитетно говорю о том-то и о том-то. Потому что на протяжении более чем пятидесяти лет я варился в этой обстановке, а кроме того, полностью подготовил историю дела, которое представляю.

В нашем уме хранится масса пустякового хлама. Если его можно было бы вынуть и сложить, получилась бы грандиозная куча мусора. Содержимое ума нельзя ни классифицировать, ни индексировать. Чтобы сделать доступным известное нам, нужно заполнить компьютерную память ума текущей историей, чтобы она находилась наверху. Нам нужно обеспечить ее индексом, контурами и формой, которые сделают вступительную речь доступной в тот самый момент, когда мы встанем, чтобы произнести ее. Если мы знаем историю вдоль и поперек, если продумали ее, написали, переписали и с героическим упорством переписали опять, то обязательно будем говорить спонтанно. Мы не декламируем заранее заученную речь, не читаем с бумажки. Мы просто запустили компьютер с историей, включающей основные идеи, начало, середину и конец, и, полагаясь на способность ума рассказывать волнующие и захватывающие истории, произносим вступительную речь, которая принесет нам победу. В качестве побочного эффекта подготовки мы избавились от излишка страха, заменив его нетерпеливым желанием рассказать нашу историю.

Как только я берусь за дело, то начинаю соотносить вступительную речь с показаниями свидетелей, которых намерен вызвать. По мере того как показания свидетелей расширяются или появляются новые факты, я возвращаюсь к вступительному слову и работаю над ним. К тому времени, когда вхожу в зал суда, чтобы произнести его, я знаю историю назубок — так, что могу рассказать ее во сне. Кстати, иногда рассказываю.

Победа в зале суда является результатом не столько размышлений гениального адвоката, сколько хорошей подготовки. Из комментариев, которые мне довелось услышать о своей работе, я больше всего дорожу таким: «Никогда не видел, чтобы он пришел в зал суда неподготовленным».

Все истории по-настоящему оригинальны. Мы могли участвовать в десятке судебных разбирательств, связанных с мелкими дорожными авариями или слишком частыми повреждениями мягких тканей, вызванных врезавшейся сзади машиной. И в каждое дело вовлечены разные люди с разными историями. Если история кажется банальной, то только потому, что мы невнимательны к нюансам каждого отдельного дела.

Если мы вспомним истории, которые рассказывают вокруг походного костра, то получим отличный пример формы и текстуры вступительной речи и историй, которые должны рассказывать в зале суда, автосалонах, зале заседания правления и других залах, где хотим выиграть наше дело.

13. Рассказ истории с помощью свидетеля: допрос свидетеля пригласившей его стороной

В своей вступительной речи мы рассказывали историю — целиком и без утайки. Теперь пришло время доказать ее. Но помните, что ключевую роль при допросе своего свидетеля, как и на каждом этапе судебного заседания, играем мы сами. Все начинается и заканчивается нами. Если мы не раскроем свою историю, то не сможем вести успешный допрос своего свидетеля. Если мы физически не побываем в сцене, то не сможем участвовать в этом допросе. Если мы не пережили то, что испытал наш клиент, то не сможем успешно выступить на допросе собственного свидетеля. Если мы не очень добросовестно подготовились к допросу своего свидетеля, то не добьемся результатов. И что самое важное: если мы не умеем правильно рассказать историю, допрос свидетеля скорее собьет присяжных с толку, чем просветит их.

Допрос своего свидетеля — это тоже рассказ истории, который осуществляет свидетель. Наша работа — помочь свидетелю изложить ту часть истории, которую он знает.

Подготовка, а не «натаскивание» свидетеля. Давайте сначала избавимся от мифа, призванного опорочить процесс подготовки к допросу. Подготовка свидетеля к даче показаний не является бесчестным, незаконным, аморальным приемом, как часто приходится слышать от оппонента, если ему больше нечего сказать на перекрестном допросе. Как мы убедимся ниже, в главе, посвященной перекрестному допросу, такое поведение заразительно, поэтому, если свидетель не подготовлен, оно может нанести большой вред как ему самому, так и нашему делу вообще.

Если адвокат не готовит своего свидетеля к даче показаний, это можно назвать преступной небрежностью. Для среднестатистического свидетеля дача показаний на свидетельском месте может оказаться устрашающим опытом. Чаще всего он до этого никогда не пытался рассказывать истории в столь недружественной обстановке, как зал суда. Поставьте себя на его место хотя бы на секунду. Вас вызывают для дачи показаний. Вы оглядываете зал. Он выглядит скорее как помещение для гражданской панихиды в похоронном бюро, чем как место, где хотелось бы рассказать свою историю, и вы начинаете чувствовать себя не в своей тарелке. Судья отнюдь не похож на сочувствующего владельца похоронного бюро. Он преследует собственные интересы, какими бы они ни были.

Судья в черной мантии смотрит на вас сверху с устрашающим, мрачным выражением лица. Представители противной стороны сидят, напрягшись, как тигры, готовые броситься на вас — беззащитную жертву, попавшую в безвыходную ситуацию. Ваш бледный, нервничающий адвокат начинает задавать вопросы, которые вы не предвидели, и поэтому должны подумать. Иногда, спрашивая, он даже не смотрит на вас, потому что не может оторваться от своих заметок, как хорист от нот в церковном хоре. Одно ясно наверняка: ваш адвокат не слушает, о чем вы говорите, потому что не может одновременно слушать и читать свои записи. «Господи, — думаете вы, — как жалко, что никто не подготовил меня к этому кошмару, а если не меня, то по крайней мере моего адвоката».

Обучение и подготовка имеют первостепенное значение. «Натаскивание», с другой стороны, происходит, когда адвокат инструктирует свидетеля, что именно нужно говорить, независимо от того, какой может быть истина. У таких адвокатов нужно отбирать лицензию и отдавать под суд за заговор с целью дачи ложных показаний. Свидетелей, давших ложные показания, навязанные адвокатом, необходимо подвергать тому же наказанию.

Подготовка свидетеля к даче показаний — совсем другое. Вначале нужно узнать его историю. В предыдущих главах мы видели, как это можно сделать, привлекая в помощь психодраму. Однако другой метод может оказаться не менее полезным. Предположим, на нашего клиента, Деррика Смита, по ошибке напали двое полицейских и избили его. Предъявлен иск к городу на возмещение ущерба, нанесенного полицейскими. Наша свидетельница, проходившая мимо в тот момент, будет давать показания о том, что увидела.

Возьмем на себя роль адвоката, ведущего допрос, помня о том, что при допросе своего свидетеля (в отличие от перекрестного допроса) главным героем является свидетель, а не адвокат. Давайте сначала вместе со свидетельницей (назовем ее Ширли) посмотрим сцену.

— Где произошел этот инцидент, Ширли?

— В многоквартирном доме на Бэт-стрит в Талсе, штат Оклахома.

— Если стоять на улице лицом к дому, как он будет выглядеть?

— Это кирпичное трехэтажное здание с одним подъездом. Стены покрыты глубоко въевшейся грязью, под одним окном надпись краской. В некоторых окнах на третьем этаже нет занавесок, некоторые, где выбиты стекла, закрыты картоном.

Если свидетель не может вспомнить такие подробности, нужно вместе с ним приехать на место происшествия и указать на детали, которые понадобятся при даче показаний. Можно воспользоваться фотографиями. Но подробное описание, услышанное из уст свидетеля, дает уверенность, что он был там и что он наблюдательный человек. Более того, просьба описать сцену в подробностях — способ познакомить свидетеля с тем искаженным, своеобразным языком, на котором нам приходится общаться в зале суда.

Мы продолжаем разыгрывать сцену.

— Как можно подойти к подъезду этого дома?

— К нему ведет калитка, а от нее — бетонная дорожка к передней двери.

— Когда вы смотрите на калитку, что видите?

(Обратите внимание: мы не просим свидетеля рассказать по памяти, что она видела. Она должна видеть это здесь и сейчас.)

— Она сломана и висит на одной петле.

— Из чего она сделана?

— Что-то вроде кованого железа. Знаете, с таким витым орнаментом.

— Откройте нам калитку.

— Она уже открыта и висит на одной петле.

— Что вы видите за калиткой?

— Дворик. Небольшой, примерно такой.

(Она обводит рукой комнату приблизительно пять на шесть метров, в которой мы сидим.)

— Что вы видите во дворике?

— Неухоженный газон, в основном из пожухлой травы.

— Это место чем-нибудь пахнет?

— Конечно.

— Какой запах вы чувствуете?

— Наверное, это удушливый, тяжелый запах улицы и машин. По-моему, в нем есть примесь гниющего мусора.

— Когда подходите к дому, что вы слышите?

— Гул уличного движения, шум автомобильных двигателей. Громкий разговор людей на другой стороне улицы.

Возможно, после таких подробностей последует возражение оппонента. Для судей и противной стороны непривычно столь подробное проигрывание сцены, учитывающее все человеческие чувства. Но мы уже знаем, что этот прием не только увеличивает доверие к свидетелю, но и помогает ему привыкнуть к атмосфере в зале суда, а кроме того, создает гораздо более яркое впечатление, чем фотография, являющаяся всего лишь двухмерным изображением и неспособная восстановить звуки, запахи и общее ощущение сцены. Я не предлагаю отказаться от фотографий, но наши чувства могут передать намного больше.

— Сколько сейчас времени?

— Два часа пополудни.

— Какого дня и месяца?

— Двадцать восьмого июля. Жарко.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую жару.

— Вы потеете?

— Да.

— Где конкретно вы находитесь в этой сцене?

— Я иду по тротуару. Подхожу к калитке, от которой бетонная дорожка ведет к дому.

— Куда вы направляетесь?

— В магазин, купить продукты на ужин.

— Что происходит в этот момент?

— Я вижу афроамериканца, который пытается открыть дверь дома.

— Как далеко вы находитесь от подъезда этого дома?

— Метрах в шести.

— Покажите, где находится дверь.

(Она встает и проходит метров шесть к месту, которое выбрала для передней двери многоквартирного дома.)

— Давайте поставим там стул, чтобы обозначить переднюю дверь.

Эти простые, наглядные пособия делают сцену реальной и помогают как подготовить свидетеля к слушанию, так и создать сцены для присяжных, когда этот свидетель будет давать показания.

— Опишите этого человека.

— Он худой, лет тридцати, ростом примерно метр восемьдесят, лысоват.

— Во что он одет?

— На нем просторные коричневые брюки, поношенные кроссовки и белая футболка.

Мы спрашиваем свидетельницу, что она видит (но не что видела). Ведите допрос в настоящем времени, чтобы вовлечь в действие присяжных.

— Где находится человек, которого вы описали?

— У дверей дома. Он пытается открыть ее, но один полицейский бежит к нему с одной стороны, а его напарник — с другой.

Мы просим свидетельницу принять положение, в котором находился афроамериканец, когда она его увидела. Она подходит к месту, которое обозначила в качестве входной двери, ложится на пол и остается лежать в течение следующих вопросов.

— Что происходит сейчас?

— Двое полицейских держат этого человека и избивают резиновыми дубинками.

— Вы можете сегодня в зале суда узнать полицейских, которых видели в этой сцене?

Она поднимает голову.

— Да. — Свидетельница показывает на двух полицейских, сидящих за столом со своими адвокатами. У обоих хмурые лица, в которых угадывается жестокость.

— Вы узнаете полицейского Бейтса?

— Да.

— А офицера Харлоу?

— Да. Это те, что избивали того человека.

— Вы можете узнать человека, которого они избивали?

— Да. Он сидит за вашим столом.

— Как вы его узнали?

— Как и все остальные. Это он. Я бы узнала его в любом месте.

Наша свидетельница все еще лежит на полу.

— Что происходит с вами?

Несмотря на обращение «вы», в этом месте свидетельница превращается в нашего клиента, Деррика Смита.

— Полицейский Бейтс бьет меня по голове и телу.

— Что вы делаете в ответ?

— Я кричу: «Не бейте меня! Не бейте меня! Пожалуйста, не бейте меня больше!» Я плачу и кричу.

— Что делает полицейский Харлоу?

— Он тоже меня бьет.

— Что делаете вы?

— Я закрываю голову руками — вот так. А когда они начинают меня бить по телу, я тоже стараюсь защититься.

Я прошу Ширли встать и передаю ей линейку.

— Предположим, это резиновая дубинка. Покажите, что делает полицейский Бейтс с Дерриком Смитом, который сейчас лежит на земле.

— Он бьет мистера Смита дубинкой — вот так. — Она бьет линейкой по месту, где только что лежала.

— И покажите, что сейчас делает полицейский Харлоу.

— Он тоже бьет мистера Смита — вот так. — Свидетельница опять бьет воображаемого человека на полу.

В этом процессе свидетельница сыграла в этой драме роли четырех человек: клиента, Деррика Смита, двух полицейских и свою собственную. Она дает показания относительного того, что видела, но ее свидетельство принимает форму действия. Если бы она давала показания в обычной манере очевидца, то просто рассказала бы, что видела: «Двое полицейских избивали мистера Смита, а он кричал, чтобы они прекратили». Но представление сцены в действии создает более яркую и точную картину происшедшего. На самом деле мы не «натаскиваем» свидетельницу — это она учит нас.

И запомните две простые вещи относительно допроса свидетеля выставившей стороной. Во-первых, главным героем является свидетель, а не адвокат. А во-вторых, адвокат направляет свидетеля открытыми вопросами: кто? что? где? зачем? когда и как? Адвокат не руководит допросом, если не должен вмешаться, видя непонимающее лицо свидетеля, или если свидетель отклоняется от темы, или если нужно подчеркнуть тот или иной момент. В этом случае нам поможет наводящий вопрос.

Как избежать потенциальных возражений. Меня всегда интересовали возражения при таком виде дачи показаний и страх адвоката перед замешательством и смущением, которые он может испытать, имея дело с деспотичным судьей. Но в зале суда работают силы, сдерживающие возражения. Прежде всего судья вряд ли будет прерывать свидетеля, если оппонент не вносит возражения. Оппонент может протестовать, а может не протестовать. Часто его захватывает история и он не видит повода для возражений, за исключением случаев, когда свидетельство содержит какие-то новые элементы. Оппонент может испытать любопытство, точнее, может беспокоиться, что его возражение на эту интересную форму дачи показаний (слова в действии) вызовет отрицательную реакцию присяжных.

Мы слышим, например, такие возражения: «Это не дача показаний, а спектакль». В ответ мы объясняем, что стремимся раскрыть полную правду. Слова в действии обеспечивают нас гораздо более ярким представлением фактов, чем только слова. Часто свидетели не могут четко выразить свои мысли. Чтобы рассказать о случившемся, они вынуждены подбирать правильные слова, а многим это не слишком хорошо удается, особенно в гнетущей обстановке зала суда. Если мы видим действие и одновременно слышим слова, картина становится яснее.

Возражение может быть основано на том, что действия невозможно занести в судебный протокол. Но более ясную картину случившегося нельзя приносить в жертву ограничениям устаревшей технологии ведения судебного процесса. Если суд искренне беспокоится о том, что действия свидетеля невозможно с точностью занести в протокол для будущего рассмотрения апелляционным судом, то суд первой инстанции может постановить, что показания свидетеля должны быть записаны на видео. Апелляционный суд может просмотреть эти показания, что намного легче и информативнее, чем чтение сухой и скучной стенограммы, в которой отсутствует большая часть истины. Печатное слово в стенограмме не доносит ни интонаций, ни ударений в словах, которые могут изменить весь смысл этих слов, ни выражения лица, ни телодвижений свидетеля. Специалисты утверждают, что словами передается менее 25 процентов смысла сказанного. Гораздо меньший процент можно передать холодными словами на странице. А прокурор всегда вправе внести в протокол стандартную фразу: «Показать, что свидетель… (и далее действия свидетеля)».

Но вернемся к драме в зале суда.

— Вы можете, Ширли, занять положение, с которого наблюдаете эту сцену.

Она возвращается к воображаемому месту на тротуаре, откуда наблюдала избиение.

— Скажите, пожалуйста, о чем вы думаете сейчас, когда видите все это?

Ее мысли продемонстрируют более глубокое понимание фактов. Ее интерпретация увиденного не только важна, но и открывает то, чего в противном случае мы не узнали бы.

— Я думаю о том, что там происходит. Это ужасно. Они убивают этого человека. Они наверняка убьют его у меня на глазах. Такого со мной никогда не случалось. Мне лучше убежать, потому что потом они примутся за меня.

— Вы что-нибудь говорите этим полицейским?

— Нет. Я не хочу, чтобы они меня увидели.

— Что, по-вашему, вы должны сделать?

— По-моему, сначала нужно вызвать полицию. Потом понимаю, что они и есть полиция.

— Что вы делаете дальше?

— Не знаю почему, но вдруг я подбегаю к ним, хватаю полицейского Бейтса за руку и кричу ему: «Вы убьете этого человека!»

— Покажите нам.

Она подходит к месту в комнате, где полицейские избивают Деррика, и показывает, как она схватила его за руку. Здесь драму можно продолжить, имея двух помощников, играющих роли полицейского и нашего клиента. И даже в зале суда можно попросить помочь одного из наших юристов исполнить роль Деррика и судебного пристава, который станет полицейским.

— Что вы чувствуете, хватая за руку полицейского Бейтса?

— Я испугана. Боюсь, что он меня ударит.

— Что дальше?

— Он кидает меня на землю одним взмахом руки — вот так. — Она показывает, как это было. — Отбрасывает меня метра на полтора.

— И что он говорит, если вообще что-то говорит?

— Он говорит: «Убирайся отсюда, сука».

— Что он делает сейчас?

— Опять избивает Деррика.

— А что делаете вы?

— Опять хватаю его за руку.

— Покажите нам. Что сейчас делает полицейский Бейтс?

— Он выпрямляется, прижимает меня к стене и говорит: «Я тебя арестую за препятствование полицейскому выполнить свои служебные обязанности».

— О чем вы сейчас думаете?

— Я думаю о том, что скажу маме, если меня посадят в тюрьму. Он прижимает меня к стене дома и надевает наручники. Он говорит: «Как тебя зовут, сука?» — а я отвечаю: «Ширли Макколл», — а он говорит: «Где ты живешь?» «Вест-парк, 324», — отвечаю я, а он: «Ладно, сука, сколько тебе лет?» Я говорю, что мне семнадцать, и тогда он снимает наручники и командует: «Убирайся отсюда к своей мамочке».

— Что происходит с Дерриком?

— Они здорово его избили. Он лежит на бетонной дорожке без сознания, лицом вниз.

— Откуда вы знаете, что он без сознания?

— Потому что он не двигается. У него течет кровь изо рта и из носа.

— Что делают полицейские?

— Полицейский Харлоу вызывает по рации «скорую».

— А что делаете вы?

— Убегаю домой.

Когда Ширли появится в суде в качестве свидетельницы, она сможет повторно в подробностях пересказать то, что случилось в сцене. Она будет нервничать, но к допросу она подготовлена. Ширли знает, какими будут ее показания, знает историю, которую будет рассказывать. Ее показания немного отличны от того, что можно услышать в суде: свидетель с трудом подбирает слова, чтобы описать произошедшие события или сцену абстрактным, неопределенным языком, который позволяет присяжным создавать собственные, не слишком точные картинки.

Многие годы я мучился и испытывал трудности, допрашивая своего свидетеля. Обычно я руководил допросом, потому что в накаленной обстановке зала суда внезапно оказывалось, что свидетель не может сказать то, что знает. Но я обнаружил, что путь к знанию открывает метод психодрамы. Свидетель часто не понимает всего, что он знает, пока не проиграет всю сцену, а мы узнаем ее вместе с ним. Мы не «натаскиваем» свидетеля. Он учит нас.

Предупредить присяжных о подготовке. Что случится, если после подготовки свидетеля противная сторона задаст ему на перекрестном допросе примерно такие вопросы в следующей манере:

«Итак, мисс Макколл, вы встречались с мистером Спенсом и обсуждали ваши показания?» — «Да», — отвечает свидетель. Некоторые менее искушенные присяжные потрясены. Мистер Спенс, предположительно честный адвокат, соблюдающий этические нормы, «натаскивал» свидетеля. «Когда вы встречались с ним?» — «На прошлой неделе. В его офисе». — «Кто был там?» — «Мистер Спенс и его сын, Кент». — «И вы устраивали для них весь этот цирк?» Допрос продолжается в той же форме, подавляя человека, делая из него крайне ненадежного свидетеля. После этого дело можно считать проигранным.

Мы легко можем избежать этой катастрофы. В самом начале показаний Ширли допрос идет следующим путем:

— Ширли, — (в некоторых судах не разрешается обращаться к свидетелю по имени, и в этом случае мы назовем ее мисс Макколл), — мы встречались перед тем, как вы заняли это свидетельское место?

— Да. Мы встречались в вашем офисе неделю назад.

— Что мы там делали?

— Вы попросили меня показать, что случилось и что я видела.

— Вы показали мне?

— Да.

— Каким образом?

— Я показала место, где это случилось, и показала и рассказала, что делали и говорили присутствовавшие там люди.

— Это помогло вам подготовиться к сегодняшней даче показаний?

— Да.

— А я могу сказать, Ширли, что вы помогли мне понять случившееся.

Безобидный комментарий, который может вызвать возражения, но при этом помогает сформировать правильную точку зрения на происходящее.

Клиент как свидетель. Мы уже обсуждали опасность вызова клиента в качестве свидетеля в уголовном деле. Однако в гражданском деле все совсем иначе. Если клиента на свидетельское место не вызовем мы, его обязательно вызовет защита. В гражданском деле клиент является неотъемлемой его частью: он и есть наше дело. Мы не защищаем клиента, как в уголовном деле, — мы являемся обвинителями. Нагрузка лежит на нас. Наш клиент является жертвой, обиженным и оскорбленным, и мы добиваемся справедливости, всей справедливости, которая может вместиться в решение присяжных. История клиента — сердцевина нашего дела. Я часто слышу, как адвокаты говорят о поиске экспертов и свидетелей, которые могли бы укрепить дело, и думаю о мудром враче, понимающем, что о состоянии пациента может рассказать только он сам. Точно так же дело обстоит с клиентом.

Когда я вижу адвокатов, ищущих ответы по своему делу, то спрашиваю их: «Почему бы вам не поговорить со своим клиентом? Ведь он и есть специалист в этом деле. Он каждый день жил с ним и думал о нем, он изучил каждый закоулок этого дела. Возможно, он находится в замешательстве, не знает законов, его сознание застилает навязчивая тревога. Его могут беспокоить внешние обстоятельства, но он знает об этом деле больше, чем любой другой человек на всем белом свете».

Слишком часто адвокаты рассматривают своих клиентов как надоедливых, скулящих существ, всегда что-то требующих и всегда неразумных. Это может быть правдой, но они лучше всех знают дело. Они являются источниками наших знаний, а не только людьми, случайно зашедшими к нам в офис, подписавшими соглашение и теперь постоянно требующими скорейшего завершения дела.

Если нужно провести допрос своего свидетеля, необходимо посидеть с клиентом в его доме. Именно здесь он проводит свою жизнь. Давайте посмотрим его спальню, книжные полки и даже заглянем в холодильник. Давайте увидим, что он делает в течение тягостных дней и одиноких, наполненных мучениями ночей. Если мы представляем паралитика, то должны провести ночь в его доме. Познакомьтесь с его семьей, убедитесь в их заботе и каждодневной борьбе, а также в том, чего треклятая травма их лишила. И почувствуйте их героическую жизнерадостность и любовь. Мы должны посмотреть, как наш клиент с трудом забирается в постель вечером и выползает из нее утром, как в его тело вставляют трубки и вкалывают иголки. Понять, что в действительности представляет собой беспомощность. Он не может сам донести ложку до рта, не может самостоятельно опорожниться. Его жажда к жизни погребена под болью, страданием и деградацией. Если мы хотим знать о его деле, нужно прожить с ним по крайней мере один день и одну ночь и при этом учитывать тот факт, что он будет жить со своим несчастьем, пока Господь не проявит свое милосердие. Если мы хотим знать, что представляет собой дело, нужно стать клиентом. В этом случае мы не только узнаем, как некое событие может изменить жизнь, но и войдем в зал суда, ощутив на себе темное, гнетущее, одинокое существование, к которому клиент приговорен на всю оставшуюся жизнь.

Чтобы подготовиться к допросу этого свидетеля, необходимо побывать на месте, где произошел несчастный случай. Как, не зная сцены, мы можем понять историю? Итак, несчастный случай произошел на неохраняемом железнодорожном переезде. Что мы там видим? Длинный изгиб стальных рельсов и надвигающийся поезд. А как насчет высокой травы, растущей на переезде? Подождем, когда проедет поезд. Мы его слышим? Какие запахи носятся в воздухе? Пахнет ли выхлопом дизельных двигателей? Если мы не побываем на месте происшествия, то не сможем точно перенести сцену в зал суда.

Меня поражает, что часто адвокаты не посещают место происшествия. Страшно, что многие из них входят в зал суда, не посидев в потерпевшем аварию автомобиле. Мы, адвокаты, привыкли полагаться на книги и часто думаем, что можем узнать о деле, прочитав отчеты специалистов и взглянув на фотографии.

Сама идея помочь кому-либо надеть протез или прошагать по грязи к месту, где перевернулся автомобиль, сама мысль запачкать руки или ноги, прочувствовать реальность сцены часто вызывает отвращение у дам и господ, которые причисляют себя к адвокатскому сословию. А когда решение принимается не в их пользу, те же самые дамы и господа, сидя в своих роскошных офисах, пишут апелляции к другим дамам и господам, занимающим удобные кресла в апелляционных судах.

Помню, как, будучи молодым адвокатом, я представлял женщину, потерявшую дочь в аварии, которая произошла из-за неисправности автомобиля. Мать, обожавшая своего ребенка, была потрясена ее смертью и жаждала справедливости. Но когда она стала давать показания и мы начали обсуждать, что для нее означала потеря дочери, она повела себя сухо и сдержанно. Присяжные вынесли решение в ее пользу, но с возмещением всего лишь 10 процентов от той суммы, которая была указана в иске. После окончания заседания я разговаривал с одним из присяжных, который признался, что производитель проявил преступную небрежность и что компания должна была заплатить, но коллегии присяжных показалось, что мать не волновала смерть дочери. Она говорила слишком отчужденно и прозаично. Ни слезинки, ни даже намека на нее, ни дрожи в голосе. Моя клиентка так боялась проявлять эмоции, показать свое «я», что застыла в эмоциональном ступоре.

Мы должны убедить клиента в том, что у него есть разрешение — не только наше, но и судьи и присяжных — оставаться тем, кто он есть. Я говорю не о слезливой сентиментальности, а о том, что нужно быть живым человеком, у которого есть чувства, который плачет и даже выражает гнев, когда это нужно. Живой человек может улыбнуться сквозь слезы. На самом деле это правильно, это необходимо, чтобы мы были такими, какие есть на самом деле, в зале суда.

Подготовка свидетеля к перекрестному допросу. Перспектива быть вызванным на перекрестный допрос пугает, и ничто не защищает свидетеля от страха лучше, чем подготовка.

Свидетель, дающий показания, становится мишенью. Он во многом напоминает солдата на передовой. Если оппонент может уничтожить его, это приближает наше поражение в войне. Мы все еще являемся варварами, только воюем не мечами, а словами. Зал суда превращается в арену сражения. Но если понять природу судебного процесса, можно подготовить себя и свидетеля к выживанию и победе.

Вот что надо сказать Ширли или даже опытному эксперту: «Вы будете давать показания. Как известно, оппонент постарается так или иначе опровергнуть ваши показания». (Прежде чем закончить подготовку, мы подвергнем свидетеля собственному перекрестному допросу.) Далее можно продолжить: «Когда на нас нападают, нам, естественно, становится страшно. Когда мы боимся, то иногда ведем себя враждебно. Нам хочется дать сдачи. Мы боремся. Злость — естественное состояние человека».

«Если прокурор Джонс вас разозлит, он выиграл схватку. Запомните три „В“ хорошего свидетеля: вежливость, выдержка и внимание к окружающим. Чем раздражительнее он становится, чем больше злится, тем ближе ваша победа и тем вежливее, выдержаннее и внимательнее к нему вы становитесь. Злость в зале суда — кровь на поле битвы. Мне нужно, чтобы текла их кровь, а не наша».

Затем могу добавить: «Теперь поговорим о реалиях судебного процесса. Хотя последствия его значительны, я еще ни разу не потерял ни одного свидетеля. На свидетельском месте никто не умирал. В конце концов, нам нечего бояться, и поэтому у нас нет причин реагировать на свой страх. Единственное, чего нам нужно бояться, — это мы сами, но пока мы помним три „В“ и говорим только правду, мы приближаемся к победе».

Я говорю клиенту, что можно говорить «не знаю», если он чего-то не знает. Я объясняю, что не нужно делать предположения и добавлять то, что является лишним для полного и честного ответа. «Если ошибетесь, просто скажите, что ошиблись. Правда всегда безопаснее, даже если она причиняет боль. Не бойтесь перекрестного допроса. Я буду рядом, чтобы защитить вас от любого неуместного вопроса. И еще одна очень важная деталь. Будьте абсолютно искренни с ведущими допрос, относитесь к ним с таким же дружелюбием, с каким относитесь ко мне. Не забывайте про три „В“».

Пренебрежение последним советом в зале суда означает самоубийство. Я называю это «синдромом моей команды», то есть, если вы в моей команде, я буду добрым, великодушным и вежливым — всегда вежливым. В противном же случае я превращусь в свирепого бойца и стану биться с вами за каждое слово. Мне не нужно, чтобы мой клиент или свидетели приобрели «синдром моей команды».

Можно легко увидеть, в чем он проявляется. Мы проводим допрос свидетеля выставившей стороной без малейших осложнений, рассказываем свою историю и доводим до присяжных свою точку зрения. Все выглядит очень благополучно. Между нами и свидетелем царит полное взаимопонимание, мы обмениваемся улыбками и испытываем братскую любовь друг к другу. Затем для ведения перекрестного допроса вскакивает адвокат противной стороны, и все меняется. Я признаю, что трудно соблюдать хорошие манеры и оставаться вежливым, когда перед вашим лицом угрожающе выставляют длинный, костлявый палец. Поневоле станешь раздражительным. В этом случае слишком часто лицо свидетеля застывает, голос понижается на пару октав, и он становится злобным, как цепной кобель. Кажется даже, что у него шерсть встает дыбом. Он готов драться. Остается только оскалить зубы — а я видел и таких свидетелей. Ужасное зрелище — наблюдать, как наш милый, добродушный свидетель на глазах преображается в бойцовую собаку. Первый вопрос адвоката, проводящего допрос, встречается в штыки, ответ звучит с плохо скрытым раздражением, и наш свидетель начинает вздорить из-за каждого слова. Судебную войну можно проиграть здесь и теперь.

Если наш свидетель способен обращаться к адвокату, проводящему перекрестный допрос, в том же тоне, с той же открытостью и тактом, с которыми он отвечал на наши вопросы, то положение кардинально изменится. Адвокат скорее всего сам станет раздражительным, потому что он будет неудовлетворен тем, что не смог поколебать спокойствие свидетеля и заставить суд усомниться в его искренности. Чем дальше он будет продолжать в том же духе, тем больше неприятностей наживет, выставив себя перед присяжными в роли инквизитора, охотящегося за ведьмами.

Необходимость подготовки клиента и всех свидетелей очевидна. Последними словами напутствия свидетелю могут стать такие: «Когда мистер Джонс встанет, чтобы провести перекрестный допрос, сделайте вид, что он ваш друг, на которого можно положиться, что это человек, которому нужно вежливо объяснить несколько нюансов. Рассматривайте его как недалекого человека, находящегося в невыгодном положении, потому что он знает правду об этом деле. Я не хочу сказать, что к нему следует относиться снисходительно. Нет. Я просто хочу предупредить, чтобы вы разговаривали с ним вежливо, как со мной, если бы я сделал ошибку». Очень часто это помогает.

Необходимое взаимодействие. Мы наблюдаем за типичным допросом свидетеля, который проводит выставившая сторона. Свидетель сидит в кресле, сжимая подлокотники до судорог в пальцах. Потом скрещивает на груди руки, чтобы защититься от стрел адвоката. Тот задает первый вопрос:

— Назовите свое имя.

(Разве это дружелюбный подход?)

— Джон Пикок.

Адвокат заглядывает в свои записи и задает следующий вопрос:

— Где вы проживаете?

— Бродвей, 26.

Адвокат все еще смотрит в записи в поисках следующего вопроса. Похоже, его так же невозможно разлучить с его бумагами, как сиамских близнецов друг с другом.

— Итак, где вы были в ночь события?

— В Нью-Джерси, в гостях у сестры.

— Что вы увидели в доме сестры в ночь события?

Допрос продолжается, адвокат привязан к своим записям и не слушает, что говорит свидетель, потому что не может одновременно читать и слушать.

Итак, необходимое взаимодействие между адвокатом и свидетелем было разрушено адвокатом. Если ему не интересен свидетель, почему он должен интересовать присяжных? Если он не слушает свидетеля, почему это должны делать присяжные? Между адвокатом и свидетелем ничего не происходит. С точки зрения свидетеля, адвокат его предал.

Помню, как я участвовал в ночном ток-шоу у одного известного телеведущего. Он недавно начал свою карьеру и, наверное, нервничал так же, как я. Он задавал мне вопросы, зная, что камера будет показывать меня, а сам в это время пользовался случаем, чтобы прочитать следующий вопрос. Но я-то предположительно должен был отвечать ему, а не его макушке. Вряд ли можно найти вдохновение в макушке телеведущего.

С другой стороны, Ларри Кинг, ветеран ток-шоу, лучший в стране интервьюер, когда задает вопрос, смотрит мне в глаза. Я знаю, что ему важен ответ. Он слушает и задает следующий вопрос, в зависимости от того, что отвечаю я. Свидетель и интервьюер могут добиться лучших результатов, только когда используется необходимое взаимодействие. А если Кинг смотрит в свои записи, что он и делает время от времени, он ждет, пока я полностью закончу отвечать на его вопрос. И только потом опять заглядывает в записи, чтобы перейти к следующей теме.

Необходимое взаимодействие существует между всеми сторонами в зале суда. Нам нужно, чтобы присяжные тоже были вовлечены в допрос, — особенно присяжные. Поэтому он может идти, например, следующим образом.

«Итак, мистер Пикок, расскажите присяжным, что сейчас происходит». Задавая вопрос, смотрим в глаза свидетелю и делаем жест рукой от него к присяжным, чтобы он, отвечая, повернулся к ним. Время от времени предваряем вопрос фразой «Расскажите присяжным о…». В соответствующих моментах нужно привлекать судью. «Объясните его чести…» Я даже включал оппонентов в допрос словами «Расскажите мистеру Джонсу, который сидит вот за тем столом, что вы видели в действительности». Такой вопрос предназначен для того, чтобы опровергнуть ранее сказанное оппонентом, например, во вступительном заявлении. Цель заключается в том, чтобы привлечь к допросу все стороны в судебном заседании. Не забывайте никого. И помните, что, если не включите хотя бы одного присяжного, он скорее всего не включит в вердикт вас.

Обязательно слушайте, что говорит свидетель! Нужно спрашивать себя, что именно он хотел сказать. Мне приходилось наблюдать, как адвокаты позволяют завести себя в дремучие дебри, из которых они иногда не находят выхода. Нужно слушать внимательно, чтобы поправить свидетеля, если тот сбивается с пути как заблудившийся щенок. Кроме того, нужно слушать, чтобы понять, что может иметь в виду свидетель или что скрывается за его словами.

Представление драмы: кого вызвать первым. В гражданском деле я часто сразу кидаюсь в драку. Именно я, истец, несу на себе бремя доказательства. Для меня нет лучшей тактики, чем лобовая атака, но она должна быть милосердной и справедливой. Она не должна быть воинственной и агрессивной, потому что в тот момент, когда мы начинаем диктовать свои правила и запугивать, ситуация в корне меняется.

Присяжные только что выслушали вступительные речи обеих сторон. Кто прав, а кто виноват? Присяжные ждут, чтобы это определить. Вызывая первым свидетеля противной стороны на хорошо продуманный перекрестный допрос, мы делаем огромный шаг к победе. Часто адвокат противной стороны не находит времени, чтобы подготовить свидетеля. Поэтому он в замешательстве и выходит на свидетельское место в панике.

Мне нужно, чтобы порядок вызова свидетелей позволил убедительно восстановить логическую последовательность событий. Точно так же, как мы не можем изложить историю полностью в одном предложении, историю нашего дела нельзя ограничить одним свидетелем. Она уже рассказана во вступительной речи. Порядок вызова свидетелей должен дополнять ее.

В гражданском деле рассказ обычно сводится к тому, как счастливый, здоровый человек, который однажды испытал на себе преступную небрежность ответчика, был искалечен или убит. Очень поучителен драматический формат кинофильмов. Мы замечаем, что режиссер хочет, чтобы мы полюбили главного героя до того, как на него обрушатся ужасные события. Если он нам не нравится, фильм потерпит провал, что бы ни происходило дальше с главным героем. У героев есть роль: ими должны восхищаться, даже влюбляться в них. У злодеев тоже есть роль: их должны отвергать и даже ненавидеть. По такой схеме строится большинство драматических произведений. Если нам не нравится герой или мы не хотим, чтобы на него свалились всевозможные беды, это не драма и наше дело в суде развалится.

Учитывая все это, режиссер фильма показывает, как герой возвращается с работы в свой маленький домик, дарит жене нежный поцелуй и играет с детьми, прежде чем уложить их спать. Режиссер рисует его как очень хорошего человека. Возможно, нам захочется стать таким же, как он. Мы видим, как он борется с бесчисленными трудностями, как его отвергают или презирают за героическую позицию. Нам хочется, чтобы он победил. Драматический конфликт всегда заключается в противостоянии героя, с которым мы отождествляем себя, и силами зла, которые должны победить. В кино мы становимся героем, испытывая его страх, который становится нашим страхом. А драма разворачивается шаг за шагом, точно так же, как в зале суда мы вызываем свидетеля за свидетелем, пока не достигаем кульминационной точки.

Нам нравятся фильмы со счастливым концом. В гражданском деле истец был искалечен или убит. Увечья, от которых он страдает, серьезные и шокирующие. В уголовном деле ни в чем не виновному клиенту предъявляют обвинение в ужасном злодеянии, ему грозят длительный срок или смертная казнь. Но у режиссера есть власть завершить историю счастливым концом, чтобы зрители вышли из кинотеатра вдохновленные, в хорошем настроении. Наша история в зале суда тоже может иметь счастливый конец. В гражданском деле присяжные могут добиться справедливости в виде денежной компенсации истцу за увечья или потерю любимого человека. В уголовном деле счастливый конец — это признание присяжными невиновности обвиняемого. Но этого не случится, если мы не сделаем из нашего клиента героя.

Вспомните старую поговорку: «Героями не рождаются, ими становятся». Мы создаем своего героя с самого начала. Мы рассказали историю присяжным во вступительной речи, в которой наш герой изображен как человек, которого мы, его адвокаты, любим, и наша любовь передается присяжным. Теперь, когда мы вызываем свидетелей, то слышим, как они говорят о нем как об очень хорошем человеке. Если он страдал от каких-либо жизненных неприятностей, мы представляем их. Он, как и мы, не идеален, но мы понимаем его и хотим, чтобы он выиграл. Поэтому сценарий вызова свидетелей для изложения ими своих историй обычно уже написан.

В гражданском деле о взыскании убытков, когда истец ужасно покалечен, можно начать с вызова друга или члена семьи истца, чтобы тот объяснил присяжным, каким человеком был потерпевший до несчастного случая. Мы покажем его счастливым, заботливым, преданным главой семьи и хорошим работником. Возможно, мы вызовем его бывшего начальника или коллегу или пригласим ребенка, чтобы тот показал, каким был отец до увечья, рассказал, как они играли и разговаривали. (Можно вызвать этого ребенка позже, чтобы он рассказал, что все изменилось, что отец больше не может ездить на рыбалку, плавать, выходить на бейсбольное поле и учить его броскам и приемам.)

После создания героя переходим к сцене события, когда он получил увечье. Может быть, мы вызовем на свидетельское место его жену, чтобы она рассказала, как утром он с ней попрощался, не зная, что его ждет впереди. (И опять, как в случае с ребенком, можно еще раз вызвать жену позднее.) Свидетели дадут показания об обстоятельствах трагедии. Мы воссоздадим преступные действия ответчика, сцену, травму, боль и факты, окружающие этот несчастный случай, который можно было предотвратить.

Вероятно, в конце заседания мы вызовем на свидетельское место нашего клиента и специалистов-травматологов. Мы не станем слишком усердствовать, выставляя напоказ телесные повреждения клиента, поскольку люди способны привыкнуть к боли других, чтобы не страдать самим от зеркальной боли. Мы покажем ампутированную конечность человека, потерявшего ногу, или засвидетельствуем нетрудоспособность потерпевшего от мозговой травмы, или полную беспомощность паралитика. Но намеренное афиширование этих ужасов может оставить у присяжных впечатление, что их эмоциями манипулируют, и тогда последует обратная реакция. Люди не любят, чтобы их использовали в своих целях. Нам нравятся герои, которые пытаются улыбаться, несмотря на полученные увечья. Нам хочется прийти на помощь тем, кто с достоинством встретил несправедливую к ним судьбу. Мы, как и присяжные, хотим стать выше судьбы, чтобы восторжествовала справедливость. В конце концов, воздаяния требует не клиент, а адвокат.

Для непрофессионалов: допрос свидетеля выставившей стороной и использование его показаний вне зала суда. Как мы убедились, вызов свидетеля для поддержки нашей истории не ограничивается залом суда. На совещании по сбыту, когда нужно узнать о состоянии дел, мы просим рассказать об этом торгового агента. Если на заводе есть некий сбой в производственном процессе, руководство хочет знать об этом из первых рук и вызывает рабочего. На совещании муниципального совета, если встает вопрос об изменении границ района, сторонник такого изменения может попросить соседа встать и выступить в его защиту. На совещании наблюдательного совета больницы врач может вызывать больного, чей диагноз не удается установить, чтобы доказать необходимость покупки нового оборудования. Свидетельские показания на внесудебных слушаниях являются мощным инструментом в представлении дела. Можно привести пример служащего, который в разговоре с начальником просит выслушать коллегу, чтобы тот подтвердил увеличение рабочей нагрузки и ответственности, требующих повышения заработной платы. Эта история убедительнее прозвучит, если ее расскажет коллега, а не сам человек, ищущий прибавки к жалованью.

Мы уже раскрыли свою историю. Рассказали ее во вступительной речи. Теперь вызовем свидетелей, поддерживающих нашу историю, и постараемся помнить о том, что обсуждавшиеся принципы, идеи и методы презентации своих свидетелей в суде применяются в большинстве случаев во внесудебной практике.

14. Выявление скрытой истины: перекрестный допрос

Перекрестный допрос — лучший способ выяснить полную правду. В старых телевизионных фильмах мы видим, как великий Перри Мейсон проводит перекрестный допрос, в заключение которого свидетель вскакивает с криком «Да, я это сделал!», а также яркие современные варианты этого сценария — занимательные, но нереальные. И суд, и публика считают удачный перекрестный допрос достижением, достойным звания великого адвоката. Об этом написаны целые библиотеки. Каждый молодой юрист горит желанием прославиться умением проводить перекрестные допросы и таким образом стать великим адвокатом.

Слова свидетеля темны и обманчивы, они лживы если не полностью, то наполовину, поэтому их следует разоблачить. И тут появляется великий адвокат. От него не утаить правды. Он не оставит нераскрытым ни один факт. Но за пятьдесят лет практики я еще ни разу не испытал «эффект Перри Мейсона» (когда дающий показания свидетель, громко рыдая, признается во всех грехах), и это говорит не столько о моем неумении проводить перекрестные допросы, сколько о мифах вокруг них.

Действительно, перекрестный допрос является инструментом, с помощью которого можно докопаться до истины. Его отсутствие в процессе рассказа полной истории очевидно, поскольку общественное мнение заранее выносит приговор обвиняемому на основе неоспоримых голословных заявлений обвинения, которые постоянно появляются в средствах массовой информации. До судебного разбирательства (за исключением предварительного слушания, по существу формального) у защиты нет возможности допросить так называемых свидетелей, которые якобы поддерживают пресс-релизы прокуратуры. К началу судебного процесса большинство присяжных так долго подвергались воздействию точки зрения обвинения, что сами становятся наполовину обвинителями, жадно ожидая момента, когда смогут повесить виновного. Перекрестный допрос остается единственным и лучшим оружием, которое еще не отняли у суда присяжных.

Перекрестный допрос вне зала суда. Принципы перекрестного допроса, которые я предлагаю адвокатам, применимы ко многим ситуациям вне зала суда, и непрофессионалу следует внимательно прочитать эти разделы. Хотя часто перекрестный допрос нельзя проводить в обычной, внесудебной обстановке, тем не менее, кое-что узнав о нем, мы можем научиться влиять на враждебно настроенных людей. То, чему мы научимся, может оказаться полезным, если нас вызывает на ковер начальник или старший руководитель или если мы сами проводим перекрестный допрос с целью добраться до сути вещей. Ниже в этой главе мы встретимся с примерами того, как полученные знания можно применить вне зала суда.

Миф о божественном искусстве перекрестного допроса. Чтобы поддержать свой статус, так называемые специалисты обычно намекают, что перекрестный допрос — почти непостижимое искусство, доступное только избранным, но никак не простым смертным, если, разумеется, они не потратят огромное количество времени (и денег тоже), посещая их курсы, читая их книги и слушая их записи. Нас уверяют, что в отсутствие руководящих указаний «специалистов» обычный адвокат не может умело провести перекрестный допрос, яркие примеры чего можно видеть почти на каждом судебном заседании.

Мне редко попадались адвокаты, умеющие вести перекрестные допросы, хотя многие из них занимались этим так называемым искусством с того момента, как имели несчастье закончить юридическую школу. При этом никто из них не знал базовых, простейших принципов перекрестного допроса, потому что им говорили, что он для них недостижим. Но я открою секрет, хранящийся за семью замками: любой человек за пять минут может научиться успешному ведению перекрестного допроса.

Что такое перекрестный допрос. Перекрестный допрос — это всего лишь изложение истории, но в другой форме. Это метод, с помощью которого мы рассказываем свою историю присяжным устами свидетеля противной стороны и одновременно проверяем достоверность истории свидетеля по сравнению с нашей. Стандартные вопросы при перекрестном допросе должны содержать две части: утверждение, поддерживающее нашу историю с помощью показаний этого свидетеля (например: «Насколько вам известно, полицейский Джонс, никто не мог связать этот пистолет с мистером Макинтошем…»), за которым следует обязательная вторая часть: («…ведь это правда?»). Обратите внимание: сам по себе вопрос прост («Не правда ли?»). Утверждение может быть правдивым или ложным.

В основном перекрестный допрос не более чем тест «правда — ложь» в отношении свидетеля, в ходе которого наша история — вопрос за вопросом — рассказывается свидетелю. Не важно, ответит свидетель «да» или «нет». Важно рассказать историю — определить, говорит ли свидетель правду, когда отрицает наши утверждения, — дело присяжных. Если взять каждое отдельное утверждение в ходе перекрестного допроса и объединить их, мы получим нашу историю в той ее части, которая касается данного свидетеля.

Поэтому, если перекрестный допрос является методом, с помощью которого мы рассказываем свою историю и проверяем ее на достоверность, очень важно знать, что рассказывать. Я каждый день вижу выходящих на подиум адвокатов, готовых продемонстрировать высокое искусство допроса, подвергая сомнению каждое слово бедняги свидетеля. Испытывая страстное желание драматизировать события, они атакуют свидетеля абсолютно неуместными вопросами, например: «Итак, мистер Эплби, вы утверждаете, что он носил синий галстук, в то время как на нем был красный?» Однако полностью забыта или (что еще хуже) просто не учитывается та часть истории, которую нужно рассказать, прибегая к помощи этого свидетеля, или та история, которую этот свидетель, по нашему мнению, должен изложить вместо представленного присяжным вымысла.

Раскрытие истории, которую нужно рассказать, прибегая к помощи свидетеля. Для многих наиболее сложным при подготовке перекрестного допроса является раскрытие истории, которую нужно рассказать, прибегая к помощи свидетеля. Тем не менее это может оказаться самой легкой задачей. Например, свидетель, помощник шерифа, которого мы назовем Браун, говорит присяжным, что обвиняемый, шестнадцатилетний Джимми Макинтош, признался в убийстве, и предъявляет документ, якобы являющийся письменным признанием Джимми. Заместитель шерифа утверждает, что зачитал Джимми его права перед тем, как получить признание и подписать документ.

Джимми не способен много рассказать. У него серьезные нарушения обучаемости. От его матери мы знаем, что он не ходил в школу со второго класса.

Он не умеет ни читать, ни писать и находится дома с матерью, потому что не может о себе позаботиться, а в тот вечер, когда произошло преступление, Джимми шел в магазин за хлебом, консервированными бобами и другими продуктами. Во время ареста у него в кармане нашли список продуктов, составленный матерью.

Перестрелка и убийство полицейского произошли в баре, недалеко от продовольственного магазина. От Джимми мы узнали, что полицейские попросили его подойти, как только он попался им на глаза. Джимми не отличается красноречием.

— Я испугался и убежал. Я ни в кого не стрелял. У меня нет пистолета. Они сказали мне: «Подпиши — и можешь идти домой, иначе окажешься на электрическом стуле».

Это все, чего мы смогли добиться от мальчика, лишенного элементарных интеллектуальных способностей.

От матери мы знаем, что Джимми живет с тринадцатью своими братьями и сестрами, у большинства из которых случались проблемы с законом, и что полицейские называют эту семью «бандой Макинтош» и готовы арестовать всех, начиная с родителей и кончая самыми маленькими детьми. Их считают преступниками, которых нужно уничтожить ради благополучия местной общины. Мать Джимми утверждает, что один из помощников шерифа однажды сказал, что от Макинтошей нужно избавляться, как от крыс.

Основы перекрестного допроса. Как только раскрыта история, которую нужно рассказать при помощи свидетеля, помощника шерифа Брауна, мы можем просто излагать ее — предложение за предложением — с прикрепленным вопросом «…не правда ли?». В этом случае перекрестный допрос будет звучать примерно так:

«Помощник шерифа Браун, вы прежде были знакомы с семьей Макинтош, не правда ли?»

— «Да. Я знаю эту семью».

— «Вы знаете, что у Джимми Макинтоша тринадцать братьев и сестер?»

— «Что-то вроде этого».

— «И часто в офисе шерифа в разговоре называли эту семью „бандой Макинтош“, не правда ли?»

— «Я слышал, что ее так называли». (Он великодушен.)

«Вы слышали, что некоторые ваши коллеги шутили, что семью Макинтош нужно уменьшить как можно скорее, не правда ли?»

— «Нет, я этого не слышал».

— «Вы слышали, что полицейские в отделе говорили, будто бы семья Макинтош является источником постоянных неприятностей?»

— «Я знаю, что у них были проблемы с законом».

— «Вы слышали, как ваши коллеги говорили, что эта семья размножается быстрее, чем ее членов успевают отправлять в тюрьму, не правда ли?»

(Подано возражение на основании того, что это показания с чужих слов, не относящиеся к делу. Поддержано судьей.)

«Отношение к семье Макинтош таково, что их поголовно считают преступниками, которых следует по одному изолировать от общества при первой же возможности, не правда ли?»

(Возражение по причине того, что это заявление необоснованно. Возражение принято.)

«Даже вы говорили, что, если кто-то из Макинтошей выходит на улицу, начинаются неприятности, не так ли?»

— «Я этого не говорил». (Нам все равно, признается он или нет.)

«Вам известно, что Джимми не ходил в школу со второго класса?»

— «Я слышал об этом в ходе расследования».

— «А вам известно, что у него имеются серьезные нарушения обучаемости?»

— «Лично я этого не знал».

— «Вам известно, что он не умеет ни читать, ни писать, не правда ли?»

— «Так мне говорили».

— «Но он может поставить свою подпись?»

— «Да».

— «Вам также известно, что он сидит дома с матерью, не так ли?»

— «Об этом я не знаю. Не знаю, как он проводит время».

— «Сколько лет вы служите на этом участке?»

— «Четыре года».

— «До этого вы никогда не арестовывали этого мальчика, не правда ли?»

— «Нет».

— «Вы никогда до этого не видели Джимми на улице, не так ли?»

— «Не знаю. Может быть, видел».

— «В ходе расследования вы выяснили, что Джимми выходит, только когда мать посылает его за чем-либо, не правда ли?»

— «Откуда мне это знать?» (Мы не отвечаем на вопросы. Мы их задаем.)

«В день убийства, когда вы арестовали мальчика, у него был список продуктов, который дала мать, не так ли?»

— «Да. У него был список».

— «Этот список является уликой номер один?»

— «Да». (Улика показана помощнику шерифа и присяжным, предъявлена суду и принята им в качестве вещественного доказательства.)

«Перестрелка произошла по соседству с магазином „Рынок Милли“?»

— «Да».

— «Напротив заведения „Бар Пипа“?»

— «Да».

— «Никто, по вашим сведениям, не видел Джимми в баре или напротив него?»

— «Не знаю». (Он не отвечает на вопрос, и мы не требуем ответа. Мы знаем, чего добиваемся.)

«Когда вы приехали на место преступления, то увидели там Джимми, не правда ли?»

— «Да. Мы с помощником шерифа Джонсом увидели его и попросили подойти, а он повернулся и побежал».

— «Вы за ним погнались?»

— «Да, погнались».

— «Когда вы его поймали, он был напуган, не правда ли?»

— «Я бы не сказал».

— «Вы поймали его, бросили на стену и сказали: „Все, парень, ты убил полицейского. Где пистолет“?»

— «Что-то вроде этого».

— «У него не было пистолета?»

— «Нет. Но он, возможно, выбросил его, когда убегал. Мы бежали за ним два квартала, он все время нырял в переулки».

— «Вы ведь обыскали его в поисках оружия?» — «Да». — «И не нашли, не так ли?»

— «Нет».

— «Ни один свидетель не видел так называемой перестрелки, в которой участвовал этот мальчик, не правда ли?»

— «Мы не нашли ни одного».

— «Поэтому забрали его и начали допрашивать?»

Пришла очередь задать неприятные вопросы копам, которые допрашивали мальчика. Мы будем задавать их в открытом судебном заседании, когда судья наблюдает за тем, чтобы допрос происходил по закону, — вряд ли справедливая процедура, учитывая их обращение с ребенком. Этот момент можно сделать очевидным следующим образом:

«Я собираюсь продолжить допрос, но мои вопросы задаются в присутствии его чести и ваших адвокатов, чтобы они соответствовали требованиям закона. Вы позвонили матери Джимми, прежде чем допрашивать его?»

— «Нет».

— «Ей было известно о том, что его допрашивают?»

— «Не знаю». (Наш допрос стенографирует судебный секретарь.)

«А вы предприняли какие-нибудь усилия, чтобы запротоколировать допрос Джимми?»

— «Нет. Он просто признался».

— «Вы окружены адвокатами, защищающими ваши права, на заседании присутствует судья Льюис, чтобы убедиться, что мои вопросы не выходят за рамки закона. Вы попытались как-нибудь предоставить такую же правовую защиту для Джимми, прежде чем начали его допрашивать?»

— «Вряд ли».

— «Вы сказали Джимми, что он может попасть на электрический стул, если не скажет то, что вам хотелось услышать, не так ли?»

— «Нет, мы ничего такого не говорили».

— «А если Джимми скажет, что говорили, вы все еще будете это отрицать?» (Защита возражает против этого вопроса, и возражение принимается.)

«И вы сказали Джимми, что, если он не подпишет бумагу, которую перед ним положили, он никогда не сможет вернуться домой к матери, не правда ли?»

— «Нет, неправда». (Мы с присяжными знаем, что свидетель не признается в этом, даже если знает, что это правда.)

«Мальчик не умеет читать, не так ли?»

— «Не знаю».

— «Вы прочитали ему его признание?»

— «Нет».

— «Он прочитал его?»

— «У него была возможность прочитать. Наверное, он так и сделал».

— «Вы ведь не пытались узнать, прочитал ли мальчик свое признание?»

— «Он его подписал».

— «Вы пообещали, что если он подпишет признание, то может пойти домой к матери, не правда ли?»

— «Нет, неправда».

— «А если подпишет, вы не посадите его на электрический стул, так ведь?»

Мы рассказали свою историю предложение за предложением, добавляя лишь слова «не правда ли?». Не важно, что отвечает свидетель, пока наша история честная и основывается на фактах дела, какими их знаем мы, или на выводах, которые можно сделать из принятых судом улик. Чья история является правдой, должны решать присяжные: будет ли это история помощника шерифа Брауна, рассказанная на допросе свидетеля выставившей его стороной, или другая история, изложенная на перекрестном допросе. Как мы видим, перекрестный допрос стал механизмом, с помощью которого мы рассказываем свою историю с помощью свидетеля противной стороны.

Два основных типа перекрестного допроса. Хотя существует много других вариантов методик перекрестного допроса, мы коснемся двух основных способов, преследующих разные цели.

1. Контролируемый перекрестный допрос. Этот метод предназначен для того, чтобы удержать свидетеля в жестких рамках. Он требует от него ответа — по одному на каждый вопрос — относительно одного и только одного факта, так чтобы свидетель шел по определенному пути к выводу, который нужен адвокату.

Представим себе дело, в котором двое полицейских, Смит и Джонс, входят в дом, отвечая на вызов женщины, которая пожаловалась, что муж угрожает ее убить. Мужа находят мертвым. Мы полагаем, что один из полицейских, Смит, среагировал на угрозу слишком остро и застрелил безоружного мужчину, после чего подложил под труп «лишний» пистолет, как его называют в полиции. Рассматривается иск против города и полиции вдовы, требующей возмещения убытков, нанесенных смертью мужа в результате неправомерных действий.

В отсутствие тщательно контролируемого запроса показания Смита в обобщенном виде могут звучать следующим образом: «Мы подъехали к дому, откуда получили вызов. Женщина сказала, что пьяный муж угрожал убить ее. Мы вошли в дом, и из спальни выскочил мужчина. Он был с оружием, поэтому Смит, действуя в порядке самозащиты, застрелил его».

При контролируемом перекрестном допросе каждый вопрос, касающийся одного и только одного факта, тщательно продуман и требует ответа «да» или «нет». Допустим, мы рассматриваем один из фактов, изложенных в полицейском отчете о происшествии:

«„Полицейский Джонс, 23 июня 2003 года вы находились по адресу Парк-плейс, 35, не так ли?“

— „Да“.

— „Примерно в двенадцать ночи?“

— „Да“.

— „Вас вызвали туда вместе с полицейским Генри Смитом, не правда ли?“

— „Да“.

— „Вы вошли в дом, не так ли?“

— „Да“.

— „Когда вы входили в дом, полицейский Смит шел перед вами?“

— „Да“.

— „А когда он вошел, вы услышали выстрелы?“

— „Да“.

— „Вы входили через переднюю комнату?“

— „Да“.

— „Когда вы вошли в переднюю комнату, то увидели покойного?“

— „Да“.

— „Он лежал на полу?“

— „Да“.

— „Лицом вниз?“

— „Да“.

— „Он истекал кровью?“

— „Да“.

— „Он казался мертвым?“

— „Да“.

— „Вы, разумеется, были возбуждены и взволнованны?“

— „Да“.

— „Это правда, что вы не осмотрели покойного в ту же минуту, как вошли в дом?“

— „Да“.

— „Полицейский Смит приказал вам проверить кухню?“

— „Да“.

— „Чтобы посмотреть, нет ли в доме кого-нибудь еще?“

— „Да“.

— „А полицейский Смит сказал, что проверит спальню?“

— „Да“.

— „Вы убедились, что в кухне никого нет?“

— „Да“.

— „Потом вы вернулись в гостиную, где лежал покойный?“

— „Да“.

— „Вы не видели полицейского Смита, пока были на кухне?“

— „Нет“.

— „Когда вы вернулись из кухни, то посмотрели на покойного?“

— „Да“.

— „Вы увидели оружие, представленное вещественным доказательством номер двадцать три, именно в тот момент?“ (Вещественное доказательство представляет собой фотографию оружия, почти полностью скрытого телом покойного, с правой стороны, на месте, где он предположительно упал.)

„Нет, я увидел оружие, когда вошел через переднюю дверь“».

На перекрестном допросе этого свидетеля мы не можем доказать ничего больше в поддержку нашей версии, что полицейские застрелили безоружного человека и подбросили «лишний» пистолет туда, где он изображен на фотографии. Мы можем лишь поддержать свою версию дела, добавив еще пару вопросов:

«Вы знали, что полицейский Смит носит с собой „лишний“ пистолет, не правда ли?»

— «Нет, я этого не знал».

— «Вы ведь слышали, как он говорил об этом?»

— «Нет».

Другие свидетели уже показали, что Смит хвастался, будто носит с собой «лишний» пистолет — «на случай, если нужно будет застрелить какого-нибудь ублюдка», как он изящно выразился.

В этом случае контролируемый перекрестный допрос мешает свидетелю рассуждать и давать уклончивые ответы. Каждый тщательно сформулированный вопрос требует ответа «да» или «нет», и, даже если на последние два вопроса свидетель дал отрицательный ответ, присяжные будут решать, прикрывал ли он Смита и должен ли был в действительности дать положительный ответ.

2. Сочувственный перекрестный допрос. Но есть другой вид перекрестного допроса, который может быстрее раскрыть истину и послужить нашему делу. В этом случае мы излагаем свою историю с помощью наводящих вопросов, не пытаясь спорить со свидетелем и не слишком беспокоясь о его ответах. Полицейские — это наши партнеры. Против них возбудили иск заодно с городом. Их дальнейшая карьера зависит от исхода дела. Если они и подложили «лишний» пистолет под тело покойного, чтобы оправдать себя, никто из них не признается в этом под присягой или без присяги и никакой тщательно продуманный перекрестный допрос не заставит их прошептать в раскаянии: «Да, мы подложили пистолет под этого парня».

Наша клиентка, вдова, нуждалась в защите. Она не хотела остаться вдовой. Она имела право на защиту полиции от пьяного мужа. Ей не нужен был мертвый супруг с подложенным под него пистолетом. Вдова знает наверняка, что у мужа не было пистолета. Он с неприязнью относился к огнестрельному оружию и был сторонником контроля над ним.

Как мы знаем, цель перекрестного допроса — проверить добросовестно разработанную теорию одной стороны, сопоставив ее с показаниями свидетеля другой стороны. Какой из них нужно верить? Свидетель изложил свою историю на допросе выставившей стороной. Он агрессивно и даже враждебно относится к идее, что пистолет подбросили. Его история правдоподобна и соответствует полицейскому отчету о происшествии. Он хорошо подготовился к допросу. Здесь не за что зацепиться, и, если нам нельзя ничего сделать, кроме как задавать вопросы, которые позволят свидетелю повторить свою историю, лучше вообще не вызывать его на перекрестный допрос. Мы постоянно это видим: адвокат, не зная, какой вопрос задать и как пробить хоть небольшую брешь в истории свидетеля, встает и задает те же самые вопросы об очевидных фактах. Таким образом он только подтверждает версию свидетеля и убеждает присяжных, что она правдива, хотя может быть хорошо подготовленной фальсификацией.

Нашей тактикой будет перекрестный допрос (я называю его «сочувственным»), который учитывает тот факт, что свидетель является честным, приличным человеком, стоящим перед моральным выбором. Нам нужно понять его и поговорить с ним таким образом, чтобы он не мог говорить сам за себя. Ключевым моментом является понимание того, что грозит полицейскому, и представление его присяжным как человека, перед которым стоит неразрешимая дилемма.

Нахождение фактов для сочувственного допроса. Если невозможно прибегнуть к помощи специалиста по психодраме, мы можем просто представить себя на месте полицейского Джонса. Мы задаем себе вопрос, каково быть полицейским, на глазах которого убивают безоружного человека. Его вызвали, чтобы уладить домашнюю ссору, но вместо этого он стал свидетелем убийства. Какое эмоциональное потрясение должен испытать этот полицейский, понимая, что они, служители закона, не только не выполнили свой долг, но убили невиновного человека! Зная о нескольких месяцах трезвых размышлений в ожидании рассмотрения дела в суде, о кошмарах, посещавших его по ночам, о беспокойстве по поводу своей работы, репутации и, возможно, о свободе, разве можем мы обвинять этого полицейского за его позицию, даже если его свидетельство было ложным?

Они не собирались никого убивать. Кроме того, они приятели. Они поддерживали друг друга во многих рискованных ситуациях. Но эта ситуация в зале суда — самая опасная за всю карьеру этих полицейских, поскольку они не могут контролировать ее последствия и не имеют другого выбора, кроме безоговорочной поддержки своей версии. Никто не сможет доказать, что это ложь. В доме никого не было, кроме них и, разумеется, вдовы. Естественно, она будет доказывать, что покойный супруг был безоружным, а ватага друзей в суде станет утверждать, будто покойный ненавидел огнестрельное оружие и, конечно же, пистолет не был зарегистрирован на него, но жена постарается получить уйму денег за смерть мужа и попросит друзей поддержать ее иск.

Мы побывали на месте свидетеля. Если мы сыграем роль Джонса, а позже — Смита, то без труда поймем дилемму, которую приходится решать Джонсу. Можно легко добраться до сути истории, обсудив ее за чашкой кофе с другом (назовем его Робом). Наш разговор может выглядеть следующим образом. «Роб, будь я Джонсом, я, наверное, думал бы так: „В этом деле нужно придерживаться версии Смита, хотя мне очень не нравится идея подделать отчет. Если подделка обнаружится, мне конец“». «Да, — отзывается Роб, — но ты обязан оставаться лояльным к своему напарнику. Кроме того, в полиции имеется неписаный закон: цель оправдывает средства. Если тебе приходится делать такой выбор, то ложь, пусть ты и ненавидишь ее, в данном случае является лучшим выходом». «Точно, — говорим мы, — и если ты не можешь положиться на напарника в любой ситуации, то эта работа становится для тебя слишком опасной». Потом можем спросить Роба: «О чем, по-твоему, разговаривали Смит с Джонсом перед судом?» — «Ну, — может ответить Роб, — Смит скорее всего сказал Джонсу, что им нужно держаться вместе и настаивать на одной версии случившегося. А потом они повторяют для себя свои истории».

Из нескольких сцен, которые мы обнаружим, большая часть истинной истории могла бы остаться незамеченной и непонятой умом, утопающим в массе отвлекающих моментов и подробностей, которые окружают нас в каждом деле.

Но мы воспользуемся психодрамой, например, воссоздающей саму сцену. Здесь окажется незаменимым специалист по психодраме, однако эту роль может выполнить тот, кто знаком с процессом психодраматической постановки. У нас должен быть адвокат, ведущий перекрестный допрос Джонса, и он же будет играть его роль и время от времени роль Смита, чтобы сам адвокат уяснил, что представляют собой эти люди и какая дилемма стоит перед ними. Кто-то по мере необходимости станет играть роль Смита.

Режиссер этой драмы просит Джонса (адвоката, который будет вести перекрестный допрос) исполнить монолог. Он говорит Джонсу:

— Вы только что стали свидетелем того, как ваш напарник застрелил человека. Что вы думаете?

Джонс отвечает:

— Боже мой, бедняга мертв. Я вижу дырку в его груди и струящуюся кровь. Он не дышит. У нас крупные неприятности. Я напуган.

— Что вы видите и слышите?

Женщина кричит:

— Вы его убили! Вы его убили! — (Мы знаем это от женщины.) Она бьет Смита кулаками. Он все еще держит в руке пистолет. Смит говорит, чтобы я увел ее на кухню и посмотрел, нет ли там кого-нибудь еще, а он собирается проверить спальню. Я приказываю женщине оставаться на кухне, потом возвращаюсь и вижу, что из-под тела виден пистолет.

— Вы разговариваете со Смитом?

— Да.

— Давайте послушаем этот разговор.

Джонс (наш адвокат) и Смит (помощник, играющий его роль) поворачиваются друг к другу.

— Господи, Смит! Какого черта? — спрашивает Джонс.

— Я думал, что у этого ублюдка в руках пистолет, — отвечает Смит.

Теперь режиссер просит адвоката, играющего роль Джонса, и помощника, играющего роль Смита, поменяться ролями. Они также физически меняются местами. Мы спрашиваем Смита:

— Что вы думаете, полицейский Смит?

— Я думаю, что попал в переделку. Мне показалось, что у парня пистолет. В меня и раньше стреляли (этот факт взят из показаний Смита), поэтому я не хочу, чтобы это повторилось. Думаю, что должен как-то поправить дело, иначе мне конец.

Мы просим участников вновь поменяться ролями и местами, чтобы адвокат опять играл роль Джонса.

— Ты подложил ему пистолет, так ведь, Смит? — говорит Джонс.

Они опять меняются ролями и местами.

— У меня не было выбора, — отвечает Смит. — Ты должен мне помочь в этом, Джонс.

Снова и снова исполнители меняются ролями и местами — адвокат играет роль то Смита, то Джонса, и это помогает ему лучше понять суть дела.

Мы спрашиваем адвоката в роли Джонса:

— Что вы думаете?

— Я думаю, что нужно поддержать Смита, будь он прав или не прав. Если он попадется, я, возможно, попадусь вместе с ним. Ведь он мой напарник. Мужчина должен делать то, что должен.

Мы открыли для себя перекрестный допрос, который можем провести. Как у адвокатов, ведущих его, у нас нет морального права задавать вопросы, на которые мы получим заведомо неправдивые ответы. Но мы имеем право задавать добросовестные вопросы, ответы на которые можно вывести из фактов. Для этого перекрестного допроса мы выбираем тактику ведения с позиции Джонса. Это не конфликтующий подход, не угрожающий, враждебный или осуждающий. Он будет строиться на понимании и раскроет присяжным наш вариант событий, чтобы они сами могли сделать вывод, чья история правдивее.

Вот как может звучать сочувствующий перекрестный допрос:

«Полицейский Джонс, наверное, для вас это было не слишком приятное событие?»

— «Да, сэр».

— «Вы определенно не тот человек, который стреляет в безоружных граждан».

— «Так точно».

— «Поэтому смерть мистера Хансена, должно быть, сильно вас расстроила?»

— «Верно». — «Вы давно служите в полиции и имеете хорошую репутацию?»

— «Да».

— «И в этом случае вы не стреляли в мистера Хансена?»

— «Нет, не стрелял».

— «Это сделал ваш напарник, полицейский Смит?»

— «Да».

— «Он был вашим напарником несколько лет?»

— «Да».

— «Наверное, вы побывали с ним во многих переделках?»

— «Да, пару раз пришлось».

— «И для вас полицейский Смит больше чем напарник — он ваш друг?»

— «Да».

— «Вы верный друг?»

— «Да».

— «Вы никогда не предаете друзей, не так ли?»

— «Нет, сэр».

— «И частью неписаных правил полицейского является поддержать напарника, если он в беде, это правда?»

— «Ну да». (Он мог бы отрицать это, но присяжные и все остальные знают об этих правилах.)

«Полицейские часто попадают в опасные ситуации и даже рискуют жизнью?»

— «Да, это так».

— «Одна из таких ситуаций — прийти в незнакомое место, где тебя, возможно, поджидает не совсем нормальный человек, который может быть вооружен. Это правда?»

— «Да».

— «Полицейских специально учат не паниковать, быть спокойными, осторожными и внимательными в таких ситуациях, не так ли?»

— «Да».

— «Но полицейские все же остаются людьми. Несмотря на подготовку, они могут запаниковать и совершить ошибку?»

— «Наверное».

— «Полицейский Смит вошел в дом Хансенов впереди вас — он вошел первым?»

— «Да».

— «И конечно, вытащил оружие из кобуры?»

— «Да».

— «И вы тоже?»

— «Да».

— «Вы считали, что это опасная ситуация?»

— «Да. Звонившая сказала, что муж собирается убить ее».

— «Поэтому в крови заиграл адреналин, образно говоря?»

— «Можно и так сказать».

— «Ладно, но по крайней мере эта ситуация требовала от вас, скажем, достаточной настороженности». (Эта фраза говорит свидетелю, что мы пытаемся понять ситуацию, в которой он оказался.)

«Да».

— «А вас готовили к тому, чтобы защищаться от вооруженных субъектов?»

— «Да».

— «Поэтому когда вы услышали выстрел напарника, то, должно быть, были потрясены?»

— «Да. Я услышал, как он закричал: „Выходи оттуда!“ — а потом выстрелил».

— «Вы не видели мистера Хансена, когда он выходил из спальни?»

— «Нет».

— «И конечно, не видели его, когда в него стреляли?»

— «Нет».

— «Но вы говорите, что позже видели пистолет под его телом?»

— «Да, видел».

— «Должно быть, вы находились в очень опасной ситуации, полицейский Джонс. Я имею в виду, если бы полицейский Смит подложил пистолет под тело мистера Хансена, что бы вы сказали присяжным?» (Противная сторона возражает на основании того, что вопрос подразумевает факт, не присутствующий в вещественных доказательствах. Судья поддерживает возражение.)

«Вы, конечно, понимаете, что, если полицейский Смит застрелил невооруженного мистера Хансена, у вас двоих будут очень крупные неприятности?» — продолжаем мы.

«Ну, наверное».

— «Вы разговаривали с полицейским Смитом о „лишнем“ пистолете?»

— «Нет».

— «Вы слышали, как он разговаривал о „лишнем“ пистолете с другими людьми, не так ли?» (Основано на показаниях двух других свидетелей, которые слышали, как Джонс упоминал об этом.)

«Нет, не разговаривал».

— «Но разве вы не знали, что он носит с собой „лишний“ пистолет?»

— «Нет».

— «Расскажите, пожалуйста, присяжным, что такое „лишний“ пистолет».

— «Это незарегистрированное оружие, которое подбрасывается субъекту, если полицейский застрелил его по ошибке».

— «А идея заключается в том, чтобы убийство выглядело как самооборона, не так ли?»

— «Да».

— «Разумеется, вы не обыскивали полицейского Смита на предмет „лишнего“ пистолета, прежде чем войти в дом Хансенов?»

— «Конечно, нет».

— «Вы знали, что в полицейского Смита до этого уже стреляли?»

— «Да. Он мне рассказывал».

— «Это, наверное, очень страшно, когда в тебя стреляют, ведь так?»

— «Да, страшно».

— «В вас когда-нибудь стреляли?»

— «Нет».

— «А если у субъекта в руках оружие, то лучше выстрелить первым, а вопросы задавать потом?»

— «Может быть».

— «Вы говорили, что являетесь верным другом полицейского Смита».

— «Да».

— «Если бы он совершил ошибку и застрелил мистера Хансена, вы бы никогда не сказали, что он подложил покойному „лишний“ пистолет, не правда ли?»

(Противная сторона возражает. Суд принимает возражение.)

«Полицейские должны поддерживать друг друга?»

— «Если они действуют честно, то да, должны».

— «Эта ситуация могла сильно повлиять на вас. Вы доложили бы начальству, если бы полицейский Смит по ошибке застрелил мистера Хансена, а потом подложил покойному пистолет?»

— «Да, доложил бы». (Поверят ли этому присяжные?)

«Вы разговаривали с полицейским Смитом до того, как занять свидетельское место?»

— «Да».

— «Когда состоялся этот разговор?»

— «На прошлой неделе».

— «Где?»

— «В „Мясном ресторане Джейсона“».

— «Расплачивался он?»

— «Да. Это была его очередь расплачиваться».

— «Он говорил вам, какие показания собирается давать?»

— «Нет».

— «Вы никогда не обсуждали его или ваши показания?»

— «Нет». (Поверят ли этому присяжные?)

«Вам важно, чтобы его и ваши показания совпали?»

— «Не думал об этом».

— «Вам хочется, чтобы это дело закончилось в пользу полицейского Смита и города, не правда ли?»

— «Конечно!»

— «Вы будете переживать, если присяжные решат, что полицейский Смит подложил пистолет покойному мистеру Хансену, не правда ли?»

— «Не думаю, что это было бы справедливо».

— «В конце концов, он ваш друг и напарник».

— «Да».

— «И сделаете все возможное, чтобы помочь ему выпутаться?»

— «Нет, если для этого мне придется лгать под присягой».

— «Если вы решите солгать под присягой, вы же нам об этом не скажете, не так ли?»

(Возражение противной стороны, так как она считает вопрос спорным и основанным на выводах. Поддержано судом.)

«Вы слышали, как миссис Хансен кричала, что у ее мужа никогда не было оружия, что его подложили вы, полицейские, не правда ли?»

— «Я не разобрал, что она кричала».

— «После выстрела вы отвели ее на кухню?»

— «Да».

— «Вы впервые увидели пистолет под телом мистера Хансена, когда вернулись из кухни?»

— «Да нет, я увидел его, когда первый раз вошел в дверь».

— «Вы не можете точно рассказать нам, что делал полицейский Смит, пока вы были на кухне, не правда ли?»

— «Нет».

— «И вы не видели мистера Хансена перед тем, как выстрелил полицейский Смит, не так ли?»

— «Нет».

— «Значит, вы не видели собственными глазами, подкладывал ли полицейский Смит пистолет под тело жертвы, не правда ли?»

— «Я знаю, что он этого не делал».

— «Ни вы, ни полицейский Смит, ни управление полиции не смогли связать этот пистолет с мистером Хансеном, не так ли?»

— «Нет».

— «„Лишние“ пистолеты — это те, которые нельзя связать ни с одним человеком, так ведь?»

— «Наверное».

— «Это то оружие, которое полицейские на всякий случай носят с собой, чтобы использовать в подобном деле?»

— «Мне это неизвестно».

— «Благодарю вас, полицейский Джонс. Понимаю, что вы попали в затруднительное положение. Сожалею, что пришлось вас вызвать».

Никто не смог бы заставить полицейского Джонса признать что-либо относительно «лишнего» пистолета, предположительно подброшенного под труп мистера Хансена. Ни один адвокат, ведущий перекрестный допрос, — каким бы умным, жестким, снисходительным или сообразительным он ни был (не исключая Перри Мейсона), — не может добиться от свидетеля признаний, которые тот не хочет давать. У свидетеля имеются на то свои причины: в данном случае лояльность полицейского Джонса по отношению к своему напарнику и желание сохранить репутацию среди коллег-полицейских. Эти причины перевешивают нежелание полицейского лгать под присягой.

Необходимость говорить неправду — от маленькой лжи до грандиозного обмана, который может изменить всю жизнь, — является решающей во многих обстоятельствах, с которыми мы сталкиваемся ежедневно. Присяжные это знают. Именно для этого они и существуют: чтобы оценить поведение свидетеля и сравнить его историю с собственным повседневным опытом.

Например, мы знаем, что родители солгут, чтобы спасти жизнь ребенка, супруг солжет, чтобы спасти брак. А там, где на кон поставлены деньги, свобода или глубокая внутренняя убежденность, солгать может даже самый честный свидетель, поскольку то, что он защищает, — свобода, брак, деньги, священные принципы — для него дороже присяги «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды». Только очень наивные люди могут верить, что под присягой свидетели не лгут. Если это им выгодно, они поступаются принципами — даже самые честные из них.

Что бы мы подумали в изложенном выше деле, в котором Смит скорее всего подложил покойному оружие, если бы он сказал: «Да, я знал, что напарник таскал с собой „лишний“ пистолет. Он носил его с тех пор, как в него стреляли. Он нервный парень, этот Смит. Я видел, что человек в доме был безоружным. Видел, что напарник сделал ужасную ошибку. Он запаниковал. Заставил меня вывести женщину на кухню, чтобы подложить пистолет под труп. Да, мы обсуждали это и согласились, что наши истории должны звучать одинаково». В каком-то смысле Джонс поступил благородно, оставаясь лояльным по отношению к своему напарнику и управлению полиции, вместо того чтобы повернуться к ним спиной и отдать коллегу на съедение, потому что он дал присягу и обязан говорить только правду. Но перекрестный допрос выявляет моральный выбор, стоящий перед полицейским Джонсом, и оставляет за присяжными право понять его дилемму и прийти к выводу о том, каковы в действительности были факты этого дела. А факты, полученные несколькими описанными выше методами, можно безошибочно вывести из известных в деле.

Многословный свидетель и введенный в заблуждение судья. Ежедневно в зале суда мы встречаем экспансивных свидетелей, которые просто не могут, как ни стараются, ответить на простой прямой вопрос односложными «да» или «нет». Нечто, таящееся в человеческой природе, не дает им ответить односложно. Часто в ответ на простой вопрос, требующий слов «да» или «нет», свидетель извергает поток пустословия, а когда мы возражаем, сонный судья, как молитву, произносит стереотипную фразу: «Свидетель может продолжить объяснения».

Какие объяснения? Это же перекрестный допрос! Я часто слышу этот ответ, напоминающий священную судейскую литургию: «Свидетель может продолжить объяснения». Если такое случается, значит, пора объявлять перерыв на совещание адвокатов, а если он не разрешен, то просить о перерыве в заседании суда, — нам нужно каким-то образом переговорить с судьей. Наше заявление к его чести может звучать так: «Ваша честь, я задал свидетелю простой прямой вопрос, который требует от него согласия или несогласия. Его ответ должен звучать как: „да, это правда“ или „нет, это неправда“. Оппонент уже задавал ему этот вопрос во время допроса, проведенного выставившей свидетеля стороной, и свидетелю разрешалось подробно объяснять свои ответы. Он опять будет иметь эту возможность во время повторного опроса своего свидетеля после перекрестного допроса. Если свидетелю разрешается объяснять свои ответы во время перекрестного допроса, становится очевидным, что принимается недобросовестное юридическое решение, дающее ему возможность в третий раз рассказать свою историю, не позволяя при этом провести справедливый перекрестный допрос. Я не задал ни одного вопроса, требующего объяснения, поскольку такая возможность представится во время повторного опроса выставившей стороной, после того как я закончу перекрестный допрос».

Судья скорее всего скажет, что здесь распоряжается он, а мне лучше продолжить допрос или сесть на свое место. Однако теперь ему известна моя позиция относительно перекрестного допроса (правильная позиция), и в будущем его решения будут зависеть от его истинной цели, которая, повторяю, заключается в сравнении нашей истории дела с показаниями свидетеля.

Что делать, если судья допускает многословие свидетеля. Мы уже поговорили с судьей и настояли, чтобы наше возражение было занесено в протокол. Однако судья позволяет свидетелю, находящемуся в маниакальном состоянии словесного экстаза, говорить много и бессвязно. В этом случае я использую детский стишок о Джеке и Джилл, чтобы проиллюстрировать, как нужно относиться к такому болтливому свидетелю. Перекрестный допрос звучит следующим образом: «Джек и Джилл поднялись в гору, не так ли?» (Обратите внимание: имеется заявление: «Джек и Джилл поднялись в гору» и вопрос: «Не так ли?»)

Свидетель не отвечает «да» или «нет». Он продолжает нести что-то свое.

Когда он заканчивает, я вежливо говорю: «Простите, наверное, я неточно сформулировал вопрос. Позвольте задать его еще раз: Джек и Джилл поднялись в гору, не так ли?»

И опять свидетель отвечает бесконечной болтовней. Я терпеливо слушаю.

Сейчас можно повернуться к секретарю суда и попросить его прочитать мой последний вопрос к свидетелю. Секретарь послушно перелистывает страницу за страницей, пока не находит вопрос, и читает бесстрастным голосом: «Джек и Джилл поднялись в гору, не так ли?»

«Вы можете ответить на этот вопрос?» — спрашиваю я свидетеля с надеждой.

И снова он отвечает бессвязным пустословием.

Наконец, можно подойти к доске, написать на ней: «Джек и Джилл поднялись в гору, не так ли?» — и попросить свидетеля прочитать написанное вслух: «Джек и Джилл поднялись в гору, не так ли?»

На это он опять отвечает нескончаемой болтовней.

К этому времени становится ясно, что свидетель не собирается прямо отвечать на поставленный вопрос. Я веду себя вежливо и перехожу к следующему вопросу с таким комментарием: «Возможно, вы захотите ответить на другой вопрос, сэр?» И читаю следующую строчку из детского стишка. В ответ слышу ту же самую бессмысленную болтовню. Такой допрос подобного свидетеля скоро всем надоедает. Но, как убедились присяжные, это не наша вина. Свидетель просто не хочет отвечать на прямо поставленный вопрос.

Вспоминаю дело против крупной корпорации, когда я допрашивал ее главного исполнительного директора. Он отказывался отвечать на мои вопросы, каждый раз пускаясь в пространные, детальные объяснения. Когда судья объявил перерыв, я вышел в холл размяться и там повстречался со свидетелем.

— Ну что, Спенс, — сказал он, довольно пыхтя сигаретой, — я так и не ответил ни на один из ваших чертовых вопросов?

— Да, — ответил я. — Это точно.

Так прошло девять дней. В каждом перерыве все повторялось сначала: главный исполнительный директор хвастался, что не отвечает на мои вопросы, а я признавался, что так оно и есть. Когда присяжные вынесли вердикт о многомиллионном возмещении ущерба, глава корпорации не мог понять, почему так произошло. Он же не ответил ни на один мой вопрос! Как присяжные могли так поступить с его компанией?

Агрессивный перекрестный допрос. Нападение на свидетеля с помощью агрессивного перекрестного допроса редко оказывается продуктивным для адвоката. Если свидетель на самом деле не является чудовищем, я стараюсь не превращать его в таковое и не выставлять его идиотом, потому что помню о принципе волшебного зеркала. В противном случае я слишком часто выгляжу жестоким негодяем, да еще пытающимся сделать из кого-нибудь идиота.

Да, у нас есть свой подход к делу. Мы считаем, что противная сторона ошибается, занимается мошенничеством, преступными интригами и происками — одним словом, является носителем полного набора грехов, приписываемых человеческому роду. Мы испытываем гнев, не желая обращаться с врагом по-доброму. Нам нужно уничтожить его, разоблачить его грязные делишки, и поэтому мы атакуем со всем напором. Свидетель улыбается, значит, он слепой фанатик и бесчувственное животное! Свидетель спокойно лжет, значит, он негодяй и мерзавец! Но присяжные не разделяют наших чувств (пока не разделяют). Они согласились быть объективными и гордятся своей непредвзятостью, пытаясь оставаться открытыми для обеих сторон, выслушивая доказательства беспристрастно и принимая справедливое решение. Наша грубость, наши саркастические нападки на свидетеля, который, по всей видимости, говорит правду и выглядит вполне приличным человеком, настроят присяжных против нас. Точно так же мы чувствуем неприязнь к человеку, который беспричинно нападает на невиновного. Повторяем: никому не нравятся раздражительные и сердитые люди.

Я часто рассказываю одну историю и привожу ее здесь, потому что она лучше всех других иллюстрирует эту точку зрения. Будучи молодым адвокатом, я вел дело человека по имени Билл Маттиланин. Представьте буровую вышку, на которой он работал. Это была новая, выкрашенная в яркий желтый цвет вышка, на верху которой находились разные кабели и крепления. Одно из них оторвалось и ударило Билла по голове. Начиная с этого момента он перестал сознавать, кто он есть и где находится. Представители компании, разработавшей эту буровую, предпочли занять оборонительную позицию, защищая свои конструкторские недочеты. Мы знаем, как выглядят эти люди в дорогих шелковых костюмах, черных шелковых носках и туфлях из крокодиловой кожи. У них одутловатые, обрюзгшие лица, при ходьбе у них трясутся щеки, сквозь кожу пробиваются кровеносные сосудики, похожие на миниатюрные красные ручейки. Я называю их «ручьями мартини». Кроме того, эти представители компании такие чистые и антисептические, что, когда они проходят рядом, чувствуется запах лизола.

Они занимают свидетельское место, и у меня возникает желание их убить. Поэтому я начинал убивать их своим агрессивным перекрестным допросом — убивал их и резал на части, рубил в мелкое крошево, из которого делают котлеты, потом кидал на пол и топтал. Я чувствовал себя так, словно уже выиграл. Да и как я мог не выиграть, если полностью уничтожил этих свидетелей?

После окончания заседания мы с моим напарником Бобом Роузом шли в гостиницу, и я говорил: «Я его хорошенько уделал», — имея в виду свидетеля компании, которого только что закончил размазывать по стенке. А Боб с печальными глазами отвечал: «Точно, Джерри. Ты хорошо его уделал». Но он говорил это без энтузиазма. Тем не менее я знал, что уничтожил этого свидетеля. Я убирал их одного за другим.

В конце процесса присяжные посовещались минут пятнадцать и вынесли вердикт не в пользу нашего клиента, Билла. Как они могли так поступить с невиновным человеком? Как они могли поступить так со мной, адвокатом, который разнес свидетелей оппонента в пух и прах?

Когда я выходил из зала суда, ко мне подошла женщина, одна из присяжных. В глазах у нее стояли слезы. Она посмотрела на меня и сказала: «Мистер Спенс, зачем вы нас заставили так вас ненавидеть?»

Я вижу Билла Маттиланена, греющегося где-нибудь у костра. Если он еще жив, в чем я сомневаюсь, то прожил жизнь, не найдя справедливости. За ним никто не ухаживал, никто его не любил и не заботился о нем. Он жил так, потому что я не знал, как вести себя в зале суда. Меня захватил мой собственный гнев, в то время как присяжные еще нашли причины, чтобы самим испытывать гнев на компанию. Я снова и снова рассказываю эту историю в память о Билле, в знак уважения к нему, потому что хочу быть уверенным в том, что он не зря прожил свою жизнь.

Возвращаясь к вопросу о гневе, можно сказать следующее: когда начинается перекрестный допрос свидетеля, который нам противен и которого мы хотим показать как мошенника или лжеца, нужно помнить, что присяжные его не знают. Они не испытывают к нему никаких чувств. В этой точке процесса присяжные могут рассердиться только на нас. Иначе говоря, для гнева в зале суда есть свое определенное время. Здесь есть свое время для каждой человеческой эмоции, которые должны соответствовать динамике судебного процесса: в каком эмоциональном состоянии находятся присяжные. Я не предлагаю демонстрировать фальшивые эмоции — они должны быть настоящими. Но с другой стороны, нельзя взорваться в середине судебного заседания, погрозить пальцем адвокату противной стороны и закричать: «Ты паршивый представитель проклятых страховых компаний! Ты врешь, и ты это знаешь!» Все это может быть правдой, но время для такого взрыва чувств еще не подошло.

Выше я уже говорил, что гнев является полезной эмоцией, которую я ценю и которая отражает мою заботу. Без гнева я не был бы самим собой. Если его соответствующим образом ограничивать, он поможет мне добиться справедливого решения для клиента. Я ощущаю его. Радуюсь ему. Это драгоценное чувство, которое принадлежит мне. Но я редко делаю противнику подарок в виде гнева.

Наконец, если бы у меня была возможность выложить все свое эмоциональное оружие, как хирург выкладывает на стол свои инструменты, я бы выбрал любовь. Это самое мощное чувство, будь то в зале суда или вне его, а следующим за любовью идет понимание.

Мы смеем атаковать, только когда докажем, настойчиво задавая вопросы один за другим, что свидетель является тем, за кого мы его принимаем: волком в овечьей шкуре. И только когда становится совершенно очевидно, что он заслуживает нашего гнева, мы атакуем. И даже тогда самым действенным оружием служит жесткая, но справедливая конфронтация. Хотя если присяжные хотят, чтобы мы разнесли свидетеля на кусочки, наша обязанность сделать это — быстро, эффективно и изящно. Мы должны помнить, что присяжные принимают это решение инстинктивно, как и мы. Разворачивается драма. В ней есть хороший парень и плохой. Присяжные редко решают в пользу плохого парня — человека, который им не нравится.

Что такое полная правда и ничего, кроме правды. Все свидетели клянутся говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Но очень немногие это делают. В противном случае не нужен был бы перекрестный допрос. Но человеческий ум охватывает не полную правду, а только ее часть, которая служит его целям.

Когда мы вступаем с кем-то в разногласия, то часто считаем этого человека несдержанным, невнимательным к окружающим, самонадеянным, гнусным или просто чертовым придурком. Разумеется, это не полная правда. Мы забываем, что огорчили этого человека, обидели его или сделали без злого умысла еще что-то, что вызвало такое неправильное поведение. Иногда я разговариваю об этом феномене со свидетелем на перекрестном допросе. Допрос эксперта может звучать следующим образом:

«Большинство наук многогранны, в них существует много суждений, которые не могут быть сведены в единый ответ, не правда ли?»

— «Наверное».

— «Например, в этом деле затрагиваются причины телесных повреждений малышки Джейн, впервые обнаруженных при ее рождении».

— «Да».

— «Вы представили свою версию случившегося, а наши врачи — свою».

— «Да».

— «Полная правда заключается в том, что, хотя один врач может дать ошибочное заключение, все собранные мнения основаны на какой-то отдельной грани правды, как вашей, так и других врачей, не так ли?»

— «Вероятно».

— «На ваш взгляд, здесь никто не лжет».

— «Это так».

— «Все услышанные нами мнения основаны на каком-то отдельном факте дела».

— «Я должен согласиться с этим только частично».

— «Значит, вы полагаете, будто наши свидетели сообщили не полную правду, а только ее часть?»

— «Я бы сказал, что их ввели в заблуждение».

— «Это подсказывает мой следующий вопрос. Доктор Каттер, вы поклялись говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Что это значит для вас?»

— «Именно это».

— «Означает ли это, что вы можете опустить те факты, которые не поддерживают ваше мнение?»

— «Конечно, нет. Я принимаю во внимание все факты, относящиеся к данному делу».

— «Да, а кто определял, какие факты относятся к этому делу, а какие не относятся?»

— «Я определял».

— «Вы позволили бы другому специалисту по этому вопросу указывать, какие факты относятся к данному делу?»

— «Если бы считал их специалистами».

— «Вы допускаете возможность, что в этой области есть другие специалисты, которые могли бы не согласиться с вами?»

— «Никого, кого бы я уважал».

— «Вы знакомы с…?»

(Здесь мы ссылаемся на имя хорошо известного ученого, который считается основоположником этой области науки.)

«Нет, я с ним не знаком».

— «Прежде чем дать свое заключение, вы изучали специальную литературу, чтобы определить специалистов по этому вопросу, которые были бы согласны с вами?»

— «Нет, не изучал».

— «Итак, вы утверждаете, что являетесь единственным человеком в мире, на мнение которого мы можем положиться?»

(Вероятно, последует возражение.)

«Безусловно, доктор, вы хотите быть в курсе современных достижений в этой области?»

— «Я и так в курсе».

— «Когда в последний раз вы изучали специальную литературу по этому предмету?»

— «Не помню».

— «Может быть, в прошлом месяце?»

— «Не помню».

— «Возможно, в прошлом году?»

(Вероятно, оппонент опять возразит. Но нам это не важно. Мы постепенно развиваем свои доводы.)

«Вы можете поделиться с нами именем хотя бы одного специалиста, который согласился бы с вашим мнением по этому делу?»

(Он может назвать специалиста, а может не назвать. Если вспомнит, спрашиваем следующее.)

«В какой книге или журнале вы это прочитали?»

(Он не помнит.)

«У вас в офисе нет, случайно, его статьи или книги?»

— «Не знаю».

— «Вы не могли бы принести ее в суд завтра утром?»

(Вероятно, свидетель найдет себе оправдание.)

«Вы допускаете возможность, что доктор отчасти не согласится с вашим мнением?» (Имеется в виду специалист, которого назвал свидетель.)

«Возможно».

— «В какой его части?»

(Он не знает).

«Но когда вы читали его статью или книгу, вы, наверное, обратили внимание, что позиция этого специалиста несколько отличается от вашей?»

— «Не помню».

— «Вы не забыли сказать об этом присяжным?»

(Каков бы ни был ответ свидетеля, для нас он не важен.)

«Итак, вы сдержали свою клятву говорить правду, полную правду и ничего, кроме правды?»

— «Да, сдержал».

— «Ваша полная правда включает ту часть статьи или книги доктора (имярек), которую вы не помните, не так ли?»

Перекрестный допрос может следовать этой линии, пока не иссякнет предмет разговора. Продолжая, можно спросить следующее: «Вы полагаете, что есть другой специалист, который согласился бы с вашим мнением по этому предмету?»

— «Да, конечно».

— «И кто же это?»

(Свидетель называет имя.)

«Вы говорили с доктором (имярек) об этом деле?»

— «Нет».

— «Вы пытались подтвердить свое мнение, консультируясь с каким-нибудь другим специалистом в данной области?»

— «Нет, для этого не было необходимости».

— «Как вы полагаете, больных должен консультировать второй специалист, когда принимается важное врачебное решение?»

— «Не обязательно».

(Присяжные прекрасно понимают, что это не так.)

«Поэтому вы не посчитали нужным получить другое мнение в деле малышки Джейн?»

— «Да».

— «Вы даже не подумали почитать современную литературу, чтобы убедиться, что ваше мнение поддерживают другие специалисты-медики, это правда?»

— «Да».

— «Спасибо, доктор».

Вопросов больше нет.

Здравый смысл присяжных. Самая выдающаяся характеристика нашего биологического вида — необычный тип мышления. Поскольку все мы в той или иной степени способны мыслить и поскольку самой опасной угрозой для нас являются окружающие, необходимо иметь средство, с помощью которого есть возможность оценить, кто может причинить вред, обмануть или у кого может быть злой умысел. У всех нас есть эта способность. Как показано выше, все мы наделены «психическими щупальцами» для оценки звуков, выражений лиц, необычных признаков, языка телодвижений, то есть всех составляющих поведения, которые помогают понять, искренне ли говорит свидетель, а в общем смысле — хорошим или плохим парнем он является. Некоторые называют эти «щупальца» интуицией. Все мы обладаем этим чувством в той или иной степени. Когда они становятся слишком активными, мы говорим о паранойе. Если они недоразвиты, такого человека называют наивным. Биологическое преимущество, которое обеспечивают эти «щупальца», сравнимое с быстротой антилопы или панцирем черепахи, заключается в том, чтобы помочь индивиду выжить. Мы принадлежим к одному из немногих видов на Земле, который должен защищаться от собственных соплеменников.

Я уже говорил, что присяжные редко принимают решение в пользу плохого парня, даже если формальное судебное признание на его стороне. Также не может выиграть внешне привлекательный и улыбчивый хороший парень, если в конце он покажет себя неискренним и ненастоящим. Двенадцать человек присяжных со средним возрастом сорок лет обладают совокупным здравым смыслом и жизненным опытом мудреца, прожившего лет пятьсот. Взяв состав присяжных как единое целое и приняв единодушное решение, которого часто требует закон, понимаешь трезвый расчет наших отцов-основателей, определивших такую норму судопроизводства для установления фактов и нахождения истины. Никакой судья, даже лучший, не обладает таким здравым смыслом, а те, кто утверждает обратное, пытаются выдать желаемое за действительное. Судьи — это просто люди, которых мы наделили большой властью. Но ни в коем случае не следует путать такую власть с мудростью и здравым смыслом. Мы мечтали об их непогрешимости, а в результате испытали лишь разочарование.

Что происходит с нами в зале суда. Выше я отмечал, что, когда мы заняты битвой в зале суда, нам трудно объективно оценить происходящее. Когда я провожу интенсивный перекрестный допрос, мне хочется знать, не слишком ли я строг к свидетелю, доступно ли я объясняю свою позицию или выгляжу сердитым любителем поспорить, верят ли мне и что вообще происходит вокруг.

Вначале я пытаюсь понять, что со мной делается. Мне нужно осознать свои чувства, в том числе свой гнев. Но мне также необходимо понять, что происходит с присяжными и судьей — теми, кто не знает того, что знаю я о свидетеле, которого допрашиваю. Тот же вопрос возникает у меня, когда я бьюсь со свидетелем: что происходит, не проигрываю ли я войну. Я спрашиваю об этом у партнеров, жены, секретаря и других доверенных людей, которые скажут мне правду. Я передаю им записку, в которой задаю вопрос: «Что происходит?» — и жду, пока не появится возможность поговорить с ними в одном из перерывов. Обратная связь со зрителями обычно помогает. Я словно тренер, наблюдающий за боем на ринге и в перерывах между раундами дающий советы боксеру.

Импичмент свидетеля. Импичмент свидетеля — это совсем не одно и то же, что импичмент президента Соединенных Штатов. В последнем случае происходит обвинительный процесс. Коротко говоря, импичмент свидетеля представляет собой процедуру во время перекрестного допроса, при которой свидетель дискредитируется. Это нападение на надежность, правдоподобие и состоятельность свидетеля. Поскольку это нападение, оно должно быть тщательно продумано и по возможности основываться только на фактах, без проявлений сарказма, гнева, ненависти или напыщенной отстраненности адвокатов, что мы часто видим в фильмах и, к сожалению, иногда в суде. Импичмент доступен в различных ситуациях, позволяющих адвокату, который ведет перекрестный допрос, вдребезги разбить нимб святости, которым наш оппонент наградил своего свидетеля.

Эксперт. Допустим, что в деле о врачебной ошибке свидетельское место занимает медицинский эксперт страховой компании. В этом случае вопросы перекрестного допроса могут затрагивать следующие аспекты, касающиеся импичмента:

— интерес свидетеля в исходе дела;

— свидетель оплачивается противной стороной, поэтому находится под ее контролем;

— свидетель не полностью ознакомился с историей болезни;

— свидетель не отвечает за лечение больного;

— его так называемое независимое медицинское освидетельствование на самом деле достаточно предвзятое;

— свидетель является экспертом по даче показаний в суде, но никак не по лечению больных.

Мы задаем вопросы терпеливо и вежливо, самим тоном голоса подчеркивая, что пытаемся не смутить свидетеля, а просто добиться от него истины. Кроме того, все наши вопросы честные, и этот факт присяжные будут учитывать при оценке показаний свидетеля. Перекрестный допрос может выглядеть таким образом:

«Доктор Мерси (эксперт противной стороны), вам, разумеется, заплатят за работу в суде?»

— «Да».

— «Надо надеяться, заплатят нам всем».

— «Да».

— «Ваш гонорар за дачу показаний составляет тысячу долларов в час, как вы сообщили в своих письменных показаниях».

— «Да».

— «Вы не смогли бы назначить такую большую сумму, если бы ваши показания не были полезны ответчику, не так ли?»

(Возражение противной стороны, поскольку она считает вопрос спорным и основанным на выводах. Возражение принято.)

«Всем нам приходится зарабатывать на жизнь. Вы зарабатываете показаниями в суде, не правда ли?»

— «Отчасти».

— «Я вижу в ваших письменных показаниях, что вы проводите достаточно много времени в судах, а именно более половины дохода получаете за обследование больных по просьбе адвокатов, нанимающих вас с этой целью».

— «Что-то вроде этого».

— «Вам нравится давать показания?»

— «Не особенно».

— «Но вы все же предпочитаете обследовать больных и давать показания».

— «Я исполняю свой долг».

— «У вас ведь есть право отказаться от этой работы?»

— «Да, и иногда я отказываюсь».

— «Разумеется. Если не можете найти, что сказать в интересах нанявших вас людей, вы не беретесь за дело, не правда ли?»

— «Да».

— «Однако вы не считаете себя последней инстанцией в медицинских проблемах этого дела, не так ли?»

Молчание.

«Вы знаете, что другие врачи и эксперты могут иметь иное мнение — противоположное вашему — и что они могут оказаться правы?»

— «Не думаю, если это касается данного дела».

— «Ваше мнение основано на искреннем убеждении, и, наверное, вы допускаете возможность, что мнение доктора Праймли, который давал показания перед вами, также основано на искреннем, но противоположном убеждении?»

— «Наверное, но я считаю, что он ошибается».

— «Итак, мы имеем двух экспертов с противоположными мнениями и искренними убеждениями».

Свидетель кивает.

«У нас, адвокатов, то же самое. Мы с мистером Пинчемом, моим оппонентом, также имеем противоположные мнения по этому делу. Получается, что врачи мало чем отличаются от нас?»

— «Если хотите, можно сказать и так».

— «Значит, вы допускаете возможность, что эксперты могут иметь искренние, но противоположные мнения?»

— «Да».

— «Но вы ведь согласны, что ваше слово не является истиной в последней инстанции в этом деле?»

— «Надеюсь, что мое мнение правильное и что присяжные согласятся со мной».

— «Да. А также в том, что вы заинтересованы в исходе этого дела, не правда ли?»

— «Нет, я так не думаю».

— «Если ваша сторона выиграет, вы не получите за показания никакой компенсации, кроме оговоренной тысячи долларов в час, вы это хотите сказать?»

— «Да».

— «Значит, если ваша сторона выиграет, ваш гонорар останется прежним?»

— «Да».

— «Это также касается проигрыша вашей стороны? Гонорар останется прежним?»

— «Да».

— «Но вы понимаете, что, если присяжные примут не ваше мнение, а доктора Праймли, вас больше не будут привлекать для дачи показаний или по крайней мере будут к вам обращаться не так часто?»

— «Думаю, это нечестный вопрос».

— «Прошу прощения за бестактность. Но если быть честными, то мы хорошо знаем, что люди, которые вас нанимают, вряд ли снова обратятся к врачу, проигравшему в суде, не правда ли?»

— «Не имею понятия».

— «Давайте обсудим другой вопрос. Если вы проснетесь завтра утром после дачи показаний и обнаружите, что ошибаетесь, что вы сделаете?»

— «Сообщу вам».

— «Мы можем на это рассчитывать?»

— «Да».

— «А если мы не увидим вас в суде ни завтра, ни послезавтра, то можно предположить, что ваше мнение осталось прежним?»

— «Да».

— «Но не будете ли вы вечером готовиться к следующим показаниям, вместо того чтобы думать об этом деле?»

Молчание.

«Ваш гонорар во всех случаях одинаковый — тысяча долларов в час?»

— «Да».

— «Независимо от выигрыша или проигрыша?»

— «Да».

— «Припомните, пожалуйста, время, когда вы решили поступать в медицинскую школу. Вы можете вспомнить это время?»

— «Наверное, да».

— «Почему вы решили пойти в медицинскую школу?»

(Этот открытый вопрос можно задавать, не беспокоясь ни о чем. Свидетель никогда не ответит: «Я пошел в медицинскую школу, чтобы зарабатывать кучу денег».)

— «Я решил поступить в медицинскую школу, потому что интересовался медициной».

— «Разумеется. Вы пошли учиться на врача не затем, чтобы сейчас зарабатывать кучу денег, давая показания в суде, не правда ли?»

— «Да. Тогда я многого не знал».

— «Наверное, вы были в какой-то степени идеалистом?»

— «Да. Наверное».

— «Хотели лечить, помогать больным и увечным?»

Свидетель кивает.

«Вы не специализировались и не старались стать экспертом по даче показаний против больных и увечных, не так ли?»

— «Мне не читали лекции по судебной медицине».

— «Вы собирались быть обычным практикующим врачом, как наш доктор Праймли, у которого есть свои пациенты и который пытается им помочь, не правда ли?»

— «Да».

— «Должно быть, вас огорчает тот факт, что вы проводите столько времени, составляя отчеты и давая показания в суде, а не лечите больных?»

— «Не знаю. Я стараюсь делать свою работу».

— «Из ваших письменных показаний я вижу, что у вас трое детей».

— «Да».

— «Старшая дочь учится в колледже?»

— «Да».

— «Мы знаем, что обучение в колледже сейчас стоит дорого».

— «Да, дорого».

(Когда противная сторона вносит возражение, я обещаю судье связать этот вопрос со следующим. Но суд принимает возражение. Тем не менее я задаю вопрос, связанный с предыдущим, потому что он относится к импичменту свидетеля.)

«Вызвано ли ваше желание давать платные показания в суде, вместо того чтобы лечить пациентов, тем фактом, что ваша семья несет дополнительные финансовые расходы?»

(Следует возражение, которое поддерживается судом.)

«Иначе говоря, если бы вам не нужны были деньги, что вы предпочли бы — давать показания в суде или лечить больных?»

(Следует возражение, поддержанное судом.)

«Но если учитывать почасовую оплату, вы не получаете столько денег, сколько получали бы за лечение пациентов, не правда ли?»

— «Не знаю. Я никогда об этом не задумывался».

— «Ну хорошо, в сутках ограниченное количество часов, доктор, и только вы один можете решить, на что их потратить, ведь это так?»

— «Наверное. Я занимаюсь и обычной врачебной практикой».

— «Да. Скажите, доктор, когда вы выйдете из зала суда, ваши обязанности будут отличаться от обязанностей доктора Праймли, не правда ли?»

— «Наверное».

— «Расскажите, пожалуйста, присяжным, как они будут отличаться в отношении нашего клиента, Генри Херта, после того как вы оба выйдете из зала суда». (Еще один открытый вопрос, на который трудно ответить свидетелю, что нам и требуется.)

— «Ну, я не знаю».

— «На вас будет лежать ответственность за уход за Генри Хертом, после того как вы выйдете отсюда?»

— «Нет».

— «Начнем с того, что вы за него никогда не отвечали, не так ли?»

— «Да».

— «Но после завершения этого дела доктор Праймли некоторое время будет нести ответственность за благополучие Генри?»

— «Наверное».

— «Значит, ваша обязанность заключается в том, чтобы осмотреть Генри, на что, по вашим словам, вы потратили двадцать минут, дать показания и получить справедливый гонорар, так ведь?»

— «Можете говорить о моих обязанностях все, что хотите».

— «Я вижу, что вы назвали свой отчет, вещественное доказательство номер двадцать два, — „Независимое медицинское обследование“».

— «Да».

— «Почему вы назвали его „независимым“?» (Пусть подумает и над этим вопросом. Обратите внимание, что мы все время разговариваем доброжелательным тоном.)

— «Ну, так мы называем все отчеты».

— «Но ведь его честь судья Блум не заказывал этот отчет?»

— «Нет».

— «Он не участвовал в выборе вас в качестве эксперта?»

— «Нет».

— «Вас выбрала защита, представленная здесь адвокатом, мистером Пинчемом, не так ли?»

— «Да».

— «Ни судья, ни штат Вайоминг не будут платить вам гонорар?»

— «Нет».

— «Будут платить те, кто вас нанял, правильно?»

— «Да».

— «Вас выбрала, наняла и платит вам противная сторона в нашем деле, это правда?»

— «Да».

— «Мы тоже вас не выбирали?»

— «Нет».

— «И не соглашались, чтобы вы обследовали Генри, писали отчет и свидетельствовали против него?»

— «Нет».

— «Поэтому ваше независимое медицинское обследование в действительности не является независимым. Оно было выполнено в интересах защиты, не так ли?»

— «Считайте, как хотите».

— «Доктор, мы мимоходом упоминали вашу дочь. И долго обсуждали вашу квалификацию. Если бы ваша дочь получила такие же травмы, как Генри, вы выбрали бы врача с такой же квалификацией и таким же опытом, как у вас, или предпочли такого, как доктор Праймли?»

— «Я не могу ответить на этот вопрос. Он слишком гипотетичный».

— «Иначе говоря, вы специалист по даче показаний в суде, а не по лечению таких телесных повреждений, не правда ли?»

— «Надеюсь, у меня достаточно знаний в области медицины, чтобы давать показания».

— «Да, конечно (в моем замечании нет ни капли сарказма). А теперь скажите присяжным откровенно, кто лучше разбирается в фактах данного дела — врач, ежедневно и ежемесячно лечивший пациента, или человек, который осмотрел его за двадцать минут, прочитал историю болезни и ознакомился с назначенным лечением?»

Нам не важно, как свидетель ответит на этот вопрос. Присяжные поймут, что лечащий доктор лучше знает своего пациента.

Советы по перекрестному допросу экспертов. Можно многое узнать о поле деятельности эксперта, просто прочитав медицинские учебники по теме. Я часто говорю, что адвокат может знать столько же, сколько эксперт, или даже больше в ограниченной области, по которой эксперт дает показания, если адвокат берет на себя труд ознакомиться с научными трудами и учебниками по медицине, которые легко найти в каждой медицинской библиотеке (наверное, они есть у врача, который нас лечит), поэтому когда мы приходим в суд, то можем быть информированы в той же степени, что и эксперт. Мне нередко попадаются эксперты, не следящие за последними достижениями в своей области. Наука быстро развивается. Интернет облегчает работу адвокатов и лишает оправдания тех, кто не обладает новейшей информацией, вплоть до момента перекрестного допроса.

Допрос эксперта на основе научного труда разрешается законом и может быть эффективным средством, но при этом может оказаться опасным. Большинство хорошо подготовленных специалистов откажутся признать данную книгу научным трудом. Они назовут ее выражением определенного мнения или будут утверждать, что автор не считается авторитетом в этой области. Тем не менее закон позволяет проводить перекрестный допрос эксперта на основе научного труда, поэтому такую возможность нужно всегда учитывать, особенно в ситуациях, когда мы заранее знаем, что собирается говорить свидетель и какие доводы он намерен выдвигать против этого труда. Адвокат, который приходит в суд, не обладая полной информацией о той области науки, которая связана с его делом, является простым шарлатаном.

Нет богатства ценнее, чем богатство ума, до краев заполненного фактами и научными сведениями о данном конкретном деле. Я могу сравнить эксперта с пойманным в клетку львом. При желании можно войти к нему и сразиться, но он нас уничтожит. Мы можем спорить с экспертом с утра до вечера, но, несмотря на наши глубокие теоретические знания, он выиграет спор, потому что силы у адвоката и научного специалиста неравны. Присяжным придется решать, кому верить — адвокату, который специализируется в юриспруденции, или свидетелю, являющемуся специалистом в своей области. Победитель предопределен, и если мы войдем в клетку льва, то будем съедены заживо, даже если мы правы, а эксперт ошибается. Как бы мы ни спорили, какие бы аргументы ни выдвигали, эксперт все же победит. Не имеет смысла принижать знания эксперта, демонстрируя собственные, только что приобретенные.

Думаю, в научные споры следует вступать, имея очевидные, неоспоримые преимущества, которые можно получить, задав себе следующие вопросы: «Не давал ли эксперт противоположных показаний в каком-нибудь прошлом деле?», «Не является ли он автором работ, оспаривающих его существующую точку зрения?», «Не опровергал ли научный руководитель или один из преподавателей эксперта его настоящую позицию?», «Не выдвинул ли ученый с мировым именем противоположную теорию?»

Мы можем атаковать эксперта, если он или какой-либо бесспорный авторитет в этой области заняли противоположную позицию по отношению к той, которую сейчас принял эксперт. В этих обстоятельствах мы не выступаем в качестве специалистов. Мы приводим доводы самого эксперта или другого специалиста, поэтому речь не может идти о борьбе между неподготовленным адвокатом и квалифицированным специалистом. Я утверждаю, что нужно держаться подальше от клетки со львом. Мы можем дразнить его из-за решетки, как в приведенном выше перекрестном допросе. Мы доброжелательным тоном дразнили и даже мучили свидетеля, находясь вне клетки, но не входя в нее, чтобы не потерпеть поражение и отстоять дело нашего клиента.

Перекрестный допрос тюремного осведомителя. Нередко ключевым свидетелем обвинения является тюремный осведомитель. Очень часто полицейские подсаживают информатора в камеру, где сидит клиент. Во время судебного процесса осведомителя вызывают в качестве свидетеля, чтобы тот рассказал присяжным, какие признания он якобы получил от обвиняемого. Осведомитель, безусловно, заинтересован в этом, потому что прокурор пообещал ему снизить срок или предоставить другую помощь. В заключительном слове обвинитель оправдает свои действия примерно таким заявлением: «Мы не можем искать свидетелей в Лиге молодых женщин или церковном хоре. Мы ищем их там, где можем найти. Они не всегда выглядят настолько привлекательно и аккуратно, как нам хотелось бы. Но они приняли присягу и дали показания, а у мистера Спенса была возможность подвергнуть их перекрестному допросу, поэтому вряд ли можно сомневаться, что эти свидетели действительно получили доказательства, о которых честно вам рассказали».

Это означает, что бедняге осведомителю нужно поверить, даже если нам всем известно, что он один из тех отъявленных лжецов, которые жарятся на сковородках в аду.

Только на минуту поставьте себя на место этого осведомителя. Вы доносчик, жалкое человеческое существо, попавшее в руки закона. Вам грозит двадцать или больше лет заключения — в зависимости от того, сколько даст суд. Тюрьма — это не место отдыха, это ад на земле. Это совсем другое общество — порочных, ожесточившихся людей, способных обидеть и причинить вред. Охранники и начальник тюрьмы так долго находились в компании заключенных, что сами стали менее человечными, чем убийцы, с которыми вам придется спать в одной камере. Вы не человек, а номер — животное в клетке, которое должно кормиться с другими животными и которое считается опасным и бесполезным.

В заключении вы, естественно, теряете свободу и становитесь членом сатанинского сообщества людей с извращенными душами. Здесь нет ни женщин, ни матерей, ни детей, ни даже кошки или собаки — здесь никто не живет. Головорезы, устанавливающие свои порядки в этом новом обществе, так же сильны и так же безжалостны, как и те, кто устанавливает порядки во внешнем мире: богачи, хозяева корпораций, полицейские. Некоторые из них захотят получить от вас сексуальные услуги в обмен на защиту от избиений. Тюрьма — самая ужасная олигархическая система на земле.

Как заключенный, ожидающий суда, вы долгое время не виделись с женой. Нет человека, который бы приласкал вас, позаботился о вас, спросил, как прошел день. Вы давно не видели своих детей. Они вырастут без вас, будут вас стыдиться, не станут упоминать ваше имя, стараясь забыть, кто вы есть. Вы пробудете в этой гнусной дыре двадцать лет, не видя первого цветения весны, не слыша пения птиц. Вы будете есть, спать и жить в отвратительном бетонном мешке. И вот прокурор говорит, что готов пойти на сделку, которая поможет вам выйти на год или два раньше. Все, что вам нужно, — запомнить, что сделал и что сказал обвиняемый, которого подселили к вам в камеру. Можете придумать какую-нибудь историю о нем? Сможете солгать? Ведь он все равно виновен. В этих каменных джунглях нужно бороться за выживание. Вы в ловушке. Вам предлагают выход. Разве вы откажетесь?

И вот теперь осведомителю (назовем его Арнольдом Макгиннисом) приходится давать показания против нас. Он подробно рассказал о том, что обвиняемый якобы признался ему в преступлении, когда они сидели в одной камере. Наш перекрестный допрос будет обычным агрессивным допросом атакующего адвоката защиты, и звучать это будет примерно так:

«Вы договорились с прокурором о сделке, так?»

— «Нет».

— «Он сказал, что поможет вам, это правда?»

— «Нет».

— «Я вижу, что вас посадили за мошенничество». (Это следует произнести, глядя в дело свидетеля.)

— «Да».

— «Вы утверждаете, что вы честный человек?»

— «Да».

— «Разве честный человек может быть мошенником?»

— «Меня подставили, а дело было сфабриковано».

— «Вы умеете врать, не правда ли?»

— «Я не вру».

— «Вы ведь лгали и раньше? Расскажите присяжным, что такое ложь».

— «Они знают, что такое ложь».

— «Нет, я хочу, чтобы вы им сказали».

— «Это когда говоришь неправду».

— «Вы профессиональный врун, не так ли? Именно за это вы сидите в тюрьме, это правда?»

— «Я не врун».

— «Вы можете ответить на мой вопрос: вы профессиональный врун? Именно за это вы сидите в тюрьме, не правда ли?»

— «Я не профессиональный врун».

— «Когда вы встречались с прокурором?»

— «Не знаю».

— «Не знаете даже этого?»

— «Нет».

— «Вас возили к нему в офис?»

— «Нет, он приезжал, чтобы встретиться со мной».

— «С ним была пара полицейских, правильно?»

— «Только один».

— «И он сказал, чтобы вы дали показания, не так ли?»

— «Это я ему сказал».

— «Вы говорили, что не заключали сделку. Но вы же ожидали что-то в обмен на ваше сотрудничество?»

— «Нет».

— «Вы сейчас лжете, не так ли?»

— «Нет».

— «Есть ли способ определить, когда вы лжете, а когда нет? Я хочу сказать, может быть, вы как-то по-особенному кривите рот, когда говорите правду?»

Такой тип допроса может продолжаться бесконечно в подобной враждебной манере. Тюрьмы забиты заключенными, чьи адвокаты вели перекрестный допрос в этом строгом, агрессивном стиле, хлеща неприязненными словами, оскалив зубы и демонстрируя готовность чуть ли не физически напасть на свидетеля.

Мы должны помнить, что присяжные — такие же люди, как и мы. Они тоже не любят лжецов и обманщиков. Но когда мы начинаем грубить и запугивать свидетеля, загнанного на место для дачи показаний, отношение присяжных может постепенно измениться так, что они не будут верить свидетелю и отрицательно отнесутся к адвокату.

Не важно, насколько низкое положение в обществе мы занимаем, насколько бедны и одиноки, насколько нас не любят, — мы стремимся занять более высокое положение. Сочувственный перекрестный допрос осведомителя может оказаться более эффективным и должен звучать следующим образом:

«Мистер Макгиннис, вы оказались в очень сложном положении».

Свидетель смотрит недоумевающе.

«Я хочу сказать, что вам грозит двадцатилетнее заключение в тюрьме».

Свидетель пожимает плечами.

«Не хочу ставить вас в неудобное положение, но это не первый ваш срок, не так ли?»

— «Да».

— «Но сидеть в тюрьме не слишком приятно, правильно?»

— «Могло быть и хуже».

— «Каково это — сидеть в тюрьме?» (Здесь используем открытый вопрос. Ответ на него не может нам повредить, отказ говорить искренне будет означать, что свидетель хочет что-то скрыть.)

— «Что вы имеете в виду?»

— «Ну, как уже говорилось, мистер Макгиннис, вам грозят двадцать лет заключения. Помогите присяжным понять, что такое один день в тюрьме».

— «Не знаю».

— «Вы уже провели там много дней, не так ли?»

— «Да».

— «На что похож один день в заключении?» (Заинтересованная нотка в нашем голосе.)

— «На любой другой день». (Здесь мы может направлять допрос с того момента, когда он утром встает с нар, с постели без простыней, когда холодная тюрьма наполняется звуками открывающихся и захлопывающихся стальных дверей. Внутри никогда не гаснет свет — даже ночью, поэтому нельзя сказать, день сейчас или ночь. Построение, проверка, завтрак из остывшей вязкой баланды, долго тянущиеся часы ничегонеделания и одиночества, короткая прогулка во внутреннем дворике — и так постоянно, день за днем.)

— «Один день в тюрьме — это один день в аду, не правда ли?»

— «К ней привыкаешь».

— «А вам грозит семь тысяч триста таких дней, пока вы не выйдете на свободу и сможете чем-то заняться, это правда?»

— «Мне дали двадцать лет».

— «Вы женаты?»

— «Да».

— «Арнольд, как долго вы не видели свою жену»?

— «Иногда она приходит на свидание».

— «Как давно вы не держали ее за руку?»

— «Не знаю».

— «Больше года, не так ли?»

— «Наверное. Я никогда об этом не задумывался».

— «Вы любите свою жену?»

— «Конечно».

— «А она вас?»

— «Да, наверное».

— «Она хорошо к вам относилась?»

— «Да».

— «В заключении некому о вас позаботиться, не так ли?»

— «У меня есть друзья».

— «Нежные, любящие люди, как ваша жена?»

Молчание.

«Как я понимаю, у вас есть дети?»

— «Да».

— «Вы гордитесь ими?»

— «Да, конечно».

— «Арнольд, когда в последний раз вы видели своих детей?»

— «Не знаю».

— «Они не приходят на свидание?»

— «Нет».

— «Вы скучаете о них?»

— «Да».

— «И знаете, что они растут без отца?»

— «Да».

— «Наверное, в тюрьме страшно и одиноко?»

Он не отвечает. Опустив голову, смотрит на руки.

Допрос продолжается, затрагивая факты, которые мы узнали, просто поменявшись ролями со свидетелем. В конце концов кошмар жизни в заключении становится реальным для всех, кто слушает допрос, — а присяжные его слушают. Наверное, последним вопросом мог бы стать такой:

«Похоже, Арнольд, вы сделаете или скажете все, только чтобы выбраться из этого ада».

— «Нет».

— «Вам станет легче, если мы скажем, что понимаем, почему вы готовы оболгать невинного человека?»

(Следует возражение, поддержанное судом.)

«Ничего, Арнольд. Мой клиент Джо Лу вас понимает».

Открытые вопросы в перекрестном допросе. Наводящие вопросы наверняка родились на перекрестных допросах. Все мы знаем старую поговорку: на перекрестном допросе никогда не задавайте вопроса, на который не знаете ответа. Застрахуйтесь от поражения, все время управляя допросом. Но если остановиться и задуматься, то скоро можно найти много ситуаций, в которых требуются открытые вопросы. Мне нужно, чтобы свидетель-эксперт объяснил значение медицинского термина: «Доктор, когда вы говорите о правом предсердии, что вы имеете в виду?» На перекрестном допросе мне нужно, чтобы он показал: эти два пугающих, туманных слова означают простую вещь, понятную каждому человеку. Если эксперт говорит об атеросклерозе, мы просим рассказать, что это значит на обычном человеческом языке. Оказывается, это означает, что жировые отложения, которые называются «бляшками», накапливаются на внутренних стенках коронарных артерий, снабжающих сердце кровью, в результате чего кровеносные сосуды сужаются, ограничивая поток крови и увеличивая риск сердечного приступа.

Часто прямой вопрос обеспечивает почву для последующего перекрестного допроса. Кроме того, с помощью прямого вопроса можно получить более подробный ответ от свидетеля, который предположительно должен быть беспристрастным. Например, нужно узнать подробности несчастного случая, в результате которого погиб ребенок клиента. На свидетельском месте находится полицейский, первым приехавший на место происшествия.

«Скажите, полицейский Кинг, что именно находилось в автомобиле, когда вы прибыли на место происшествия?»

— «Там была пустая бутылка из-под пива. Точнее, две».

— «Вы видели Библию?»

— «Нет».

— «Вы не видели Библию?»

— «Я увидел ее позже».

— «Вы видели детское автомобильное кресло?»

— «Да».

— «Что на нем было?»

— «Что вы имеете в виду?»

— «Вы его осмотрели?»

— «Да».

— «Что вы на нем увидели?»

— «Кровь».

— «Чью кровь?»

— «Наверное, девочки».

— «Кто сидел в детском автомобильном кресле во время несчастного случая?»

— «Маленькая девочка».

— «Как ее звали?»

— «Бетти Лу Джергонсон».

— «Сколько лет ей было?»

— «Три годика».

— «Вы видели ее на месте происшествия?»

— «Да».

— «Опишите, как она выглядела».

— «У нее на голове была кровь».

— «Что она говорила?»

— «Она была без сознания».

— «Что вы заметили у нее на голове?»

— «Глубокую рану над правым глазом».

— «Что еще?»

— «Ее глаз выступал вперед».

— «Что вы имеете в виду?»

— «Он частично вывалился из глазницы».

— «Вы обратили внимание на какие-нибудь другие раны на голове?»

— «Да. Рот был полностью разбит, передних зубов не было».

— «Что вы сделали с креслом, в котором она сидела?»

— «Отвез его в участок».

— «Где оно сейчас?»

— «Не знаю».

— «Кому вы его отдали?»

— «Не помню. По-моему, мистеру Форчуну».

— «Вы имеете в виду адвоката, представляющего водителя другого автомобиля?»

— «Да».

Очевидно, что такие открытые вопросы могут заставить свидетеля рассказать больше, чем ему хотелось бы. Если мы имеем дело со свидетелем, утверждающим, что он беспристрастен, открытые вопросы могут раскрыть более полную историю по сравнению с наводящими вопросами. Не все свидетели оппонента настроены враждебно только потому, что их вызывает противная сторона.

Перекрестный допрос, помогающий не вызывать своих свидетелей. Помню, в деле Рэнди Уивера из Руби-ридж обвинитель вызвал свидетеля, которого до этого не включили в список свидетелей обвинения. Более того, обвинение не уведомило нас за сутки, как того требуют правила суда. Разумеется, я возразил по поводу этого свидетеля.

— Нам не предоставили уведомление о вызове этого свидетеля, ваша честь, — обратился я к судье. — Прошу суд запретить ему дачу показаний.

(Обвинитель представил не слишком неудачное оправдание.)

Судья хитро взглянул на меня, как бы говоря: «Бросьте, мистер Спенс, вы же не нуждаетесь в моей помощи». Вслух, для протокола, он произнес:

— Мистер Спенс, обвинение на сегодняшний день вызвало сорок два свидетеля. Все они дали показания, а вы имели возможность подвергнуть их перекрестному допросу. В данных обстоятельствах я разрешаю свидетелю давать показания.

На самом деле судья хотел сказать, что основу моей защиты составлял перекрестный допрос. Он видел, что я способен эффективно вести перекрестный допрос и что, если он сделает одно исключение для стороны обвинения, оно не сильно повлияет на исход событий, — слабое утешение для меня. Кстати, я действительно извлек пользу из этого допроса, и, когда обвинение завершило дело, вызвав множество свидетелей, которых я подвергал перекрестному допросу, мне показалось, что нам не стоит давать показания в пользу защиты. Через двадцать три дня обдумывания, которые показались мне нескончаемой пыткой, присяжные оправдали Рэнди Уивера.

Как я говорил много раз, мы можем рассказать историю обвиняемого лучше, чем он сам. Каждый в зале суда считает его злодеем, который будет лгать ради собственного спасения. Я часто отмечал, что если обвиняемый в уголовном деле берется легко и спокойно давать показания, то он является психопатом, вероятно, виновным в преступлении, в котором его обвиняют. Невиновные подзащитные чаще всего не способны защищать себя, так как их страх, гнев по поводу незаслуженного обвинения и неподготовленность по сравнению с обвинителями-профессионалами не дают им возможности убедить присяжных в своей непричастности к преступлению. По этой причине я редко вызываю подзащитных для дачи показаний, если только они сами на этом не настаивают и мне не удается убедить их не делать этого или если обвинению удается обнаружить доказательства, ставящие под сомнение исход нашего дела и единственный свидетель, который может оспорить эти доказательства, — сам обвиняемый. Поэтому я пытаюсь выиграть дело на перекрестном допросе или с помощью свидетелей обвинения.

Здесь опять встает вопрос доверия — стратегически важный вопрос. В уголовном деле, когда бремя доказательства лежит на обвинении, мы показываем, что прокурор не был с нами полностью откровенен. Во вступительном слове он изложил присяжным свое дело. Но при первой же возможности во время перекрестного допроса мы доказываем, что обвинение рассказало не все. Оно показало только свою часть многогранной истории. Свидетели стороны обвинения были не совсем честными и не полностью открытыми. Оказывается, эти добропорядочные граждане не во всем заслуживают доверия. Полицейские действовали некомпетентно. В доказательствах зияют огромные дыры. Кроме того, мы, ведущие перекрестный допрос, кажемся присяжным искренними и порядочными людьми. Мы показываем им, что в деле, представленном обвинением, много сомнительных моментов. Мы завоевываем уважение присяжных. Они нам доверяют.

Но теперь мы — те, кому прежде доверяли, — представляем свое дело. Неожиданно в процессе перекрестного допроса прокурором присяжные видят, что в нашем деле тоже есть дыры. Они понимают, что наши свидетели похожи на свидетелей обвинения: они не полностью откровенны. Затем мы вызываем на свидетельское место обвиняемого. После того как прокурор закончил свой перекрестный допрос и выявил противоречия, присяжным, учитывая невероятные факты, засвидетельствованные подсудимым, его скверное поведение при даче показаний, гнев и уклончивые ответы, начинает казаться, что он лжет (даже если свидетель говорил правду). Присяжные приходят к выводу, что мы играем краплеными картами. Они чувствуют себя обманутыми и выносят решение в пользу обвинения.

Не важно, насколько мы были и будем честны и открыты, — опасно предоставлять прокурору возможности допросить нашего свидетеля. А разрешение клиенту занять свидетельское место является открытым приглашением к катастрофе. Я признаю, что бывают исключения. Я разрешал клиентам давать показания, если у меня не было другого выбора. Мы можем и должны быть самыми надежными и достойными доверия людьми в зале суда. Но, по мнению присяжных, нас, адвокатов, нужно винить в том, что наш свидетель не может выдержать устрашающего перекрестного допроса. Если на свидетельское место выходит честный человек, но прокурор в пух и прах разбивает его показания, виноваты мы. Свидетель оказался совсем не таким, каким мы его представили суду. Оказалось, это не такой честный и приятный человек, как мы уверяли присяжных. Доверие к нам стремительно падает. Нередко именно в этот момент наше дело оказывается проигранным.

В конце концов, гораздо лучше обходиться без критически важных свидетелей, чем вызывать их на свидетельское место и заставлять дискредитировать свое доброе имя. Если присяжные разочаровались в нас и считают, что мы не оправдали доверия, это сродни чувствам людей, которым изменил любовник. Будет невозможно восстановить их доверие, любовь и верность. Примерно так же обстоит дело с присяжными, доверявшими нам, когда мы представляли дело, но впоследствии тем или иным образом потерпели неудачу. Поскольку показания многих свидетелей можно опровергнуть на перекрестном допросе и обвиняемый почти не имеет шансов убедить присяжных в своей невиновности, противостоя опытному, хорошо подготовленному прокурору, я давно пришел к заключению, что вызов свидетелей защиты для дачи показаний не является удачной стратегией, особенно если умеешь эффективно проводить перекрестные допросы. В этом случае вызов свидетелей защиты становится просто ненужным.

Перекрестный допрос слабых, боязливых, униженных и страдающих. Необходимо всегда помнить один факт: если присяжные ассоциируют себя со свидетелем, к нему нужно относиться с предельным вниманием, потому что, нападая на свидетеля, мы нападаем на присяжных. Вспоминаю скорбящую мать, сын которой был убит, а в убийстве обвинялся наш клиент. Вспоминаю вдову, потерявшую мужа в автомобильной аварии, в которой пострадал наш клиент, и мы требовали у нее возмещения ущерба. Часто опытный адвокат вообще не задает никаких вопросов, потому что знает, что в противном случае присяжные возьмут свидетеля под свою защиту.

Но все люди одинаковы. Как и у нас, у скорбящей матери тоже есть свои защитные механизмы. Хотя адвокату, ведущему перекрестный допрос, нельзя прибегать к конфронтационной тактике, ему не следует пугаться такого вызывающего симпатии свидетеля. Необходимо выбрать щадящий подход, но с вескими, относящимися к делу вопросами. Более того, нужно учитывать, что этого свидетеля выставила противная сторона, а не мы. И было бы несправедливо лишать себя права на перекрестный допрос просто потому, что оппонент решил выставить свидетеля, вызывающего симпатии. Своего рода настоятельная необходимость требует, чтобы мы приняли этот вызов.

— Миссис Эллисон, я представляю себе ту боль, которую вы сейчас испытываете. Это, должно быть, очень тяжело для вас.

— Да, сэр.

— Вы понимаете, что не мы виноваты в этой боли, вызвав вас в качестве свидетеля?

— Да.

— Вас попросил дать показания прокурор, но не мы.

— Да.

— Мне придется задать несколько вопросов, касающихся этого дела. Вы позволяете мне сделать это?

— Наверное.

— Спасибо, миссис Эллисон. — (Здесь мы начали прорубать лед симпатии, которую наш оппонент завоевывает этой свидетельницей.)

Допрос начинается открытыми вопросами.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили вечер, в который случилось несчастье. Мне жаль, что я вынужден это делать, но не могли бы вы сказать, где находился ваш муж?

— На работе. Он работал в ночную смену с двенадцати ночи до восьми утра.

— Вы одна были в доме?

— Нет, мой сын спал в своей комнате.

— Расскажите нам кое-что еще о своем доме. Проведите нас, пожалуйста, по нему и покажите, как он выглядел в два часа ночи.

— Это простой дом с двумя спальнями. Здесь входная дверь, гостиная, потом кухня. К гостиной примыкают две спальни, между ними — ванная и туалет.

— Какое было освещение в два часа ночи?

— Свет был выключен, но в гостиную проникал свет от уличного фонаря.

Свидетельница начинает понемногу меняться. Ее голос больше не дрожит на грани рыданий. Он звучит совсем по-другому, чем когда она отвечала на вопросы прокурора. Похоже, что она занимает почти оборонительную позицию и даже немного враждебную.

— Вы были в постели в дальней спальне, а ваш сын спал в ближней?

— Да.

Теперь она отвечает, как большинство свидетелей, так, будто мы хотим поймать ее на чем-то. Мы не меняем свой тон — абсолютно вежливый, сосредоточенный и бесстрастный. Но изменение в ее поведении просто поражает. Дело не в том, что она не похожа на скорбящую мать, роль которой ей приписывалась. Да, она страдает, но, как и многие свидетели, заняла защитную позицию в перекрестном допросе. Присяжные видят, что этот ранее «неприкосновенный» свидетель ведет себя так, что его можно и нужно подвергнуть перекрестному допросу.

— Вы не видели человека, вошедшего в переднюю дверь, не так ли?

— Как я могла его видеть? Я же была в дальней спальне.

— Конечно, не могли, миссис Эллисон. Вы совершенно правы.

Она в упор глядит на нас, как будто забила гол в решающем матче.

— И первое, что вы услышали, был чей-то крик: «Мэтт, урод, выходи сюда!»?

— Нет, сначала я услышала, как ключом открывают переднюю дверь.

— Услышали из дальней спальни?

— Совершенно верно. Я это слышала.

— Вы спали?

— В своих показаниях я говорила об этом.

— И вас в дальней спальне разбудил звук поворачивающегося ключа во входной двери?

— Да.

Почему свидетельница ведет себя так враждебно? Мы задавали простые, обоснованные вопросы. Пелена симпатии, окружавшая ее с самого начала, постепенно тает.

— Вы слышали, как подъехал автомобиль?

— Нет. Я уже говорила, что не слышала.

— Вы знаете, что у этого автомобиля был шумный двигатель?

— Я ничего такого не знала.

— Вы услышали звук поворачивающегося ключа в двери, но не машину, я правильно вас понимаю?

— Да, правильно.

— Благодарю вас, миссис Эллисон. Итак, затем вы услышали, как этот человек выкрикнул имя вашего сына?

— Я услышала, как захлопнулась входная дверь.

— И вы утверждаете, что встали с постели?

— Да, встала и увидела, что он стоит в гостиной с оружием в руке.

— Как выглядело это оружие?

— Как вон то.

Свидетельница указывает на револьвер, который был опознан и принят в качестве вещественного доказательства.

— Когда вы вышли из спальни, человек стоял лицом к вам?

— Да, и я отчетливо его видела.

— Свет был выключен, миссис Эллисон?

— Да, выключен. Но я увидела его в свете фонарей, который шел сквозь выходящее на улицу окно.

— Вы стояли лицом к этому окну?

— Да, конечно.

— А мужчина стоял лицом к вам?

— Да.

— Спиной к окну?

— Да.

— Значит, свет в темной комнате через окно падал на его спину, а не на лицо? Это так?

— Я его разглядела.

— Миссис Эллисон, помогите нам, ответив на вопрос. — (Мы ждем, пока она немного успокоится.) — Свет от уличного фонаря падал на его спину, а не на лицо?

— Он освещал всю гостиную.

— Да, разумеется, но обратите внимание, что Тед, мой клиент, чернокожий.

— Да.

— У него более темный цвет лица, чем у других чернокожих?

— Не имею понятия.

— И вы могли разглядеть как Теда, так и револьвер?

— Да.

— Потом в гостиную вошел ваш сын Мэтт?

— Да.

— Свет все еще был потушен?

— Да. Выключатель находится возле входной двери.

— Ваш сын встал рядом с вами и спросил: «Кто это, мама?»

— Именно это он и спросил.

— Он мог видеть стоящего перед вами человека так же хорошо, как и вы?

— Наверное.

— И тем не менее спросил: «Кто это, мама?» Он, должно быть, не узнал этого человека.

Свидетельница молчит.

— Но ведь ваш сын знал Теда. Они были давними друзьями.

Свидетельница молчит.

— Потом этот человек, кем бы он ни был, выстрелил в вашего сына.

Больше вопросов у нас нет. То, что мы здесь видим, — это обычная ситуация. Свидетель, вызывающий симпатию, — будь он скорбящей матерью, слабым, легкоуязвимым человеком или хрупким подростком, — при настойчивом, сконцентрированном обращении нередко теряет те качества, которые служат ему защитой. Можно и нужно подвергать осторожному перекрестному допросу даже такого свидетеля, если от него можно получить важные факты или признания.

Отказ от перекрестного допроса свидетелей. Несмотря на все вышесказанное, есть свидетели, которых не нужно подвергать перекрестному допросу. Это люди, которые просто устанавливают основные факты, дают показания по вопросам, не подлежащим сомнению, или не могут выступить в поддержку нашего видения дела. Таких свидетелей нужно отпускать с вежливыми словами: «У нас нет к вам вопросов, мистер Перкинсон. Спасибо, что приняли наше приглашение».

Я встречаю адвокатов, считающих своей первостепенной обязанностью подвергать перекрестному допросу каждого свидетеля, появляющегося в зале суда. Такой адвокат, ведущий себя, как типичный придира, педантично копающийся в мусорной куче фактов, скоро надоедает присяжным. В лучшем случае его воспринимают как человека, неспособного представить ничего, кроме мелких пустяков. Когда приходит время перекрестного допроса и ему предстоит вскрыть важный факт, присяжные скорее всего упустят самое главное, потому что в течение всего процесса он не смог добиться ничего существенного. Когда адвокат встает, чтобы провести перекрестный допрос, у него в уме должна сложиться показательная история, которую он должен рассказать устами этого свидетеля. Он должен быть готов выразить важную точку зрения. В противном случае ему следует оставаться на своем месте и не беспокоить присяжных.

Мне нравятся свидетели, которых можно отпустить со словами: «У меня нет вопросов». Это укрепляет доверие присяжных и убеждает их в том, что если я начинаю перекрестный допрос, то хочу донести до них что-то важное. И они должны, подавшись вперед, с нетерпением ожидать, что же это такое.

Прежде чем начинать перекрестный допрос, нужно задавать вопросы. Что собой представляет этот свидетель? Как присяжные воспринимают его в данный момент — с уважением, заботой, симпатией? А может быть, присяжные не ассоциируют себя с ним, как случается, когда показания дает бесстрастный полицейский или скучный эксперт, бросающийся заумными словами. Прежде чем начать перекрестный допрос, нам нужно поставить себя на место одного из присяжных. Как мы рассматриваем данного свидетеля в данный момент? Нравится ли он нам? Доверяем ли мы ему? Хотим ли узнать больше о нем и о том, о чем он дает показания? Нанес этот свидетель вред нам или оппоненту? Анализ свидетеля с точки зрения присяжного подскажет нам, какой подход нужно к нему применить.

И опять главным фактором является вежливость. Не важно, используем мы контролируемый перекрестный допрос, когда свидетель опасен и враждебно настроен, или сочувственный, или даже допрос с открытыми вопросами, — все зависит от нашей первоначальной оценки свидетеля с точки зрения присяжного.

Кроме того, прежде чем начать перекрестный допрос, необходимо составить историю, которую мы хотим рассказать с помощью показаний этого свидетеля. Мы приготовили свою историю для каждого свидетеля и не станем действовать наобум, задавая беспорядочные и бессмысленные вопросы, чтобы слышать свой мелодичный голос. Мы не станем также повторять вопросы, которые задавали на допросе вызвавшей стороной, за исключением тех случаев, когда это необходимо. И наконец, мы спрашиваем себя, а нужно ли вообще подвергать этого свидетеля перекрестному допросу.

Для непрофессионалов: принципы перекрестного допроса вне зала суда. Мы не можем опросить на перекрестном допросе своего начальника. Это было бы слишком очевидно. Мы не можем подойти к нему и сказать: «Итак, мистер Хемлок, вы не включили в бюджет будущего года прибавку к моему жалованью, которую обещали в прошлом году, не правда ли?» Утром нас почти наверняка будет ждать приказ об увольнении. Но методы судебного перекрестного допроса, о которых мы говорили, имеют множество применений вне зала суда. Мы определенно можем собрать друзей и подготовить небольшую психодраму, благодаря которой узнаем, что начальник думает по поводу любого конкретного вопроса и какой подход к нему нужно выбрать.

Мы можем открыть факты нашего дела точно так же, как обнаруживаем факты, готовясь к перекрестному допросу в судебном процессе. Можно примерить на себя роль начальника, главного исполнительного директора, председателя школьного комитета или члена муниципального совета. Можно понять их проблемы, интересы, страхи, а также основания, которыми они будут руководствоваться при обсуждении нашего дела. Чтобы добиться успеха, необходимо полностью понять их точку зрения.

Проблема перекрестного допроса вне зала суда осложняется еще одной причиной: власти предержащие, которым мы представляем наше дело, часто являются не только людьми, принимающими решения, но и свидетелями противной стороны, то есть объединяют в одном лице оппонента и присяжных. Понимание этого факта есть первый шаг к успешному результату.

В качестве примера возьмем то, что волнует меня как фотографа, — ограниченную гарантию, написанную на обороте каждой купленной кассеты с фотопленкой. В действительности она гласит: если пленка дефектная, это твои проблемы, приятель, а изготовитель пленки всего лишь возместит стоимость кассеты. Здорово!

Рассмотрим наше дело, в котором фотографу поручили важное задание. Он собирается в Антарктику — снимать недавно открытого, неуловимого кита-альбиноса — белого кита из романа «Моби Дик». Это огромное существо раньше считалось плодом воображения Мелвилла, но его недавнее обнаружение означает, что такой кит существует! Его видели всего два раза, и, если наш фотограф его снимет, это будет первая и единственная фотография белого кита, известная человечеству и служащая абсолютным доказательством его существования. Фотограф собрал оборудование, купил лучшую фотопленку и присоединился к экспедиции.

Затем в один прекрасный день… Да! Вот тот самый кит! Да, он показался на поверхности. И даже рисуется — как кит на рекламе страховой компании, — выныривая из воды в великолепном прыжке, и наш фотограф, вооружившись телеобъективом и зарядив так называемую лучшую фотопленку в мире, снимает кадр за кадром. Он снял кита! Сделал единственную фотографию белого кита на планете.

Дальше можно не продолжать. Кит на фотографии едва различим, а когда негатив изучили, стало ясно, что пленка была дефектная. Справедливость, которая ждет нашего фотографа по условиям гарантии, заключается в возмещении стоимости одной кассеты, хотя он потерял один из самых ценных снимков в истории человечества.

Ну и что? Компания полностью защитила себя гарантией, поэтому контролируемый перекрестный допрос фотографа юристом компании может звучать следующим образом (в зале суда или вне его):

«Вы несколько лет пользовались нашей фотопленкой, не правда ли?»

— «Ну да».

— «И вам известно, что мы не можем гарантировать качество пленки, потому что на производстве случается всякое. Это с каждым может случиться».

— «Со мной уже случилось».

— «И когда вы покупаете нашу фотопленку, то знаете, что представляет собой гарантия, — она ясно написана на обратной стороне упаковки. Позвольте зачитать ее: „Гарантия. Единственным обязательством производителя в случае установленного дефекта (дефектов) является замена фотопленки. Производитель не несет ответственности за побочные и косвенные убытки, причиненные при любых обстоятельствах“. Поэтому нам очень жаль, но при покупке вам были известны ограничения нашей ответственности, не так ли?»

На компанию — производителя фотопленки работает торговый представитель, заключающий много контрактов с компанией, которая наняла нашего фотографа. Снабженец компании, пославшей его в Антарктику, пользуется некоторым влиянием в компании-производителе благодаря объему закупок фотопленки. Снабженец просит торгового представителя встретиться за обедом с нашим фотографом и посмотреть, нельзя ли чем-нибудь помочь ему. Готовясь к встрече, мы стараемся предугадать психодраму, которая может развернуться между торговым представителем (назовем его Робертом) и фотографом (предположим, что его имя Айвен).

Роберт знает, что так называемая гарантия полностью защищает его компанию. Но так ли это? Что случится, если фотограф обратится в средства массовой информации и напечатает статью о своем путешествии в Антарктику, объяснив, что сделал самую ценную фотографию в истории дикой природы и потерял ее из-за дефектов фотопленки? Его проблема станет проблемой производителя, защитился тот гарантией или нет. Фотограф потерял исторический, бесценный снимок. Компании — производителю фотопленки можно предъявить внесудебные претензии. Гарантия защищает ее от судебного преследования, но никак не от потери сотен тысяч, а может быть, миллионов долларов, если фотограф обратится в СМИ и клиенты компании решат, что им лучше покупать другую фотопленку.

Чтобы узнать, как могут развернуться события, торговый представитель, Роберт, постоянно меняется ролями с фотографом, Айвеном.

— Мне жаль того, что случилось с вашей фотографией кита, — говорит человек, играющий роль Роберта.

— Это была не просто фотография кита. Это была самая завораживающая, единственная в мире фотография белого кита. Она стоила миллионы долларов, а вы хотите вернуть мне стоимость пленки. Здорово!

Роберт мгновенно меняется ролями и становится торговым представителем. В стиле сочувственного перекрестного допроса он говорит:

— Вы, должно быть, ужасно огорчены, Айвен. Это, наверное, худшее, что с вами случилось в жизни. Эйфория успеха сменилась отчаянием, и все из-за дефектной фотопленки. Что мы можем для вас сделать?

— Не знаю, — отвечает Айвен.

— Как насчет продвижения ваших фотографий в национальном масштабе? Мы можем поместить ваши снимки в любой фотожурнал в стране и сделать вас известным фотографом — вы этого заслуживаете.

Разговор продолжается, он приводит к лучшему в данных обстоятельствах решению. Это происходит благодаря сочувственному, заботливому отношению, которое установилось между людьми, верящими в первозданную честность и справедливость человеческой природы.

Высшая сила перекрестного допроса. Если правда существует и ее можно раскрыть, то лучшим способом для этого является перекрестный допрос. Факты — это не только слова. Они демонстрируются поведением говорящего — его убежденностью, откровенностью, интересом в исходе дела, честностью, человечностью или сделками с совестью. Хотя я подробно описал перекрестный допрос, мне кажется, что он является всего лишь еще одной формой рассказа истории и, конечно, зависит от умения слышать «третьим ухом». Если здесь есть искусство, то это искусство говорить правду, быть честным, слушать и готовиться и, наконец, оставаться самим собой.

15. Завершение сделки. Решающий довод

Заключительное слово — счастливый конец истории.

Итак, этот день наступил. Подошло время подписывать договор с присяжными. Продавцу пора протянуть заказ клиенту, чтобы тот его подписал. История рассказана. Но окончание ее будут писать другие — люди, принимающие решение.

Это наш последний шанс. Если к этому времени нам не удалось уговорить присяжных, клиента, муниципальный совет, если начальник еще не убежден нашей презентацией, неужели все пропало? Если наша история во вступительной речи не произвела впечатления, если мы не заставили волноваться за исход дела присяжных, клиента или муниципальный совет, если вступительное слово оказалось фальшивым, если мы утаили факты и теперь, после предъявления доказательств, присяжные считают, что мы их обманули, нам вряд ли удастся спасти наше дело.

Но если, с другой стороны, мы были теми, кто мы есть, если день за днем доказывали свою причастность к делу, беспокоились о нем и клиентах и наша забота была заразительной для присяжных, то мы готовы к вступительному слову. Мы заслужили право на решающий довод. Но мы еще не выиграли дело.

Я сказал, что конец нашей истории допишут власть имущие. Она может закончиться трагедией или радостью и справедливостью. Однако завершение истории зависит от того, как мы ее рассказали. После представления решающего довода можно выиграть только те дела, которые мы не проиграли заранее. С другой стороны, в эти последние роковые моменты можно потерять почти выигранное дело.

Что такое заключительное слово. Утренние новости о беспорядках в мире отходят на второй план, когда мы думаем о своем клиенте. Он сидит рядом с нами, мы слышим его дыхание, видим его бледное и осунувшееся лицо. Он испытал адские муки. У него пустые глаза. Он не может говорить: слова тонут в непробиваемой толще страха. Мы кладем ладонь на его руку. Его жизнь зависит от нас. Решающий довод в заключительной речи — это последний шанс на справедливое решение. Судья кивает нам, показывая, что наступила наша очередь обратиться к присяжным. Неужели они нас отвергнут, не услышат, отвернутся от нас? В голове пустота. Стену окружающего нас страха не может пробить ни одна мысль. Мы подходим к скамье присяжных заседателей. Ноги налиты свинцом. Мы знаем, что их взгляд устремлен на нас, они ждут, но мы их не видим. Они кажутся нам размытыми пятнами на расставленных стульях. Они внимательно на нас смотрят. Мы пытаемся улыбнуться, но улыбки не получается. Если бы только можно было убежать! Но это причинит нам еще большую боль, еще более сильный страх, поэтому мы начинаем бороться.

Заключительная речь — это сражение. Больше чем сражение. Это кульминация нашей войны. Мы просили присяжных верить нам. Но и сами мы должны верить в себя. Мы обращаемся внутрь себя в поисках силы. Есть ли она? Не покинула ли она нас? Найдем ли мы нужные слова? Мы ощущаем беспомощность, пытаемся найти место, где прячется страх. Где он? Да вот же — под ребрами, в солнечном сплетении. Такая внутренняя концентрация, обретение себя, занимает меньше секунды. В этот момент мы представляем собой лишь сгусток страха, собравшегося внутри. Мы делаем глубокий вдох и поднимаем глаза на присяжных. Слышим свой голос: «Дамы и господа присяжные заседатели!..» Следует долгая пауза, пока мы смотрим в глаза каждому из присяжных, тем самым признавая их, подтверждая индивидуальность каждого. Это передают наши глаза, которые задерживаются на миллисекунду дольше, чем требуется. Они говорят: «Мы вас видим, вы доверяли нам, и мы, в свою очередь, доверяем вам». Мы не пропустили никого из присяжных.

Потом мы слышим слова заключительной речи. Правдивые слова: «Мне все еще страшно».

Думаю о том, что только что произнес. Это правда. Затем повторяю свои мысли. «Это правда. В противном случае это означало бы, что мне все равно. Если бы я не боялся, это означало бы, что клиент мне безразличен. Почему мне страшно?» Этот вопрос следует повторить вслух: «Почему мне страшно? Почему?» Это самый важный момент судебного процесса. Далее я продолжу: «Ваше решение будет означать конец истории. И я молюсь за счастливый конец. Спрашиваю себя, достаточно ли хорошо выполнил свою работу. Вернуться уже нельзя — слишком поздно. Я совершил несколько ошибок, которые хотел бы исправить. Если бы я начал все сначала, то добрее относился бы к мистеру Хендерсону (адвокату противной стороны), который, я уверен, лишь выполняет свою работу. Я внимательнее прислушивался бы к его чести, который стремится к тому, чтобы суд был справедливым. Если бы можно было все переделать, я бы полнее представил наше дело. Я упустил много вопросов, которые должен был задать. И боюсь, что работал не так уж хорошо. Когда я думаю об этом, то начинаю паниковать. Однако все это в прошлом, а его нельзя вернуть.

С другой стороны, мне очень хочется поговорить с вами, поскольку это особый случай. Я ждал два года, чтобы кто-нибудь выслушал мое видение этого дела. Мистер Хендерсон не хотел меня слушать. Он лишь вносил ходатайства, чтобы не дать мне привести некоторые доводы. Его клиенты тоже не слушали Джорджа (нашего клиента). Они отказывались принимать мои доводы. Нас не слушал никто, за исключением вас. Мы с Джорджем ждали эти долгие годы, чтобы нас услышали, и вот наконец я готов выступить перед вами с заключительным словом, потому что вы единственные люди в мире, которые выслушают нас и поступят по справедливости».

Неожиданно я чувствую, что распахнулась какая-то внутренняя дверь и оттуда, как по мановению волшебной палочки, полилась речь. Она будет похожа на симфонию, презентацию в трех частях: начало, середина и конец. Как и музыка симфонии, в моей речи будут гармония, ритм и текстура. Она будет бурно нарастать до крещендо и затихать до шепота. Она будет не вымыслом, а продуктом высвобожденных искренних чувств. Она не будет подделкой. Здесь нет места обману и напыщенным речам. Сердце не может притворяться, если оно открыто.

Каждый уголок сердца, хранящий заключительное слово, заполнен чувствами. Мы крепко стоим на ногах, порицая несправедливость, допущенную в отношении нашего клиента. Подошел час расплаты. Что такое заключительное слово? Это время, когда мы с чувством этического гнева, с оправданным негодованием просим присяжных о справедливости.

Роль проводника. Выше я говорил о проводнике, этот принцип одинаково применяется ко всем продавцам, адвокатам и обычным людям. Все мы продавцы, и все мы в той или иной степени являемся проводниками. Я сравниваю нашу роль с ролью первопроходцев — тех, кто знает местность и кому присяжные доверяют. Они доверяют нам! Какая на нас лежит ответственность! Присяжные последуют за нами. Какая это честь! Они могли бы пойти за другим проводником. В зале суда есть человек, который в уголовном деле называется прокурором, а в гражданском — адвокатом защиты. Проводником хочет стать каждый. Но присяжные выбрали именно нас — не потому, что мы обладаем прекрасной внешностью или большой силой. Присяжные выбирают проводника не за красивый голос. Им нужен человек, на которого могут положиться.

Вспоминаю маленькую темноглазую женщину лет пятидесяти, которая училась у нас в Адвокатском колледже. Она никогда до этого не вела процесс с участием присяжных, потому что поздно начала адвокатскую практику. Она не была красивой, если сравнивать ее с красотками на обложках журналов, но она излучала такой энтузиазм и приверженность правому делу, которые можно видеть только у невинных детей. Она вела дело против крупной корпорации от имени женщины, пострадавшей от дискриминации и несправедливых притеснений. Ее оппонентом в судебном процессе был опытный юрист из крупной фирмы, представлявшей гигантские корпорации. Его, как обычно, окружали бесчисленные мелкие адвокаты, в его распоряжении имелись неограниченные ресурсы, возможность вызвать в суд любого свидетеля и представить любые доказательства, которые ему могут потребоваться. Этот юрист выступал перед присяжными с громогласным, самодовольным негодованием. Однако наша неопытная, иногда впадающая в замешательство и часто испуганная женщина отсудила полтора миллиона долларов возмещения для своей клиентки. «Почему так произошло?» — потребовал ответа заносчивый многоопытный юрист. Какой силой обладала эта хрупкая женщина, что смогла его победить?

Отношение присяжных к проводнику не зависит от роста и размера. Если мы можем докопаться до золотоносной жилы своей сути и даже глубже, если сможем сбросить маски, если всегда будем абсолютно честными, то именно мы станем проводниками, за которыми последуют присяжные.

Подготовка к заключительной речи. К заключительной речи, как и к любому этапу судебного процесса, необходимо тщательно подготовиться. Как обычно, мы заполняем свой мозг-компьютер материалами дела. Решающий довод в заключительной речи становится частью нас самих. На самом деле мы и есть решающий аргумент.

Мы начинаем познавать наше дело, когда готовимся к вступительной речи. Мы разработали тему, ощутили дело на себе, выдержали борьбу с ночными кошмарами и сто раз подготовили решающий аргумент.

Я начинаю готовиться к заключительной речи в тот день, когда берусь за конкретное дело. Часто перед тем, как лечь спать и выключить свет, я сижу в постели и записываю появляющиеся в голове идеи и фразы. Иногда это целые параграфы, которые я когда-нибудь произнесу перед присяжными. На тумбочке рядом с кроватью у меня лежит папка с надписью: «Заключительная речь». Иногда — как правило, утром, в полубессознательном состоянии между сном и бодрствованием, — меня посещает прозрение: яркие метафоры или убедительные фразы, и я записываю их, пока не забыл.

Недавно меня попросили взяться за дело молодого человека, которого обвиняли в убийстве его матери и ребенка, племянницы. За несколько дней до убийства у молодого человека появились неоспоримые проявления психоза: он впадал в бредовое состояние и демонстрировал явные признаки душевной болезни. Мать положила его в больницу, и несколько дней его обследовали. Врачи и другие специалисты обнаружили психическое расстройство, явно показывающее, что у молодого человека развился серьезный психоз. Но его выписали из больницы, через несколько часов он вернулся домой и до смерти забил мать и племянницу. Его поместили в государственную больницу, где он провел много месяцев, и наконец перевели в тюрьму — ожидать приговора суда. Обвинитель попросил для него смертной казни.

Едва услышав факты этого дела, я сразу принялся за заключительную речь. Передо мной лежала бумажная салфетка, и я тут же прямо на ней начал набрасывать заметки. В данном деле злодеем выступило само государство. Вопрос стоит так: следует ли позволять государству покрывать свое злодеяние — преступное освобождение молодого человека из больницы — его убийством? Как государственное обвинение может требовать смерти, если виновником преступления было само государство?

При любом понимании справедливости обвинения следует выдвигать только государству. Но поскольку его нельзя вызвать в уголовный суд и предъявить обвинения в убийстве, позволительно ли ему лишать жизни жертву — молодого душевнобольного, которого сознательно выпустили из больницы, превратив тем самым в убийцу? Этот человек — жертва. Героями в этом деле будут присяжные, которые, несомненно, увидят несправедливость требования государства лишить жизни этого человека. Присяжные наверняка поймут, что его нужно лечить и приговорить к пожизненному заключению в государственной больнице. Но с точки зрения властей, этот человек, пока он жив, остается напоминанием о преступной неспособности государства защитить своих граждан.

На этом примере я хочу показать, что как только я узнал о фактах, то начал немедленно формулировать решающий довод — что можно считать справедливостью в этом деле. Кто здесь злодей, а кто герой? Как можно изложить факты, чтобы добраться до тех потаенных мест в душе, которые, если их затронуть, остро реагируют на несправедливость?

Я формулирую решающий довод и заключительную речь утром под душем. Когда еду на работу, мысленно обращаюсь к воображаемым присяжным. Во время судебного процесса папка с заключительным словом лежит рядом со мной на столе. Я добавляю заметки, когда приходит вдохновение при выступлении свидетелей, оппонента или после комментария судьи.

Упорядочивание заключительной речи начинается за много недель до суда. Она будет редактироваться, уточняться и дополняться. Но основной свой вид она примет в процессе подготовки к делу. Когда я вхожу в зал суда в первый день судебного процесса, то тут же могу выступить с заключительным словом. За время между началом процесса и моментом, когда судья кивнет мне, разрешая начать заключительную речь, я успеваю в этой папке собрать все идеи и мысли, составляющие решающий довод.

Одновременно с созданием вступительной речи я также записываю каждое слово заключительной. Я много раз переписывал решающие доводы, редактировал их и снова переписывал. Они стали единым целым со мной. Хотя, выступая, я беру с собой заметки, но редко в них заглядываю. Я не учил заключительную речь наизусть — скорее, она живет собственной жизнью. Она направляет меня, когда я начинаю говорить. Я доказываю решающие доводы словами и метафорами, о которых никогда не задумывался, — до последнего момента, пока не начал говорить с присяжными. Заключительная речь, если ее освободить и положиться на нее, создает саму себя. Однако она формулировалась и лелеялась на протяжении многих месяцев. Она превратилась в живое существо. Подготовку дала ей жизнь. Как только она сформировалась, она продвигается вперед сама по себе, дополняет саму себя и, наконец, с неукротимой силой просит о справедливости.

Подход к созданию решающего довода. Решающий довод — это не пересказ доказательств и не краткое изложение своими словами показаний каждого свидетеля. Да, мы упомянем показания некоторых свидетелей — как своих, так и чужих, — но их слова и доказательная база улик лишь вплетаются в канву решающего довода.

Довод должен быть доводом, умозаключением, поддерживающим справедливость и придающим напряженность нашему видению дела. Однако нельзя требовать справедливости, если мы сами не ощущаем гнев, боль утраты, оправданное негодование.

Если мы не знаем, каково быть Робертом Хардести, беспомощным калекой, который был когда-то здоровым человеком и довольным жизнью рабочим, а сейчас прикован к инвалидной коляске, не может самостоятельно есть, ходить в туалет и даже чистить зубы, если мы не знаем этого, то не можем приводить решающий довод. Если мы не знаем, каково быть Джун Бейли, матерью крохотной девочки Шэрон, которой взрыв трубопровода обжег большую часть нежного тельца и которая потом умерла от ожогов, то не можем приводить решающий довод. Если мы никогда не бывали в тюрьме, где государство держит нашего клиента, если мы не знаем, каково жить в камере два на два метра и ложиться спать, почти упираясь головой в унитаз, то мы не можем приводить решающий довод. Подход к заключительному слову должен заключаться в том, чтобы стать жертвой, обвиняемым и понять человеческие беды, требующие справедливости.

Я говорю так, потому что справедливость — не интеллектуальная процедура. Справедливость — это чувство. Оно рождается из необходимости в воздаянии, из боли потери, страха или нищеты и реализуется в пределах наших скромных возможностей найти справедливость. Никакие деньги не вернут здоровье Роберту Хардести, не возместят потерю маленькой Шэрон. Мы никогда не восстановим чувство собственного достоинства, душевный покой и навсегда поврежденную психику тех людей, которых ошибочно обвинили в преступлении. Мы, те, кто взвалил на себя непосильную ношу добиться справедливости, делаем все возможное, пользуясь ограниченным набором инструментов — решением о присуждении денежной компенсации для покалеченных и освобождением в зале суда для неправомерно обвиненных. Но это не полная справедливость. Полной справедливости можно добиться, только если у нас была бы возможность вернуть искалеченных обратно в то время, когда они были здоровыми людьми, если смогли бы вычеркнуть из жизни увечья, психические травмы и смерть.

Мысли по поводу решающего аргумента в пользу справедливости. Начнем с того, что справедливость — это выдумка. Ее нельзя ни потрогать, ни отправить по назначению. То, что справедливо для одного, может быть несправедливо для другого. Справедливость — это дар самых сострадательных и мудрых. Тем не менее ее всегда не хватает. Семья жертвы убийства не считает справедливой казнь убийцы. Принудительный вечный сон, в который отправляют виновного, не облегчает горе тех, кто потерял любимого человека. Когда государство лишает жизни убийцу во имя так называемой справедливости, родные жертвы еще острее ощущают свою утрату.

Как те, кто потерял все сбережения из-за мошеннических действий корпорации, могут испытывать справедливость, если прокурор ведет переговоры о заключении юридической сделки с вором, которая мало утешит пожилых людей, оставшихся без средств к существованию? Государство неспособно обеспечить для жертв правосудие.

Чаще всего преступники являются жертвами несостоятельности государства, нищеты и предубеждений. Как осмеливается государство осуществлять правосудие в отношении человека, который несправедливо наказан с того момента, как появился на свет? Он был невинным ребенком, как все мы. Тем не менее его рождение уже было для него наказанием. Наказанием была его жизнь, потому что еще в детском возрасте его лишили простейших прав человека — на уважение, любовь, защиту и даже на самую скромную крышу над головой и кусок хлеба.

Я думаю о двух соседних колыбельках в родильном доме. Два младенца родились в один и тот же день. Один — из такой же семьи, как наша, — будет обеспечен любовью, заботой и всеми преимуществами, которые может получить ребенок. Его отправят в лучшую школу, он будет заниматься любыми видами спорта, иметь любящего отца и все такое прочее.

Другой ребенок вернется в трехэтажный грязный дом без лифта, к полудюжине других чумазых детей и наркоманке-матери. Он будет заброшен, одинок и часто голоден. Он скоро познает бесполезность человеческой жизни, а примером успеха станет торговец наркотиками с соседней улицы. Он родился таким же невинным, как наши собственные дети. Наши невинные дети награждаются лучшим из того, что мы можем им предоставить. Ему, тоже невинному, предназначено худшее из возможных наказаний. Нет преступления тяжелее, чем наказать невинного.

Как осмеливается государство наказывать тех, кто является жертвой его собственного пренебрежения и несостоятельности? Государство может строить больше тюрем, но не может обеспечить приличного обучения, воспитания и защиты для своих невинных детей. Большинство сидящих по тюрьмам преступников являются жертвами никуда не годной системы, которая больше беспокоится о войне, прибылях и господстве в мире, чем о детях. Но это то же самое государство, которое обвиняющим жестом указывает на некогда невинного ребенка, выросшего в уголовника, и требует для него дальнейшего наказания за его преступление, в то время как первоначальное преступление совершило оно само. Трудно понять принцип правосудия, если именно несправедливость порождает множество преступников, которые теперь ходатайствуют о справедливости перед тем же государством.

Но наконец мы понимаем. Государство в действительности не заинтересовано в предотвращении преступлений — в противном случае оно предприняло бы необходимые шаги для снижения преступности, борясь с инфекциями, которые ее вызывают: бедностью и отсутствием перспектив. Мы знаем, что государство не в состоянии обеспечить справедливость и правосудие для всех граждан, — некоторых оно сажает в тюрьму или убивает. Власти наказывают преступников, чтобы сохранить порядок в обществе. Для власть имущих важно поддерживать порядок, чтобы сохранить свое могущество. Для них опасно такое положение вещей, когда преступность безудержно растет, когда улицы становятся опасными, когда жертвы преступлений берут правосудие в свои руки, потому что это угрожает их власти. В Соединенных Штатах в тюрьмах содержится больше заключенных, чем в любой другой стране мира. В заключении находится больше афроамериканцев, чем в университетах. Можно ли такое положение вещей изменить к лучшему?

Я не сторонник анархии и считаю, что общественная система должна управляться по правилам закона. Полагаю, что призрачная надежда на достижение справедливости и ее реализацию в данный момент не отвечает запросам общества. Но понятие справедливости многогранно. Оно требует, чтобы мы отказались от упрощенного подхода, — если Джо застрелил Гарольда, то его следует посадить на электрический стул и включить рубильник. В нашем обществе заболевших не выводят на улицу, чтобы расстрелять. Но в нашем богатом обществе преступность — это болезнь, причина которой — в базовых нуждах граждан: нормальном питании, крыше над головой, образовании и праве на уважение и справедливость.

Семь шагов к победе в заключительной речи. Я не сторонник строгого следования правилам. Думаю, что наша обязанность — нарушать их там, где возможно, потому что часто они противоречат творческому подходу. Правила напоминают картины-раскраски, популярные несколько лет назад. Если люди привыкают следовать правилам, им не нужно исследовать собственный подлинный уникальный потенциал.

Приступив к этой главе, я задал себе вопрос: как я организую заключительную речь? Обычно она складывается интуитивно, сама собой, благодаря многолетней практике. Теперь я попытаюсь выделить некоторые этапы этого процесса на уровне сознания, рассмотреть их шаг за шагом в надежде, что они помогут нам сформулировать заключительное слово.

Шаг первый. Идентификация героя и злодея. Как мы убедились, каждый роман, кинофильм и даже судебная история построены на конфликте между злодеем и героем. В зале суда необходимо определить, кто должен играть эти роли. Наш клиент и, естественно, мы сами будем хорошими парнями, а оппоненты станут играть роль негодяев. Успешные адвокаты, как правило, подсознательно следуют этому принципу, поэтому обе стороны соперничают за роль героя. Тот, кто ее добьется, скорее всего окажется победителем в судебном процессе — мы не ассоциируем себя со злодеями. Следовательно, в заключительной речи нужно выступать в роли героя, точнее, скромного, доброго персонажа — смелого, стойкого и искреннего, улыбающегося, хотя ему больно, — и одновременно изобразить представителя противной стороны безнравственным, алчным, бесчувственным злодеем, использующим свою власть над слабыми и беззащитными исключительно ради прибыли. В уголовном деле клиентом является несправедливо обвиненный человек. Мы сами превращаемся в жертву, а обвинение грубо, жестоко и мстительно преследует нас.

Героями могут стать присяжные. В каждом судебном деле мы наделяем их ролями героев и рассматриваем их как пришедших на помощь заступников, которые откажутся выдать обвиняемого государству, чтобы оно заключило его в тюрьму или лишило жизни, либо примут справедливое решение в пользу покалеченного истца вопреки воле обидчика.

Возвращение к опросу кандидатов в присяжные и вступительному слову. К этому времени мы уже начали понимать важность двух элементов судебного процесса — опроса кандидатов в присяжные и вступительного слова. Справедливость в отношении семьи бедняков, изгнанных из своего дома банком, намного отличается от справедливости в отношении банкира, чей заем остался невозвращенным. По мере того как мы отбираем присяжных, а позже рассказываем свою историю во вступительном слове, становится очевидной важность этих двух этапов судебного процесса. Мы ищем людей, которые будут идентифицировать себя с героем согласно тем же ценностям, что и мы, а также понимать справедливость так же, как понимаем ее мы. Для банкира справедливость — это своевременные выплаты платежей за заем, который он выдал по собственной воле. Для семьи бедняков справедливость — отсрочка платежа, означающая, что они не пополнят ряды бездомных. Для присяжных, симпатизирующих принципам ведения бизнеса, справедливость означает, как это ни печально, принуждение к погашению займа, поскольку заемщик в момент получения денег знал о риске и соглашался с ним. Для тех присяжных, которые не спали ночами, беспокоясь о выплате собственных кредитов, справедливостью послужит любое разумное обоснование, препятствующее банку завладеть собственностью заемщика. Как видим, то, что справедливо для одного, несправедливо для другого.

Мы не связываем себя с героями, которым не доверяем. Нередко один из адвокатов становится героем, а другой — злодеем. Мы уже говорили о том, что присяжные склонны отводить одному из адвокатов роль проводника в дебрях судебного процесса. По мере его развития стороны в судебном процессе отходят на второй план, и центром внимания становятся адвокаты. Примером может служить тяжба с корпорацией. Адвокат стремится стать корпоративной сущностью. Он заявляет: «Нам жаль, что истец получил такие увечья» (хотя корпорация не может испытывать жалости), — и продолжает говорить от первого лица множественного числа, пока присяжные и даже судья видят в лице мистера Хартфелта, корпоративного адвоката, саму корпорацию.

Как в гражданских, так и уголовных делах стороны в судебном процессе начинают исчезать, потому что на протяжении нескольких дней говорят только адвокаты, в то время как их клиенты по большей части хранят молчание. День за днем адвокаты спорят и допрашивают свидетелей и в конце концов сами становятся сторонами в судебном процессе, поэтому, как я часто подчеркивал, адвокату крайне важно завоевать доверие. Оно остается его единственным оружием, а значит, и единственным оружием клиента. В зале суда мы можем защищать самого честного клиента в мире, но, если адвокат потерял доверие присяжных, его клиента также будут считать одного с ним поля ягодой.

Подведем итог вышесказанному. Итак, прежде чем выступить с заключительной речью, необходимо идентифицировать стороны (героев и злодеев, так как их может быть несколько). Но всегда есть главный герой и главный злодей, ответственный за причиненные увечья или неосуществление правосудия.

Шаг второй. Превращение в жертву. Нельзя произносить заключительную речь, не став жертвой. Только когда мы почувствуем увечья и боль калеки, то начнем понимать, что стоит на кону. Цель судебного процесса, с точки зрения жертвы, — добиться справедливости. Меня покалечили. В уголовном деле меня неправомерно обвинили, потому что я невиновен. Нередко жертвой могут стать несколько человек. В гражданском деле по нанесению личного вреда здоровью потерпевшим может быть не только ребенок, травмированный из-за небрежности врача, но и его родители. Они всю оставшуюся жизнь будут нести на себе груз забот о ребенке.

Жертвами смерти в результате халатных действий являются не только умершие, но и выжившие наследники — муж и жена, осиротевшие дети или потерявшие ребенка родители. В уголовном деле потерпевшие могут быть как на одной, так и на другой стороне судебного процесса. В деле об убийстве — это убитый и его семья. А семья обвиняемого, которого приговорят к смерти или длительному сроку? Ведь эти люди так же невиновны, как наследники убитого. Закон декларирует цель — восстановить справедливость. Очевидно, что она недостижима. Закон не может вылечить калеку или вернуть к жизни умершего, он беспомощен и может лишь выносить наказания или присуждать денежное возмещение.

Что такое справедливость для жертвы. Чтобы понять жизнь жертвы, нужно осознать, какая справедливость доступна для нее. В судебном процессе против преступной небрежности корпорации, вызвавшей смерть или увечья невинных граждан, эту корпорацию можно лишь заставить раскошелиться. В уголовном деле наказание часто рассматривается как справедливость. Наказание, естественно, подразумевает, что наказанный человек чему-то научится. Мы справедливо наказываем ребенка за проступки, веря, что он исправится. Лишаем зарплаты рабочего за несчастный случай на работе в надежде, что этого больше не повторится. Но я никогда не мог понять, чему можно научить корпорацию, если не лишить ее достаточной части капитала, чтобы менеджеры (которые обычно избегают наказания) заметили сократившийся баланс. И как, скажите, можно научить убийцу не убивать, лишив жизни его самого?

Разумеется, справедливость может принять форму компенсации для пострадавшей стороны, то есть жертвы. В гражданском деле справедливость выражается отчасти деньгами, требующимися для обеспечения жертвы всем необходимым, а также компенсацией за причиненную боль и страдания. Тем не менее уравнение невозможно привести к общему знаменателю. Кем быть предпочтительнее — человеком с десятью миллионами долларов в банке, привязанным на всю жизнь к инвалидной коляске, или здоровым мужчиной, бедным настолько, что приходится ночевать под мостом? Справедливости всегда не хватает. И не важно, скольких убийц мы лишим жизни, — это ничего не изменит. И все же жертвы имеют право на большую справедливость, чем может предложить система. Если система не соответствует ожиданиям, она не только не исполняет свой долг перед гражданами, но и в конечном счете обрекает себя на гибель.

А как насчет, например, такого случая: мать потеряла ребенка по вине преступной беспечности водителя, который был застрахован и которого сейчас защищает страховая компания? Назовем этого водителя Блэтти. При подготовке заключительной речи встанем на место матери. Как сказал кто-то, «самое длинное путешествие для нас — от разума к сердцу».

Для матери странная процедура под названием «судебное разбирательство» — это кошмар, в котором люди в зале разговаривают на непонятном языке и не обращают внимания на нее — женщину, тихо сидящую рядом с адвокатом и медленно сходящую с ума.

Адвокаты посоветовали ей молчать и ни в коем случае не выкрикивать с места. Она испытывает кошмарные чувства — скорбь, гнев и беспомощность. Представители сторон спорят одновременно о чем-то, но она не понимает о чем. А некоторые свидетели лгут. Ее адвоката, похоже, не волнуют ее страдания и безумная драма, разворачивающаяся у нее перед глазами. Люди кричат и тычут пальцами в нее и друг в друга, судья стучит молотком, и ей хочется как можно быстрее отсюда убежать. Это правосудие? Нет. Это судебное разбирательство.

Мать, или истец, как она называется в суде, начинает понимать, что ее используют. Если бы не она, не было бы и этого судебного процесса. Если бы не она, ее адвокат не получил бы гонорар. Если бы не она, адвокаты ответчика ходили бы в потертых костюмах с пузырящимися коленями, а не в хорошо отглаженной, сшитой на заказ одежде, стоящей дороже, чем развалюха, на которой она ехала, когда в нее врезался пьяный Блэтти, убивший дочь и ранивший ее саму. О чем здесь спорить? Да, ее используют. Она никому не нужна, о ней никто не беспокоится. Им нужны деньги, репутация и выигранные дела. У них свои интересы. Они даже не замечают, что она сидит в зале суда.

Почти весь день с ней никто не разговаривал. Судья даже не взглянул на нее. Свидетели разговаривали не с ней, а с адвокатами. Присяжные время от времени скептически смотрят на нее с мрачными лицами, словно считают, что она заботится только о личном обогащении. Ей стыдно, когда она ловит их взгляды. Они, должно быть, думают, что она порочная женщина, требующая денег за мертвую дочь. Они правы. Как она может просить денег за своего мертвого ребенка? Это порочит ее дочь и делает ее жадной сучкой, которая способна превратить свою мертвую доченьку в доллары.

Но она уже начала борьбу. Она не позволит, чтобы Блэтти сошло с рук убийство ее дочери. Он заплатит за это, отправится в тюрьму, будет страдать, как страдает она, но адвокат сказал, что этот парень застрахован в национальной страховой компании и не должен платить ни цента своих денег. Каким-то образом полицейские забыли взять пробу на алкоголь. Водитель утверждал, что на мгновение заснул за рулем. Поклялся, что не был пьяным. И ее адвокат сказал, что ответчику не грозит ничего, кроме наказания за убийство по неосторожности.

Мать плакала несколько месяцев. Однажды в отчаянии принялась биться головой о стену. Муж тоже страдал, но не так, как она. Нет, он был крепким человеком и старался ее утешить, но никто не поймет горя матери, потерявшей ребенка, кроме другой матери, пережившей такую же трагедию.

Ее отправили к психотерапевту, и она узнала, что это нормально — иметь чувства, испытывать гнев, боль и беспомощность. Она не спала месяцами. Потеряла аппетит. Муж, видя, как она чахнет, уговаривал ее собраться с силами и пережить потерю. Тем временем сосед сказал, что недавно видел парня, убившего ее дочь, — он пьет пиво в кегельбане и хорошо себя чувствует.

Она со своим адвокатом почти два года ходила по судам, рассматривавшим показания экспертов и ходатайства страховой компании. Страховая компания пыталась выиграть у ее адвоката, предъявляя массу непонятных и бесполезных технических сведений. Адвокат страховой компании, педант с самодовольной улыбкой, при снятии показаний под присягой задавал ей кучу вопросов. Он заставил ее расплакаться, а потом лицемерно извинился. Он хотел знать, сколько денег она хотела бы получить за убитую дочь, но ее собственный адвокат посоветовал не отвечать на этот вопрос. К тому времени как он закончил, она чувствовала себя клещом, высасывающим деньги, потому что его вопросы были несправедливыми. Он пытался заставить ее признаться, что она не помнит подробности происшествия, или выехала на полосу встречного движения, или что могла избежать столкновения, — одним словом, настаивал на том, что это была ее вина! Она виновата в том, что дочь умерла! Адвокат Блэтти пытался заставить ее почувствовать себя виноватой.

Ее адвокат сказал, что она не слишком хорошо показала себя во время дачи показаний, и она понимала, что он прав. Она плакала, кричала адвокату страховой компании, что тот старается сделать из нее лгунью. Потом ей было стыдно. Ее адвокат предупредил, что, если она будет так же вести себя на свидетельском месте во время судебного разбирательства, дело будет проиграно.

В зале суда ей было страшно. Что, если ей не удастся сдержать свой гнев? Что, если она разрыдается у всех на глазах? Блэтти глядел на нее в упор — она же не могла заставить себя посмотреть на него. Не могла поднять глаза на присяжных. Она не знала, как себя вести. Очень скоро адвокат вызовет ее на свидетельское место, и ей нужно будет давать показания о несчастном случае и своей маленькой дочурке. Ей хотелось, чтобы рядом был муж, но он на работе. У них скопились неоплаченные счета. Счет за похороны. Счета за больницу — ее и дочери, прежде чем она умерла. А после несчастного случая — это не был несчастный случай, но все называли его так, даже ее адвокат, — она была не в состоянии работать и уволилась. Им нужны были деньги.

Да, конечно, перед судебным процессом страховая компания предложила уладить вопрос — адвокат сказал, что речь идет о ста тысячах долларов. Судья заявил, что все стороны должны собраться вместе и обсудить решение. Она присутствовала на встрече. Там был ответчик вместе с улыбающимся адвокатом страховой компании, а все обсуждение свелось к тому, что компания предложила еще сто тысяч, — всего получилось двести тысяч долларов. Это привело в бешенство ее адвоката. Он заявил, что это смешно, что они пытаются выйти сухими из воды, не ответив за очередное убийство. Они уже убили маленькую девочку и теперь хотят замять дело за жалкие двести тысяч, в то время как дело стоит не менее двух миллионов. Он напомнил ей, что все дела в стране, в которых речь шла о погибших девочках, приносили два миллиона и больше. Ответчики пытались обмануть ее.

Она пришла домой, рассказала все мужу, и они решили, что будут полагаться на мнение адвоката. Ему виднее. Она опять плакала и не могла уснуть — вспоминала слова адвоката о том, что «дела о погибших девочках приносили два миллиона», как будто речь шла о продаже скаковой лошади, как будто ее доченька была вещью, которую можно продать на аукционе. Ей нужна справедливость. Она хотела, чтобы Блэтти заплатил. Она хотела, чтобы кто-то почувствовал то же, что она: потерянность, безграничную скорбь, беззащитность. Она чувствовала себя так, словно жизнь подошла к концу, считала, что единственная уготованная ей справедливость — иски, которые предъявлялись ей в судах, ложь в зале суда, отчужденность обезличенного закона, который не знал ни ее, ни мужа, ни покойной девочки и не имел ни малейшего желания знать их.

Судья даже ни разу не улыбнулся ей. Судебные чиновники — секретарь, стенографистка и приставы — ни разу не поговорили с ней. Присяжные в холле проходили мимо нее, не кивнув и даже не посмотрев в ее сторону.

Теперь ее вызывают на свидетельское место. На ней черное платье, которое она надевала на похороны своей матери и маленькой дочурки. Она не накладывала косметику, потому что адвокат сказал, что не следует быть слишком привлекательной. Она не поверила ему, когда он говорил о ее привлекательности. Она перестала быть красивой с того дня, как умерла дочка. Она подошла к свидетельскому месту в туфлях на низком каблуке, села в кресло и постаралась принять соответствующий вид. Она знала, что люди внимательно смотрят на нее, оценивая, делая выводы: какой она была женщиной, какой матерью, лгала ли, виновата ли в смерти дочери и не пытается ли воспользоваться трагической ситуацией, чтобы получить кучу грязных денег. Но адвокат сказал, что деньги — это единственная справедливость, которой можно добиться. «Холодные, мертвые деньги, — думала она, — за холодного, мертвого ребенка — это все, что может предложить закон».

Она знала, что адвокат задаст множество вопросов о том, как погибла девочка, что она делала, как они вместе смеялись и играли. Она должна поделиться с присяжными — совершенно чужими людьми — самым сокровенным — воспоминаниями о своих отношениях с девочкой, о молитвах, которые она читала на ночь, о том, кем ее дочь хотела стать, когда вырастет: может быть, великим ученым, может быть, врачом или кем-то, кто сделает жизнь лучше, например, учительницей. Да, наверное, учительницей.

Ее девочка была веселой и жизнерадостной. Учителя говорили, что она умный и красивый ребенок. Женщина думала о Боге. Если существует любящий Бог, почему он забрал у нее ребенка? Какие грехи, какие ужасные ошибки она совершила, чтобы так страдать? Иногда ей хотелось умереть, и тогда она готова была выпить сразу все таблетки, которые выписал врач. Что толку жить? На земле ей была отведена роль матери, но у нее отняли ребенка. Возможно, в глазах Господа она не заслуживала того, чтобы жить. Возможно, если она умрет, то соединится с доченькой, и они опять будут счастливы. Как-то раз она рассказала об этом мужу и тут же очутилась в кабинете психиатра, который делал вид, что понимает все, что ей пришлось пережить.

Теперь на свидетельском месте ей предстоит снова испытать весь этот ужас. Она должна рассказать присяжным все. Кроме нее, некому это сделать. Нужно рассказать, как все произошло, — ради дочери. И, что хуже всего, придется рассказать, что она увидела после катастрофы: кровь, залившую лицо ребенка, и слипшиеся длинные белокурые пряди волос. Она попыталась вытащить девочку из автомобиля, но у нее самой были сломаны нога и ребра. Она потянулась к дочери, но закричала от боли. Она не могла двигаться, а изо рта ее малышки вытекала пузырящаяся кровь. Потом она потеряла сознание и не помнит ничего до того момента, как очнулась в больнице. С ней был муж, и первое, что она спросила: «Как девочка?» — а муж опустил глаза и не ответил.

Она не помнит многое из своих показаний. Как будто была говорящим манекеном, и сказанное ею не понимал никто, кроме нее самой. Она запомнила, как задавал вопросы улыбающийся адвокат страховой компании. Она отвечала на них абсолютно правдиво. Иногда плакала. Не могла понять, в чем был подвох в некоторых вопросах, — в них должны были прятаться маленькие нюансы, но в таком состоянии она не могла во всем этом разобраться. Она так и не посмотрела в сторону присяжных. Не могла. Ее муж крепче, он не стал бы плакать.

Затем ей пришлось выслушать ложь так называемых экспертов страховой компании, пытающихся доказать, что она ехала по встречной полосе. Потом встал Блэтти и тоже начал лгать, и она увидела, как один из присяжных кивает, словно верит ему. На следующий день судья зачитал присяжным кучу юридической чепухи, а после этого встали адвокаты и обратились с аргументацией к присяжным. Первым выступал ее адвокат.

Чтобы встать на место матери, нам потребуются умение и любовь. Каково это — потерять дочь, услышать, как люди обвиняют тебя в ее гибели, предполагают, что ты подаешь иск, надеясь заработать на этом, и, наконец, заново испытать трагическую, кровавую смерть ребенка? Все это присяжные должны услышать от ее адвоката, который попытался вжиться в это дело вместе со своей клиенткой. И присяжные должны услышать его собственное отчаяние по поводу того, что законы простых смертных не могут сделать больше, чем присудить деньги скорбящим родителям. Это все, на что способно правосудие.

В какой-то степени суд превращается в ожесточенную войну между страдающими родителями и страховой компанией. Существует некий фонд — страховые компании называют его «резервом» — на случай именно такого дела. Он создан для возмещения за жизни погибших, страховая компания дорожит им так, словно от него зависит ее существование. Если бы родители девочки решили не обращаться в суд, страховая компания просто сохранила бы прибыль — за счет смерти ребенка.

В зале суда адвокату родителей ни в коем случае не разрешается упоминать, что ответчик был застрахован. Присяжные думают, что Блэтти нанял адвоката и оплачивает его из собственного кармана, несмотря на то что является простым тружеником, как и большинство присяжных. Во всех штатах страны существует такой неудачный закон, диктующий, чтобы страховые компании не упоминались во время судебного разбирательства. Это ложь, которую навязывают присяжным. Страховые компании живут по лучшим законам, чем люди. Но это совсем другой вопрос.

Используя методы, которым научились в этой книге, мы стали матерью, потерявшей дочь. Почувствовали на себе, каково быть жертвой. Этот опыт должен стать частью заключительной речи. Вероятно, часть ее я произнесу от первого лица, как будто адвокат — это и есть мать погибшей девочки. Я начну так: «Леди и джентльмены, я представляю мать, потерявшую своего ребенка. (Адвокат стоит за сидящей матерью, положив руки ей на плечи.) Что такое подобная потеря? Разве она выражается в деньгах? Деньги — это лишь поиск справедливости, которую способен обеспечить закон. Что можно чувствовать, сидя здесь, когда ваш ребенок в могиле, присяжные изучают вас, мистер Хартфелт допрашивает, предполагая, что вы виноваты в смерти собственной дочери, в то время как вы и все присутствующие, включая мистера Хартфелта, знаете, что это ложь, ужасная ложь. Если бы мать могла выразить свои чувства в этот момент, мы услышали бы: „Мне пришлось заново пережить весь ад этого дела, снова увидеть, как милое лицо дочурки заливает кровь. Пришлось опять оказаться зажатой в автомобиле. Сейчас я вижу себя в нем. Кричу, пытаясь открыть дверцу…“» Окончание этой истории, прочувствованной вместе с жертвой, будет рассказано в заключительном слове от первого лица, чтобы присяжные тоже могли пережить ее.

В уголовном деле. Давайте вспомним: человеческие эмоции, испытанные жертвой в криминальном деле, например чувства матери, чей ребенок был похищен и убит, или изнасилованной женщины, мало отличаются от чувств женщины, чья дочь погибла в автокатастрофе. Непреодолимое желание отомстить, получить воздаяние, добиться справедливости является частью человеческой природы. Но мы защищаем предполагаемого преступника, то есть мы нужны, чтобы обвиняемого судили по закону с соблюдением его прав. К чему нам знать о чувствах жертвы в уголовном деле?

Каждый из присяжных, возможно, был жертвой какого-нибудь преступления: взлома, кражи или нападения. Присяжные боятся преступников, а наиболее эффективный способ защитить себя как потенциальную жертву — избавиться от подсудимого, как можно быстрее закрыв за ним ворота тюрьмы, — и не важно, виновен он или нет. Поэтому мы должны стать присяжными, потенциальными жертвами в любом уголовном деле.

Если мы применим методы, о которых узнали в этой книге, и поменяемся местами с жертвой, наш решающий довод может прозвучать следующим образом: «Не могу выразить боль от потери любимого человека, и ни один из вас не может полностью ощутить ее. Она оставляет глубокий незаживающий шрам, который навсегда будет в сердцах мистера и миссис Скулкрофт, даже если они проживут сто лет. Мы никогда не сможем постигнуть ужас, когда близкий нам человек погибает от рук злодея. Нет времени для тихой печали, потому что нас мучают потрясение, гнев и потребность восстановить справедливость. Какая-то часть нас стремится убить в ответ. Но мы не можем это сделать. И не хотим.

Как только мы сомкнем глаза, то увидим лицо убитого ребенка, — он спрашивает, чем заслужил такую смерть. О нем напоминает каждая вещь, которую мы видим и до которой дотрагиваемся. Мы не можем смотреть телепрограммы, потому что в них открыто обсуждается наше дело, словно это какой-то спектакль, поставленный для увеселения телезрителей. Эмоции рвут нас на части. Некуда пойти, негде спрятаться, чтобы не испытывать вновь весь этот ужас.

Но здесь присутствует другая жертва — Джимми, подзащитный. Его обвиняют в кошмарном преступлении, которого он не совершал. Об этом говорят все улики. Нас всех сделали жертвами — вас, присяжных, которых ввело в заблуждение государство, предъявив Джимми ложные обвинения, семью Скулкрофт, которая потеряла любимого ребенка, и Джимми, которого обвинили в преступлении, потому что государство не выполнило свою работу компетентно, честно и полностью. Оно хочет завершить это дело и благополучно отчитаться, как и все мы. Но мы не позволим ему сделать это, обманув всех нас, включая Скулкрофтов, которые первыми будут возражать, если узнают, что государство обвинило невинного человека».

Речь может продолжиться рассказом о жизни Джимми в заключении, где он провел семнадцать месяцев, ожидая суда. Можно обсудить его страх перед пожизненным заключением или даже смертной казнью и его ощущение беспомощности, потому что он невиновен. (Во многих штатах адвокату не разрешается говорить о наказании, если обвиняемый будет признан виновным. Но присяжные знают о нем, поэтому вопрос можно решить общим подходом, не конкретизируя наказание.) Мы попытались поставить себя на место клиента, чтобы понять его страх. Часть заключительной речи, касающаяся переживаний клиента, может звучать следующим образом: «Какие чувства испытываешь, засыпая на грязном, жестком матраце в стальной клетке, называемой камерой, видя кошмарные сны об электрическом стуле и просыпаясь в холодном поту, когда понимаешь, что это не просто сон, а реальность, которая ожидает тебя, если ты не сможешь убедить присяжных в своей невиновности?» Вероятно, здесь последуют возражения. Странно, но закону не нужно, чтобы присяжные учитывали результаты своего решения. Тот же закон требует, чтобы мы полностью обдумали последствия своих действий, потому что ответственность за них возлагается на нас. Тем не менее во многих штатах адвокату защиты запрещается упоминать факт наказания, который может повлиять на вердикт присяжных.

Шаг третий. Справедливое негодование, этический гнев, который дает нам мотивацию. Мы проникли в самое сокровенное и легкоранимое место клиента — в его душу. Каким способом мы туда попали, зависит от того, кто мы и какими ресурсами располагаем. Это можно сделать, постоянно посещая нашего клиента и часами разговаривая с ним. Обладая умением слушать, мы услышим не только то, что сказала мать погибшей в автоаварии девочки, малышки Полли, но и то, что она боится сказать, — что блокируется разумом, чтобы не сойти с ума и прожить хотя бы еще один день. Мы поменялись с ней ролями и благодаря этому поняли ее, а она — нас. Мы сказали матери: «Позволь на один миг стать тобой. Я вижу, как на меня наезжает машина Блэтти. Что я чувствую? Что говорю? Что слышу?»

Если мы в роли Скулкрофтов, жертв уголовного дела, то чувствуем то же самое: страдание, запятнанное гневом. Если мы в роли Джимми и мы невиновны, то чувствуем прежде всего страх, а вслед за ним — гнев и отчаяние, что не можем избежать западни. Все наши чувства покрывает туман стремления к справедливости, которой мы лишены, и праведного негодования. Это этический гнев, и он разжигает страстное желание справедливости, которое движет заключительной речью, формирует тон решающего довода, волнует нас и заряжает энергией. Если нужно, мы можем быть мягкими и спокойными. Но давайте думать об этой энергии как о возможности добиться справедливости с помощью гнева. Мы не потеряем благоразумия, но потребуем воздаяния. Стремление к справедливости станет темой заключительной речи и определит ее тон, а этический гнев свяжет ее с врожденной тягой к справедливости самих присяжных.

Шаг четвертый. Определение нужной меры справедливости. В деле малышки Полли заключительная речь может звучать следующим образом: «Мы знаем, что не сможем найти справедливость. Единственное, что остается для родителей Полли, — денежный фонд. Он находится там, на столе мистера Хартфелта. Вообразите большой ящик. (Можно взять картонную коробку, отнести ее к столу защиты и положить туда.) Вообразите также, что он наполнен денежными купюрами большого достоинства. С точки зрения закона этот фонд представляет собой жизнь девочки. Какого размера этот ящик? Решать вам. Я предположил бы, что он содержит пять миллионов долларов. Возможно, больше. Скажем, десять. Это решите вы. Так я представляю себе правосудие и справедливость в этом деле — жаль, что это единственная справедливость. Но клиент мистера Хартфелта хочет оставить этот ящик в неприкосновенности.

Что делать родителям маленькой Полли в этом случае? Их ребенок был убит мистером Блэтти — радостное, счастливое дитя в мгновение ока превратилось в окровавленный, молчащий труп. Мистер Блэтти был пьян. Об этом ясно свидетельствуют улики. Он даже не отрицает этого, потому что это правда — он в пьяном состоянии управлял автомобилем, выехал на полосу встречного движения и убил маленькую девочку. Если бы он убил ее бейсбольной битой, мы назвали бы это убийством. Но он совершил преступление с помощью средства в тысячу раз опаснее биты — автомобиля, весящего больше тонны и несущегося со скоростью сто двадцать километров в час, силу удара которого почти невозможно измерить. Убийца — он. Его оружием был автомобиль. И все же единственная справедливость, о которой мы можем просить, — это то, что находится в этом ящике. В этом деле никого не отправят в тюрьму. Почему? Ну, его честь говорит, что мы не можем углубляться в этот вопрос.

Закон беспомощен. Он не может вернуть малышку Полли, даже на пять минут. Если бы было не так, родители сказали бы защите: „Забирайте свой ящик. Забирайте все деньги, которые в нем находятся. Забирайте все! Только отдайте нашу маленькую девочку на пять минут! Пусть мы увидим одну ее улыбку, почувствуем объятия ее ручонок на шее отца, щечку, прижавшуюся к щеке матери, — всего на пять минут“. Но закон не может вернуть малышку Полли даже на это время. Он лишь может дать взамен деньги.

Итак, что делать родителям Полли? Должны ли они сказать: „Хорошо, мистер Блэтти, поскольку закон не может вернуть нам дочурку даже на пять минут, поскольку он не может обеспечить достаточной справедливости, оставьте ящик себе. Возьмите деньги, которые полагаются за смерть Полли. Вы так не хотите с ними расставаться. Ну и берите их себе!“? Они так должны сказать? Должны не только простить мистеру Блэтти убийство дочери, но и обогатить его, позволив сохранить денежный фонд? Разве у них нет права на справедливость, которую может обеспечить закон, даже если она настолько неадекватна?

Но есть еще чувство вины! Да, вины! Как могут родители требовать денег за мертвого ребенка? Эту вину возлагают на родителей Полли. Мистер Хартфелт скажет об этом расплывчато и немногословно, но он напомнит, что они пришли сюда, чтобы получить деньги, как будто они должны этого стыдиться. Но он не скажет, что стороне защиты, представляющей мистера Блэтти, негоже оставлять эти деньги себе. Что чувствуют родители, потерявшие ребенка, прося за него деньги, если для них не предусмотрено никакой справедливости, кроме денежного фонда? Они чувствуют себя виноватыми. Но правильно ли это?

Я не слышал, чтобы мистер Блэтти хоть раз сказал, что сожалеет о содеянном. Ни слов извинения, ни склоненной головы, ни слезинки раскаяния в его глазах. Только самодовольная ухмылка, чванливая заносчивость. Этот человек отчаянно вцепился в ящик с деньгами, запустив процесс защиты в этом деле — неправедной защиты, и он знает об этом.

Мне его жалко. Этот убийца невинного ребенка, должно быть, испытывает ужасную боль внутри. Наверное, ему трудно с ней справиться. Трудно смотреть в лицо родителям Полли и говорить то, что он сказал. Он, должно быть, жалкий человек: вначале совершил убийство, а потом попытался прикрыть его отрицаниями очевидного с помощью эксперта, который опроверг свидетельство полицейского. Мне жаль вас, мистер Блэтти, но я не испытываю к вам ненависти. Только печаль, что вы не могли войти в зал суда и признаться в том, что сделали. Вероятно, вам невыносимо смотреть в глаза правде. Я могу это понять. На вас лежит груз страшной вины. Но ваше отрицание фактов и даже попытка прикрыть их с помощью эксперта, доктора Фикса, не могут скрыть истину и в конце концов смягчить вину.

Защита в этом деле не пытается облегчить жизнь родителям Полли. Вместо этого она пытается переложить ответственность за смерть девочки на ее мать, которая сидела за рулем машины. Защита наняла эксперта, который под присягой хотел доказать ошибку полицейского, зафиксировавшего точку столкновения на полосе движения матери Полли. Одно дело, когда пьяный водитель убивает маленькую девочку. Но что делать честным людям, когда этот пьяный водитель нанимает людей, подобных доктору Фиксу, которые утверждают, что мать Полли лжет, полицейский лжет, вызванные нами эксперты ошибаются, а истиной в этом деле является сфабрикованная история доктора Фикса, так называемого специалиста по реконструкции ситуации?

Справедливость многогранна. Это не только деньги. Справедливостью будет также вердикт, который даст понять родителям Полли, что присяжные понимают их страдания, печаль и жестокую душевную боль. При желании им можно отказать. У вас есть на это власть. Вы можете сказать своим вердиктом, что не знаете, каково сидеть в этом зале и выслушивать злобную ложь о себе, что вас это не волнует. Можете сказать, что вам все равно, что вас не беспокоят боль, и потрясение, и ужас, когда ребенка убивают на ваших глазах, а присутствующий здесь пьяница обвиняет мать в смерти собственного ребенка. Это самое грязное оскорбление, которое один человек может бросить другому.

Справедливость выражается многими способами, и хотя вердикт может касаться только денег, он также показывает, что родители были услышаны, что среди присяжных есть понимающие люди.

Мы не просим симпатии к себе — она вряд ли кому нужна. Мы хотим, чтобы нас поняли. Нам хочется знать, что на планете Земля есть люди, сочувствующие боли, беспомощности и — да! — гневу, который испытали родители девочки как законопослушные граждане, — молча, без агрессии к человеку, убившему их дочь. Они ожидают, что закон исполнит свой долг, а вы, присяжные, как выразители закона, восстановите полную справедливость, которую допускает закон».

Можно видеть, что конкретные факты дела не просто повторялись, а использовались как ориентиры в решающем доводе. Можно добавить другие факты, доказывающие, что специалист по восстановлению ситуации ошибается, что он наемный шарлатан, но нужно иметь в виду, что факты — это боеприпасы для решающего довода и их ни в коем случае не следует лишь пересказывать в виде краткого изложения показаний свидетелей. На протяжении всей заключительной речи тон должен отражать этический гнев, и если она произнесена от души, то заразит присяжных и создаст у них непреодолимое желание восстановить справедливость.

Шаг пятый. Обращениекприсяжнымзанеобходимоймеройсправедливости. Все мы знаем старое библейское наставление: «Проси, и тебе воздастся». Не важно, говорим мы о вердикте присяжных, продаже, предложении, которое подготовили для совета управляющих, или о школьной комиссии, — мы должны просить точно то, чего хотим. Помните, что, когда мы просим о справедливости, игра переходит на поле людей, принимающих решение (в данном случае на сторону присяжных), которые должны согласиться с просьбой, изменить ее или отвергнуть. Те, кто оставляет справедливость на волю принимающих решение, кто боится просить, всегда проигрывают. Если не попросишь, то скорее всего ничего не получишь. Если мы стесняемся изложить свою просьбу о справедливости, с какой стати присяжные должны предоставлять ее нам? Исконность в отношении ожидания правосудия — всего лишь продолжение политики честности, которую мы научились использовать в своих презентациях. Адвокаты часто задают вопрос, как мне удается добиваться таких грандиозных вердиктов. Я отвечаю, что просто прошу о них. Просто прошу денег.

В данном деле я могу спросить присяжных: «Какую сумму вы считаете достаточной в этом случае? Можно набить деньгами грузовой поезд и тем не менее не вернуть Полли. Защите это известно. И она всем сердцем согласится с доводом, что, поскольку справедливость нельзя восстановить с помощью денег, их вообще незачем платить. Наверное, среди вас, присяжных, есть такие, кто думает так же. Да я и сам иногда так считаю. Что толку платить? Не лучше ли разрешить пьяным убивать наших детей, чем добиваться единственной доступной для нас справедливости?

Я часто думаю об этом. Но деньги много значат. Я не хочу торговаться за сделку в отношении Полли, словно она подержанный автомобиль на стоянке. Я уже говорил, что денежный фонд в этом деле составляет по крайней мере пять миллионов долларов. Они здесь, в том ящике. Мне не нужна лишь часть малышки Полли. Вы можете дать миллион за одну руку. Еще полмиллиона за улыбку и любящие глаза. Мне не нужна лишь часть справедливости. Мне нужно всё. Все деньги, которые предназначены за нее.

Иногда мне кажется, что я попросил слишком мало. Я жалею об этом. Но боюсь, что люди подумают, будто я пользуюсь этой ужасной ситуацией, что они скажут: „Посмотрите на этого Спенса, он просит пять миллионов долларов за мертвого ребенка. Это непристойно“.

Но разве убийство пристойно? Самое крайнее неуважение, которое можно проявить к человеческому роду, — это убить невинного ребенка, а затем заявить, что неприлично требовать возмещения.

Я думаю о самой ценной картине на планете — „Моне Лизе“ Леонардо да Винчи. Она стоит сотни миллионов долларов. Но это всего лишь картина, которую нарисовал человек красками на холсте. Если бы какой-нибудь преступник пришел в Лувр — музей, где хранится это полотно, — и изрезал бы его, если бы он, образно говоря, „убил картину“, никто не спорил бы, что виновный должен возместить полную стоимость. А что, если кто-то уничтожает идеальную работу нашего Создателя? Разве Полли не была идеальной работой Господа? Должен ли я стесняться и даже бояться просить сумму, которая в этом обществе считается возмещением за ее жизнь? Я не прошу у вас часть девочки. Не разрезайте ее на половинки ради меня. Мне нужна она вся. Вся».

В уголовном деле можно выдвигать следующие доводы: «Что мы хотим в данном случае? Мы хотим выбраться из этой жуткой западни из бетона и стали, где нет ничего, кроме ненависти и злобы, где пение птиц заменяется бешенством преступников, а голоса маленьких детей тонут в безумных криках и лязге стали, когда захлопываются двери тюремных камер. Нам нужна свобода. Нас не интересует частичная свобода — ее не существует вообще. Человек либо свободен, либо нет. Нам не нужна частичная справедливость. Людей, получающих частичную справедливость, запирают вместе с виновными. Мы не хотим договариваться о сделке — Джимми или виновен или нет. Нам не нужна несправедливость. Она оставит пятно на Джимми и зловоние вины, которые можно смыть только вашим вердиктом — „невиновен“».

Шаг шестой. Формулирование видения лучшего человека, создающего светлое завтра. Немного прожив на этом свете, мы понимаем, что этот мир не идеален. Люди обманывают друг друга. Миром правят корпорации и их лакеи, политики. Люди легкомысленны. Правительство состоит из бюрократов, которые пользуются своей властью в преступных целях. Прокуроры требуют власти и нередко приговаривают невинных к смерти. Процветают алчность и жажда наживы. На улицах опасно. Права человека не соблюдаются. Властвует бесчестность. Несправедливость растет, как сорняк на неухоженном газоне. А поскольку мы те, кто мы есть, большинство страдает одержимостью делать добро и бороться со злом. Будь все иначе, я не стал бы писать эту книгу и вы, возможно, ее не прочитали бы.

Каждое судебное дело — больше чем просто дело. Большая часть судей и присяжных, по крайней мере подсознательно, знают о необходимости сделать мир лучше. Большинство судей признаются, что, когда впервые надевали мантию, верили, будто могут своей деятельностью улучшить жизнь.

Но именно мы обеспечиваем видение лучшего завтра. Именно мы наделяем полномочиями присяжных и судью. Шестой шаг в заключительной речи предполагает создание видения лучшего завтра. Такая мечта была у Мартина Лютера Кинга. Христос обещал нам место на небе, которое он приготовит своим последователям. Наши отцы-основатели обладали видением свободы. Сегодня и у партии республиканцев, и у демократов есть свое видение. Талант истинного лидера заключается в создании видения, открывающего перед нами новые возможности. Его мечты и видение лучших времен идут впереди нас. Без них история человечества находилась бы в постоянном застое. Так и мы должны обеспечивать видение присяжных.

Но возможно, здесь имеется еще более настоятельная необходимость, которая преследует нас, как гончая зайца. У нас есть назойливое желание стать достойными, почувствовать радость и гордость за свои дела. Эбенезер Скрудж в конце концов прислушался к внутреннему голосу, призывавшему к благотворительности. Человеческий род вовлечен в самое отвратительное из всех зверств: ведет войну против невинных и уничтожает природу ради прибыли, однако вся наша жестокость прикрывается целью добрых свершений. В зале суда мы создаем видение, которое даст присяжным возможность сделать правильный выбор не только ради будущих дел, но и ради реализации желания стать достойными. В деле малышки Полли можно привести следующие доводы: «Фактически дело Полли очень простое — пьяный выезжает на полосу встречного движения, врезается в идущий навстречу автомобиль и убивает невинную девочку. Что вам, присяжным, можно сказать по этому поводу? У вас есть власть. Справедливость в ваших руках — сегодня, завтра и в других бесчисленных делах, когда убивают невинных детей, матерей и отцов. Сознаете ли вы свою власть? Понимаете ли, что в стране, законы которой основаны на прецедентах, множество невинных детей, невинных людей будут обращаться к нашему делу за советом и помощью? Представляете ли вы себе, что будущим присяжным понадобится мужество, которое вы можете им дать своим вердиктом, чтобы справедливость восторжествовала для многих других малышек? Понимаете ли вы, что наш сегодняшний вердикт может спасти многих детей, сделав убийство невинного человека настолько дорогим, что само общество предпримет немедленные шаги, чтобы предотвратить передачу такого смертельного оружия, как автомобиль, в руки пьяных водителей?

Большинство из вас не осознают своей власти. Мы так ярко живем в настоящем, что мало понимаем последствия своих действий в будущем. Я вспоминаю создателей нашей конституции, которые своим видением обеспечили наше сегодняшнее заседание. Если бы не они, не было бы ни присяжных, ни судебного процесса, на котором мы присутствовали. Если бы не они, не было бы двенадцати обычных граждан, решающих, что хорошо и что плохо. Когда отцы-основатели встретились в то филадельфийское лето, чтобы спорить, страдая от жары в тесном, плохо вентилируемом зале, предвидели ли они, что мы сегодня соберемся здесь? Понимали ли результаты своего труда, любви к свободе, стремления к справедливости? Наверное, у них были более неотложные дела: необходимость действовать мудро и решительно, чтобы основать новую страну. Сомневаюсь, что они предвидели, что присяжные будут сегодня оценивать жизнь маленькой Полли.

Все зависит от нас. У нас есть власть, чтобы принять правильное и справедливое решение, чтобы сказать миру, что пьяный не может безнаказанно убивать наших детей. Все в нашей власти. Она будет действовать и в будущем, чтобы защищать невинных. В жизни редко случается возможность воплотить в жизнь важные перемены, которые повлияют на нашу собственную судьбу. Большинству никогда не выпадала возможность реализовать данную Богом власть, которой облечен каждый из нас. Эту власть нельзя тратить впустую. Жизнь предоставляет такую возможность слишком редко и только избранным».

В уголовном деле — это видение невиновного человека, которого освобождают в зале суда. Доводы могут быть такими: «Один великий американец сказал: „У меня есть мечта“. У меня тоже она есть. Когда секретарь будет читать ваш вердикт, наши сердца забьются в груди так, что перехватит дыхание.

Я мечтаю о том, чтобы после прочтения зал взорвался огромной радостью. Мечтаю, чтобы после прочтения вердикта на Джимми и на всех нас снизошло неописуемое, почти божественное облегчение: он свободен. В моей мечте все мы выходим из зала суда свободными людьми. Вы, присяжные, исполнившие свой долг, вернетесь домой, к семьям, зная, что сделали правильный выбор, и Джимми, который выйдет вместе с вами тоже свободным человеком. Он бросится домой, к жене и семье, поняв, что в этом мире еще осталась любовь, — даже для такого простого человека, как он, — а самым лучшим доказательством этой любви будут ваши слова: „Невиновен“.

Я мечтаю, чтобы великая американская система правосудия продолжала работать и даже самые бедные и униженные, забытые людьми и законом граждане могли добиться справедливости в этих священных стенах».

Шаг седьмой. В завершение ответственность адвоката за клиента переносится на присяжных. Итак, вы — присяжный, выслушавший заключительную речь стороны истца в гражданском судебном деле или обвиняемого в уголовном. Как в гражданском, так и в уголовном деле должно быть правдивое и драматичное завершение речи, в котором ответственность за клиента перекладывается с адвоката на присяжных. Вот история, которую я много раз рассказывал и в гражданских, и в уголовных делах и которая перекладывала ответственность за справедливое решение с меня на присяжных: «Скоро вы удалитесь в совещательную комнату, где будете искать справедливое решение. Возможно, вы с нетерпением ждали этого момента. Возможно, вы боитесь его — момента, когда придется вынести приговор другому человеку. Что касается меня, то я жду его со страхом. Через несколько минут я должен передать своего клиента в ваши руки, доверить вам его судьбу и исход этого дела. Я не хочу его отпускать. Я боюсь.

Что, если я недостаточно хорошо выполнил свою работу? Что, если мне не удалось вызвать такую же сильную любовь к маленькой Полли и ее родителям (в уголовном деле это Джимми), какую испытываю я? И все же я доверяю вам, хотя для меня это будет трудное время.

Прежде чем покинуть вас, хочу рассказать историю, которую повторяю почти в каждом деле. В ней говорится о перенесении ответственности за это дело с нас на вас, присяжных.

Это история о мудром старике и нахальном и самоуверенном мальчишке, который хотел выставить старика дураком.

Однажды этот мальчишка поймал в лесу птаху. У него возник план. Парень решил принести зажатую в руках птицу старику. Он рассчитывал спросить старика: „Что у меня в руке?“ — на что старик ответил бы: „Ты держишь птичку, сынок“. Тогда нахальный мальчишка спросил бы: „Она живая или мертвая?“ Если бы старик ответил, что мертвая, мальчишка раскрыл бы руки и птица свободно улетела в лес. Но если бы он ответил, что живая, парень сжал бы птаху в руках и раздавил ее.

И вот нахальный мальчишка подошел к старику и спросил: „Старик, что у меня в руке?“ И старик ответил: „Ты держишь птичку, сынок“. Тогда парень со злорадной усмешкой спросил: „Она живая или мертвая?“ А старик печально произнес: „Она в твоих руках, сынок“. Так вот, леди и джентльмены, дело маленькой Полли (жизнь Джимми) в ваших руках».

В гражданском деле прежде всего важна подготовка контрдоказательств. Будучи молодым адвокатом, я проиграл важное дело, потому что не подготовил контрдоказательства, цель которых — показать, что доводы защиты неверные, неполные или не относятся к делу. Мне казалось, что невозможно представить опровержение доказательств оппонента, прежде не выслушав его.

Поэтому я внимательно слушал и лихорадочно записывал. И не только слушал, но и одновременно пытался придумать аргументы для опровержения. Я пытался записывать то, что он говорил и что я скажу в ответ. Я начал паниковать: «О Господи! Не могу запомнить то, что оппонент только что сказал, потому что записываю то, что он сказал до этого, а теперь я должен слушать, что он скажет, и еще записать свой ответ!» И неожиданно я безнадежно отстал. Доводы оппонента подавляли, и когда я встал, то не только был напуган, но и не мог организовать мысли, чтобы произнести последние слова присяжным.

Если во время планирования заключительной речи поменяться местами с оппонентом, как мы часто делали в этой книге, то можно предугадать почти все его доводы. Если мы выделим время на спокойную, неторопливую подготовку контрдоводов, это будет просто здорово. Те немногие моменты, которые мы упустим, можно легко добавить на месте. Они наверняка не будут важными. Именно мы контролировали предоставление контрдоводов, а не наш оппонент, и поэтому мы выиграем.

Слушаем доводы оппонента. За многие годы практики я узнал, что по тону оппонента можно понять, говорит ли он что-то серьезное (по крайней мере для него самого), — ведь если это не важно для оппонента, это не будет важно и для присяжных. Я просто закрываю глаза и слушаю звук его голоса. Часто он произносит свои аргументы слишком быстро, неразборчиво или использует скучные технические термины, поэтому присяжным не на что обратить внимание. С какой стати отвечать на них? Предоставляя контрдоводы против таких аргументов, мы обращаем внимание присяжных — нередко лучше, чем оппонент, — на вопросы или факты, которые они вряд ли заметили бы сами. И только когда я слышу волнение в его голосе, то помечаю этот пункт, чтобы потом его оспорить.

Другие доводы для уголовного дела. В уголовном деле борьба идет за свободу. На кону жизнь нашего клиента, и, кстати, наша собственная тоже. Когда присяжные выносят вердикт, мы чувствуем себя так, словно сами всходим на виселицу или эшафот либо топор палача милосердно замирает в его руке, если секретарь суда зачитывает волшебное слово «невиновен».

Разумеется, мы будем приводить факты, доказывающие невиновность клиента, или, что происходит чаще, ошибки обвинения в представлении доказательств его вины. Мы напомним присяжным о недостатках, встреченных в обвинительном заключении, отсутствии соответствующих следственных процедур, невнимательности полицейских и ненадежности описаний очевидцев. Напомним, что преступление могли совершить другие люди, что осведомителям выгодна ложь, что обвинение выставляет свидетелей с сомнительной репутацией, стремясь закончить дело в свою пользу любой ценой. Намекнем присяжным на подковерные интриги вокруг этого дела, отсутствие некоторых тестов и ошибки экспертиз, потому что эксперты на службе у государства являются простыми лакеями. Мы вспомним, что во время судебного процесса обвинение прибегло к нечестным методам, не вызвало нужных свидетелей, не сохранило и не представило суду важных улик. Скажем, что обвинение было предъявлено не важным шишкам, а простому стрелочнику — нашему беспомощному подзащитному, что возбуждение уголовного дела против него выгодно другим людям; оспорим доказательства по каждому пункту обвинения, включая отсутствие умысла, а также все другие факты и моменты, которые требуется оспорить. Все это указывает на невиновность обвиняемого, отсутствие достаточных доказательств его вины, вызывающее обоснованное сомнение, или признание подсудимого виновным по обстоятельствам дела, что иногда называют «нуллификацией закона присяжными». Последнее мы обсудим чуть ниже.

Доказательства обоснованного сомнения и презумпции невиновности. Все мы признаёмся невиновными, если обратное не установлено судом, — по крайней мере так утверждают. Но как только против нас выдвигают и обнародуют обвинения, нас признают виновными. Человеческий ум не способен предположить, что обвиняемый невиновен. Нас слишком часто дурачили. Даже среди самых уважаемых членов нашего общества процветает коррупция. Но бедные люди тоже способны грабить и воровать, правда, не в таком объеме. Безудержно разрастается уличная преступность. Глядя на человека, нельзя сказать, виновен он или невиновен. Он может выглядеть невиновным и вести себя как невиновный. Но потом возникает подозрение, что он все-таки виноват, — иначе почему прокурор предъявил ему обвинение? Ведь дыма без огня не бывает. И это называется презумпцией невиновности!

Но если в начале судебного процесса присяжные считают, что Джимми, возможно, виновен, презумпция невиновности становится пустым звуком, заставляя подсудимого доказывать свою непричастность к преступлению или отправиться в тюрьму (а возможно, на электрический стул).

Тем не менее по нашим законам обвиняемому не требуется ничего доказывать. Полное бремя доказательства лежит на обвинении. Так что же делать, если известно, что присяжные с самого начала не могут и не хотят видеть в нашем клиенте невиновного человека? Я часто обсуждаю этот вопрос при отборе кандидатов в присяжные. Разговор может начаться следующим образом:

«Действительно ли мы верим, что Джимми невиновен? — Я жду ответа. Руку не поднял ни один из кандидатов в присяжные. Тогда могу спросить одного из них: — Мистер Эбернати, вы верите, что Джимми невиновен?» — «Не знаю». — «Разумеется, вы правы. Вы не знаете. Но закон говорит, что Джимми считается невиновным, пока не доказана его вина. Что это для вас означает?» — «Это означает, что мы должны считать его невиновным». — «Но в душе мы думаем, что он, возможно, виновен, ведь так? Я хочу сказать, что я подумал именно так, когда меня назначили его защищать и передали дело: мол, этот человек — преступник, который хочет, чтобы его считали невиновным». — «Не знаю». — «Когда нам говорят о презумпции невиновности Джимми, имеется в виду, что предъявленные обвинения не означают его виновности или невиновности. Это означает, что обвинитель должен доказать его вину, потому что предполагается, что Джимми невиновен. Как мы может запомнить это во время процесса?» — «Наверное, просто напоминать себе». — «Да. Спасибо, мистер Эбернати. Я тоже постараюсь напоминать себе об этом».

Простые наглядные пособия часто эффективнее доказывают то или иное положение, чем поток слов, выплеснутый на присяжных. Во время заключительного слова я могу подойти к доске и нарисовать линию. Затем помечаю ее середину и говорю присяжным: «Здесь начинается судебный процесс. В этой точке вам еще не предъявлено никаких улик. Начиная отсюда, прокурор должен доказать вину Джимми, не вызывающую обоснованного сомнения». — Затем отмечаю дальний правый конец линии и пишу: «Вина, не вызывающая обоснованного сомнения». — А в этой точке Джимми находится на протяжении всего судебного процесса — вплоть до момента, когда вы удалитесь в совещательную комнату. — Отмечаю дальний левый конец линии и пишу: «Считается невиновным».

«А теперь представим, что доказательства обвинения должны быть такими очевидными и убедительными, что это заставит каждого из нас переместиться с дальнего левого конца линии, где находится предположительно невиновный Джимми, на крайний правый конец. Даже сейчас Джимми считается невиновным. Доказательства обвинения выслушаны, изучены и подвергнуты перекрестному допросу. После многих дней вашего терпеливого выслушивания и размышления ничто не сдвинуло Джимми с того безопасного места, куда его поместил закон, а тот, кто с самого начала наделен презумпцией невиновности, все еще считается невиновным, потому что обвинение ничего не доказало». В этом месте я могу начать анализ дела, представленного обвинением. А что такое обоснованное сомнение, когда подсудимый говорит, что обвинение должно доказать каждый пункт обвинительного заключения, не вызывая обоснованного сомнения?

То, что является обоснованным сомнением для подсудимого, — всего лишь разговор адвоката с обвинителем. Для обвинителя обоснованное сомнение — это смесь необоснованных доводов, призванных ввести в заблуждение присяжных и не дать им исполнить свой долг перед обвиняемым. Для защиты обоснованное сомнение — своего рода охранное свидетельство, предоставляемое каждому гражданину против вынесения приговора невиновному. Присяжные могут сомневаться — это нормально. Можно предъявить доводы, относящиеся к тому, что некоторые доказательства обвинения не выдерживают критики. Но что, если присяжные поддадутся аргументам обоснованного сомнения и освободят виновного, чтобы тот вновь и вновь совершал преступления? Что, если их оправдательный вердикт, построенный на обоснованном сомнении, создаст серийного убийцу?

Принцип обоснованного сомнения с большей готовностью принимается присяжными, если преступление совершено в состоянии аффекта, когда мала вероятность повторного преступления, когда обвиняемому симпатизируют, когда преступление морально оправданно или по-человечески понятно, — например, жена убивает мужа, который ее избивал, или муж нанес побои чужаку, осмелившемуся нарушить святость семейного очага. Но остерегайтесь доводов в пользу обоснованного сомнения, если обвиняемый — злобный убийца.

Здесь возникает другая проблема. Говоря вкратце, присяжные соблюдают чрезвычайную осторожность, когда боятся, что обвиняемый может повторить преступление, даже если существует реальное обоснованное сомнение, что он его совершил. Обоснованное сомнение всегда отступает перед страхом повторного преступления. Присяжные не рискуют оправдывать убийцу или насильника из-за боязни собственной потенциальной вины. Да, может существовать обоснованное сомнение, но в этих обстоятельствах оно является лишь доводом. И, как любой довод, оно канет в забвение под грузом рациональных объяснений.

В таких случаях лучший довод в пользу обоснованного сомнения может звучать примерно так: «Задаю себе вопрос: зачем отцы-основатели защитили нас обоснованным сомнением? Почему недостаточно доверять обвинителям, удобно устроившимся в своих креслах? Это уважаемые мужчины и женщины. Почему мы требуем, чтобы их доказательства не вызывали обоснованного сомнения?

Наверное, адвокаты в те дни, когда создавалась наша конституция, так же ревностно стояли на стороне справедливости, как их сегодняшние коллеги. У обвинителей своя работа и свои личные интересы. Они хотят выиграть, как и мы. Но их выигрыш отличается от нашего. Для них он означает всего лишь очередную победу в нескончаемой череде удач. Если они сегодня победят, то могут спокойно под защитой закона вернуться домой, к семейному очагу. Но тогда проиграем мы, и Джимми снова очутится в бетонной камере, где его ждут кошмарные видения того, что может случиться с ним, его семьей и самой его жизнью. Он вернется к стальным решеткам, отвратительной пище, в компанию злодеев. А мы, адвокаты, вернемся домой, к собственным кошмарам и чувству вины, потому что сделали недостаточно, чтобы освободить его.

Но наши отцы-основатели из собственного печального опыта знали, что вся власть находится у обвинителей и что невинный подсудимый никогда не сможет доказать обратное. Немногим удается доказать свою невиновность. Мы наблюдали, как обвинитель в этом судебном деле превращал невинные действия в злобные поступки. Джимми переоделся не по той или иной причине, по которым переодеваемся все мы, а — как настаивает обвинитель — потому, что не хотел, чтобы его опознали. Он не пришел домой, как обычно. Иногда мы отступаем от своих привычек. Но обвинитель доказывает, что он боялся увидеть тело на полу в гостиной, где оставил его. Он застраховал жизнь жены, как сделали это двадцать миллионов других американцев. Но в его случае обвинитель утверждает, что Джимми застраховал ее жизнь, чтобы получить выгоду от убийства. Он продал дом. Кому хочется жить в доме, обагренном кровью, где живы ужасные воспоминания? Но Джимми продал дом, потому что, по версии обвинителя, он знал, что убил здесь жену. Каждому безобидному поступку, каждому невинному заявлению этот обвинитель придает тайный, злонамеренный смысл.

Обвиняемый может утром поздороваться с соседкой, а обвинитель станет утверждать, что он старался вести себя как всегда, чтобы прикрыть свою вину. Обвиняемый может сказать секретарше: „Какой чудесный день“ — а обвинитель заявит, что он за этим замечанием хотел скрыть душевное состояние, так как замыслил убийство. Самые невинные поступки превращаются в уме обвинителя в злонамеренные действия.

Но его умонастроение говорит нам больше о нем самом, чем об обвиняемом. И наши отцы-основатели предвидели это. В результате основой нашей системы правосудия стали исчерпывающие доказательства. Конституция требует, чтобы обвинение доказывало вину обвиняемого. Нам не нужны хитроумные доводы, обращающие безобидное поведение в злой умысел. Нужно доказать дело, представленное своей стороной, убедительными, неопровержимыми фактами. И доказать не один или десять фактов, а все, чтобы не оставалось обоснованных сомнений.

Нам даровано право, защищающее нас от умных и убедительных аргументов обвинителя, которое заключается в обязанности обвинения представить доказательства, не вызывающие обоснованного сомнения, и это право дано всем. Это самое драгоценное из всех прав. Если им пренебречь даже отчасти, если не представить исчерпывающие доказательства по каждому пункту обвинения, то и нам, и нашим детям, и внукам придется смириться с потерей этого права на обоснованное сомнение. И тогда оно будет у нас украдено и постепенно, из дела в дело, перестанет защищать нас, пока не превратится в пустые слова, а невинных людей станут отправлять в тюрьмы.

Перед нами стоит коварная проблема. Ни один из нас не верит, что нам или тем, кто нам дорог, придется взывать к обоснованному сомнению, потому что мы никогда не попадем в ситуацию, в которой сегодня находится Джимми. Не верим, что заболеем раком, что случится сердечный приступ и что, кстати, когда-нибудь умрем. Если бы мы каждый день жили в страхе перед смертью или смертельной болезнью, наша жизнь стала бы невыносимой. Как человеческим существам нам предназначено считать, что несчастье и трагедии всегда случаются с кем-то другим. Поэтому нам никогда не предъявят обвинения в тяжком преступлении. Это случается только с такими людьми, как Джимми, но не с нами. Поэтому мы не слишком заботимся о том, чтобы защитить священное право исчерпывающих доказательств. Но помните: если мы не предоставим это право таким, как Джимми, бедным и беспомощным, то однажды обнаружим, что оно недоступно и для нас самих. Защитив Джимми обоснованным сомнением, вы защитите всех нас. Проще говоря, Джимми нельзя отправлять в тюрьму на основе предположений».

Часто защита обоснованного сомнения трактуется присяжными следующим образом: «Обвинитель доказал, что этот ублюдок должен сидеть в тюрьме, но адвокат говорит, что он доказал это недостаточно убедительно». Однако убедительно доказанное обвинителем дело можно считать разваленным по причине обоснованного сомнения, если предубеждения или опыт присяжных затрудняют признание подзащитного виновным. Вспомним дело О. Дж. Симпсона. Многие считали, что обвинению здесь вообще не придется прикладывать никаких усилий. Симпсона обвиняли в убийстве двух людей: жены и несчастного попавшего под горячую руку гостя. Но кто принимал решение в этом деле, что представляли собой присяжные? Это были обычные люди, в большинстве своем черные, имевшие собственный опыт общения с полицией и законом. Вне всякого сомнения, этот опыт подсказал им, что полицейские обманывают, подтасовывают улики, что часто им нельзя доверять. Они слышали Марка Фурмена и скорее всего не поверили ему, как не поверили большей части обвинительного заключения. А как насчет обвинителей? Подумал ли кто-то, что Марша Кларк — именно тот человек, с которым присяжные будут чувствовать себя комфортно, кто проведет их по лабиринту улик и законоположений, кому они будут доверять? А что насчет Криса Дардена? Был ли он образцом чернокожего, которого навязали, чтобы умиротворить преимущественно черное большинство присяжных? Возможно, эти вопросы не возникли бы при полностью белом составе присяжных. Но большинство белых людей не испытывали на себе притеснения полиции и закона в Лос-Анджелесе в той же мере, как чернокожие. Обоснованное сомнение, подобно красоте, зависит от опыта и вкусов. То, что служит обоснованным сомнением для одних, является лицемерными аргументами для других.

Роль обоснованного сомнения для присяжных. У присяжных тоже есть права. Мы часто забываем, что они тоже хотят справедливости. Предположим, присяжный заседатель возвращается домой, спрашивая себя, прав ли он был, проголосовав за признание подсудимого виновным. Он понимает, что у него была возможность воспрепятствовать осуждению, потому что вердикт должен выноситься единогласно. Что, если присяжный не спит всю ночь, переворачиваясь с боку на бок, сомневаясь в доказательствах, не будучи уверенным в том, что подсудимый был виновен. Он лежит, глядя в потолок, и думает: «Я мог бы воспрепятствовать этому. Возможно, мне следовало голосовать иначе. Что, если государственное обвинение оказалось слишком мощным? Что, если у Джимми был недостаточно хороший адвокат и ему не удалось выявить все, что случилось на опознании? Что, если свидетель, которого не вызвало обвинение, рассказал правду о том, что Джимми не было на месте преступления?»

Этому присяжному можно объяснить: «Принцип обоснованного сомнения защищает не только Джимми — он защищает каждого из вас. У вас, присяжных, добрые души и чистая совесть. Но что, если вы приняли решение осудить Джимми под давлением доводов обвинения, а когда пришли домой, начали сожалеть о сделанном, перестали спать ночами, думая о своем решении и беспокоясь, что осудили невиновного?

Обоснованное сомнение защищает всех вас. У вас есть право не беспокоиться о своем решении. Вам должно быть ясно, что все переживания по поводу своей правоты должны быть сняты доказательствами. Именно поэтому у нас есть принцип обоснованного сомнения — не только чтобы защищать обвиняемого, но и защитить вас».

Раскрытие мотивации полиции и обвинения. Как мы убедились, у каждой стороны в судебном процессе свои потребности. Они есть и у судьи: ему нужно, чтобы его воспринимали как человека справедливого, но строгого к преступникам, не позволившего ни одному из них ускользнуть от правосудия через какую-нибудь юридическую лазейку. Судье нужно оправдать ожидания своих избирателей. Если же судья федеральный, ему требуется поддерживать свою репутацию. Кроме того, ему приходится выдерживать критику средств массовой информации, а также своих коллег и друзей. И возможно, ему хочется быть избранным в вышестоящий суд.

Свои потребности есть и у прокурора. Ему хочется стать губернатором, судьей или главным обвинителем, либо, если у него ярко выраженный дух соперничества, он просто хочет выиграть процесс. Адвокат должен защищать свое доброе имя. Он не может позволить себе часто проигрывать — в противном случае ему никогда не поручат громкое дело. А если он представляет невиновного подсудимого, то должен как-то спасти его. В любом случае ему следует продемонстрировать компетентность, чтобы в случае осуждения клиента и повторного рассмотрения дела в вышестоящем суде другой адвокат не мог в публичной апелляции заявить о некомпетентности коллеги.

Присяжные хотят убедиться, что какой-нибудь ловкий адвокат не ввел их в заблуждение, что они приняли справедливое решение и не выпустили на свободу виновного. Они хотят честно смотреть в глаза друзей, соседей и коллег, не стыдясь за свой вердикт.

Результатом полного или неполного удовлетворения личных потребностей каждого участника судебного процесса является приговор обвиняемому. Ему нужна свобода, но он не может ее получить, пока все остальные не попытаются удовлетворить свои потребности. Именно поэтому очень многие идут на признание своей вины и автоматически отказываются от дальнейшего рассмотрения дела в суде. Обвинение предъявляет излишние требования почти в каждом судебном деле. Подсудимому может грозить, например, пятьдесят лет заключения. Прокурор предлагает принять сделку — согласиться на меньшее преступление, за которое предусматривается срок десять лет. Возможно, прокурор в первую очередь должен был предъявить обвинение именно в этом преступлении. Обвиняемому страшно. Если его адвокат (перегруженный работой государственный защитник) не сможет убедить присяжных, он обречен провести в тюрьме практически всю оставшуюся жизнь. Если же он согласится на сделку, то, возможно, выйдет лет через пять — семь. Его адвокат тоже боится. Если клиент согласится на сделку, ему больше не грозит полный проигрыш дела. Прокурор доволен, потому что на его счету еще одно закрытое дело. Судья удовлетворен, потому что прокурор доволен и не будет критиковать судью. Обвиняемый получает то, что осталось в итоге, и часто это не имеет отношения к справедливости.

Помню дело об убийстве, в котором я участвовал. Обвиняемым был небольшого роста молодой человек жалкого вида, носивший очки с толстыми стеклами, из-за чего его глаза казались огромными. Его обвиняли в том, что он зарезал хорошенькую молодую женщину-коллегу. Но в деле имелись и другие законно подозреваемые. Прокурором был высокий, худой мужчина с большим ястребиным носом. В своей заключительной речи я назвал своего клиента — почти мальчика — воробышком. Я вернулся к месту, где сидел мой беззащитный клиент, и посмотрел на него. «Ястреб хочет заклевать воробышка! — сказал я. — Ястреб голоден, он жаждет получить жертву, на протяжении всего процесса он пытался вонзить в нее свои когти. И наконец время подошло. — Я приблизился к прокурорскому столу и энергичным жестом указал на него. — Пусть ястреб заклюет воробья!» — прокричал я и увидел, как некоторые из присяжных отрицательно покачали головой. Я продолжал говорить о том, как полиция раскрыла это преступление. Для нее легче обвинить маленького воробышка, чем провести тщательное расследование и найти виновного. Героями истории были присяжные, спасение молодого человека находилось в их руках. И они его спасли.

Когда я защищал Рэнди Уивера из Руби-ридж, интересы правительства заключались в том, чтобы скрыть собственные преступления — убийство невинного мальчика, его собаки и матери, которая стояла в дверях с ребенком на руках, когда ее застрелил снайпер. ФБР и федеральные маршалы были неуправляемы. Они злоупотребили властью, и опять присяжные стали героями истории, освободившими невиновного, но только после того, как в центре внимания оказалось поведение правительства.

Вопрос в том, почему государство или федеральное правительство выбрали этого человека и обвинили его в своих преступлениях. Ответ часто скрывается в потребностях обвинения или правоприменяющего органа. Когда я защищал Имельду Маркос, бывшую супругу президента Филиппин, интересы правительства были очевидны. Окружной прокурор Нью-Йорка, знаменитый в настоящее время Рудольф Джулиани, написал в Госдепартамент письмо, гарантируя обвинительный приговор для моей подзащитной. Ее муж умер, а новый режим на Филиппинах не разрешал ей похоронить мужа на родине. Дело касалось внешней политики — потребности Соединенных Штатов наладить хорошие отношения со страной, где они держали крупную военную базу. Миссис Маркос обвинили во множестве преступлений, которые она не совершала. Из многих свидетелей, дававших показания на протяжении многомесячного судебного процесса, ни один не мог утверждать, что она совершила хотя бы одно из них. Однако присяжные поняли причину, по которой супругу президента выбрали в качестве жертвы, и немедленно оправдали ее. (Кому еще можно было предъявить обвинения? Муж миссис Маркос был мертв, и его нельзя было вызвать в суд.)

Иногда мотивация обвинения заключается в том, чтобы поднять неистовый шум, когда на деле это является несправедливым в отношении конкретного обвиняемого. Если мы представляем клиента, который не совершал преступления, наша задача — определить, почему прокурор старается вынести ему приговор.

В Чикаго я представлял чернокожего, которого вместе с двумя другими соплеменниками обвинили в изнасиловании и убийстве женщины, а также в убийстве ее друга. Все трое были осуждены, и моего клиента, невиновного человека, приговорили к смертной казни и продержали в камере смертников восемнадцать лет. Я взялся за это дело, когда его освободили из заключения и оправдали в результате исследования ДНК. Я возбудил иск против округа Кук за несправедливое лишение свободы, и округ на пороге судебного процесса согласился уладить дело, уплатив значительную сумму. В судебном разбирательстве этого убийства улик было недостаточно, и они были подтасованы. Я полагал, что полиция знала, что дело было сфабриковано, и прокурор тоже должен был об этом знать. Похоже, в то время в полиции преобладала такая установка: «Может быть, мы взяли не тех ребят, может быть, они невиновны. Но какая разница? Если они не совершали этого преступления, то, возможно, совершили другие, наказания за которые им удалось избежать, и наверняка они совершат в будущем такие же преступления. Так к чему весь этот шум?» В этом случае изнасилование белой девушки и двойное убийство вызвали в городе огромную волну возмущения. Полицейским нужно было найти ответ, и немедленно. Они раскрыли преступление, вынудив молодую чернокожую женщину дать ложные показания против юношей, которым государство предъявило обвинение.

Даже если обвиняемый виновен, возникает вопрос: «Почему государство настаивает на смертном приговоре?» Если бы общественность была настроена против смертной казни, прокуроры — проницательные политики — не настаивали бы на ней. Почему некоторым мелким корпоративным мошенникам предъявляют обвинение, а крупные шишки остаются на свободе? Почему обвинение выбирает какого-то человека, но не предъявляет обвинения другим, виновным в более серьезных преступлениях? Некоторые прокуроры руководствуются собственными принципами, которыми не делятся с присяжными. Мотивацию обвинения в каждом данном случае необходимо тщательно изучить и по возможности полностью раскрыть.

Предъявление обвинений методом «выстрела из дробовика». Сегодня редко можно встретить судебное дело, в котором обвинительный акт содержит только одно обвинение. В случаях корыстных преступлений каждое предполагаемое хищение или мошенничество представляется отдельным преступлением. В некоторых делах предъявляется множество обвинений, за каждым из которых могут последовать многие годы заключения, и если обвиняемый будет осужден по каждому из них, то, когда подойдет его право на условно-досрочное освобождение, он будет таким же старым, как библейский Мафусаил.

Обвинитель знает, что его доказательства могут отклонить по одному обвинению, но, возможно, ему удастся добиться осуждения по другим. Он также понимает, что перед обвиняемым стоит почти невыполнимая задача — оправдать себя не по одному обвинению, а по многим, объединенным в общее дело. Такой подход напоминает выстрел из ружья, заряженного крупной дробью. Если одна дробинка не попадет в цель, обязательно попадет другая. И любая из них смертельна. Когда перед невиновными людьми встает такая почти неразрешимая проблема — выжить, многие идут на сделку и признают себя виновными по одному обвинению, чтобы избежать нескольких, — лучше отсидеть в заключении, например, пять лет, чем провести там всю жизнь.

Я знаю прокуроров и адвокатов, которые извлекают выгоду из торговли человеческими жизнями, как будто это продукт для продажи. Да, многие виновны в преступлениях. Но по конституции этим гражданам гарантировано право на надлежащую правовую процедуру. Прокуроры же ищут лазейки в законе, чтобы лишить обвиняемого права на справедливый суд. Часто они предъявляют излишние требования, обвиняя человека в совершении более тяжких преступлений (например, в нападении со смертоносным оружием — то есть с кулаками — вместо простого нанесения побоев или в умышленном убийстве вместо непредумышленного), либо инкриминируют многие преступления, являющиеся следствием единственного правонарушения. Обвиняемый имеет право на суд присяжных при обвинении, например, в непредумышленном убийстве, за которое предусмотрен срок от десяти до двадцати лет. Но у него отнимают это право, навязывая страх перед обвинением в умышленном убийстве, за что он может получить пожизненный срок, и предлагая пойти на сделку и признаться в убийстве непредумышленном. Прокурор записывает на свой счет еще одну победу, даже не начиная дела в суде. Обвиняемый лишается права на справедливый суд по одному обвинению, которое ему должны предъявить. Такая несправедливость — обычный, ежедневный эпизод в любом уголке Америки. Предположим, что обвиняемый — смелый человек, намного смелее нас.

Кроме того, предположим, что он невиновен в преступлении и считает, что лучше отсидеть долгие годы в тюрьме — пусть даже остаток жизни, — чем заключить сделку и признать себя виновным в преступлении, которого не совершал. В этом случае заключительное слово может прозвучать следующим образом: «Я думаю о Джимми, молча сидящем здесь в страхе за свою жизнь. Прокурор уже навел на него свое ружье, заряженное крупной дробью. Чтобы попасть в Джимми, прокурор не обязательно должен быть метким стрелком. Любой может поразить цель, по крайней мере одной смертельной дробинкой из ружья. Одной дробинкой можно убить так же, как десятком, и одно предъявленное Джимми обвинение может так же надежно упрятать его за решетку, как и двадцать, приготовленных прокурором. Прокурор знает, что делает. Он понимает, что его доводы неубедительны. Именно поэтому он стреляет в Джимми из ружья, заряженного дробью. Какой тактики придерживается обвинитель? Он понимает, что присяжные — разумные и рассудительные люди. Понимает, что они могут подумать: „Да, это очевидно, что Джимми не совершал всех преступлений, которые ему приписывают, но он должен быть в чем-то виновен“. Прокурор знает, что некоторые из вас скажут, что это абсолютно несправедливое дело и его не следовало доводить до суда. В его распоряжении те же факты, что и у присяжных. Но он также понимает, что некоторые присяжные могут подумать, что из двадцати семи обвинений, выдвинутых против Джимми, он может быть виновен хотя бы в одном. Возможно, и в большем. Прокурор понимает, что в совещательной комнате вы, как разумные люди, будете спорить, пока кто-нибудь рассудительный не скажет: „Давайте найдем компромисс и признаем его виновным по одному обвинению и невиновным по всем остальным“. Тогда всем будет хорошо. Всем, за исключением невиновного человека, которому все равно, погибнет он от одной дробинки или от всех сразу.

В этом заключается коварство данного дела. Обвинитель знает, что разумные люди всегда идут на компромисс. С самых ранних лет нас учили договариваться, а не драться. Не быть упрямыми. Выслушать оппонента и пойти на компромисс. Мы так и делаем. И господин прокурор это знает. Сегодня, пока вы будете обдумывать свое решение, он пойдет домой, вкусно поужинает с женой и детьми, удобно устроится перед камином и не будет переживать за исход дела, потому что знает, что вы, разумные люди, найдете компромисс и признаете Джимми виновным хотя бы по одному обвинению — к удовольствию господина прокурора, потому что Джимми будет признан виновным, а господин прокурор выиграет еще одно дело и поставит еще одну зарубку на ружье.

Тем временем Джимми станет преступником и всю жизнь будет носить это клеймо. Он навсегда окажется опозоренным и обесчещенным, потому что его будут считать уголовником. Его жена, если он когда-нибудь освободится от заключения, обречена жить с преступником, а его детей станут считать детьми уголовника».

Обсуждение наказания. Как мы видели, во всех случаях, кроме смертного приговора, закон в большинстве штатов запрещает адвокату упоминать наказание, которое грозит обвиняемому. Очевидно, что закон пытается скрыть от присяжных последствия их действий. Люди, призванные принять решение, которое повлияет на всю последующую жизнь другого человека, должны быть полностью информированы о последствиях такого решения. Разве мы не отправляем в тюрьму тех, кто не обдумывает последствий своих действий?

Можно попытаться открыть присяжным этот секрет — что случится с подзащитным, если его признают виновным. Возражения на такие попытки скорее всего будут поддержаны судьей, но наши доводы окажутся морально оправданны, а кроме того, если мы не попробуем это сделать, можно считать, что мы отдали победу оппоненту. Такая попытка — беспроигрышное предприятие: если нам мешают привести аргумент, мы продолжаем с того же места, как если бы этой попытки не было вообще. С другой стороны, она может удаться.

Я стараюсь обсуждать наказание не напрямую, не произнося слов: «Обвиняемый может попасть в тюрьму на двадцать лет, если будет признан виновным», а окольным путем. Если попытка не удалась, обвинитель может ее опротестовать, а судья — запретить дальнейшее обсуждение наказания. Возможно, я сказал бы следующее: «Я смотрю на Джимми. Дело завершено, шериф заковывает его в кандалы, надевает наручники и тащит в камеру как осужденного преступника. Его жизнь изменило единственное слово. Единственное слово: „Виновен!“ Я навещаю его в камере. Он едва может говорить. Слышу его слова: „Да, мистер Спенс, вы для меня постарались. Спасли от всех обвинений, кроме одного. Это хороший результат“. Но он не сказал главного: „Я буду страдать от одного обвинения так же, как от двадцати. Буду оторван от семьи так же долго. Почему вы не сказали об этом присяжным?“ И вот я говорю вам, что одна дробинка убивает так же эффективно, как двадцать.

Каковы последствия признания Джимми виновным по одному обвинению? Мне не позволено назвать количество лет, которое он будет гнить в заключении. Это не разрешает закон. Но я могу сказать, что Джимми больше не возьмет на рыбалку ни сына, ни даже внука. Он не отпразднует с женой серебряную свадьбу. Будет ли она ждать его? Я в этом уверен, но и она, и их мальчик так же невиновны, как Джимми. Однако эта прекрасная женщина и ее ребенок будут наказаны вместе с отцом, как если бы их отправили в тюрьму на двадцать или более лет».

Подтверждение невиновности клиента. Многие суды не позволяют адвокату утверждать, что, по его мнению, клиент невиновен. Тем самым запрещается заявлять о невиновности клиента, и опять можно задать вопрос: почему? Почему адвокат не может высказать мнение, что клиент невиновен, — ведь прокурор заявляет, что считает подсудимого виновным.

Но можно заявить, что «доказательства устанавливают невиновность клиента». Это аргументация, а не подтверждение или свидетельство. Более тонкое различие возникает, когда адвокат говорит: «Обвиняемый невиновен» или: «Невиновный клиент», потому что это можно истолковать как предположение, что доказательства устанавливают невиновность клиента. Такие заявления лишь немного недотягивают до свидетельства, но если мы защищаем невиновного человека, необходимо подойти как можно ближе к истине.

Сила одного присяжного. Не стоит забывать, что коллегия присяжных состоит из отдельных людей. В любой группе можно найти лидеров и последователей. Если у нас не получилось успешно отобрать присяжных, то в коллегии можно найти одного или нескольких из них, которые в качестве лидеров поведут за собой остальных. Каждый из нас, будь он присяжным или простым гражданином, должен научиться ценить свои силы. Над нами никто не властен. Тюремщик может хранить ключи от камеры, работодатель — контролировать продвижение по службе, полиция — останавливать нашу машину, но окончательная власть и сила находятся в наших руках. Власть присяжного — в его голосе. Она принадлежит ему, и только ему. В уголовном деле это, вероятно, высшая власть в зале суда. Но присяжным необходимо осознать свою власть, прежде чем они смогут ею воспользоваться. Позвольте объяснить это так, словно я обращаюсь к присяжным:

«Я все время слышу, что я всего лишь простой человек. У меня нет никакой власти. Как я могу что-нибудь изменить? Нас воспитали в вере, что власть над нами принадлежит другим — родителям, учителям, начальнику, политикам — всем, кроме нас самих. Это похоже на кражу индивидуальности, потому что каждый из нас обладает великой властью не только над своей жизнью, но и над жизнями других людей. Не могу придумать лучшего примера власти личности в Америке, чем человека, исполняющего свой гражданский долг в составе присяжных.

В нашем деле вердикт должен быть единодушным. Чтобы отправить Джимми за решетку, требуется голос каждого из вас. Каждый из вас облечен огромной властью, потому что если один из вас скажет: „Нет, я не согласен признать Джимми виновным“, — то он не отправится в тюрьму. Любой из вас может это сделать. Говоря другими словами, ответственность за то, что случится с Джимми, лежит лично на вас — не на этом составе присяжных в целом, а на вас лично как на человеке.

А я знаю, что мы работаем в группах и не хотим оставаться в одиночестве. Нам не хочется быть чудаком, нарушителем спокойствия, тем, кто идет не в ногу. С другой стороны, каждый из нас обладает собственными, индивидуальными силой и властью. От нас зависит, как распорядиться ими. Разумеется, ваш долг, как проинструктирует вас суд, прислушиваться к позиции остальных членов коллегии, но закон не требует, чтобы вы жертвовали своим честным убеждением. Оно — ваше. В ваших силах, в вашей власти определить для себя исход этого дела. Это ваша обязанность. Но каждый может высказать свое личное мнение, если считает, что он прав. Это ваш долг.

Когда вас отбирали в состав присяжных, вы обещали, что так и сделаете. Каждый из вас сказал, что если вы поверите, будто Джимми невиновен, или будет недостаточно доказательств его вины, то найдете смелость заявить об этом. Я задавал этот вопрос во время отбора присяжных, потому что вы обладаете самой сильной властью, которую может получить гражданин Америки, — правом распоряжаться судьбой другого человека.

Именно поэтому судьба Джимми в ваших руках — не всего состава присяжных, а каждого из вас. Вы должны поступить с ним так, как того требует справедливость. У каждого из вас есть власть, не зависящая от власти остальных. Она сильнее власти прокурора и даже сильнее власти судьи. Он не может упрятать Джимми за решетку или освободить без вашего на то решения. Джимми — единственный, у кого ее нет».

Обещание присяжных не оказывать друг на друга давление. Я всегда боялся властолюбивых присяжных, которые вынуждали своих более мягких коллег принять их позицию. Поэтому присяжным можно сказать следующее: «Одним из достоинств американского суда присяжных является уважение к каждому из вас как к личности, несмотря на то что вы работаете в группе. Некоторые могут высказываться более откровенно, настойчиво и даже более убедительно. Но ведь этого следовало ожидать, не так ли? Однако тот факт, что кто-то может быть более эмоциональным и напористым, не означает, что у него больше власти. У вас есть одинаковая власть — спасти Джимми.

Поскольку закон чтит каждого из вас как личность, я знаю, что вы будете уважать мнение друг друга. Вы должны предлагать идеи, но не оказывать излишнее давление на своих коллег. Когда вас выбирали в состав присяжных, вы обещали, что будете уважать мнение остальных, даже если оно не соответствует вашему, и — более того — обещали защищать право любого присяжного заседателя не соглашаться с мнением большинства. И мы благодарны вам за это».

Обвиняемый не вышел давать свидетельские показания. Я уже говорил, что редко вызываю обвиняемого на свидетельское место. Я так объясняю это присяжным: «Мы знаем, что закон не требует от Джимми выходить на свидетельское место и давать показания в свою пользу. И мы знаем почему. Конституция Соединенных Штатов защищает тех, кого обвинили в преступлении, и разрешает им не свидетельствовать в свою пользу. В законе говорится, что отказ Джимми от дачи показаний ничего не доказывает и не будет рассматриваться вами при определении его виновности или невиновности.

Почему наши отцы-основатели предусмотрели такую защиту? Почему человек, которого обвиняют в преступлении и который его не совершал, не хочет занять свидетельское место и дать показания? Мне бы захотелось. Вероятно, вам тоже. Но наши отцы-основатели понимали, что с человеком, обвиненным в преступлении, происходит нечто страшное. Это ужасно, когда невиновному человеку предъявляют обвинение. Он не может себя защищать. Он должен во всеуслышание объявить о своей невиновности. Но если такой человек будет слишком сильно протестовать, всем покажется, что он виновен. Если он сердится, его считают виновным. Если в пылу обсуждения этого дела он забывает какой-нибудь факт, его считают виновным. Люди часто не верят обвиняемым, которые дают показания. Они думают, что он не только совершил вменяемое ему преступление, но к тому же лжет — лжесвидетельствует под присягой, чтобы избежать обвинительного приговора. Его не оправдает ничто, что бы он ни сказал на этом свидетельском месте, и наши отцы-основатели знали об этом.

Более того, подзащитный всего лишь обычный человек. У него нет навыков общения с господами прокурорами, которым нравится засыпать свидетелей хитроумными вопросами и которые могут заставить самого невинного человека выглядеть злодеем и поставить его в тупик. Как может Джимми с восемью классами образования соперничать с прокурором, мастерски владеющим искусством перекрестного допроса? Именно по этой причине наши отцы-основатели защитили нас. Как адвокат я посоветовал Джимми позволить мне говорить от его имени. По крайней мере в этом случае соперничество будет справедливым».

А при соответствующем случае я могу добавить: «Так или иначе почему Джимми должен давать показания, если обвинению не удалось доказать его вину? Какие улики он должен опровергнуть? Невозможно представлять контрдоказательства на предположения и допущения обвинения, которые целиком и полностью основаны на косвенных доказательствах. Но господин прокурор сидит, напрягшись, как кот при виде мыши, полный страстного желания наброситься на Джимми, загнать его в тупик, сбить с толку, заставить разозлиться, чтобы мы поверили, что мой подзащитный виновен. Я не собираюсь давать господину прокурору этот шанс построить свои доказательства дела на свидетельствах Джимми».

Нуллификация закона присяжными. Мы часто слышим вопросы относительно нуллификации закона присяжными, то есть их полномочий аннулировать правовой акт и вынести справедливый вердикт, несмотря на закон. Нуллификация закона присяжными была частью нашей юридической системы, пока судьи не осознали, что присяжные слишком часто выносят оправдательный приговор людям, которых обвиняют в преступлении по несправедливым законам. Сегодня суды или законодательные органы почти всех штатов ликвидировали нуллификацию закона присяжными, несмотря на конституцию многих штатов, которая предусматривает такие полномочия. Можно поговорить об этом праве с присяжными, пусть даже его у них отобрали. Этот вопрос я обсудил бы следующим способом: «Цель закона — обеспечить правосудие. Законы нашей страны предположительно разрабатывались ради справедливости. Но что, если применение закона не обеспечивает справедливость? Что делать тогда?

Присяжные — это судьи. Вы оцениваете факты, судья следит за соблюдением закона. Но факты бесполезны, если закон несправедлив и не предназначен для того, чтобы наказывать невиновных. Иногда он не соответствует фактам. Иногда применение закона ведет к ужасной несправедливости. Закон нельзя изменить. Его честь даст вам указание соблюдать закон. И все же в вашей власти, и только в вашей, вынести справедливое решение».

Это наш последний шанс обратиться к присяжным. Почти во всех судебных округах обвинение наделено правом закрыть судебный процесс — правом на последнее слово. Вот что можно сказать присяжным по этому поводу: «Когда я сяду, господин прокурор имеет право выступить с заключительным словом. Я обязан не перебивать его. Больше вы не услышите от меня ни одного довода по этому делу. По закону я должен молчать. Логика закона, если он вообще логичен, такова, что, поскольку бремя доказывания лежит на обвинении, прокурору предоставляется последняя возможность убедить вас опровергнуть то, что мы говорили в свою защиту, и оставить вас, присяжных, под впечатлением его слов.

Это закон. Мы не можем его изменить. Хотя я должен молчать во время выступления обвинителя, вы увидите, как я морщусь, — не от того, что он говорит, а от того, что не могу встать и указать на противоречия в его словах. У меня одно утешение — ваша хорошая, крепкая и честная память о том, что здесь происходило. И я знаю, что вы примете справедливое решение. Поэтому вот о чем я вас прошу: когда прокурор завершит свою речь, знайте, что я мог бы возразить на каждый вопрос, о котором он говорил. На каждый. Но не ждите от меня ответа на это выступление — вы сами ответите на него, удалившись в совещательную комнату. Веря в это, я буду чувствовать себя увереннее, храня молчание, в то время как господин прокурор выступает с заключительной речью».

Мысли о харизме и другие соображения. Мы не разговариваем друг с другом так, как говорим, обращаясь к присяжным. Эффективное заключительное слово можно произнести в разговорном ключе, но возбуждение и стремление к справедливости, мольба о внимании, эмоциональная нужда в воздаянии и оправдании требуют от нас всех сил, которые можно вложить в речь. Заключительное слово нельзя рассматривать как спектакль. И тем не менее оно становится спектаклем, хотя основано на правде и искренности.

Харизма — это контролируемая передача неприкрытых эмоций. Она позволяет жару сердца вырваться и, затронув души слушателей, передать им свой неповторимый пыл.

Нельзя убедительно говорить о любви, не испытав ее. Люди не могут влюбиться, не передавая друг другу своих эмоций. Так же обстоит дело с исполнительской игрой на сцене или в зале суда, перед присяжными или в зале заседаний. Ничего не получится, если говорящий не испытывает искренних эмоций и не передает их слушателям.

Исполнение заключительной речи позволяет притронуться к творческому началу, недоступному при разговоре один на один с другом или женой и детьми за обеденным столом. Для них мы не исполняем спектакль. В разговоре друг с другом люди редко хотят добиться драматического эффекта. Он приемлем на сцене, но ни к чему в повседневных разговорах. В зале суда театральность может стать искренней. Презентация должна быть честной, но ее нельзя исполнить за чашкой кофе. В конце концов, эффектная речь отчасти является продуктом харизмы.

Прежде всего давайте вспомним, что нас интенсивно воспитывали начиная почти с того момента, когда мы произнесли свои первые слова. Давайте представим, что начиная с двух лет родители стали строго и усиленно заниматься с нами культуризмом. К тому возрасту, как пошли в детский сад, мы могли выжимать двадцать килограммов, но тренировки год за годом продолжались, и ко времени окончания колледжа мы уже поднимали почти пятьсот килограммов, однако при этом не в состоянии были пробежать даже стометровку, не могли танцевать и даже прыгать со скакалкой. Все, что мы могли делать, — таскать огромное тело, играть мышцами и поднимать чудовищный вес.

Точно так же наш ум воспитывают с того времени, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы научиться считать. Воспитание концентрируется на умственных упражнениях. Нас учат, что ключом к успеху является логическое мышление, объяснение и размышления — всегда размышления. Нам говорят, чтобы мы не занимались «глупой сентиментальностью». Мы верим, что чувствительные творческие люди — люди духовные — являются своего рода неудачниками. Мы их терпим, но не всегда уважаем. Чаще всего они не зарабатывают много денег и не входят в размышляющее, интеллектуальное общество. Больше всего мы уважаем людей с мощным, поддающимся измерению интеллектом.

Ни в одном колледже не учат умению чувствовать. Научное сообщество обладает главным образом хорошо развитыми умственными мускулами. Мы так усиленно их тренируем, что в нашей натуре не остается даже крохотного уголка для атрофированного творчества и эмоций. Мы не можем петь, не способны писать картины или поэмы, не можем услышать утреннего пения птиц и осознать его принадлежность к райским небесам. Мы искалечены грузом умственных мускулов.

Но, как мы уже видели, справедливости невозможно дать определение. Она не выводится математической формулой. Мы чувствуем, ощущаем ее. Когда ее у нас отнимают, мы тоже ощущаем ее — глубоко в душе. Справедливость невозможно объяснить, как обычные чувства — боль, страх, радость или печаль, — ее можно лишь осознать на уровне ощущений. Если она есть, мы испытываем спокойную радость или удовлетворение. Если нет — мы чувствуем гнев или боль.

Можно спорить весь день о том, что такое справедливость. Можно работать умственными мускулами, пока они не одеревенеют. Можно цитировать законы или заплесневелые прецеденты, падать от усталости в интеллектуальном марафоне, но в конце концов выяснится, что справедливость представляет собой нечто большее, чем чувство. Если это так, то можно ли приводить доводы в пользу справедливости, не имея глубоко в душе понимания, как себя чувствует лишенный ее человек?

Харизма — это передача наших эмоций тем, с кем мы общаемся. Нельзя проявлять харизму, если общение связано по рукам и ногам интеллектом, если оно засыхает и съеживается, как цветок зимой. Харизма берет начало не в голове. Она возникает благодаря страстности. Чувства — это не умственные упражнения, это высвобождение необузданной эмоциональной сути. Трудно испытывать страсть, если эмоциональная суть погребена под ледником дисциплинированного ума.

Я не призываю к отказу от мышления и не насмехаюсь над интеллектом — просто я говорю, что, для того чтобы стать настоящей, цельной личностью, мы должны быть открытыми как сердцем, так и разумом. Многих, особенно адвокатов, пугает любое упоминание о сердце. Куда оно может завести? Можно любить или ненавидеть, но это приведет лишь к боли. Можно плакать и испытывать только стыд. Можно демонстрировать справедливый гнев, но это приведет только к неприятию окружающих. Нас учили, что эмоции мешают рассудку. Но, как мы убедились, рассудок — это раб эмоций. Мы принимаем решения на основе тех или иных эмоций, а затем аргументируем эти решения логическими доводами. Хотя нас учили обратному, каждое решение принимается интуитивно и только потом подкрепляется разумом.

Я уже говорил, что харизма является производным страстности. Не испытывая эмоций, мы, так сказать, стреляем в «молоко». Наша страстность происходит от возмущения тем, что наш клиент был искалечен, убит, несправедливо обвинен или лишен уважения. Харизма может также брать начало от любви и понимания, от заботы и, наконец, от радости тайной надежды. Она может быть духовной, но она всегда прямо связана с эмоциональной сутью.

Если мы не испытываем страстного желания добиться справедливости, то мы ее не получим. Высвобожденная страсть — это заразительная сила, которую мы называем харизмой, это сила, которая вначале подействовала на нас и, разлившись шире, затронула аудиторию: присяжных, клиента или друга. Я считаю, что харизма располагается в сердце, как в большой внутренней чаше. Когда моими словами управляет моя страстность, я чувствую, как она передается из этой чаши наружу, к аудитории. Динамика харизмы как раз и заключается в этой передаче эмоций. Но она берет начало в нас самих. Без чаши, наполненной страстью, беспокойством и гневом или даже любовью и пониманием, не может быть харизмы, поскольку нам нечего передавать окружающим.

Зрительный контакт. Итак, мы готовы произнести заключительную речь перед присяжными. Кому мы предназначаем ее? Мы называем этих двенадцать человек «коллегией присяжных». Но помните, что эта коллегия состоит из отдельных людей, личностей. Каждый из них обладает огромной властью. Каждый может голосовать против нас или стать союзником в совещательной комнате. Каждый способен нас спасти. Поэтому никого нельзя обойти или оставить без внимания.

В любой коллегии присяжных, как и в каждой группе, есть люди, с которыми мы чувствуем близость, и те, кто вызывает холодность. Можете быть уверенными, что принцип зеркала работает и здесь. Если мы испытываем антипатию к мистеру Смиту из состава присяжных, скорее всего он ответит нам тем же. И мы можем легко вызвать его неприязнь, поскольку разговариваем с ним не так дружелюбно, как с другими присяжными, которые показали свое расположение к нам.

Но если мы не обращаемся к каждому, то присяжный, которого мы обошли вниманием, может почувствовать себя исключенным из группы и обидеться. Нужно разговаривать одинаково с каждым из них, обращаясь прямо к нему, и не в том порядке, в котором они сидят, а наугад. Зрительный контакт является тем средством, с помощью которого мы показываем, что разговариваем лично с данным присяжным. Я вижу, как адвокат обводит присяжных взглядом, ни на ком не останавливаясь. В действительности таким образом он отказывается говорить лично с каждым присяжным. А они, в свою очередь, откажутся быть открытыми с ним. Необходимо разговаривать с каждым в отдельности. Лично я обращаюсь к одному из присяжных, пока не чувствую, что пора переходить дальше. Иногда разговор с присяжным длится до тридцати секунд, прежде чем я решаю поговорить с другим. При отсутствии такого зрительного контакта в сочетании с завершенной мыслью (или по крайней мере предложения) мы упускаем самую главную возможность — убедить нашего присяжного, потому что вряд ли адвокату удастся убедить человека, если он не уделит ему хотя бы немного личного времени.

Во что нужно одеваться? Наша одежда сама по себе служит заявлением. Мне знакомы адвокаты, которые носят прекрасные костюмы, самые дороги рубашки с вышитыми инициалами на манжетах и бриллиантовые запонки. Я вижу, как они расхаживают перед присяжными в ботинках из крокодиловой кожи, с торчащими из нагрудных карманов платками, подобранными в тон к галстукам. Своей одеждой они заявляют: «Я незаурядный, хорошо обеспеченный человек. Я денди».

Я вижу адвокатов, входящих в зал суда в нечищеных ботинках, с мятыми воротничками, в пузырящихся на коленях брюках. Этим они заявляют, что им все равно, во что одеваться, что они мало о чем беспокоятся, — во всяком случае, не о себе. Но если человек не заботится о себе, как можно поручить ему судьбу другого человека?

Меня часто видят на телевидении в замшевой куртке с бахромой. Но зал суда — это совсем другое дело. Там следует носить одежду, привлекающую как можно меньше внимания. Мы не модели на подиуме. Наша одежда должна быть простой, опрятной и не бросающейся в глаза. Обычно я надеваю темный пиджак (часто темно-синий) и серые брюки. Единственное отступление от правила не привлекать к себе внимания — это черные сапоги, потому что так сложилось, что они стали частью меня и без них я чувствую себя некомфортно.

Я ни в коем случае не считаю себя специалистом в модной одежде. Однако женщинам следует носить скромные платья с минимальным количеством украшений или без них, а юбки не должны быть обтягивающими или короткими. Демонстрировать ноги или живот можно на улице или в баре, но в зале суда это создает проблемы. Любое заявление типа: «Посмотрите, какая я сексуальная» вместо: «Посмотрите, какой я профессионал, заслуживающий полного доверия» будет неверным.

Несколько лет назад я вел дело в Нью-Мексико от имени семьи молодого человека, умершего на операционном столе в результате халатности анестезиолога. Я считал, что хорошо представил дело, а моя заключительная речь была неотразимой, поэтому ожидал, что присяжные быстро вынесут вердикт о крупном возмещении. Но они отсутствовали несколько часов. Присяжные действительно объявили о рекордном возмещении, но мне было интересно, почему они так долго совещались.

Позже мне выдалась возможность поговорить с одним из них. Он сказал:

— Знаете, мистер Спенс, один из нас заметил, что вы носите часы «Ролекс».

«Ну и что?» — подумал я. Будучи в Гонконге, я купил «Ролекс», но выбрал скромную спортивную модель в стальном корпусе.

— Почему это должно беспокоить присяжных? — спросил я.

— Потому что вы представляли себя простым сельским адвокатом, — ответил присяжный. — Приезжали в суд на старом фермерском грузовичке, и в то же время у вас на руке были дорогие часы. Присяжный задал нам вопрос, кем в действительности вы являетесь и стоит ли вам доверять. Ему показалось, что что-то здесь не сходится.

Это было мне уроком. Нужно быть последовательным в отношении того, кем мы являемся. Человек, ездящий на фермерском грузовичке и скромно одевающийся в зале суда, не может носить «Ролекс». И с тех пор я их не надевал. Доверие часто основано на мелочах и на мелочах теряется.

О сексуальности. Я не против секса или сексуального вида. Его энергия дает нам жизненную силу, и без него жизнь напоминала бы безвкусную кашицу или что-то вроде этого. Но в зале суда не должно быть сексуальности. Признаю, что, будучи молодым адвокатом, я часто старался, чтобы в состав присяжных попала привлекательная женщина, рассуждая, что, поскольку мне придется разговаривать с присяжными, можно совместить приятное с полезным, глядя на хорошенькую девушку. Но всякий человек, набравшийся хотя бы небольшого опыта, поймет, что остальные присяжные будут в курсе происходящего. Они не упустят из виду тот факт, что адвокат уделяет больше внимания миловидной женщине и даже может рисоваться перед ней, как распустивший хвост павлин или токующий глухарь. Их отчуждение проявляется немедленно и может дорого обойтись.

Однажды, в начале своей карьеры, будучи на вершине глупой самонадеянности, я решил представить дело перед женским составом присяжных. Так или иначе мне удалось отвести кандидатуры всех мужчин, кроме одной. Позже я обнаружил, что в совещательной комнате борьба шла, по сути, между мной и этим единственным мужчиной — своего рода возвращение к первобытному соперничеству. Подозреваю, что это оно обошлось моему клиенту во много тысяч долларов. Борьба шла не с адвокатом противной стороны, а с мужчиной-присяжным, это было соперничество за господство над одиннадцатью женщинами. Но конфликт должен был разгореться между мной и оппонентом, представлявшим несправедливое дело. Сексуальность в зале суда отбрасывает к первобытному состоянию, которое, как правило, противоречит правосудию.

Непрофессионал в зале заседаний, торговом зале и кабинете начальника: завершение сделки. Подошло время завершить сделку. Мы подготовили и представили свое дело, подкрепив его фактами и данными. Мы разумно и смело справились с оппозицией. Мы слушали и были услышаны, и вот теперь время пришло. Сейчас или никогда. Хотя решение находится в руках власть имущего и было скорее всего принято до того, как мы начали произносить заключительное слово, у нас есть последняя возможность достичь своей цели.

Создание видения. При завершении сделки наше отношение отличается уверенностью, смешанной с радостью. Я чувствую ее постоянно, когда продавец рисует мне свое видение. Он счастлив. Он видит красоту автомобиля, который хочет продать, он с нежностью касается машины, и на его лице появляется радостная улыбка. Он любит свой продукт, и эта любовь заразительна. Я тоже начинаю любить его, он все больше мне нравится. Я вижу, как еду по улице, сидя за рулем этой машины. В ней я чувствую себя увереннее. Она пахнет новизной. Я чувствую, как меня ласкают мягкие кожаные сиденья, ощущаю своего рода счастье, вызванное не самой машиной, а видением того, что я ее владелец, что я в ней еду, — и все это усиливается продавцом, который продолжает говорить о преимуществах моего ожидаемого решения.

Моя жена, Имаджинг, говорит о ремонте нашего дома. Здесь будет уютная комната, в которой мы сможем сидеть по вечерам вдвоем и читать или смотреть кинофильмы. Ее видение комнаты передается мне, я ощущаю радость и будущее чувство близости. Думаю о ней как о комнате любви, в то время как там еще не вбили ни одного гвоздя.

Создание видения — последний вызов, стоящий перед теми, кто хочет завершить сделку, подать начальнику новую идею, убедить городской совет найти лучший подход. Чего бы мы ни добивались, каковы бы ни были наши намерения, заключительное слово — это и есть наш решающий аргумент. Мы все стремимся быть достойными в этой жизни. Видение, которое мы предлагаем совету директоров или городскому совету, является возможностью сделать доброе дело, чтобы нас помнили и превозносили. Видением могут быть просто их роли своего рода героев, которые перед лицом оппозиционного большинства тем не менее приняли правильное решение. Видение, которое мы создаем для начальника, может заключаться в том, что мы покажем его справедливым и успешным бизнесменом.

Как видим, рассмотрение дел в бизнесе также существует. Если в бизнесе случается неприятность, ответственность за нее возлагается на какого-нибудь служащего. Этот служащий занимает то же место, что и обвиняемый в суде, за исключением того, что конституционные гарантии, защищающие нас от государства, обычно недоступны для бедняги, которому суждено отвечать за корпоративные неудачи.

Как мы убедились, разбирательства в бизнесе ведутся на совещаниях и презентациях, которые иногда складываются не в пользу обвиняемого. Презентации тщательно подготовлены. Председательствует судья (нередко старший менеджер), присутствуют присяжные заседатели — комитет вице-президентов или начальников отделов. Ставки высоки. Если обвиняемый выиграет, он может сохранить работу, если проиграет, его ждет приказ об увольнении.

Дело не в справедливости, а в прибылях и власти, а также в личных желаниях высших чиновников компании, стремящихся сохранить свои позиции. Преобладающая эмоция — страх, который часто меняется на гнев.

Повесткой дня могут быть мнение делового мира о корпорации, стоимость ее акций, честность и компетентность высших менеджеров. Форма может преобладать над содержанием. Правда может затеряться в обманчивом тумане рассуждений. В конце концов, совещание, то есть разбирательство и его завершение в корпоративной среде, может иметь много общего с заключительной речью. Мы услышим мнения обеих сторон, будет принято решение, и могут покатиться головы.

И последнее о заключительной речи. Это не мольба о симпатии. Симпатию можно получить от любимых, друзей, священника и — проплаченную — от своего психоаналитика. Заключительная речь — это мольба о справедливости. Она идет оттуда, где сосредоточены наш этический гнев и справедливое возмущение, но доводы могут приводиться с сочувствием или любовью — и всегда с требованием справедливости.

Заключительная речь нередко касается не только справедливости, но и тех, кто призван ее обеспечивать. Решения, которые мы принимаем, очень много говорят о нас. Когда к нам как лицам, принимающим решение, обращаются с призывом о справедливости, мы либо остаемся верны самим себе, либо вливаемся в ряды тех, чья несправедливость в первую очередь заставила людей обратиться к нам. Перед нами стоит выбор: мы можем стремиться к более доброму миру, к лучшему корпоративному сообществу, где отказываются мириться с превосходством прибыли над человеческой жизнью, к цивилизации, в которой человеческие ценности ставятся превыше всего, или войти в общество малокультурных людей, занимающих более высокое положение, чем мы, обменяв его на справедливость. Заключительная речь определит, наконец, и тех, кто ищет справедливости, и тех, кто должен ее обеспечивать.

Заключительное слово к читателям. С самого начала человеческий род был вовлечен в космическую борьбу за выход из тьмы в свет. Мы являемся бесконечно малой частью человечества. Тем не менее каждый из нас, независимо от того, насколько он покорен судьбе, насколько непритязателен или беспомощен, играет критически важную роль в этой борьбе. Мы должны осознать эту роль и продолжать бороться.

Я немало прожил на этом свете, наделал много ошибок — как в зале суда, так и в жизни, — и о некоторых глубоко сожалею. И все же без ошибок и переживаний о них мы потеряли бы возможность расти. Поэтому ошибки нужно принять и ценить их.

Я часто думаю о своей жизни как о цветке. Мой любимый весенний цветок — альпийский лютик, тянущийся из-под тающего снега к солнцу. Ранней весной он пробивается сквозь промерзшую, твердую землю. Если бы мы поменялись с ним ролями, как часто делали на протяжении всей книги, что бы мы обнаружили? Мы становимся нежным, светло-желтым ростком. Его еще не коснулось солнце. Зеленые листики еще не появились. Росток пробивается через смерзшуюся землю, и рождается первый в этом году цветок. Но с момента, когда он впервые выглянул наружу, и до увядания его подстерегают все опасности и несправедливости, которые могут случиться с живым, растущим существом. Старый лось может наступить на нежный росток и втоптать его в землю. Тем не менее он не перестанет пробиваться. Им может полакомиться голодный бурундук. И все же, черпая из запаса жизненных сил, лютик опять продолжает расти. В его корнях скрывается волшебная энергия, заставляющая его пробиваться к солнцу, несмотря на все преграды. И вот в один прекрасный день к свету вырывается тугой светло-желтый бутон. Возможно, мы поймем этот росток. Разве мы не так туго сжаты, когда выходим из школы и занимаем свое место в неподатливом, жестко организованном обществе? Разве мы не жалуемся, что не можем расцвести в условиях общества, ориентированного только на деньги и вызывающего только душевные судороги? Затем случается что-то, что позволяет или расцвести во всем нашем блестящем великолепии или увянуть, так и не раскрывшись.

В этой книге я надеялся донести как до адвокатов, так и до простых людей видение возможности успешнее представлять свое дело и выигрывать его и в зале суда, и в жизненных ситуациях. Это видение позволит вам зацвести под солнцем.

Я уже прошел через этот процесс. Но разве не обязаны растения и человек плодиться и размножаться? Отчасти по этой причине моя книга появилась на свет.

Я уже говорил, что правосудие в Америке — это миф. Слишком часто его лишены те, кто его заслуживает. Слишком часто оно представляет собой мечту, идеал, надежду, которые внезапно рушатся, когда приходит наше время искать справедливость. Мы видим не привычный образ Справедливости с весами в руке и повязкой на глазах, ожидающей, когда добро перевесит зло, а повернутую к нам спину.

Своей несостоятельностью правосудие в Америке обязано тем, кто должен его защищать, — от политиков, судей и адвокатов до корпоративных господ и их ставленников, которые осуществляют свою власть, не заботясь о повседневной жизни работников. Но ответственность лежит и на нас: учителе, создающем видение для учеников, патрульном полицейском, подающем пример честности и справедливости на улицах. Кстати, она лежит и на родителях, чья заботливая и любящая реализация власти в семье прививает детям уважение к авторитетам и стремление к справедливости. И наконец, ответственность за поиски справедливости лежит на людях, на себе испытавших ее отсутствие.

Многие честные граждане каждый день ведут борьбу на совещаниях, в комиссиях и на рабочих местах за улучшение не только своей жизни, но и жизни соседей и коллег. И каждый раз, когда наши права топчет власть, появляются люди, которые смело выступают вперед, чтобы бороться за справедливость. Но их целям часто препятствует неумение эффективно общаться и представлять свое дело выигрышным способом.

Я присоединяюсь к людям этого мира, пытающимся внести свой вклад в это дело, каким бы незначительным и ограниченным он бы ни показался. Надеюсь, что тем или иным способом затронул каждого из вас, предоставил руководство, которое поможет в вашей борьбе за правосудие, позволит расцвести и придаст силы, чтобы распространять семена справедливости.

От автора

Своей адвокатской профессии я учился в повседневных, жизненных ситуациях и судебных битвах. Среди самых великих учителей — моя дорогая Имаджинг, которая своим примером доказала, что любовь является самой сильной энергией в мире.

За талант преподавателей и друзей, чей заразительный энтузиазм питал мою работу в Адвокатском колледже, хочу поблагодарить Джоанну Гарсия-Колсон, нашего дальновидного исполнительного директора, а также наших умелых психодраматургов — Дона Кларксона, Кэтлин Лаример, Джона Нолта и Кэти Сент-Клэр, которые учат нас меняться ролями с миром. Выражаю признательность Джошу Картону, замечательному преподавателю драматургии, воодушевляющему нас своей радостью и страстностью, а также всем членам нашей преданной делу команды за их понимание адвокатского искусства, которое, по сути, является искусством жить.

Мой агент, Питер Лампак, верил в эту книгу и начал собственную войну, закончившуюся победой и публикацией, за что я глубоко ему благодарен.

Выражаю признательность Джону Сардженту за то, что он сделал принципы, изложенные в этой книге, доступными для широкой публики, для людей, которые стремятся выиграть свои житейские войны. Его долголетняя дружба и вера в меня позволили мне свободно поделиться своими чувствами, знаниями и идеями, не ограниченными профессиональными рамками. Я также благодарен Джорджу Уитту за видение этой книги.

Благодарю Менделя Питерсона, моего младшего дорогого брата, за его дружбу, любовь и большую помощь в понимании корпоративной культуры.

И наконец я вспоминаю тех великих адвокатов, которые плечом к плечу сражались вместе со мной на многих судебных процессах, особенно моего партнера Эдварда Мориарти, и своих оппонентов, борьба с которыми сделала из нас хороших адвокатов и, надеюсь, хороших людей.

Об авторе

Джерри Спенс всю жизнь представлял в суде потерянных, бедных, беспомощных, не имеющих голоса и проклятых обществом людей. Он выиграл множество получивших широкую огласку дел, в том числе дело о радиационном заражении, дело Карен Силквуд, Рэнди Уивера из Руби-ридж и Имельды Маркос, а также дело, возбужденное против журнала «Пентхаус» королевой красоты штата Вайоминг. Он не проиграл ни одного уголовного дела и гражданского с 1969 года. Спенс является основателем некоммерческого Адвокатского колледжа и известным экспертом в области национальной системы правосудия. Он автор пятнадцати книг и знаменитый фотограф. Джерри Спенс живет в городе Джексон-Хоул, штат Вайоминг.


Настольная книга адвоката. Искусство защиты в суде Об авторе.