BzBook.ru

НАРОДНОСТЬ, НАРОД, НАЦИЯ...

ПРЕДИСЛОВИЕ


Признаки углубления общегосударственного кризиса в нынешней России множатся с каждым месяцем. Ухудшение экономического положения дел и разложение социальных отношений, социальных связей происходит непрерывно и так заметно, в особенности в среде молодёжи, что верхи режима диктатуры коммерческого интереса, космополитического по своей сути, теряют политическую уверенность в своих силах. Это заставляет их искать чуждые "чистому" идеологическому либерализму способы удерживать влияние на основные массы населения. Власть предержащим приходится делать неприятный и тревожный для многих из них вывод: сохранить либерально-космополитический режим не удастся без вовлечения в политику проявлений общественного самосознания государствообразующего народа, который они предпочитают называть структурообразующим. Они именно вынуждены уступать давлению обстоятельств. По образу действий пропагандистской машины прорежимных СМИ видно, с каким трудом, с какой неохотой, с какими внутренними раздорами, шажок за шажком, словно они ступают по минному полю, им приходится признавать существенность подъёма русского самосознания для удержания политической устойчивости в стране.

Обслуживающий коммерческий интерес либерализм, будучи принципиальным противником идеи независимого от влияния мирового спекулятивного капитала государства, боится действительного укрепления государств через рост общественной сознательности и общественной самоорганизации государствообразующих этносов, что он доказывал всегда и везде в течение последних столетий. В конкретном случае с нынешней Россией он боится роста государственнического самосознания русских, которое представляет опасность для политических основ режима, для всего господствующего класса, каким тот сложился за короткое время после начала буржуазной революции в 1989году. Сейчас власть предержащим в России приходится решать не простую задачу. С одной стороны, искать способы укрепления защищающей их интересы собственности власти, что нельзя сделать без уступок патриотическим чувствам и настроениям государствообразующего этноса, то есть русских, которые встревожены вовсе не их проблемами, а происходящим распадом промышленной и военной мощи страны. А с другой стороны, подлаживать идущий от них, сверху, официозный патриотизм под космополитический либерализм, под либеральную конституцию режима. Достигается это прямо-таки иезуитскими вывертами, - русских сверху призывают к возрождению патриотических чувств, к жертвам ради России, ради либерального(sic!) государства, но при этом их настойчиво отчуждают от представлений о прямой связи своего исторического бытия с развитием государства, не позволяя допускать и мысли, что Россия их собственное государство. В официозных средствах массовой информации, в выступлениях уполномоченных на это чиновников ни разу не проскальзывает выражение "государствообразующий этнос"; русским, в лучшем случае, разрешается быть лишь "структурообразующим этносом" в пределах подчинённой либеральным свободам и правам человека идеологии имперского патриотизма.

Постепенно примиряясь с необходимостью использовать народный имперский патриотизм и православие, как традиционную мировоззренческую основу такого патриотизма, либералы на опыте убеждаются, что народный патриотизм не так страшен, как они его себе представляли. У многих из них вызывает облегчение тот очевидный для русского теоретического национализма факт, что ни патриотизм, ни православие больше не являются подлинными идеологическими и политическими противниками режима, что они не способны возродить у русских самостоятельную волю к борьбе за политическую власть в стране. И одновременно, составляющие режим политические силы, при каждом удобном случае выказывают враждебность на грани истерики к малейшим проявлениям русского мелкобуржуазного национализма, выдавая тем самым свою тревогу по поводу его неуклонного развития и своей неспособности его контролировать. Политическое наитие не подводит либералов, – русский народный патриотизм и русский городской национализм, действительно, ни одно и то же.

Объяснить различие между народным патриотизмом и городским национализмом либерализм не в состоянии, ибо либерализм так и не создал собственной теории общественного развития. На космополитических принципах абсолютных свобод и прав человека такую теорию создать невозможно в принципе, и в этом основная причина теоретической слабости либерализма, его мировоззренческой и политической ограниченности, его стремления к вытеснению науки из политической практики и к упрощению представлений о мировой истории до пошлости и вульгарного примитивизма. Либерализм в пропаганде всегда и везде скатывается до культивирования догм из смеси абсолютных свобод и прав человека, частной собственности и товарно-денежных отношений, к которым логически невнятно приспосабливаются идеи общества и государства, словно латаются прорехи на скверно сшитом костюме.

Всякое действительно существовавшее и существующее общество чуждо космополитизму. Оно, такое общество, исторически и этнически конкретно, и общие закономерности развития проявляются у каждого общества через многообразие самобытных особенностей общественного бытия, которые складываются под воздействием географического места проживания, окружающей природы, определяются архетипами соответствующего разделения обязанностей внутри родоплеменных отношений конкретных этносов и рас и т.д. Так что правящие круги господствующего в России режима обречены на отсутствие определённости в своём отношении к русскому вопросу. Они будут раскрывать русскому патриотизму объятия, ибо этот патриотизм больше не в состоянии объединять русских, ставить вопрос о русской народной общественно-государственной власти, которая основывалась на общинных отношениях в русских деревне, селе, станице и которая разрушилась советским раскрестьяниванием государствообразующего этноса. И они же будут шарахаться от проявлений русского мелкобуржуазного (или правильнее было бы сказать, городского) национализма. От того национализма, который ясно и конкретно требует включать в повестку дня российской политики обсуждение вопроса о становлении нового русского общественного бытия, а именно, о политически направляемом процессе становления русской городской нации, выстраивающей национальную общественную власть через развитие демократического самоуправления средних имущественных слоёв участников производственных отношений.

На нынешнем этапе буржуазной революции главная проблема российской политики заключается в том, что режим диктатуры коммерческого интереса больше не может предлагать обоснованную долгосрочную цель развитию страны. Позорный провал всех инициированных руководством режима попыток разработать хоть какую-нибудь "национальную доктрину" доказывает это с предельной убедительностью. Причина тому в следующем обстоятельстве. Народно-земледельческое патриотическое самосознание русских объективно отмирает в ходе буржуазной революции. Отмирают патриотические представления о трудовой этике, общественной нравственности и смысле общественного существования. И на основе разлагающейся традиции патриотического самосознания нельзя осуществить поворот России к требующему высокой социальной культуры общественных отношений промышленному цивилизованному капитализму, добиться выхода из экономического кризиса и состояния распада промышленного производства в стране. А потому опора на патриотизм не может быть долгосрочным основанием политической устойчивости государственных отношений. И только русский городской национализм, по мере роста своего теоретического и политического становления, способен предлагать и осуществлять меры по выходу страны из общегосударственного кризиса, – но обязательно через революционное свержение господствующего режима, через смену правящего класса. Поэтому между нынешним режимом диктатуры коммерческого интереса и нарождающимся русским политическим национализмом, который призван бороться за исторически наследующую этому режиму политическую систему, систему национального государства, нет, и не может быть никакого взаимодействия, наоборот, объективно вызревает их непримиримое противоборство за всю полноту власти.

То есть, нынешняя российская политика столкнулась с проблемой неизбежности смены ныне правящего имущественного класса, которой этот класс не желает ни в коем случае. Класс этот боится любого теоретического анализа происходящего в стране с позиции закономерностей исторических событий, анализа, предрекающего ему неотвратимую политическую смерть. А потому он поощряет либеральную деинтеллектуализацию политики и тактическое балансирование своей исполнительной власти ради сохранения текущего господства любой ценой, любыми средствами. Но деинтеллектуализация политики, отсутствие у режима исторического целеполагания, в свою очередь, влекут за собой деинтеллектуализацию во всех остальных областях человеческих отношений в стране, в том числе в армии, в ВПК, в науке, в культуре и так далее, то есть в том, что определяется понятием "политическая надстройка".

Именно со стремления разобраться в происходящем, внести смысл и интеллектуальное философское содержание в объяснение хода событий, найти новую стратегию развитию государства русский политический национализм зародился в России в начале 90-х годов двадцатого века и стал входить в политическую борьбу, как противник действующего режима и либерализма. Как раз этим стремлением осмыслить события в России с позиции логических закономерностей исторического прогресса человечества он доказывает свою огромную историческую перспективу и неизбежность своей политической победы. И чем логически убедительнее он будет показывать жителям промышленных регионов способность видеть в кажущемся хаосе случайностей внутренние закономерности, тем меньшими жертвами он добьётся политической победы и тем основательнее он повернёт Россию к новой эпохе её истории.

В нынешней России наряду с основной тенденцией, тенденцией приручения режимом диктатуры коммерческого интереса русского народного патриотизма и антагонистического неприятия правящим классом собственно городского политического национализма, должны проявляться, набирать влияние как внутри правящих кругов, так и среди официозной, думской оппозиции переходные формы отражения политических настроений горожан. И эти переходные формы отражения политических настроений горожан будут подготавливать объективно неизбежный, исторически предопределённый приход революционного политического национализма к власти. Ибо в России происходит необратимое разрушение исторически земледельческого народного общественного бытия русских, у которого больше нет будущего, и замена его городским национальным общественным бытиём государствообразующего этноса. Этот вывод позволяет отстаивающим необходимость революционных мер борьбы националистам не отказываться от участия в выборах органов власти внутри действующей либеральной конституции режима диктатуры коммерческого интереса. Наоборот, при определённых обстоятельствах революционеры националисты могут и должны активно участвовать в них, чтобы прийти к власти в стране через избирательный процесс и, используя легитимность своей политической победы, осуществить революционную замену либеральной конституции буржуазно-представительного самоуправления на конституцию национального государства, на законном основании с точки зрения сторонников представительного самоуправления. Тем самым будет выбита почва из-под ног у противников русского национализма как внутри страны, так и на Западе.

Рост влияния на умы идей русского политического национализма будет происходить в России постепенно, но неуклонно, по мере исчерпания возможностей патриотизма, как духовного проявления народных общественных отношений, объяснять происходящее и поддерживать в стране политическую устойчивость. Как бы правящие кланы режима диктатуры коммерческого интереса ни сопротивлялись наступлению русского городского национализма, какие бы препятствия не создавали ему, однако обстоятельства вынудят часть из них приспосабливаться к этому объективному процессу, подстраивая под него либерализм, даже изменяя его содержание ради сиюминутных задач удержания власти. И только кланы, способные делать уступки националистическим настроениям, смогут удерживать власть. Такое поведение внутри власть предержащих кланов будет иметь место до тех пор, пока режим не запутается в собственных идеологических и политических, конституционных противоречиях и не рухнет в результате широкого прорыва национализма в политическую борьбу ради революционного поворота страны к созданию условий для ускоренного подъёма промышленного капитализма.

В истинности такого вывода убеждают все изменения за последние четыре года как в политике режима, неуклонно осуществляющего главную свою задачу, а именно расчистку завалов, препятствующих росту спекулятивно-коммерческих капиталов, так и в настроениях основной противостоящей либералам официозной организации – думских коммунистов.

Каков был характер этих изменений?

С октября 1993 года, когда в результате политического переворота установился нынешний режим российской власти, он был агрессивно космополитическим и подчёркивал радикальный характер идеологического либерализма, то есть, ещё выступал под знаменем воинственного гуманитарного либерализма с лозунгом – "Свобода, равенство, братство". По мере накопления капиталов и собственности у спекулянтов и ростовщиков, казнокрадов и бандитов, у номенклатурных взяточников и приватизаторов разного рода занятий и званий, новоявленные частные собственники стали выделяться в новый правящий класс страны, объединяемый и организуемый коммерческим интересом как таковым и обслуживающей его идеологией либерализма. Они широко использовали либеральную конституцию для укрепления своего господства и превращения его в господство классовое. Их классовая идеология либерализма стала отличаться от гуманитарного либерализма тем, что постепенно отказывалась от слова "братство" на своём знамени, а "свободе" и "равенству" придала такой смысл, который оправдывал все действия и поступки, позволяющие делать наибольшую спекулятивно-коммерческую прибыль.

Класс выразителей коммерческого интереса стал быстро выделяться из остального населения, обособляться своим особым положением, своим влиянием на исполнительную и законодательную ветви буржуазно-представительной власти. Коммерческий капитал в первые годы режима переживал процесс бурного первоначального накопления и подчинял задачам собственного роста остальные экономические отношения, стремясь абсолютно всё в России превратить в товар, пригодный для спекулятивных сделок. Хищный эгоизм разнузданных спекулянтов и обслуживающей их интересы коррумпированной бюрократии привёл к тому, что в промышленных и сельскохозяйственных регионах принял размах стихийного бедствия упадок всякого производства, там воцарились бедность, политическое бесправие десятков миллионов людей. Такой ход событий стал побуждать подавляющее большинство населения страны всё критичнее относиться к режиму, к его конституционным и либеральным идеологическим основаниям. Отражение таких настроений выразилось в возрастании влияния коммунистов как раз в производительных регионах.

Встревоженные этим наступлением коммунистической оппозиции самые близкие к исполнительной власти прослойки правящего класса коммерческих спекулянтов из корыстного прагматизма начали искать с подвластной страной некие формы приемлемого их интересам взаимопонимания, для чего им и потребовалась риторика народного российского патриотизма, который в ряде основополагающих представлений мало чем отличается от идеалов либерального космополитизма. Либерализм с его болтовнёй об абсолютных правах человека как такового стал постепенно вытесняться патриотическим либерализмом, который ограничивает такие права рамками патриотической идеи. Сейчас патриотический либерализм постепенно превращается в открыто официозный.

К началу 1997 года вся самая спекулятивно доходная собственность России была поделена мелким, средним и крупным коммерческим капиталом. Владельцам коммерческих капиталов стало тесно в стране. Помимо ожесточения противоборства между ними ради перераспределения собственности, у самых крупных собственников стал проявляться, опять же, корыстный интерес к внешнеполитической активности, к собственным сферам капиталистического влияния за пределами страны. Одновременно с вызванным этим расслоением интересов населения по отношению к коммерческой спекуляции и собственности зарождалось городское буржуазно-общественное сознание ряда этнических групп, особенно показательно доказывая это в выборах местных властей. А со становлением этнического самосознания начало набирать силу русское городское политическое самосознание, грозя в ближайшее время оказаться определяющим фактором внутриполитической жизни России, так как именно русские являются основными горожанами страны. К этническому общественному самосознанию тяготеют уже миллионы людей из имеющих право голоса, и их численность постоянно возрастает; их настроения приобретают политический вес, с которым невозможно не считаться. Влияние этих настроений на власть и на оппозицию уже проявляется, и оно будет усиливаться по мере созревания умов русских горожан для "заболевания" мелкобуржуазным национализмом, который станет их организовывать и направлять к собственным политическим целям.

Чтобы сохранить приносящий огромную коммерческую прибыль контроль над страной, часть представителей клики власти, состоящей из кланов владельцев крупных ростовщических капиталов и нефтяных и газовых компаний, а так же из тесно связанных с ними верхов государственной бюрократии, уже робко потянулась от патриотического либерализма к лозунгам некоего национал-либерализма. Понимается ими национал-либерализм предельно упрощённо, – по их представлениям поднимающиеся мелкобуржуазные националистические настроения должны обслуживать либерализм и политически укреплять его, помогая им оберегать почти задором приобретённую собственность от иностранных и внутренних соперников. Последнее время заметно проявляется воздействие националистических настроений и на коммунистическую парламентскую оппозицию. Представляя групповые интересы довольно многочисленного среднего звена бывшей советской партноменклатуры, эта оппозиция проживает в городах и поэтому неуклонно обуржуазивается. Она теряет свою базу политической поддержки по мере отмирания пролетариата и, из потребности политического выживания и вследствие собственного обуржуазивания, начинает приспосабливаться к путаной смеси идей из упрощённого, близкого к утопическому коммунизма, немецкого социал-демократизма и бытового национал-патриотизма.

По существу вопроса национал-либерализм правящих группировок взрастает из их попыток примирить коммерческий космополитический интерес, идеологически обслуживаемый либерализмом, с новой, угрожающей режиму диктатуры этого интереса реальностью. Именно, с пробуждающимся и приобретающим в течение нескольких последних лет буржуазно-демократической революции политическую самостоятельность русским буржуазно-городским, буржуазно-гражданским общественным самосознанием. (Становление этого общественного самосознания особенно заметно проявляется среди русской городской молодёжи, по сути, превращаясь в единственную организующую молодёжь идею; и уже в скором времени это станет серьёзнейшей политической проблемой для правящих кругов господствующего в стране режима.) А национал-патриотизм питают стремления прокоммунистической и патриотической оппозиции примирить и превратить в политический симбиоз объективно отмирающий народно-почвеннический российский патриотизм с тем же, зарождающимся в результате необратимой демократизации, русским городским общественным самосознанием.

И национал-либерализм, и национал-патриотизм переходные, невнятные и неустойчивые формы политических взглядов, так как несут в своих политических целях компромисс городского национализма с коммерческим космополитизмом или с коммунизмом, с правящим классом или с коммунистической оппозицией. Они обречены на сближение в силу того обстоятельства, что и тот, и другой не в состоянии предложить действенную программу выхода страны из общегосударственного кризиса, ибо боятся признать характер кризиса именно как общегосударственного, который нельзя преодолеть без социальной Национальной революции. Сторонники новомодных национал-либерализма и национал-патритизма боятся прогрессивности социальной Национальной революции, которая выметет их из политической жизни на свалку истории, а потому становятся силами реакционными, силами вчерашней, старой России, которые пытаются приспособиться к текущим обстоятельствам и пока имеют возможности определять ход событий. Общая реакционность и загоняет их в один политический лагерь, загоняет объективно, чему не мешают временные стычки за передел сфер влияния внутри созданного режимом поля политических отношений.

Об их реакционности можно судить по жалкому уровню интеллектуального обеспечения как либеральной, так и прокоммунистической пропаганды, – идеологи и того, и другого лагеря до сих пор не поняли даже того факта, что в России с 1989 года происходит буржуазная революция! Не удивительно, что официозная российская политическая мысль так и не разобралась, что такое народ и нация, что такое национализм, патриотизм и либерализм, что такое национал-патриотизм и национал-либерализм. И либералы, и марксисты избегают затрагивать темы о существе различий в исторических формах общественного бытия, так как на основаниях их идей объяснить, в чём же состоит особенность каждой формы, как данные формы развиваются, какая из них низшая, а какая высшая, невозможно в принципе. По этой причине и либеральные "демократы", и, так или иначе, опирающиеся на марксизм коммунисты, социалисты, социал-демократы постоянно смешивают понятия народ и нация, почти не разделяя их по смысловому содержанию. Вольно или невольно нагнетаемая в средствах массовой информации нынешней России невероятная путаница при использовании этих понятий мешает социально здоровым слоям городского населения страны разобраться в происходящем и привыкать к идеям политического национализма, который только и выражает их материальные и духовные интересы в политике.

Однако русские националисты всё увереннее упорядочивают понятия, расчищают авгиевы конюшни российской политики от невежественной и разрушающей экономику и традицию государственности бессмыслицы, распространяемой господствующим либерализмом и пока ещё имеющим известное влияние коммунизмом, в том числе тогда, когда встают вопросы, касающиеся видов общественного бытия: народности, народа и нации. И в конечном итоге в политической борьбе обязательно победят те, кто борются за здравый смысл, за ясное понимание действительности на основе логики исторического развития общественно-политических отношений цивилизованного человечества.



6 июля 1997г.





Введение


Имеет ли теория общественного развития только умозрительное значение?

Это зависит от обстоятельств, в каких появляется такая теория, и от целей, которые её разработчик преследует. Сейчас в России господствует режим диктатуры асоциальных выразителей спекулятивно-коммерческого способа накопления капиталов и приверженцев либерализма, идеологически обслуживающих спекулятивно-коммерческие интересы как таковые. А потому объясняющая причины глубокого кризиса в стране социально-производственных отношений и указующая направление выхода из него теория общественного развития имеет непосредственное политическое значение.

На основании чего делается такой вывод?

Производство по своей сути есть следствие общественной деятельности, общественного разделения труда, которое только и позволяет увеличивать производительность труда, наполнять рынок товарами производственного изготовления. Производство и производительность труда напрямую зависят от социальной организованности членов общества, от уровня влияния социальных этики, морали, нравственности на общественные отношения. И развиваются производство, производительность труда, а в более широком смысле, производительные силы, только и только внутри общественных отношений и лишь постольку, поскольку развиваются сами эти отношения. Вне развития социальной культуры общественных отношений невозможно никакое развитие общественных производительных сил, а тем более современных промышленных, информационно-технологических производительных сил, дающих возможность многократно и непрерывно повышать производительность труда и уровень жизни в стране, в которой такие производительные силы раскрепощаются.

Чтобы обсуждать способы выведения России из состояния упадка производственной экономики, упадка производительности труда в условиях рыночного товарно-денежного обмена, надо в первую очередь разобраться с тем, что сейчас происходит в общественных отношениях государствообразующего этноса. Именно в разложении общественных отношений находится первопричина упадка производительных сил любой страны, в том числе и нынешней России. А потому необходимо понять сущность общественных отношений, общую закономерность общественного развития как такового, обнаружить в ней, в этой закономерности, то состояние, в котором пребывают общественные отношения в нынешней России и определить основных носителей передового общественного самосознания, показать им ясный, научно обоснованный путь дальнейшего развития. Тот путь, каким только и можно изменить сложившееся, гибельное для реальной экономики и государства положение дел.

Господствующий ныне имущественный класс всевозможных спекулянтов, ростовщиков и воров, тесно связанных с ними чиновников-бюрократов боится любого теоретического анализа происходящего в стране с позиции закономерностей исторических событий, анализа, который предрекает ему, по своей посреднической сущности чуждому и политически враждебному социально-производственным интересам классу, неотвратимую гибель. А потому этот правящий класс поощряет либеральную деинтеллектуализацию политики и тактическое балансирование исполнительной власти ради сохранения текущего господства любой ценой, любыми средствами. Отражением такой политики является вопиющий запрет режима на преподавание в России политической экономии, отрицание философского мировосприятия, исторической диалектики и одновременное заигрывание с иррациональным православием. Философские знания об общих закономерностях исторического развития, устройства мира и человеческих обществ подменяются и заменяются в нынешней России юридическим правом, то есть формальным управлением текущими столкновениями интересов разных, юридически вырванных из общественных отношений, из общественного самосознания людей. Уже пример Римской империи, которая изобрела юридическое право в условиях упадка римского полисного общества и навязывала его военно-бюрократическими способами вплоть до своего краха, и спасение от полного исчезновения того, что от Римской империи осталось, философским христианством показали бесперспективность подобной политики. Политика режима нынешней власти в России загоняет страну в исторический тупик, схожий с тем, в какой такая же политика загнала Римскую империю. Но в наше время выход из исторического тупика для России указывает только и только отталкивающийся от философского познания мира, мировой истории и закономерностей исторического развития русский политический национализм. Это не случайно. Русский политический национализм на данный момент истории единственный требует революционного изменения сущности российской власти, преобразования её в общественно-государственную власть русских горожан, которая использует для выстраивания отношений между людьми не юридическое право, не чиновно-полицейские, по своей сути тоталитарные средства воплощения этого права, а общественные этику и мораль. Только русский политический национализм предлагает России историческое видение будущего справедливого общества с политическим господством участников социально-производственных отношений.

Чтобы антагонистическое противоборство политически дряхлеющего либерализма и выходящего из пелёнок русского городского национализма, во время предстоящей объективной (предметной) смены правящего класса в России не вызвало катастрофы страны, её распада, русский национализм обязан подготовиться к управлению внутриполитическими и внешнеполитическими процессами, которые наберут силу к тому времени. Но подняться до уровня такой задачи он сможет лишь тогда, когда теоретически разберётся в возможно большем числе фундаментальных вопросов. В частности, в одном из ключевых вопросов современной мировой политики, а именно, - что же такое народный патриотизм, чем он отличается от национализма и какова логика преобразования земледельческого народа в городскую нацию. Без ответа на данный вопрос нельзя понять, почему на высокоразвитом капиталистическом Западе обозначился кризис национальных политических отношений и на каком пути возможно преодоление этого кризиса. А такое понимание обязательно должно найти отражение в политических программах русского национализма, чтобы он вдохновлялся моральным правом на борьбу за власть, за превращение власти в национально-общественную власть.

Иначе говоря, русскому национализму для спасения России нужно выстроить современную и логически убедительную теорию развития общественной самоорганизации государствообразующих этносов, начиная от эпохи зарождения их традиции государственности и заканчивая видением общества будущего миропорядка. Чтобы оценить всю сложность задачи, стоит упомянуть, - до сих пор единственной теорией общественного развития, которая достигла уровня философского влияния на политическую борьбу, остаётся теория классовой борьбы в интерпретации марксизма.

Приближение теории общественного развития к абсолютной истине, к глубине понимания наиболее общих законов природы должно подтверждаться тем, что на её основаниях можно непротиворечиво выстраивать причинно-следственные закономерности в объяснении истории и текущих социально-политических событий, а так же предсказывать ход развития этих событий с целью воздействовать на них тем или иным образом. Способность логически непротиворечиво объяснить ход текущих событий и дать выводы на ближайшую перспективу при этом оказывается главным требованием к теории, претендующей приблизиться к абсолютной истине и тем самым к тому, чтобы быть используемой в политической борьбе. Поэтому она должна хотя бы в общих чертах показать эту способность, иначе теория изначально ошибочная и не имеет практического значения.

Основополагающая проблема для разработчика теории общественного развития в следующем. Подобные теории приходится делать в области знаний, которая является спекулятивной, не опирается на экспериментальные исследования, экспериментальные проверки, экспериментальные подтверждения или опровержения, как имеет место в точных науках. Такие области знания, в отличие от точных наук, не могут порождать собственные представления о причинно-следственных закономерностях, о логике и логической непротиворечивости, об истине. Поэтому теории в данных областях знаний нельзя создать без опоры на философскую теорию познания, выстраиваемую на основаниях философских обобщений способов истинного познания, которые появляются в точных науках на определённой ступени их развития. Без теории познания, выстраиваемой на основаниях философских обобщений способов познания в точных науках, нельзя, к примеру, достичь спекулятивного понимания устройства вселенной, истории развития вселенной, а так же истории развития Солнечной системы, Земли, жизни на Земле. Нельзя без неё понять и ход развития человека и его общественных отношений.

Говорить о способности теории общественного развития объяснять текущий ход событий и быть политически полезной возможно лишь тогда, когда автором предлагаются необходимые краеугольные камни в её основании. Во-первых, обнаружены методы анализа общественных отношений, без которых нельзя использовать научно-методологические подходы в изучении природы точными науками. И, во-вторых, предложена отражающая последние достижения точных знаний философия познания, посредством которой становится осуществимым использование методов анализа для собственно логически убедительных теоретических построений. Иначе говоря, современная спекулятивная теория, чтобы предметно объяснять ход текущих событий и быть политически действенной, то есть, не оказаться оторванным от жизни схоластическим словоблудием, должна опираться как на совершенно новые методы анализа, так и на самую передовую философию познания. Передовой же философии познания, чтобы стать таковой в настоящее время, надо подняться над самой основательной и глубоко проработанной философией познания девятнадцатого-двадцатого столетий, а именно над механистическим диалектическим материализмом Энгельса, Плеханова и Ленина. То есть ей надо вырваться из сетей традиций древнегреческой механистической диалектики, на которой, как частный случай, строилась теория научного социализма К.Маркса и воспитывалось русское мировосприятие в условиях Советского государства.

Чтобы философски подняться над механистическим диалектическим материализмом в вопросах общественного развития, следует рассмотреть ход истории с совершенно новой гносеологической позиции, отражающей последние достижения мысли в научном изучении свойств природы. А именно, с позиции вероятностно-статистической диалектики. На основании чего делается такой вывод? Вернее сказать, почему делается вывод о необходимости опоры практически полезной современной теории общественного развития на вероятностно-статистическую диалектику, философию познания современных точных наук?

Информационно-технологический этап развития промышленной цивилизации, поворот к которому обозначился в конце двадцатого столетия, пробуждает личностную предприимчивость многих миллионов и миллионов образованных людей, вовлечённых в творческое взаимодействие науки и производства, в товарооборот и коммерческие сделки, в переливы капиталов или, говоря иначе, в системные экономические отношения. Люди эти имеют широчайший доступ к разнообразнейшей информации, часто выходят на нужные сведения и делают важные для производства открытия игрой случая. У них широкие свободы выбора в разных областях жизни и перемещения по своей стране и по планете. Поэтому их сложные личностные побуждения к поступкам, их индивидуальные интересы и волевые порывы к целенаправленному действию проявляются под воздействием множества разнообразных и, порой, противоречивых обстоятельств, - то есть вероятностно.

Все их личные воли и индивидуальные интересы, сталкиваясь и пересекаясь по всей планете, вроде молекул газа в замкнутом объёме, оказываются порождаемыми двумя главными движущими интересами современного капитализма: коммерческим и промышленным, - и подчиняются внутренней логике диалектического взаимодействия этих двух интересов, логике борьбы и единства противоположностей. Коммерческий и промышленный интересы являются главными причинами современного экономического развития и, так или иначе, не мытьём, так катаньем, выстраивают и упорядочивают индивидуальные интересы и личные воли отдельных людей. Чем в большей мере отдельный человек вовлечён в отношения с другими людьми, когда он работает на достижение прибыльности коммерческой или промышленной производственной деятельности, тем больше он управляем этими интересами.

В политической борьбе влияние данных движущих интересов капиталистической экономики проявляется через соответствующие им представительные организации, политические партии. Своей деятельностью представительные организации, политические партии выстраивают и направляют вероятностно-статистические тенденции массовых настроений избирателей, которые придают законность требованиям этих двух интересов к характеру власти и образуют опору избираемой ими власти, позволяющую ей проявлять волю к политическому действию. Именно борьба данных тенденций определяет характер политического развития той или иной способной на промышленное производство страны и, в конечном счёте, всего современного мира. А для выявления этих тенденций в политике нет иного способа, кроме вовлечения широких масс гражданского населения в представительное самоуправление, при котором происходит вероятностно-статистическое проявление их совокупных политических настроений, узаконивающих господство во власти того или иного интереса на определённый срок времени.

Мировой опыт показывает, что промышленный интерес возникает на определённом уровне общественного развития конкретной страны, он есть следствие истории её общественного развития. И всякое общество содержит в самом себе как пережитки прошлых форм своего общественного бытия, которые сохраняются слоями или группами населения, живущими производственными отношениями прошлого, так и зачатки будущих форм общественных отношений, которые вызревают на базе социально развитых слоёв, вовлечённых в самые передовые и перспективные производственные отношения.

Для прошедшей через индустриализацию и раскрестьянивание России перспективные производственные отношения могут быть только отношениями, необходимыми для развития интенсивных производительных сил на основе информационных технологий и непрерывного роста производительности труда. Русский городской национализм как раз и борется за будущую форму общественных отношений государствообразующего этноса России, вовлекаемого ходом истории в эпоху становления информационно-технологической постиндустриальной цивилизации. Но для того, чтобы русский национализм смог совершить поворот России к промышленному капитализму информационно-технологической цивилизации, он должен научиться вероятностно-статистическому подходу к пониманию существа общественно-производственных отношений, обуславливающих уровень развития общественных производительных сил. Только так национализму удастся в рамках представительного избирательного процесса общественного самоуправления найти и освоить средства легитимного, политически управляемого изменения производственных отношений, от старых, экстенсивных форм, достаточных для индустриального производства, к новым, интенсивным формам, необходимым для всеохватного информационно-технологического производства.

Найдя и освоив такие средства, национализм полностью, окончательно вытеснит из политики сложившиеся в 19-20 столетиях индустриальные социалистические, социал-демократические и коммунистические идеологии и партии, заменит их в борьбе за становление промышленных производственных отношений и в защите промышленного интереса как такового в обстоятельствах перехода к постиндустриальному производству 21 века. Ибо тогда только национализм сможет в условиях принципиально защищаемого им демократического самоуправления преобразовывать производственные отношения в самые передовые, в самые общественные по своему существу производственные отношения. Именно в отношения, когда в процесс развития производительных сил конкретной страны вовлекается всё её население, вовлекается как единое социально-организованное целое, с единым общественным самосознанием, готовое отторгать от себя любые антиобщественные и асоциальные группы и человеческие элементы, подавлять любые попытки навязать себе идею аморфного либерально-гражданского общества и спекулятивно-коммерческого потребительского паразитизма.

Мировой исторический опыт позволяет делать однозначный вывод. Возглавить и запустить процесс становления национального общества способен единственно политический национализм, который не боится демократии и борется за то, чтобы преобразовать демократическое самоуправление в национально-демократическое самоуправление. Общественные же производственные отношения станут постиндустриальными, когда общественное сознание способно будет осуществлять долгосрочное подавление коммерческого интереса при самом всеохватном демократическом самоуправлении. А для этого нужна такая степень политической зрелости государствообразующего этноса, когда происходит осознанное, философски и теоретически разумное становление национальной демократии, когда коммерческий интерес и его идеология либерализм посредством философского сознания полностью подчиняются целям и задачам развития национального общества.

Ниже мы будем рассматривать общественное развитие с познавательной позиции вероятностно-статистического детерминизма, с позиции закономерного в вероятностно-статистическом понимании существа законов природы перехода от низших форм общественного бытия к высшим. И будем называть национализмом идейное и политическое течение, которое ведёт борьбу за становление национального городского общества промышленной цивилизации, то есть, самой развитой формы общественного существования на современном этапе исторического развития человечества.

Выстраивая теорию общественного развития, в том числе, на примере русского государствообразующего этноса, мы будем подразумевать именно вероятностно-статистический детерминизм в становлении разных форм общественного бытия, но рассматривать эти формы "в чистом виде", обобщёнными понятиями, соответствующими последовательным историческим ступеням усложнения политической организации государства, в том числе, русского государства.




Часть 1. ЧТО ЕСТЬ НАРОД?




Глава I. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ И НАРОДНОСТЬ



1. От родоплеменной общественной власти к государственной власти


Власть есть способность к насилию.

Всякое государство возникает, как совершенно новый вид насилия в сравнении с тем, которое объединяло и организовывало первобытные племена. Государство появляется тогда, когда для объединения родственных племён становится возможным использовать вооружённое насилие, которое коренным образом отличается от общественного насилия прежней, родоплеменной власти.

Родоплеменная власть возникала естественным образом. Она развивалась из стайных отношений человекообразной обезьяны. Человекообразная же обезьяна, как любое другое стайное животное, не выживала в одиночестве. Отдельные члены не выдерживали борьбу за существование. Если гибла их стая или они теряли связь с ней, то они были обречены на отмирание. Поэтому мутационные изменения в процессе естественного отбора человекообразной обезьяны были не индивидуальными, а стайными. Вернее сказать, мутационные изменения человекообразных обезьян тогда только оказывались полезными для эволюции вида и способствовали его эволюции, сохранялись в следующих поколениях, когда из индивидуальных они превращались в стайные, когда распространялись на всю стаю. В том числе через изменение взаимоотношений внутри стаи. Эволюция человекообразных особей происходила постольку, поскольку это было необходимо для эволюции стаи, для укрепления взаимодействия внутри стаи. Первостепенное значение для борьбы за существование человекообразных обезьян, как всех стайных животных, имела именно эволюция взаимодействия членов стаи, их взаимных отношений. Эволюционировали отношения членов стаи, и внутри них, и ради эволюции отношений членов стаи эволюционировали человекообразные особи, а не наоборот.

Стайные отношения человекообразных обезьян со времени мутационного появления языка и начала использования орудий труда и охоты переживали революционные изменения, а в процессе закрепления изменений в следующих поколениях преобразовывались в этнические родовые отношения с особыми культами, призванными углублять общинное содержание таковых отношений. Организация совместного поведения стаи при этом преобразовывалась в родовую общинную организацию, в которой звуковые сигналы и сигналы, получаемые с помощью орудий труда и охоты, качественно усложняли взаимодействие всех членов, порождали потребность в качественно более сложном разделении их обязанностей. Столь существенные усложнения в организации взаимодействия человекообразных обезьян вызвали революционные изменения во внешнем облике и психике, - человекообразные обезьяны превращались в первобытные человеческие существа.

Язык обогащал образное мышление и индивидуальное самосознание членов рода, развивал их. И он же усиливал зависимость индивидуального поведения каждого члена от других членов рода, лучше подчинял индивидуальное поведение родовым взаимоотношениям, которые приобретали зачатки культурной самобытности, проявляющейся в языческих религиозных культах, закладывающих первые представления об этническом родовом бытии во времени и пространстве. По мере развития языка представления о своём этническом бытии стали определять характер родового самосознания. Как следствие, резко усиливались возможности рода в борьбе за выживание через завоевание новых пищевых ниш и быстрое увеличение своей численности. Происходило не просто выделение из древа старого рода ветвей новых родов, но и сохранялась их тесная связь через культовые этнические отношения, через наследование этнических культов, что подготавливало предпосылки для развития межродового, межобщинного взаимодействия.

Мутационное появление языка и способностей к использованию орудий труда и охоты, к их совершенствованию не могли произойти сразу у всех стай человекообразных обезьян. Подобная мутация могла сначала проявиться лишь у одной или нескольких стай. Но именно эта стая (или эти стаи) получила (или получили) существенные преимущества перед остальными в борьбе за существование и размножение. От неё (или от них) стали отпочковываться, ответвляться новые стаи с подобными преимуществами. С течением времени они вытесняли из своей экологической, пищевой ниши человекообразных обезьян, которые не имели данных преимуществ, и доводили их до исчезновения, одновременно начиная борьбу за другие ниши, занятые другими видами животных. Вся последующая эволюция человеческого вида происходила таким же образом. Сначала качественно изменялась организация взаимодействия и взаимоотношений внутри человеческих родовых и этнических межобщинных отношений, а, если такая организация давала существенные новые преимущества их членам, совершалось вытеснение из экологической ниши тех родовых и этнических сообществ, которые не имели подобных преимуществ.

На определённом этапе скачкообразных мутационных и постепенных эволюционных изменений, приблизительно 40 тысяч лет назад и появилась человеческая первобытно-родовая община с наследуемым этническим самосознанием, со всеми биологическими особенностями, которые свойственны современному человеку. Существенные преимущества в организации взаимодействия, в совершенствовании и использовании орудий труда и охоты, позволили первобытной общине научиться добывать огонь и применять его для приготовления пищи, что окончательно выделило человека из животного мира. Огонь и использование огня для приготовления пищи резко расширили возможности первобытно-родовой общины в борьбе за существование. Полностью захватив пищевую нишу на своей прародине, в Африке, она начала быстрое расселение по всей земной поверхности, по всем географическим и климатическим зонам. Человеческая первобытно-родовая община повсюду постепенно завоёвывала пригодные для её борьбы за существование экологические ниши и вытесняла из них соперников из числа стай древних людей и животных. В частности, 30 тысяч лет назад она вытеснила из Европы стаи неандертальцев, самого совершенного до первобытнообщинного, до этнического человека, в условиях севера пережившего глубокие мутационные изменения ради приспособления к суровому существованию в ледниковый период.

Распространение первобытных родовых общин по разным континентам привело к тому, что их дальнейшие мутационные и эволюционные изменения происходили в разных местах земли, под влиянием различных условий существования и в разных условиях борьбы за существование. Так возникли популяции с устойчивыми мутационными и обусловленными разной эволюцией различиями, образуя расы и расовые этносы. Расовые этносы возникали, как более сложные, чем родовые, сообщества людей, имеющих родственное родовое происхождение. Они проявляли способность к объединению родов вследствие генетического наследования общего бессознательного родового общинного умозрения, общих этнических культов.

Первобытнообщинный строй существовал десятки тысяч лет. За это время нигде и никогда человек как таковой не смог выделиться из этнических родовых отношений, превратиться в индивидуального, свободного от общинных обязательств человека. Этническое бытие и мировосприятие, этническое родовое разделение труда и общинное самоуправление естественным отбором закрепляли этническое родовое, общественное бессознательное умозрение в каждой человеческой особи. Это этническое родовое бессознательное умозрение позволяло каждому члену рода на бессознательном уровне объединяться и организовываться для самой действенной борьбы за личное и родовое выживание, что раскрепощало и развивало сознательные способности к изобретению и совершенствованию орудий труда, изделий быта, подталкивая развитие личного сознания.

Личное сознание опиралось на инстинкт личного самосохранения, а родовое общинное бессознательное - на инстинкт сохранения рода. Поэтому личное сознание и родовое бессознательное умозрение в каждом человеке диалектическим образом боролись между собой, определяя как характер его поведения внутри родовых отношений, так и ход развития родовых отношений. У генетически здоровых особей, пригодных для дальнейшей эволюции вида, родовое бессознательное умозрение, в конечном счёте, всегда оказывалось сильнее, всегда побеждало личное сознание, вынуждая его подчиняться. Если личное сознание вследствие мутаций оказывалось сильнее родового бессознательного умозрения, оно влекло за собой гибель человека, прекращение его участия в дальнейшей эволюции человеческого вида.

У генетически здоровых, генетически приспособленных к видовой эволюции людей личное сознание являлось вторичным по отношению к родовому бессознательному умозрению. Оно управлялось заложенными в подсознании архетипами поведения, которые при рождении каждой особи предопределяли набор её ролей в выстраивании внутренней общинной иерархии рода.

Архетип – проявление той области бессознательного умозрения человека, которая определяет его общинное поведение. Без определяющего личное поведение архетипа человек не в состоянии соучаствовать в выстраивании стайных, общинных, социальных отношений и является биологическим вырожденцем, обречённым на эволюционное отмирание – либо сам, либо в своих потомках, – ибо он уже не способен к соучастию в эволюционном развитии человеческих сообществ. Он может пристроиться к эволюционному развитию определённого сообщества, паразитируя на развитии этого сообщества, но резкое усложнение борьбы за существование или революционные скачки существенного усложнения общественных отношений производят чистку общества от большей части таких паразитических особей. Зачатки архетипов есть у всех стайных или стадных животных, птиц и рыб, но только у человека они развиваются вследствие диалектического противоборства с личным сознанием, которое способно разрушать архетип разрывом человеком родовых связей с породившим его обществом.

Личное сознание каждого члена рода примирялось с его родовым общественным бессознательным умозрением через родовое общинное самоуправление, через родовую общинную власть, - такую власть, которая совершает насилие над каждым членом родовой общины с согласия и одобрения большинства других членов, прошедших через архетипическую инициацию. Иначе говоря, родовое общинное самоуправление было следствием родового общественного бессознательного умозрения каждого члена рода, ибо в каждом генетически здоровом члене рода инстинкт родового самосохранения, инстинкт продолжения рода был сильнее инстинкта самосохранения, как это свойственно всем иным стайным животным. На этом основании зиждилась способность рода и его членов вести борьбу за существование в окружающем мире, и развивались общественная власть и общественное сознание. Ослабление влияния на поведение человека родового общественного бессознательного умозрения, родовых этнических архетипов было равносильно осуждению на смерть, такой человек был обречён на то, чтобы оказаться отторгнутым родом, его общественной властью, стать изгоем или погибнуть, так или иначе, прекратив соучастие в эволюции вида.

Общинное право собственности на определённую территорию и на добычу было естественным правом родовых отношений, оно имело природное происхождение, - человекообразные обезьяны принадлежали к животным, которые метят и защищают территорию своей стаи, участвуют в добывании ресурсов жизнеобеспечения всей стаей. Этнические родовые общинные отношения переводили это естественное право в речевые обороты, в понятия, зародили представления об этике и морали, нравственности и духовности в вопросах собственности. Внутри родовых этнических отношений стало возможным накапливать от поколения к поколению знания о разделении труда, об изготовлении и использовании орудий труда и охоты, рассматривая их как общинную собственность. Эти знания служили борьбе за родовое существование, и потребность в их непрерывном развитии стала одним из проявлений этнического родового бессознательного умозрения. С течением времени внутри родовых отношений отдельных этносов благодаря накоплению знаний и опыта складывались и закреплялись столь глубокие разделения труда и обязанностей, что произошло приручение животных, появление примитивного скотоводства. Так возникли новые расы с совершенно новыми взглядами на свои отношения с природой, способные к сложному и неразрывному взаимодействию родственных общин ради совместной защиты новых видов собственности, преобразованию взаимодействующих общин в этнические сообщества.

Первыми ступенями взаимодействия родовых общин, которое облегчало борьбу за существование, стали фратрии, союзы родов, происходящих от одного рода. Они имели общий язык, общее этническое самосознание, общие культы религиозного этнического мировосприятия, общие способы организации общинной власти и иерархии общинного взаимодействия. Это позволяло им естественным образом находить взаимопонимание и выстраивать более сложную, чем была родовая, межродовую общественную власть, организующую межродовые общественные отношения. Второй ступенью взаимодействия первобытных родовых общин стало объединение уже сложившихся этнических фратрий в устойчивые союзы фратрий, то есть в племена. Эта ступень объединения тоже оказывалась возможной только на основании культовых представлений и родовой памяти о существовании единого древнего прарода. Без бессознательных, наследственных представлений об общем этническом происхождении союзам фратрий не удавалось видоизменять родовую общинную власть в общественную власть племени, родовые культы в культуру племени, родовой язык в более сложный общий язык племени. При этом сами родовые отношения не отмирали, не исчезали. Отношения членов рода между собой оставались тесными, непосредственными, но они обогащались новым содержанием, новым видением окружающего мира, новыми традициями борьбы за существование, в которых их родовая борьба за существование становилась неотделимой от борьбы за существование этнического племени, подчинена ей.

Со временем укоренялись представления и мифы о существовании единого духа племени, единого тотема племени. А необходимость в новых совместных отношениях, которые бы объединяли и организовывали племя для борьбы за существование, позволяли выстраивать разделение обязанностей между родами, порождала традиции обрядов племени, его ритуалов. В особых обрядах закреплялись общие для всех родов возрастные и половые посвящения в наделяемые возрастными правами и обязанностями члены племени; становились традициями правила перехода членов одного рода в другой род и появления новых родов из старых родов уже внутри племени. Из противоречий взаимоотношений родов за сотни и тысячи лет складывались традиции принятия общих решений, проведения общего суда и осуждения на наказание провинившихся общей для всех родов племени общественной властью. Общественная власть племени существенно отличалась от общинной родовой власти. Общественное насилие племени становилось представительным, его осуществляли советы старейшин родов. Именно старейшины, самые опытные в выражении сущностных особенностей общинной власти наделялись представительным правом защищать и отражать интересы общин, согласовывать общинную власть всех родов племени при выработке общих решений, обязательных для всех членов племени. Так складывалась общественная власть родоплеменного общества, как представительная власть.

Родовые общинные отношения постепенно преобразовывались в подчинённую часть родоплеменных общественных отношений с их более сложной культурой взаимодействия. Однако родовые отношения не растворялись в родоплеменных отношениях, а продолжали развиваться внутри них и вместе с ними, в диалектическом противоборстве с ними; именно роды оставались основной ячейкой общественной организации племени. Общественная организация племени, то есть зарождение и углубление общественного характера родоплеменных отношений, возникала не сразу, а в результате естественного отбора, который удачно выражается понятием "социал-дарвинизм". Субъектами этого отбора были не отдельные особи, а родовые общины с их собственным общинным взаимодействием всех своих членов. Конечный итог длительного становления общественной организации племени представлял собой системную иерархию родовых общин, каждое из которых имело свои родовые обязанности, свою родовую специализацию в общем разделении труда племени. Такой вид разделения труда превращал каждую родовую общину в нерасторжимую часть племени, делал каждую родовую общину жизненно заинтересованной в едином родоплеменном общественном самосознании, в разрешении противоречий с другими родовыми обществами через компромиссы внутри единого, накапливаемого посредством опыта, не кодифицированного правового поля родоплеменных отношений. В процессе длительного отбора выживали лишь те особи, у которых помимо родового общинного бессознательного умозрения развивался, закреплялся в подсознании второй уровень общественного бессознательного умозрения, уже родоплеменного по своей сути.

У некоторых родоплеменных сообществ, которые вытеснялись в совершенно чуждую первобытному человеку среду обитания Севера, туда, где происходили сезонные фазовые переходы воды в лёд и обратно, выживание стало зависеть от знаний о природных явлениях, о сезонных закономерностях. Непрерывное накопление и переработка полезных знаний превратились в одно из главных условий их борьбы за существование. Напряжение мозговой деятельности вследствие потребности в углублении знаний об окружающем мире и преобразовании окружающего мира с помощью орудий труда вызвало изменения свойства мозговой деятельности, мутационное развитие разумного мышления. Мутации резко возросли после очередного, последнего наступления холода Ледникового периода. За время тысячелетий похолодания среди этих племён совершилось революционное появление разумного сознания жрецов, что стало первопричиной важнейшего мутационного разрыва у одного или нескольких северных племён с первобытным родовым шаманизмом и заменой его родоплеменным жречеством. Появление родоплеменного жречества, озабоченного напряжением разумного осмысления окружающего мира ради его изменения на благо племени, осуществило переворот в родоплеменных отношениях и дало огромные преимущества в борьбе за существование. Столь значительное событие скачкообразно изменило архетипы бессознательного умозрения и мировосприятие племен, в которых жречество вытеснило этнический родовой шаманизм, и выделило эти племена в новые расы, которые начали посредством усиливающегося значения сознания использовать не только охоту и рыболовство, но и осваивать кочевое скотоводство и простейшее земледелие. При этом простейшее земледелие оказалось возможным вследствие зарождения в суровых условиях существования особого опыта общественных производственных отношений, которые складывались на основе общей собственности на средства производства. Пережившие мутационное изменение мозговой деятельности северные племена благодаря скотоводству и простейшему земледелию быстро размножились, что создало предпосылки для первой волны мощной экспансии северных рас на юг. Даная экспансия и зародила представления о начале исторического бытия человечества.

Скотоводство позволило разорвать прежнюю зависимость существования и выживания человеческих родовых обществ от природных, естественных ресурсов жизнеобеспечения. Как следствие, стали рваться природные связи родовых отношений скотоводов со своей биологической пуповиной, со стайными отношениями человекообразных обезьян. На развитие родовых отношений внутри скотоводческого племенного сообщества, на их эволюцию стали влиять новые причины, которые способствовали усложнению этих отношений, привнесению в них нового содержания. Численность рас, которые освоили скотоводство, стала быстро возрастать. Плотность заселения ими пригодных к скотоводству степных и лесостепных земель тоже непрерывно увеличивалась. Это обстоятельство ужесточило борьбу за существование уже между племенами внутри рас скотоводов и начало определять цели этой борьбы и используемые средства, необходимые для её ведения.

Скотоводство указало на новые возможности увеличения ресурсов жизнеобеспечения. Вследствие накопления опыта по превращению диких пастбищных животных в скот и по использованию скота в своих целях, представления об орудиях труда скачкообразно расширились. Увеличивать производительность труда всего родоплеменного сообщества оказывалось возможным посредством особых, уже биологических орудий труда. Сначала научились приручать и приспосабливать для своих нужд тягловых, вьючных, а так же помогающих в охоте и охране животных. Затем появилось рабство пленных, использовать которых, как и орудия труда, как и прирученных животных, имела право вся община, труд которых принадлежал всей общине. Закреплять общественное рабовладение, развивать скотоводство и защищать скот от нападения хищных зверей сами собой родовые общины уже не могли. Родовые общины скотоводов вынуждены были искать способы углубления межродового взаимодействия внутри племени, превращать такое взаимодействие во всё более сложное разделение обязанностей между родами.

Именно кочевые племена завершили объединение первобытных родовых общин в системно устойчивые сообщества, в которых укоренилась единая родоплеменная общественная власть. Однако для кочевых племён родоплеменная общественная власть стала последним видом устойчивой власти. Хотя под давлением обстоятельств, вызванных нарастающей плотностью заселения пригодных для скотоводства земель и ужесточением борьбы за такие земли, появлялись воинственные союзы этнически родственных кочевых племён, направленные на борьбу с другими племенами, такие союзы были неустойчивыми, ситуационными. Членам родов одного кочевого, непрерывно перемещающегося к сезонным пастбищам племени было слишком сложно поддерживать личные и общественные отношения с членами родов другого племени. А потому союзам племён не удавалось создать единую общественную, опирающуюся на родовые общины власть, единые культы такой власти и тем самым осуществлять устойчивое разделение труда внутри своих союзов. Производительность скотоводческого труда достигла в кочевом племени своего предела, она теряла главное условие для дальнейшего роста, а именно продолжение развития разделения труда и его всё более разветвлённой специализации.

Кочевые племена существовали многие тысячелетия, вытесняя из мест, пригодных для скотоводства иные проявления, иные традиции объединения родовых общин, превращая их в эволюционные тупики развития, так как только племена при своей многочисленности в сравнении с доплеменными формами общинной самоорганизации могли успешно воевать за ресурсы жизнеобеспечения, в том числе и между собой. За тысячи лет самостоятельного развития у этнически родственных, но много перемещающихся кочевых племён появлялись и укоренялись определённые различия в языке, в произношении, в мифах о своём происхождении, в родоплеменной культуре. А это только усложняло отношения между ними, с течением времени лишь углубляло противоречия, делая невозможным, неосуществимым долгосрочное объединение племён и развитие единого межплеменного самосознания.

На целых континентах было всего несколько мест, где земледелие оказывалось более продуктивным, чем скотоводство. Жаркий климат с множеством солнечных дней и долины разливных рек позволяли в таких местах два-три раза в год выращивать растения, которые давали пригодное в пищу зерно и кормили прирученных животных без необходимости искать сезонные пастбища. В этих местах некоторые из кочевых племён оседали и направляли усилия на поиски способов развития зернового земледелия. Сначала осёдлое земледелие дополняло скотоводство, но постепенно оказывалось, что оно позволило получать с тех же участков земли существенно больше пищи, чем скотоводство. Преобразованию земледелия в основное занятие осёдлых племён способствовало то, что оно вызвало такой рост плотности заселения людей, который был немыслим при скотоводстве и неуклонно вытеснял скотоводство, преобразуя его в подсобное занятие.

Осёдлость и возникновение земледелия в нескольких долинах разливных рек разделили человеческие племена по главным целям родоплеменной общественной деятельности, на кочевых скотоводов и земледельцев. Это территориальное разделение, во-первых, вызвало потребность в товарообмене между, с одной стороны, племенами пастбищных скотоводов и, с другой стороны, племенами земледельцев, в расширении производства товаров для такого товарообмена и в рынке, на котором такой товарообмен мог происходить. А во-вторых, осёдлость земледельческих племён, высокая плотность заселения ими ограниченных для зернового производства приречных земель создала предпосылки для устойчивого взаимодействия между близкородственными соседними племенами на основаниях общих устремлений защититься, как от других земледельческих племён, так и от грабительских набегов кочевников скотоводов и тем самым заставить тех идти на товарообмен. Но обеспечить согласованность взаимодействия даже этнически близкородственных соседних земледельческих племён не получалось, пока не появился совершенно новый вид власти, использующий независимое от родоплеменной общественной власти насилие и способный подчинить своим целям традиционное стремление племён к тому, чтобы жить только обособленными интересами. Условия для появления такой власти вызрели с зарождением права родовой собственности на земельные владения племени.

Родоплеменные отношения породили разные уровни прав собственности. При родовом разделении обязанностей внутри племени кроме родовых прав на определённую собственность, которые были не отчуждаемы от рода, возникали интересы общественной собственности уже всего племени. У осёдлых племён главной общественной собственностью стала земля, которая обеспечивала возможность выращивания необходимых для выживания средств жизнеобеспечения. На своих собраниях родовые старейшины осёдлого племени передавали право родового правления и управления всей земельной собственностью жрецам, а так же избираемым вождям и их помощникам. То есть тем, кто мог заниматься непрерывной защитой этого права от посягательств соседей, управлением земельной собственностью в общих интересах племени, в том числе осуществляя суд и разбор противоречий, возникающих в связи с отношениями личной, родовой и племенной собственности. Специализация в этой области деятельности, накопление навыков и знаний об использовании общественной собственности племени, усложнение проблем управления общественными отношениями привели к тому, что разделение труда внутри племени эволюционно завершилось превращением родов вождей в наследственных родовых собственников наибольшей части земельных владений племени. Однако вожди оставались полностью подотчётными родоплеменной общественной власти, и земельная собственность племени передавалась им в родовую собственность лишь постольку, поскольку они оставались подотчётными общественной власти племени в лице её представителей, старейшин родов.

Родовое разделение обязанностей внутри племён земледельцев и подготовило условия для появления надплеменной власти. Ибо стремление каждого вождя укрепить права своего рода на неподотчётное управление земельной собственностью и делами племени постоянно вступало в противоречие с традициями общественной власти, ограничивалось ею. Диалектические противоречия между интересами родов вождей и общественной властью с течением времени обострялись, превращались в противоположности, которые разрешались скачкообразным переходом отношений между вождями и общественной властью племён в качественно новое состояние.

Власть вождей и их родов могла оказаться неподотчётной и в то же время устойчивой, если бы ей удалось вырваться из непосредственной зависимости от родоплеменной общественной власти, превратиться в особую власть, которая оказалась бы сильнее общественной власти, поднялась бы над нею. Этого нельзя было добиться, оставаясь внутри родоплеменных отношений. Но этого удалось бы добиться, договорившись с вождями нескольких родственных соседних племён о совместном отстаивании общих интересов, используя то обстоятельство, что у племен не получалось создать единую общественную власть, что общественная власть каждого племени испытывала непреодолимое недоверие к общественной власти соседних племён. Иначе говоря, вождям соседних осёдлых и этнически родственных племён можно было бы вырваться из непосредственной зависимости от родоплеменной общественной власти в единственном случае. Если бы они превращались в единый управляющий класс своих племён, совместно выступали против общественной власти каждого племени и укрепляли своё положение главных земельных собственников, используя и до известного предела поощряя противоречия между племенами.

Заинтересованность вождей соседних осёдлых племён с общей этнической культурой в появлении надплеменной власти и стала причиной возникновения государственной власти, которая с позиции насилия расширила представление каждого племени о своём жизненном земледельческом пространстве до качественно более сложного представления о жизненном земледельческом пространстве государства.



2. Народность


Надобщественная власть не имела оснований появиться там, где родоплеменная общественная власть была сильнее прав вождей. Она появлялась среди тех племён земледельцев, в которых произошло столь значительное разделение труда, что начали складываться родовые навыки выполнения разных общественных обязанностей, вызрели предпосылки для передачи ответственности за всю общественную собственность племени жрецам и наследственным вождям. Но надобщественная власть не могла утвердиться всерьёз и надолго, как верховное насилие, если противоречия между интересами родов вождей и родоплеменной общественной властью не достигали столь высокой степени противоборства, что для защиты своих интересов вожди вынуждались искать объединения с вождями других племён.

Этнически близкородственные соседние племена, развиваясь в условиях сложных взаимоотношений, созревали к появлению надобщественной власти приблизительно одновременно. Но возникновение устойчивой единой власти над ними происходило в чрезвычайных обстоятельствах, когда из всех вождей своими воинскими доблестями выделялся один, который героической деятельностью способствовал преодолению этих обстоятельств, после чего признавался особенным героем несколькими соседними племенами, достойным мифологизации и обожествления, как их общий царь. Такой герой смог обособляться от своего племени, и вокруг него и его рода волей или неволей объединялись другие вожди, заинтересованные в усилении своих возможностей для борьбы за укрепление родовых прав на надобщественную власть и общественную собственность в своём племени. Так из вождей и жрецов соседних племён складывалась господствующая знать, объединяемая схожими имущественными интересами, а надобщественная власть превращалась во власть государственную, олицетворяемую родом героя и городским поселением, в котором род героя её сосредотачивал. Род героя с помощью насилия получал права на верховное управление на всей территории соседних племён, но права отчуждённые от земельной собственности, в диалектической борьбе интересов согласуемые с правами знати на управление в землях отдельных племён. Каждый род знати при этом стремился добиться наиболее значительного влияния на государственную власть, из чего складывались противоречия между родами знати, с одной стороны, и родов знати с родом героя – с другой, что могло привести к свержению рода героя и замене его другим господствующим родом. Однако эти противоречия отражали борьбу и единство противоположностей, углубляя сплочённость знати при отстаивании общих имущественных интересов в отношениях с родоплеменной общественной властью каждого племени, а тем самым укрепляли государственную власть как таковую. Роды знати из своих вождей создавали влиятельные, представительные советы при царе, без укрепления которых государственная власть не могла развиваться и усиливаться.

Прежде, в течение тысячелетий господства родоплеменной общественной власти, кочевые племена создавали лишь временные, неустойчивые межплеменные союзы, которые легко распадались. Но осёдлые племена, оказавшиеся подвластными сговору родовой знати, которая из них выделилась, в случае, если межплеменная знать доказывала способность укреплять надплеменное государственное насилие, вынуждены были смиряться с этим насилием, а со сменой поколений преобразовывались в совершенно новую форму своего совместного бытия, которую определим понятием народность. Устойчивость государственной власти и народнических отношений обуславливалась тем, что в каждом из соседних осёдлых племён развивались такие хозяйственные отношения, при которых уже надобщественная власть существенно лучше отвечала коренным интересам большинства его членов в максимальной добыче и перераспределении ресурсов жизнеобеспечения. Ибо она позволила осуществлять более высокую организацию разделения труда и военных обязанностей в этих племенах, налаживать более выгодное углубление производительных и товарообменных отношений между ними.

Однако старые традиции родоплеменной общественной власти и родоплеменного эгоизма у объединяемых внешним насилием знати племён остаются чрезвычайно сильными на начальной ступени исторического становления нового государства. В их основе заложены биологические инстинкты стайной борьбы за существование, к которым родоплеменные отношения приспособились путём естественной эволюции, природным отбором и наследуемыми архетипами поведения; тогда как государство стало следствием насильственного выделения субъективных интересов родов вождей за пределы природных отношений родоплеменных обществ. Даже родственные племена вначале очень трудно удерживать в одной упряжке единой государственности без учёта традиций родоплеменной общественной власти, этнической по своей природе.

Большая зависимость устойчивости государственной власти от родоплеменной общественной власти делала её на начальной ступени развития общественно-государственной властью, что предопределяло размеры территории, традиции управления и духовный строй молодого государства. Государство в раннюю историческую эпоху поневоле отражало родоплеменные общественные отношения, в том числе и потому, что на них поневоле опиралась знать в борьбе за свои родовые интересы внутри господствующего слоя имущественных собственников. Однако для достижения устойчивости государственной власти, которая выделилась из родоплеменных отношений и зависела от них, господствующий слой знати вырабатывал способы подчинить родоплеменные отношения государственным отношениям, и в этой задаче наибольшую роль начинали играть жрецы. Значение, которого добивались жрецы во влиянии на отношения между знатью и родоплеменной общественной властью племён, определяло уровень сложности государственных отношений, – чем выше оказывалась роль жрецов, тем более выраженными были государственные отношения, тем сильнее они воздействовали на развитие межплеменных хозяйственных и новых, социальных связей, постепенно объединяющих представителей разных племён в межплеменное сообщество. Кроме государственных отношений, с появлением государственной власти начинали складываться и политические отношения между самими племенами. Политические отношения несли в себе опасность для знати тем, что они налаживали взаимодействие между общественной властью государствообразующих племён, и чтобы ослабить это взаимодействие, надо было развивать и совершенствовать жреческие знания и способы долгосрочного воздействия на поведение большинства родов племён на основе родоплеменных культов и религиозных традиций. В этой сложной диалектической борьбе государственной власти с родоплеменной общественной властью и развивалась направляемая жречеством духовность и культура образуемой государством народности.

Самосознание народности изначально неустойчиво, хаотично, что вызвано диалектическим противоборством старых, за тысячелетия глубоко укоренившихся в личном и общественном поведении традиций родоплеменной общественной власти, власти местнического эгоизма, с постепенно укрепляющимися традициями общественно-государственной надплеменной власти. Поэтому самосознание народности не может быть основательной подпоркой государства. Государственная власть удерживает племена в состоянии народнических отношений только авторитетом надплеменного насилия, и вооружённое насилие в конечном счёте остаётся решающим средством убеждения в непрерывном противоборстве с традициями родоплеменной общественной власти, главным, естественным источником права. Всякое молодое государство возникает и вначале держится только за счёт энергичного и решительного вооружённого насилия опирающейся на знать столичной царской власти, за счёт её способности организованно устрашать таким насилием податные племена и разнообразных соседей. Поэтому первыми мифологизируемыми героями всякого государства, создателями его первых учреждений управления являются воинственные вожди, цари, которые с оружием в руках решительно, не считаясь с проливаемой ими кровью, навязывали свою родовую наследственную надплеменную власть, как своим племенам, так и соседям. Культ их героических заслуг перед государством становился первым культом молодого государства, надолго определяя бесспорное главенствующее положение военных дружин, а позже военного прасословия в составе государственной власти и в государственной культуре.

Появившись с зарождением этнического государства, народность в существовании своём полностью зависит от его способности применять государственное насилие. Объединённая и объединяемая в большой мере готовностью и способностью знати использовать в своих целях вооружённую силу, она продолжает признавать лишь авторитет надплеменного вооружённого насилия, так как сохраняет в своём духовном и культурном мировоззрении значительные пережитки языческих традиций родоплеменной общественной организации, когда межплеменные трения решались главным образом силовыми средствами. А потому её целостность чрезвычайно зависит от вооружённой силы государственной власти, от её присутствия на всей подвластной территории. Народность есть неустойчивое этническое общество, создаваемое государственной властью из чрезвычайно устойчивых родоплеменных обществ, и оформляющийся народнический характер этого общества испытывает значительное влияние исторических взлётов и падений государственной власти, изменения форм государственного устройства. На основаниях особенностей судьбы государства складывается культурная, духовная, мировоззренческая самобытность народности и её судьба.

Народность является главным продуктом государственного насилия. И государственная власть стремится любой ценой сохранить этот продукт, найти новые средства своего насилия над родоплеменными традициями общественных отношений, превратить новые средства и способы осуществления насилия в новые виды власти, разветвить эти виды власти для их взаимной подмены, усложнить власть и, наконец, преобразовать её в систему государственной власти. Историческое движение к возникновению системы государственной власти есть всегда следствие мучительного для создавших государство вождей военных дружин признания необходимости разветвлять государственную власть ради её устойчивости, создавать чиновничье управление, что только и позволяет им и их родовым потомкам сохранить своё положение во власти. Ибо разные ветви власти переживают кризисы способности применять действенное насилие над традициями родоплеменной власти не одновременно, а это даёт возможность уменьшить зависимость жизнеспособности государства от кризисов того или иного вида власти временной передачей полноты ответственности другим её видам.

Рано или поздно, но вооружённые роды знати, которые управляют молодым государством, начинают осознавать, что особо важная роль в поддержании устойчивости государственной власти принадлежит духовному культовому насилию. Собственно система государственной власти возникает с появлением государственного религиозно-идеологического насилия и выделением рационально действующего жречества или священства, которое развивает и применяет это насилие, в особое, первое прасословие господствующего класса.

На заре развития первых государств идеологическое насилие выбиралось из архетипических мифов родоплеменных общественных отношений, которые перерабатывались жречеством в мифы по приданию священного значения государственной власти и господствующему классу, чтобы поднять, поставить их над родоплеменной общественной властью. Архетипические мифы родоплеменных общественных отношений превращались в государствообразующие мифы, отрицающие родоплеменную общественную власть, что углубляло противоречие между общественной и государственной властью, в том числе между общественной властью и обслуживающим господствующий класс жречеством.



3. Главные причины развития государственной власти


Родоплеменные отношения были внутренне не антагонистическими, общественная власть всегда подчиняла себе любые личные и родовые интересы внутри родоплеменного общества. Поэтому развитие родоплеменных отношений вызывалось в первую очередь естественными, природными причинами: непрерывной борьбой племени за территорию, за средства жизнеобеспечения с всевозможными соперниками: животными и другими племенами. Выделение знати нескольких близкородственных племён в господствующий класс, создающий надобщественную власть, то есть появление государственной власти вследствие победы родов вождей и их дружин над родоплеменной общественной властью породило антагонистические отношения между знатью и общественной властью племён. Непримиримое содержание этих отношений должно было либо привести к разрыву между знатью и племенами, либо вызвать поиск знатью способов и средств усиления надплеменного насилия. И чем глубже становились противоречия между знатью и общественной властью, тем сильнее и разнообразнее должно было проявляться надплеменное насилие, чтобы не дать этим противоречиям уничтожить надобщественную власть. Таким образом, непримиримость противоречий между знатью и племенами, из которых она выделилась, стала первопричиной развития государственной власти.

Основной проблемой государственной власти была проблема взаимоотношений господствующего класса с родоплеменной общественной властью, его непримиримая борьба с родоплеменной общественной властью при вынужденной опоре на эту власть. Ибо общественная власть признавала только своих вождей, только своих аристократов в господствующем классе знати и признавала постольку, поскольку через них могла защищать свои интересы, влиять на принятие жизненно важных для себя решений государственной власти. И каждый род знати был таковым постольку, поскольку оставался связанным с общественной властью племени, из которого выделился, на которое мог опереться в борьбе за наилучшее положение уже внутри господствующего класса.

Общественная власть каждого племени примирялась с возникновением государственной власти при том условии, что государственная власть воспринимала главные мотивы религиозной и морально-правовой языческой культуры, традиционных ритуалов возрастных, половых и закрепляющих разделение труда инициаций государствообразующих соседних племён, и на их основе выстраивала отношения с племенами. Но эти традиции и ритуалы хранили память о самостоятельном бытии племён, о господстве родоплеменной общественной власти. По указанным причинам в мировой истории всякое образующееся само собой государство, всякая народность были изначально конкретно этническими и продолжительное время оставались таковыми. И противоречия между знатью и родоплеменной общественной властью развивались внутри этнических отношений.

Господствующий класс для придания устойчивости государственной власти и родовым правам собственности составляющей его знати должен был стремиться ослабить родоплеменные общественные отношения, превратить их в государственные отношения. Для достижения такой цели он изыскивал всевозможные способы разнообразия насилия. Но получалось так, что эти способы складывались, развивались только на основаниях традиций родоплеменных общественных отношений, внутри этих отношений, среди мифологических архетипов этих отношений. А поскольку государственная власть должна была бороться за своё выживание ещё и с внешним, окружающим её миром других государств и враждебных племён, постольку она принуждалась искать поддержки родоплеменной общественной власти в этой борьбе, что ограничивало её возможности ослаблять родоплеменные общественные отношения. Поэтому борьба с окружающим миром превращалась во вторую причину развития государственной власти, непосредственно обусловленную первой, то есть борьбой знати и родоплеменной общественно власти.

Постепенно растущее значение для развития государственной власти приобретало и сущностное различие в представлениях рода царя и родов знати на пределы, до которых необходимо стремиться ослабить родоплеменную общественную власть. Родовая знать была всё же заинтересована в сохранении определённого, но строго подчинённого ей значения родоплеменной общественной власти. Ибо каждый род знати ради удержания своего положения, для борьбы с другими родами знати, с родом царя внутри государственной власти за наибольшее влияние на неё опирался на свои связи с родоплеменными отношениями, подчёркивая, что выступает представителем племени в государственной власти. Тогда как отчуждаемый от конкретных родоплеменных связей род царя, служащие ему единственной опорой силовые и управленческие учреждения вследствие борьбы с родовой знатью за наибольшую самостоятельность в вопросах управления приходили к представлениям о необходимости полного ослабления, а лучше уничтожения родоплеменной общественной власти как таковой.

Однако в молодом государстве главным движущим противоречием являлось именно ожесточающееся противоборство общественной власти государствообразующих племён с наступающим на её имущественные права господствующим классом родовой знати и рода царя. В таких обстоятельствах преобразуемая в мифы память о прежних родоплеменных общественных отношениях стала источником представлений о "золотом веке" духовного единства и взаимодействия всех членов родоплеменного общества, которое осталось в догосударственном прошлом. В мифах о прошлом “золотой век” первобытнообщинного строя представлялся разрушенным с возникновением государства и господствующего класса знатных земельных собственников, что придавало этим мифам вполне определённую смысловую окраску отрицания частной собственности и государственного насилия, имеющую огромное значение для последующего развития общественно-политических идеологий.

Хотя становление государства было вызвано выделением из осёдлых родоплеменных отношений надплеменного господствующего класса знати, который начал осуществлять направленное против традиций родоплеменных общественных отношений насилие, рождающееся антагонистическое противоборство знати и родоплеменной общественной власти не было классовой борьбой! Ибо хозяйственного и политического единства разных осёдлых племён, способного стать основанием для формирования классового самосознания разных слоёв членов этих племён, никакой религиозной мифологии, которая обосновала бы необходимость в классовом самосознании таких слоёв, не было, и быть не могло. Традиции родоплеменных отношений и религиозного умозрения были чужды представлениям о непримиримости противоречий между разными слоями членов внутри племени. Господствующему классу знати антагонистически противостояло всё родоплеменное общество, но каждого племени по отдельности, и в этом была причина того, что, раз возникнув, господствующий класс, государственная власть только закрепляли подчинённое положение племён, из которых они выделились. И закрепляли до тех пор, пока между родоплеменными обществами не возникали экономические и политические социальные отношения, ослабляющие значение родоплеменных отношений.

В течение веков диалектическая борьба единства и противоположностей, а именно борьба молодых традиций государственной власти и обосновываемых языческой религией местных земляческих традиций общественной власти, которые имели глубокие корни во всём строе жизни подавляющего большинства податного населения государства, является самой главной движущей причиной становления традиций государственного насилия и государственной власти. На первом этапе исторического развития любого государства, едва только государственная власть слабела в возможностях и воле использовать вооружённое и религиозное насилие, так сразу же местная общественно-земляческая власть отказывалась признавать навязанные ей широкие права государственной власти в управлении оброчными податями, тем самым, подрывая материальные средства поддерживать единство государства как такового.

Главным союзником государственной власти становилось зарождающееся языческое духовное и культурное социальное самосознание государствообразующей этнической народности. Это самосознание со сменой поколений обрастало собственными традициями, собственной мифологией, развиваясь, укрепляясь вследствие как диалектического противоборства господствующего класса знати государства с традициями общественно-земляческой власти, так и борьбы государства с окружающим его миром. Древнерусские летописи, к примеру, отразили рост самосознания русской народности как следствие именно этих причин.

Благодаря становлению государственной религии и государственных традиций культовых мероприятий, родоплеменная общественная власть переживала определённые изменения в соответствии с субъективным влиянием государственной власти. Она подлаживалась под определённые социальные политические отношения как между объединяемыми в государство племенами, так и с окружающим государство миром, в противоречивую борьбу с которым вовлекалась государственная власть волей складывающихся обстоятельств. Этим изменениям способствовало и системное усложнение самой государственной власти, которая превращалась в источник разных способов насилия, в том числе использующих культовые традиции родоплеменной общественной власти. Как раз за счёт изменений родоплеменной общественной власти в условиях приспособления к государственному насилию происходило развитие самосознания народности.

Накопление политических отношений между объединёнными государственной властью родоплеменными обществами вырабатывало у них народнический дух определённого взаимодействия в борьбе с частными и родовыми интересами знати. При благоприятных обстоятельствах сильные традициями общественного самоуправления родственные племена могли объединиться духом народности для борьбы со знатью и потеснить её во влиянии на государственную власть. Поэтому развитие государств приводило к разным соотношениям влияния знати и общественной власти на государственную власть: от деспотического, кастового господства жречества и знати в древневосточных цивилизациях до народнической по духу, полисной демократии в Древней Греции.



4. Государство родовой знати и общественное государство


Противоборство между господствующим классом родовой знати и ещё сохраняющей большое влияние родоплеменной общественной властью оказалось главной внутренней причиной развития изначальной государственной власти как общественно-государственной власти. Будучи меньшинством, удержать власть над подавляющим большинством членов племён роды знати были в состоянии только за счёт высокой организованности и упорядоченности взаимоотношений в своих рядах, при обосновании своего права на власть посредством жрецов и использования религиозных верований. Если родовой знати удавалось удержать и укрепить государственную власть в своих интересах, возникали дворцовые государства, на основе которых развивались первые государственные культуры и цивилизации.

Дворцовые государства переживали становление постольку, поскольку знать приучалась подчинять своё поведение строгим ритуалам, преобразующим её в сплочённый и готовый к совместному действию господствующий класс. А разработка ритуалов основывалась на мистификации рода царя-жреца, на его обожествлении в глазах родоплеменных общин тем, что во дворце размещались святилища основным языческим богам племён, проводились соответствующие этим богам праздники и жертвоприношения. Жрецы в таких обстоятельствах определяли государственные отношения между знатью и родоплеменными земледельческими общинами. Они же налаживали правление хозяйственной и духовной жизнью государств, облагали земледельческие родоплеменные общины как натуральными, так и трудовыми повинностями в пользу дворца и дворцовых святилищ. Под их руководством во дворце складировались излишки урожаев и другие подати, которые использовались не только для нужд знати и развития ремесла, но и для оказания помощи общинам в неурожайные годы или при всевозможных бедствиях. А чтобы иметь ясные сведения о хозяйственной жизни, жрецами разрабатывались письменность, меры веса, создавались службы писцов, занятых подсчётом и записями на глиняных табличках доходов и расходов власти. Иначе говоря, жрецы превращались в правящие касты, которые разрабатывали способы долгосрочного, стратегического государственного правления и управления, превращали их в опыт и в особые знания, в цивилизационную социальную культуру.

В условиях сохраняющих своё естественное влияние традиций родоплеменной общественной власти значение дворца, как святилища богов и хранилища запасов на случай бедствий, укрепляло дворцовую государственную власть основательнее, нежели вооружённое насилие не имеющей достаточного опыта устойчивой самоорганизации знати. Поэтому в первых государствах родовая знать волей или неволей подчинилась руководству жрецов.

С течением времени между соседними дворцовыми государствами в долинах рек выделялись сильные, то есть те, которые нашли способы добиться наилучшей упорядоченности поведения господствующей знати и действенного управления родоплеменными общинами, и они повели военное наступление на соседние дворцовые государства. Побеждённые государства уничтожались, их знать частично вовлекалась в господствующий класс победителей, а земледельческие родоплеменные общины включались в состав податного, подчинённого населения, что ещё более усиливало победившие государства перед лицом соседей, подталкивало их к дальнейшему осуществлению захватнических действий. В долинах крупных паводковых рек южной части азиатского континента и многоводного Нила в Северной Африке, где при обилии жарких солнечных дней быстро развивалось осёдлое земледелие и зарождались самые первые государства, а так же на европейском острове Крит в Эгейском море, вследствие завоеваний сильными дворцовыми государствами слабых появились крупные дворцовые державы.

Государственная власть дворцовых держав за короткий исторический срок развилась в опирающуюся на многочисленное чиновничество деспотию каст жречества и родовой знати и создала первые земледельческие цивилизации. Цивилизации эти распространяли своё влияние только в окрестностях нескольких крупных рек двух континентов, а критская островная цивилизация – в Эгейском море. Дворцовые державы не сталкивались одна с другой: каждая из них была очагом цивилизации, ограниченным пространными природными препятствиями: пустынями и степями, горами и девственными лесами, болотами и морями, – и их главными противниками были лишь племена воинственных кочевников. Поэтому основные движущие развитием государственной власти противоречия полностью определялись внутренними отношениями жреческих каст и дворцовой знати, с одной стороны, и родоплеменной общественной власти – с другой.

Дворцовые державы объединяли под своей властью много осёдлых племён на протяжённых земельных пространствах. А каждое осёдлое племя соприкасалось только с соседними осёдлыми племенами, сохраняло привязанность к местным языческим культам и богам, к местным святилищам и празднествам, знало лишь местную жреческую и чиновничью власть. Согласованно выступить против господства жрецов и знати земледельческие общины всех осёдлых племён были не в состоянии, и никакого политического взаимодействия между деревенскими общинами не возникало в силу отсутствия в этом пользы для образа общинной жизни. Устойчивость государственной власти в таких условиях полностью определялась единством господствующего класса, выступающего источником насильственного права, – и в первую очередь права на совокупную земельную собственность, – а потому все кризисы государства отражали кризисы внутри господствующего класса. Только при кризисах внутри господствующего класса, кризисах его способности осуществлять насильственное управление обострялись противоречия между родоплеменными общинами и родовой знатью. Это влияло на мероприятия по совершенствованию государственной власти, по восстановлению единства знати на новых основаниях, позволяющих выходить из кризиса государства. Имея преимущество в организованности и в возможности использовать насилие избирательно, то в одной части страны, то в другой, знать дворцовых держав приобретала исторический опыт осознания своей заинтересованности в разобщённости подвластных земледельческих общин. А поддерживать разобщённость общин надо было посредством сохранения в общинах определённых традиций родоплеменных общинно-общественных отношений, родоплеменного разделения труда и местных языческих культов, делающих общины самодостаточными, склонными придерживаться замкнутого и местнического образа существования. Поэтому в дворцовых державах наступление знати на традиции родоплеменных общественных отношений с течением времени слабело и прекращалось. Это отражалось в религиозном мировоззрении, на существе хозяйственных и государственных отношений, которые закреплялись религиозными культами, приобретающими застойный вид.

Общинное земледелие не нуждалось в рабском труде, и рабство в дворцовых державах было ограниченным и только государственным, использовалось при строительстве и обслуживании крупных культовых, дворцовых сооружений, дорог, поливных каналов, дворцовых нужд. Рабов привлекали и в огромный чиновничий аппарат управления, в дворцовые ремесленные учреждения. Поскольку объём земледельческого производства зависел от размера обрабатываемых и орошаемых земель, постольку государственная власть дворцовых держав сама бралась за создание ирригационных сооружений, которые являлись высшим достижением в развитии производительных сил земледельческих цивилизаций. После создания крупных поливных сооружений, хозяйственное и государственное развитие достигало предела, кастовые отношения становились устойчивыми, и наступали эпохи многовекового цивилизованного застоя.

Так как в дворцовых державах земледелие основывалось на общинном разделении труда, а общины хранили традиции родоплеменных отношений и родоплеменной общественной власти, в земледельческих цивилизациях естественным отбором поддерживалось первобытное архетипическое бессознательное умозрение каждого члена общины, как господствующее. И то обстоятельство, что общинные производственные отношения были главным условием земледельческого производства, придавало жизнеспособность дворцовым цивилизациям в течение многих сотен и тысяч лет. Хозяйственные и государственные отношения первых земледельческих держав из-за влияния на них родоплеменных общинных отношений были чужды торговым и ростовщическим интересам, не позволяли им превращаться в самодовлеющие и господствующие. Торговля и ростовщичество оставались чуждыми общинам земледельческих держав, не оказывали на них значительного, разлагающего общинные отношения влияния даже тогда, когда возникла необходимость в межгосударственном товарном обмене. Гибли же эти цивилизации вследствие внешних причин, когда подвергались завоеваниям. Однако и после захвата завоевателями они сохраняли возможность возродиться на основании пробуждения первобытного этнического самосознания земледельческих общин. Примеры из истории Индии, Персии, Китая, стран, которые просуществовали с древности до нашего времени, тому наглядное подтверждение.

Поливное земледелие в первых земледельческих государствах, в условиях солнечного, благодатного климата позволяющее выращивать несколько урожаев в год, давало столько зерна, что его излишки обеспечили возникновение и развитие профессионального ремесла, обслуживающего государственную власть, царя и родовую знать. Благодаря излишкам урожая в древних дворцовых державах развились бронзовые орудия труда и войны, бронзовые, золотые и серебряные украшения, каменное строительство, древесное кораблестроение.

Совершенно иные государственные отношения развились в полисах Древней Греции.

Общественная власть древнегреческих племён смогла в полисных государствах политически объединиться, стать самостоятельной силой и одержать победу над властью родовой знати! Это заложило основания для становления европейских цивилизаций, как существенным образом отличающихся от цивилизаций других континентов.

Предпосылки для особого пути развития древнегреческих городов-государств были заключены в природе и климате юга Балканского полуострова и сложились в дворцовых государствах ахейцев во II тысячелетии до н.э. Юг Балканского полуострова расчленялся разветвлёнными горными хребтами на отдельные межгорные низины с вполне пригодными для осёдлого земледелия и скотоводства речными долинами, однако не настолько плодородными, как те, в которых зародились первые цивилизации. К тому же межгорные долины было сложно обрабатывать без бронзовых орудий труда, которые производились только в земледельческих цивилизациях. Греческие ахейские племёна кочевых скотоводов пришли в долины юга Балкан с севера Европы тогда, когда земледельческие дворцовые державы Передней Азии, Египта и островного Крита стали нуждаться в привозном сырье, создали морские суда и начали налаживать средиземноморскую торговлю. За ценное сырьё юга Балкан морские торговцы готовы были расплачиваться с местными туземцами тем, что больше всего ценилось в те времена, особенно среди вождей племён, а именно бронзовыми орудиями труда и войны. Благодаря получаемым посредством морского товарного обмена бронзовым изделиям ахейские племена смогли наладить обработку земли долин юга Балканского полуострова и осесть в долинах, а их вожди заразились представлениями о государственной власти.

Из нескольких близкородственных племён в некоторых долинах Балканского полуострова стали рождаться местные, первые европейские дворцовые государства, в общих чертах похожие на все изначальные дворцовые государства древнего мира. Однако труднопроходимые горные хребты не позволили даже самому могущественному дворцовому государству в Микенах захватить и поглотить другие ахейские государства и предстать дворцовой державой в этой юго-восточной оконечности Европы. Каждое дворцовое государство ахейцев сохранило свою независимость, но ценой предельной военной организации власти, больших военных расходов, в том числе на строительство сложных крепостных сооружений из горных камней. Военные расходы в условиях малопродуктивного земледелия и обусловленной этим необходимости поддерживать пастбищное горное скотоводство, дополнять питание охотой удавалось покрывать грабежами, военными походами за всевозможной добычей, особенное в трудные неурожайные годы. А для облегчения тяжёлых повинностей, которые возлагались на земледельческие общины, понадобилось использовать дешёвый труд пленных рабов. Необходимость платить государственной власти царя и родовой знати очень высокие подати в конечном итоге привела к замене родовой собственности на землю и другие виды имущества более производительной моногамной семейной собственностью на участки обрабатываемой с помощью бронзовых орудий труда земли, но при этом верховное право собственности на землю оставалось за всей общиной, именно община осуществляла распределение семейных участков. Так закладывались основы европейских представлений о личной или частной собственности земледельцев в пределах общественных интересов.

Военный гнёт в дворцовых государствах ахейцев дополнял гнёт чиновничий, что до предела обостряло противоречия между родоплеменной общественной властью и знатью, сплачивало общины для противодействия военному произволу знати, углубляло и усложняло родоплеменные отношения внутри государственных отношений. Постепенно накапливались противоречия и иного рода. Из дальних военных походов знать и дружины возвращались с невольниками, с рабами, главным образом женщинами и детьми, в том числе и принадлежавшими к другим расам. Молодых рабынь превращали в наложниц, от них рождались дети, вырастающие подданными государства. Всевозможные смешения крови изменяли наследственность как знати, так и части подданных, и через поколения ублюдизация разрушала родоплеменное архетипическое бессознательное умозрение, на основании которого выстраивалось естественное распределение обязанностей, подрывала наследственные основания для ощущения этнического, расового единства и взаимозависимости знати и общин. К тому же из общин на нужды дворца забирались самые способные ремесленники; из-за постоянной работы во дворце они отчуждались от родоплеменных отношений, вовлекались в процесс дворцовой ублюдизации. Следствием подобных действий господствующего класса становился совокупный и относительный рост численности тех, кто был равнодушен к памяти и традициям родоплеменных предков, к кровнородственному содержанию общественных и государственных отношений и к самим таким отношениям. Распад бессознательных архетипических связей вызывал ослабление инстинктов родовой борьбы за существование, лежащих в основаниях жизненной силы людей, только и побуждающей к самоотверженной борьбе за будущее детей и внуков. Теряя этнические и расовые корни, ахейцы, и в первую очередь знать, теряли бессознательный, природный смысл своего общественного взаимодействия, а их государственная власть всё больше и шире полагалась на военное насилие, направленное на защиту интересов только знати.

Острота противоречий родоплеменной общественной власти с дворцовой знатью отчуждала этнические общины от дворцовых государств, укореняла недоверие к культам этих государств, к жреческим кастам, с течением времени создавала соответствующую подобным настроениям духовную традицию у ахейских родоплеменных общин. Глубокое отчуждение общин от знати, расшатав дворцовые государства ахейцев изнутри, ослабило их возможности противостоять натиску варварских племён, который обозначился в XIII веке до н.э. Даже самым могущественным дворцовым державам древнего мира не всегда удавалось пережить волны нашествий воинственных варваров. Не пережили нашествия северных дорийских племён и ахейские дворцовые государства. Дорийцы либо разрушили и уничтожили ахейские дворцовые государства, либо ускорили их гибель, как было, к примеру, в Аттике, куда новые завоеватели южных Балкан не вторгались. Выжившие ахейские земледельческие общины были вытеснены в восточную часть Балкан и на восточное побережье Малой Азии.

Потеряв поддержку родоплеменных общественных отношений, дворцовые государства ахейцев уже не смогли возродиться ни в каком виде. Чуждые общинным родоплеменным отношениям дворцовые ремесленники и чиновники погибли, вымерли или бежали в другие государства, вследствие чего произошло исчезновение высокой дворцовой ремесленной, управленческой и строительной культуры. Эпоха дворцовых государств ахейской Греции стала достоянием истории. Испытывая к оставшейся дворцовой знати и жреческим кастам глубокое недоверие, ахейские общины вернулись к первобытному существованию.

По прошествии трёх веков природной, негосударственной борьбы за выживание, в среде переживших нашествие дорийских варваров ахейских общин произошло эволюционное очищение от последствий ублюдизации и восстановление господства традиций родоплеменной общественной власти, что сблизило их с дорийскими племенами по образу существования и по мировосприятию. Дорийцы, как и ахейцы, принадлежали к воинственным греческим племенам. Ахейцы в прошлом уже имели опыт государственных отношений, который отразился на их восстановленных традициях родоплеменных отношений, на способности использовать ряд орудий труда и войны, и завоеватели дорийцы вследствие языкового и культурного этнического родства с ними испытали плодотворное воздействие этого опыта.

Естественным отбором возродив кровнородственную чистоту родоплеменных отношений, ахейцы, ставшие ионийцами и этолийцами в новой, гомеровской Греции, вернули себе родовую жизненную силу, необходимую для продолжения природной, эволюционной борьбы за существование. От прошлого опыта государственных отношений у них сохранились представления о семейной собственности в пределах общинной собственности, о политических взаимоотношениях общин соседних родоплеменных обществ, что отражалось на содержании общинного землепользования и самоуправления. Поэтому новое выделение родовой знати, по-гречески аристократии, и объединение знати соседних племён для воссоздания государственной власти ради налаживания более продуктивного землепользования, увеличения производства средств жизнеобеспечения происходило иначе, чем в эпоху возникновения дворцовых государств.

Права семейной собственности, как способствующие наиболее производительному землепользованию в условиях природы и климата юга Балкан, пережили упадок и гибель дворцовых государств. Они укоренились в обычаях обновлённых родоплеменных отношений, получили некодифицированное самостоятельное значение в пределах господства прав родоплеменной общины на всю собственность, необходимую для её выживания, ибо всё же только община, опираясь на традиции племенных отношений, могла защищать семейную и общественную собственность своих членов от чужих общин и иных врагов. В таких обстоятельствах положение аристократической знати в родоплеменных отношениях стало определяться размерами её семейно-родовой собственности, семейно-родового богатства. Знатным и влиятельным оказывался тот, кто являлся богатым, способным приобрети дорогое бронзовое оружие и иметь досуг для занятий военными упражнениями.

Богатая знать могла давать часть своей собственности взаймы нуждающимся бедным семьям сородичей, в том числе в рост, с условием возврата займа и процентов по нему полученным урожаем. В случае засухи, природных бедствий или иных причин, расплатиться урожаем сделавшая у знати займ семья не могла, она вынуждалась в счёт долга отдавать свой надел земли заимодавцу и идти к нему в кабалу. Традиционная родоплеменная общественная власть выступала против роста имущественного неравенства и закабаления одних членов племени другими, тем самым она оказывалась главным препятствием для знати в её стремлениях увеличить свою собственность за счёт собственности и безвозмездного труда семей сородичей. Опасения за свою собственность заставляли аристократию соседних племён объединяться и совместно создавать средства надплеменного насилия, то есть государственную власть.

Новая государственная власть начала складываться в гомеровский (предполисный) период истории Древней Греции и сосредотачивалась в укреплённом протогородском поселении, куда знать переносила основное своё движимое имущество, где строились её основные дома, склады и хозяйственные постройки. Однако такая государственная власть не возрождала дворцовые государства, потому что аристократия не могла и не имела заинтересованности возродить общинные подати, для сбора которых необходимы были преданные знати военные дружины и множество чиновников. Знати были выгоднее сложившиеся в племенах семейные отношения собственности. Не устраивали её только традиции родоплеменной общественной власти, объединяющие общины для противодействия эгоистическим способам и средствам обогащения и закабаления аристократами бедных сородичей. Для ослабления значения родоплеменной общественной власти аристократия помимо учреждения государственных богов и празднеств вовлекала семейных собственников в поднадзорные государственной власти обсуждения противоречий, которые устраивались на городских собраниях членов государствообразующих племён.

В последующие столетия улучшение способов земледелия и орудий труда привело к появлению излишков сельскохозяйственного производства, которые превращались в товар для обмена на другие товары. В городских поселениях налаживался рыночный товарный обмен, для облегчения которого возникла необходимость в торговцах и в деньгах. Быстрый рост богатств у защитившей себя государственной властью и городскими стенами земельной аристократии, а так же у торговцев и ростовщиков, превратил их в олигархов, которые вызывали недовольство и раздражение у бедных и закабалённых членов родоплеменных общин, у потерявших свои земельные наделы членов родоплеменных отношений. Обычаи обсуждать отношения, связанные с распределениями семейной собственности на земельные наделы, делала общины восприимчивыми к обсуждению этих вопросов с другими общинами и к политическому взаимодействию с ними. Поэтому новые государства на определённой ступени развития стали сотрясаться смутами всех общин, которые вынуждали знать, из опасений потерять свои богатства, отказываться от долговой кабалы. Чтобы бороться со смутами, аристократия воспользовалась своим традиционным правом толковать и вводить новые родоплеменные законы и начала изобретать законы, уничтожающие родоплеменные отношения передачей ключевых полномочий собраний отдельных общин городским собраниям демоса, то есть собраниям полноправных членов всех общин. Расчёт строился на том, что договориться на городском собрании членам общин будет гораздо сложнее, чем внутри общин. Одним из способов действенной борьбы с родоплеменной общественной властью стало законодательное введение понятия гражданства города-государства, как заменяющего не обозначенного в законах понятия члена родоплеменных общин. Однако вопреки интересам знати, способность к политическому самоуправлению демоса, его роль и значение стали со сменой поколений возрастать, особенно там, где быстро развивалось городское хозяйство, появлялись значительные прослойки ремесленников и обслуживающих местное производство мелких и средних торговцев. Ибо в среде ремесленников и торговцев быстро ослабевало значение традиций родоплеменных отношений, традиций разделения обязанностей между родами и налаживалось социальное и политическое взаимодействие, как наилучшим образом позволяющее защищать их семейные имущественные интересы перед лицом олигархов.

Семейная собственность создавала предпосылки для того, чтобы ремесленники занимались ремеслом внутри общин, как семейным делом, нацеленным на получение семейного дохода. Не теряя прав члена общин, они могли при желании сдать или продать свой надел земли, перебраться в город и там превращать ремесло в собственническое занятие на основе товарно-денежных отношений. Сохранять важные права члена родоплеменных отношений, которые позволяли получить право гражданства, переселяющиеся в город ремесленники могли только поддерживая постоянную связь со своими общинами, то есть в небольших государствах, и они были заинтересованы именно в таких государствах. Но и другие представители родоплеменных отношений могли действенно защищать свои семейные интересы в противоборстве с земельной аристократией, ростовщиками и торговцами только тогда, когда были в состоянии развивать социальные политические отношения с членами общин одного или нескольких соседних племён. Это обстоятельство и природные условия юга Балкан, восточного побережья Малой Азии и островов Эгейского моря способствовали становлению, развитию в Древней Греции именно небольших городов-государств, в которых демос мог налаживать межплеменное общественное представительное самоуправление с целью превращения традиций родоплеменной общественной власти в традицию межплеменной полисной общественной власти. По мере накопления опыта становления и осуществления полисной общественной власти демос отбирал у знати главные средства влияния на государственную власть, сокращал необщественные чиновничество и военизированные полицейские отряды, в первую очередь наёмные отряды, и учреждал демократию, как общественное социально-политическое, представительное самоуправление города-государства.

Опираясь на традиции непосредственной связи с опытом противоречий ахейских дворцовых государств, каждая семья в прибрежных ионических городах-государствах, где ремесло получило наибольшее развитие, лучше отстаивала свои интересы собственности, чем это имело место в дорийских городах-государствах. Поэтому в ионических полисах внутренняя борьба между родовыми интересами знати и родоплеменными традициями общественной власти привела к более полной политической победе социально-политической общественной власти, преобразующейся в самую широкую полисную демократию, наиболее ярким примером которой стали Афины. Главной опорой демократии оказались средние имущественные слои полисного гражданства, всадники и зевгиты, а вернее семьи всадников и зевгитов. Именно их хозяйственная деятельность, вследствие семейной собственности и раскрепощения товарно-денежного обмена нацеленная на предприимчивый поиск способов и средств повышения производительности труда. Именно их участие в политической борьбе за выстраивание общественной представительной власти – обеспечили переход древнегреческих полисов к совершенно новому, европейскому интенсивному пути развития, благодаря чему только и стало возможным осваивать малоплодородные, плохо пригодные для осёдлого земледелия территории земной поверхности, начать распространение государственной власти и цивилизационного развития вширь от первых земледельческих цивилизаций.




Глава II. НАРОДНОСТЬ И НАРОД



1. Философский рационализм и экономические интересы народности


Древнейшие государства возникали вследствие естественного выделения из соседних и этнически родственных осёдлых племён надплеменного господствующего класса земельных собственников, который начинал выстраивать общественно-государственную власть, как насилие над родоплеменной общественной властью. Но он выстраивал насилие, считающееся с общинным способом ведения земледелия, с опорой земледельческих общин на традиции родовых и родоплеменных отношений, родовых прав собственности на часть имущества племени. Первые государства становились дворцовыми государствами. Их общественно-государственная власть старалась приспособить родоплеменные общественные отношения, а так же обслуживающие эти отношения языческие культы, которые тысячелетиями помогали племенам выживать в природной борьбе за существование, к дворцово-цивилизационному содержанию государственных отношений. И создаваемые общественно-государственной властью этнические народности состояли из довольно замкнутых общин, не имеющих побудительных причин к налаживанию между собой упорядоченных социальных связей. Внутри же общин складывались устойчивые традиции разделения земледельческого труда, которые позволяли им вести устоявшийся образ существования, близкий к биологическому стайному существованию. Общины оказывались очень жизнестойкими и мало интересовались государственными отношениями за пределами налагаемых на них податей и повинностей. Поэтому при распаде или гибели дворцовых государств созданные общественно-государственной властью народности легко и безболезненно распадались на отдельные общины, а между избавленными от государственного насилия общинами возрождались первобытные родоплеменные отношения.

Интересы власти дворцовых государств первоначально определялись интересами знати к укреплению своего насилия над общинами. Это заставляло жрецов видоизменять языческие родоплеменные культы для лучшего обслуживания общественно-государственных отношений, усложнять эти культы и усложнять с помощью осмысления новых задач и целей государственного развития через обобщения всех накопленных прежде знаний, выделения в них наиболее общих закономерностей, то есть рационально. Так появлялись зачатки рациональной жреческой философии и системных знаний по налаживанию государственного управления. Потребность власти в обосновании смысла существования государства и целей общественно-государственного развития в интересах знати давала жреческой философии толчок к собственному развитию через появление новых понятий и умозрительных средств налаживания смысловой связи между понятиями, благодаря чему совершенствовался разумный анализ действий общественно-государственной власти, улучшались умозрительные оценки последствий от этих действий. Становление философского осмысления государства и мира вело к тому, что общественно-государственная власть в своих устремлениях и действиях вырывалась из полной зависимости от капризов природы и начинала изменять окружающую действительность в направлении сознательной цивилизационной упорядоченности ради наибольшей эксплуатации природных ресурсов через рациональное развитие земледельческих производительных сил и производственных отношений.

Естественное, природное право на насилие со стороны того, кто оказался сильнее, является основой основ всякого эволюционного развития. И народность создавалась естественным правом общественно-государственной власти на насилие над родоплеменной общественной властью со стороны наследственных родовых вождей, которые стали господствующим классом потому, что освящались родоплеменными отношениями на особую роль в управлении общественной собственностью племени и самим племенем. Осёдлые общины дворцовых государств, которые насильственно преобразовывались в народность, слабо взаимодействовали со своей общественно-государственной властью в её развитии, но они поневоле диалектическим образом изменялись вместе с нею. Философское осмысление этих изменений оказывало воздействие на становление государственной языческой религии, способствуя её интеллектуализации, которая выражалась в стремлении жрецов ко всё более широкой систематизации связанных с воззрениями на мир понятий, к иерархии самих понятий. Так, на основаниях интеллектуализации и систематизации понятий, обусловленных целями и задачами укрепления, совершенствования государственной власти, стало возможным системное и ярко образное философское мифотворчество о зарождении и становлении этнической общественно-государственной власти и этнической народности, как неотъемлемой и необходимой, центральной части становления мироздания.

По мере своего эволюционного развития государственная власть превращалась в сложный, с множащимся числом обслуживающих её учреждений организм, и все государственные учреждения стремились из целей борьбы за собственное существование уничтожить родоплеменной сепаратизм. Успешно бороться с родоплеменным сепаратизмом было невозможно без уничтожения влияния родоплеменной общественной власти, без сохранения общественных отношений лишь в той мере, которая была необходима для разделения земледельческого труда. Главной задачей жречества в таких обстоятельствах становилась рационально продуманная и художественно выразительная мифологизация мировоззрения народности, благодаря которому земледельческие общины примирялись бы с государственными отношениями, направленными на искоренение родоплеменной общественной власти ради вовлечения родоплеменных общественных отношений в новые, полностью зависимые от государственной власти социальные отношения. Правовой, духовной и культурной основой родоплеменной общественной власти были родовое общинное и родоплеменное представительное самоуправление, этнические языческие культы, совершаемые жрецами племени. Переход жречества на позиции деятельного соучастия в строительстве государственной власти эволюционно преобразовывал духовную и культурную среду племён в духовную и культурную среду состоящей из земледельческих общин народности, долженствующей беспрекословно подчиняться государственной власти знати.

Быстрый рост дворцовых производительных сил первых земледельческих государств был напрямую связан с тем, что общественно-государственная власть насильно обеспечивала условия для такого разделения труда внутри общин государствообразующей народности и при отношениях с другими государствами, которого нельзя было добиться в родоплеменных отношениях. Упорядочение земледельческих отношений в общинах, государственное жреческое вмешательство в земледелие позволяли получать общинам излишки урожая, которые изымались дворцовой властью в виде податей, используемых для развития дворцового ремесленного производства и товарообмена, как внутри государства, так и с другими государствами и племенами скотоводов кочевников. Организуемый дворцовой властью товарообмен создал условия для окончательного выделения ремесленной деятельности в самостоятельную ветвь производства, а товарообменную деятельность преобразовал в торговое занятие, которое вообще выделил из сферы общественного производства и из непосредственной зависимости от общественных отношений как таковых.

Таким образом, и ремесленное производство и занятие торговлей появляются одновременно с появлением общественно-государственной власти и государствообразующей народности и сосредотачиваются в дворцовых поселениях, где находится общественно-государственная власть. Дворцовое ремесленное производство оказалось зависящим от укрепления общественно-государственной власти, от развития государственных отношений. А торговая деятельность по мере роста производительности общественного труда народности, как в земледелии, так и в дворцовом ремесле, расширяла свои сделки, всё шире выходила на межгосударственную торговлю, заражаясь асоциальным, вне общественным индивидуализмом и космополитизмом. Она всё определённее проявляла заинтересованность в том, чтобы вырваться из зависимости от общественно-государственной власти, подчинить её своим собственным развивающимся интересам получения наибольшей прибыли от торговых и посреднических сделок между государствами. Тем самым она дала возможность биологически выживать тем человеческим индивидуумам, в ком угасало, исчезало архетипическое бессознательное умозрение, кто в догосударственных условиях борьбы за существование был обречён на гибель, на отмирание.

Это стало наиважнейшей вехой в истории развития человечества. Впервые усложнение направляемого государственной властью общественного производства, а с ним и социальных отношений народности стало зависеть от не общественного индивидуализма и личного эгоизма небольшого числа тех, кто профессионально занимался осуществлением торговых сделок с товарной продукцией общественного земледелия и зависящей от земледелия дворцовой ремесленной деятельности. Так зародилось диалектическое единство и противоборство общественного сознания, обуславливающего производство, с одной стороны, и торгового сознания, требующего полных свобод от общественных отношений, – с другой, то есть диалектическое единство и противоборство производительного интереса и торгового интереса. С этого времени зародилось антагонистическое противоборство интереса частной собственности в понимании её торговцами, как собственности особой, полной, абсолютной, над которой не должны иметь никаких прав ни общественная власть, ни государство, и интереса развития общественно-государственной собственности, без которой невозможно развитие общественно-производственных отношений, невозможно никакое общественное и производственное развитие вообще. Представления торговцев о полной частной собственности толкали их бороться за ослабление вмешательства государственной власти в торговые сделки, за ослабление самой государственной власти как таковой. Тогда как усложнение производства обуславливалось усложнением социального взаимодействия участников производственной деятельности и зависело от укрепления государственной власти, усиления её способности отстаивать интересы собственности, связанной с производственной деятельностью, в первую очередь интересы земельной собственности, вмешиваться в права частной собственности, вплоть до их ограничения и подавления.

Представители указанных интересов постепенно включились в борьбу за влияние на государственную власть, на внутреннюю и внешнюю политику государственной власти. Особенно ярко это проявилось с самого начала становления полисных городов-государств Древней Греции с их основанной на семейной собственности интенсивной экономикой, отразилось в ожесточённой борьбе за власть между демократическими силами и олигархическими кругами каждого полиса. Ибо в городах-государствах Древней Греции ремесленная деятельность превратилась в составную часть общественного производства и развивалась только при развитии полисной демократии.



2. Языческий строй


В полисных демократиях, которые сложились на основе развития семейной собственности на земельный надел и(или) ремесленную мастерскую, произошёл переход от экстенсивной общинной экономики к интенсивной семейной экономике. Интенсивные подходы пробудились семейной предприимчивостью при рыночном товарно-денежном обмене, и они стали возможными из-за постепенного расширения способов использования труда рабов, как живых орудий труда, что явилось причиной увеличения производительности труда семьи в общественном производстве полиса и быстром росте среднего уровня жизни членов полисного общества.

Важно подчеркнуть следующие обстоятельства. Во-первых. Насильно вовлечённые в производство рабы не имели самостоятельных интересов в развитии общественного и государственного производства, поэтому не становились неким соучаствующим в производственных отношениях слоем или классом, как это представлялось в социалистических и коммунистических учениях XIX и XX века. Во-вторых. В марксистской теории общественного развития исторический строй Древнего Мира был назван рабовладельческим, что создавало впечатление о главенствующем влиянии рабского труда на хозяйственное и государственное развитие во всех государствах того времени. А поскольку до сих пор это была единственная теория общественного развития, постольку заявленная в ней систематизация исторических эпох оказалась самой распространённой и почти не оспариваемой. Но в действительности, называть первый исторический государственный строй рабовладельческим неверно по существу того, что имело место в Древнем Мире.

В самых первых дворцовых земледельческих цивилизациях труд рабов практически не использовался в земледелии, которое являлось основой производственных отношений. Земледелие дворцовых государств держалось на общинном разделении труда податных осёдлых племён, и при таком разделении труда сохранялись этнические традиции родоплеменных отношений, общинная этническая этика и мораль, которые унаследовали дух родоплеменного общинного неприятия чужаков. Труд пленённых или купленных рабов использовался дворцовой государственной властью господствующей знати главным образом для решения государственных задач: временами надобность в нём была большей, временами – меньшей; но он не определял содержание хозяйственных отношений земледельческих цивилизаций. Даже в Древней Греции, где в демократических полисах впервые началось широкое вовлечение рабов в семейное производство, в целом ряде хозяйственно отсталых, по преимуществу сельских, земледельческих городов-государств рабовладение не получило распространения. К примеру, в самом крупном городе-государстве Древней Греции, могущественной Спарте, илоты, на которых держалось земледелие, не были рабами. Они были завоеванным спартанцами местным населением, насильно превращённым в крепостных крестьян на уделах, которые предоставлялись государственной властью профессиональным воинам-спартиатам и их семьям, то есть тем, из кого в основном и состояло спартанское общество. Государственные и производственные отношения в Спарте скорее можно определить, как древний удельно-крепостнический общественно-государственный феодализм, а положение спартанцев было похожим на положение служилого сословия.

И разве рабство исчезло по всему миру в историческую эпоху, называемую в марксизме эпохой феодального строя? Нет. В исламском мире, который оказался неспособным на научное и техническое развитие, первобытное рабство, торговля рабами были широко распространены вплоть до настоящего времени, и если исламское рабовладение отступало, то всегда только под военно-политическим давлением христианского мира. Но даже и в западном христианском мире официальное рабовладение, узаконенный захват представителей диких варварских племён, превращение их в семейных рабов, торговля рабами и использование труда рабов на плантациях в заморских колониях широко практиковались вплоть до середины 19-го века. А точнее, до окончания Гражданской войны Севера и Юга в Соединённых штатах Америки. И что самое интересное, англосаксы практиковали узаконенное использование труда рабов уже в условиях господства меркантильного капитализма, в течение трёх столетий после Английской буржуазной революции, с которой, согласно марксизму, началось исчисление Нового Времени, времени становления мирового капитализма.

Так что ж, действительно, объединяло все государства Древнего Мира? Вовсе не рабовладение. Сущность государств Древнего Мира была в том, что они обосновывались языческим мировоззрением, на основе которого складывались народнические социально-общественные отношения. Именно народническое бытиё, при насилии государственной власти развивающееся на языческом мировосприятии с его культом местных богов, мифов и интересов, было главной отличительной особенностью первых государств и цивилизаций, главным стержнем государственных отношений, на основе которого уже и выстраивались общественные производственные отношения. Поэтому общественно-государственный строй древности правильнее определить, как народнический языческий строй. Развитие же языческого строя обуславливалось развитием языческой государственной власти и государствообразующих народностей, а не подъёмом, расцветом и упадком рабовладения.

Само рабовладение и труд рабов появились и стали использоваться ещё в догосударственных родоплеменных обществах. В первобытнообщинных племенах общественная власть заставляла пленных из других племён, главным образом женщин и их детей, выполнять ту работу, которой менее всего были склонны заниматься члены родоплеменного общества, прошедшие посвящение в те или иные роли в общественном разделении труда. Однако рабский труд, труд не членов племени никак не способствовал развитию общественных по своей сути производительных сил и производственных отношений, первобытнообщинные рабы никак не участвовали в процессе исторического развития родоплеменных обществ.

Общественно-государственная власть после своего возникновения перевела на качественно новый уровень использование рабского труда бесправных инородцев. Но, как и в первобытных обществах, их труд не влиял на совершенствование производительности труда в основных, общественных видах деятельности. Ибо рост производительности труда обеспечивался лишь за счёт усложнения организации разделения и специализации общинных производственных отношений государствообразующей народности. К примеру, земледелием, то есть главным видом производственной деятельности в Древнем Египте, занимались отнюдь не рабы, а собственно египтяне и те племена, которые были покорены и приучены к общинному земледелию египетской государственной властью. Как отмечалось выше, вырванных из родоплеменных отношений рабов в Древнем Египте использовали для обслуживания интересов государственной власти знати, главным образом в строительстве культовых сооружений, в рытье каналов и тому подобных работах. То же самое происходило и в других древних земледельческих государствах.

Языческий строй Древнего Мира позволил освоить земельные пространства вдоль долин разливных рек под устойчивое земледелие и построить на основе избыточного производства, которое достигалось в упорядочиваемом государственной властью землепользовании, несколько самобытных цивилизаций. Эти цивилизации достигали уровня запросов и потребностей, которые можно было удовлетворить единственно расширением влияния государственной власти на соседние территории, налаживанием торговли. В конечном итоге древние цивилизации приходили в соприкосновение, что вызывало рост их взаимного военно-стратегического противоборства. А при таком соприкосновении и противоборстве чётко обозначились два самостоятельных направления цивилизационного развития.

С одной стороны, древнейшими, самыми первыми цивилизациями являлись дворцовые державы Азии и Северной Африки, которые сложились в долинах разливных рек в условиях жаркого климата с обилием солнечных дней. Производство в них основывалось на поливном земледелии, а производственные отношения выстраивались на общинном разделении труда и при общинном землепользовании, которое устанавливалось, упорядочивалось и обеспечивалось государственной властью господствующего класса знати посредством разветвлённых учреждений многочисленных чиновников. С достижением предела возможностей развивать производительность труда в общинном земледелии эти цивилизации достигали предела своего цивилизационного развития и погружались в застойное существование, которое могло длиться века и тысячелетия.

С другой стороны, много позже появилась полисная цивилизация Древней Греции, коренным образом отличающаяся от вышеуказанных земледельческих цивилизаций.

В древнегреческих полисах государственная власть складывалась в 8-7 веках до н.э. Как и в любых других государствах Древнего Мира, её главной задачей была борьба с родоплеменными общественными отношениями, с родоплеменной общественной властью, явно или неявно противодействующей становлению государственных отношений. Однако отличительной особенностью Древней Греции было то, что полисная государственная власть создавалась под определяющим воздействием товарно-денежных отношений, которые из-за растущего значения торговли с земледельческими цивилизациями Передней Азии и Египта быстро развивались в полисах уже с 7 века до н.э. Контроль над торговлей сосредотачивался в руках родовой знати, и наибольшие средства существования знать могла получать уже не через общественное разделение труда, не через участие в общественно-производственных отношениях, а посредством получения наибольшей выручки, наибольшего навара от соучастия в торговых сделках, сосредоточения в своих руках основных денежных средств, денежных потоков. Так родовая знать полисов неуклонно отчуждалась от родоплеменных общественных отношений, чего не было в земледельческих цивилизациях, а потому она создавала полисную государственную власть, с предельной определённостью направленную на всеохватное подавление своих сородичей, на полное разрушение традиций этнических родоплеменных и общинных отношений, родоплеменного и общинного взаимодействия. А основным средством борьбы полисной государственной власти с традициями родоплеменной общественной власти стало раскрепощение и углубление интересов семейной частной собственности. Поэтому в полисах институт частной собственности утверждался с неуклонной определённостью, с сознательной целеустремлённостью. Для этого в полисах знатью совершалась кодификация традиционного, неписанного права родоплеменных обществ, отталкиваясь от которой насаждался закон о защите частной собственности. За посягательства на право частной собственности вводилась смертная казнь, что должно было защитить частную собственность от коллективистских обычаев родового строя, родоплеменных общественных отношений, нанести серьёзный удар по традициям таких отношений.

Родовая знать каждого полиса имела разные возможности участвовать и соучаствовать в морской торговле с земледельческими цивилизациями Египта, Передней Азии, Крита. Наименьшие возможности были у родовой знати полисов, не имеющих выходов к морю, а наибольшие – у знати прибрежных полисов. Из-за этого складывалось широкое разнообразие степени отчуждения родовой знати от общественно-производственных земледельческих интересов, и соответственно, появлялись разнообразные виды полисной государственной власти и рабовладения. Самым ярким проявлением этого разнообразия стали полярно противоположные устройства государственной власти и государственных отношений в Спарте и Афинах, крупнейших полисах Древней Греции. Спарта являла собой пример слабо вовлечённого в морскую торговлю земледельческого полиса. Законы Ликурга, принятые для снятия напряжения противоречий между родами знатью и соплеменниками, навязали государственным отношениям Спарты огромное влияние традиций родоплеменного и общинного равноправия, общественных прав собственности. В Спарте стало складываться военизированное, устойчивое народническое «общество равных». Тогда как Афины предстали примером ведущего широкую морскую торговлю полиса Древней Греции, в котором имущественное расслоение частных семейных собственников привело к становлению народнического демократического общества.

Вначале законы о защите частной собственности, которые принимались в полисах, были выгодны в первую очередь родовой знати и ростовщикам, связанным с морской торговлей. Ибо они позволили с помощью всех учреждений государственной власти защищать сосредоточение в руках родовой знати и ростовщиков наибольшей части торговых сделок, спекулятивно взвинчивать цены на заморские товары. На торговые доходы родовая знать и ростовщики с помощью тех же законов о частной собственности скупали землю, которая прежде находилась в общинном ведении, и обращали сородичей в должников, закабаляли их, принуждали к долговому рабству. Именно таким образом в Афинах после принятия закона о частной собственности сложилось и узаконилось паразитическое олигархическое правление, то есть власть богатых семей, чьи состояния делались на спекуляции заморскими товарами и ростовщичестве, а использовались не на развитие производства, а на получение развлечений, всё более изощрённых и разнузданных. Противоречия между олигархами и остальным населением полиса быстро достигали такой остроты, что грозили вылиться в кровавые столкновения. Пример Афин показывает, как разрешались эти противоречия, заложившие основы европейской цивилизации. Солон, избранный правителем Афин с неограниченными полномочиями в 594 году до н.э., законодательно запретил долговую кабалу, долговое рабство граждан полиса и ввёл представительное самоуправление. А при опоре на представительное самоуправление ограничил верхний предел земельной собственности и распределил изымаемые у олигархов излишки земли между неимущими и малоимущими.

Солон стремился добиться ослабления внутренних противоречий через хозяйственное процветание родного полиса, через поворот интересов афинян к хозяйственной деятельности, к подъёму ремесленного и сельского производства, к обслуживающей их торговле. Для превращения представительного самоуправления в средство достижения своих целей он разделил всех, кто получал афинское гражданство, на четыре имущественных разряда, – каждый с собственными правами и обязанностями, – и создал законодательные условия для быстрого развития хозяйства и торговли. Его политической целью стало стремление увеличивать численность и значение в Народном представительном собрании представителей средних имущественных разрядов: всадников и зевгитов, то есть разрядов средних и мелких собственников, как раз их сделать противовесом олигархической знати и финансовым ростовщикам. Именно повышение экономической роли средних имущественных слоёв гражданства должно было, по мнению Солона, повысить их политическую роль, превратить в опору Народного собрания, в главное условие достижения устойчивости государственных отношений и быстрого процветания Афин. Такое устроительство государственного самоуправления, то есть представительно-политическую диктатуру средних разрядов имущественных собственников, он назвал демократией. При этом только связанная с производственными интересами родовая аристократия сохраняла определённое общественное значение, определённое влияние на власть через свои советы старейшин. Ибо она оставалась хранительницей традиций государственной власти, мифов о её историческом зарождении именно знатью.

Законодательные реформы Солона были реформами, осуществляемыми посредством кодифицированных законов. Нацеленные на отмену долгового рабства граждан полиса, на расширение относительной численности мелких и средних собственников, на установление такими собственниками своей политической диктатуры эти реформы вынуждали всех искать замену долговой кабале в рабовладении. Сначала крупных собственников, олигархов, а за ними и остальных собственников полиса. Поэтому идея построения демократии оказывалась зависящей от устойчивого притока бесправных рабов, от поиска рабов внутри полиса и во внешнем мире. Она толкала Народное собрание афинских граждан ужесточать законодательные условия для получения гражданства, переосмысливать значение войн, которые начинали рассматриваться, как способ захвата пленных и превращения их в рабов для обслуживания экономики. Иначе говоря, демократия выстраивалась только на двойной этике и морали замкнутого в своём самосознании полисного общества, рассматривающего остальной мир, как средство для достижения внутреннего процветания и снятия внутренних противоречий. Этим демократия принципиально отличалась от способных к замкнутому, без связей с остальным миром существованию земледельческих цивилизаций.

Революция Солона заложила конституционные основы демократии, однако сама по себе не могла быстро создать значительные слои мелких и средних собственников, объединить их ясным пониманием своих интересов, взрастить в их среде политические партии, способные, как выкорчевывать традиции родоплеменных отношений, так и подчинять олигархические семьи своей политической воле. Иначе говоря, революция Солона сама по себе не решала задачу достижения устойчивости государственных отношений, ослабления противоречий между олигархами и остальным населением полиса. Нужен был переходный исторический период, в течение которого взращивались бы средние имущественные слои граждан, постепенно преобразовывались в политический средний класс и вдохновлялись стремлением к классовому политическому господству. Таким периодом стала тирания Писистрата. Писистрат опирался на чиновные учреждения и наёмные военные отряды, лично преданные ему, как тирану; при их поддержке он полностью подчинил Народное собрание, превратил его в формальное учреждение при исполнительной власти никому не подотчётного правителя.

Главным смыслом деятельности тирана Писистрата было не проведение социальных и экономических реформ, не выстраивание демократии, а обеспечение прочности своей личной власти и тех групп и знатных родов, которые его поддерживали. С одной стороны, он поощрял занятия ремеслом и торговлей, производство на экспорт. Но с другой стороны, не позволял растущим в численности слоям мелких и средних собственников участвовать в политике, и не ущемлял материальные интересы олигархической знати. Хотя Писистрат отобрал земельные владения своих знатных и богатых противников, часть таких земель раздал беднякам, однако большинство знатных родов сохранили свои богатства и получили возможности их преумножать при условии готовности поступиться своим влиянием на власть в его пользу. Устойчивость власти Писистрата достигалась, как произволом наёмных чиновничьих и военно-полицейских учреждений, так и опорой на традиционные общинные настроения в среде бедняков, неимущих фетов, которые противопоставлялись и олигархической знати, и слоям всадников и зевгитов, то есть слоям мелкого и среднего имущественного гражданства, но сами по себе не могли бороться за власть.

За десятилетия тирании Писистрата происходила смена поколений, а с ней изменялись мотивы поведения всех слоёв населения Афинского полиса. С одной стороны, чиновничья и силовая власть полностью разлогалась связями с олигархами, олигархическими интересами, а с другой стороны, выросли поколения молодых граждан Афин, которые в значительной мере оторвались от традиций родоплеменных отношений, от свойственной таким отношениям общинно-коллективистской этики и морали. Молодые поколения уже вдохновляло стремление любой ценой стать мелкими и средними собственниками, получать средства для потребительского образа жизни, в том числе посредством использования труда рабов. Как раз они восстали против тирании сыновей Писистрата, политически объединились вокруг их непримиримого противника Клисфена. Молодые поколения афинян увидели в Клисфене своего вождя. Они наделили его диктаторскими полномочиями для ведения гражданской войны против олигархов, представителей чиновных и военных учреждений и покорных им старших поколений, носителей пережитков общинно-коллективистского сознания, и уже через Клисфена захватывали и перераспределяли олигархическую собственность и установили военизированную демократию, опирающуюся на гражданское ополченческое самоуправление. Последующие реформы Клисфена окончательно уничтожали остатки коллективистского сознания родоплеменных отношений и ускорили появление корпоративного патриотического общественного сознания средних имущественных слоёв на основе двойной этики и морали, которая позволяла завершить поворот экономики к интенсивному развитию, основывающемуся на самой широкой возможности проявлять частную предприимчивость и использовать труд рабов-иноплеменников. Таким образом, политическая и законодательная деятельность Клисфена завершила преобразования, начатые реформами Солона, резко, в разы сократила численность чиновных и военно-полицейских учреждений, понизила их значение для устойчивости государственной власти, и Афины предстали государством с общественно-политической властью в её понимании средними имущественными слоями, то есть с полисной демократией.

Именно представления о семейной собственности в пределах господства общественных представительно-политических государственных отношений, которые отталкивались от традиций родоплеменных общественных отношений с представительным самоуправлением родовых старейшин, позволили торговым полисным государствам запустить городское производство, как самостоятельный вид общественного хозяйствования. Вначале городское производство торговых полисов призвано было научиться воспроизводить бронзу, железо, орудия труда и войны из них, лишь отталкиваясь от навыков их производства в земледельческих цивилизациях. Причина налаживать собственное городское производство была очень серьёзная, от решения данной задачи зависела способность полисных государств развиваться. Только широкое использование бронзовых, но особенно железных орудий создавало условия для устойчивого земледелия во много худших природных и климатических условиях, чем условия, в которых появлялись самые первые земледельческие государства. Но привозных изделий было мало, они оказывались очень дорогими, как из-за стремления торговцев получать наибольший спекулятивный навар, так и вследствие надбавки в цене за риски морских перевозок, опасных из-за пиратов, штормов. Поэтому спрос на городские изделия устойчиво возрастал, и возрастал настолько, что его не могла удовлетворить морская торговля.

Благодаря полисному политическому самоуправлению в городском производстве оказалось возможным многократно повышать производительность семейного труда за счёт углубления общественного разделения обязанностей и рабовладения, следствием чего стало раскрепощение сознательной творческой самодеятельности множества семей в поиске способов увеличения средств существования, а именно в изобретении, в разработке и использовании высокопроизводительных орудий труда и войны. Именно в греческих полисах произошёл быстрый и всеохватный переход от эпохи бронзовых орудий к эпохе железных орудий, а так же к совершенно новому способу получения энергии, – из древесного угля. Железные орудия труда и использование древесного угля, которое собственно и позволило работать с железом, дали древним грекам средства начать цивилизационное освоение юга Балкан, средиземноморского побережья Передней Азии и западной Европы и Причерноморья. И больше того, – разработать традиции цивилизационного освоения территорий Земли, неблагоприятных для земледелия и проживания человека. Данные традиции в конечном итоге сделали древнегреческую цивилизацию родоначальницей особого, европейского пути цивилизационного развития.

В торговых полисах природные традиции родоплеменного самоуправления постепенно преобразовывались в цивилизационные традиции политического самоуправления средних имущественных слоёв граждан. Политическое преобразование родоплеменных архетипических отношений в полисные социально-этнические общественные отношения демоса-народности, которое произошло в полисах Древней Греции, стало новой ступенью в эволюционном развитии общественных отношений, в их существенном расширении и усложнении. Его суть выразилась в использовании личных мотиваций поведения каждого наделённого политическими правами члена демоса-народности для ведения напряжённой борьбы за существование всего полисного сообщества в условиях государственных, социальных отношений, а так же для выстраивания государственной власти, как представительного самоуправления, создающего представительное государственное насилие. При таких государственных этнократических социальных отношениях каждый, у кого были соответствующие природные задатки, на основе семейной собственности брался за изобретение и использование совершенно новых способов и орудий труда и привлечение рабов в качество семейных живых орудий труда. Это создало предпосылки для многократного увеличения производительности семейного и совокупного общественного труда и творческого развития совершенно новой цивилизационной культуры, как общественно-политической культуры средних имущественных слоёв гражданства. У средних имущественных слоёв граждан полиса росла потребность в точных знаниях, в классификации знаний, в науках и городском общественном искусстве, нарастал рационализм обоснования личных и семейных интересов, следствием чего оказалось неуклонное оттеснение жрецов, а затем и религиозного мистицизма на окраину непосредственных жизненных забот и интересов. Этими особенностями общественные и духовные отношения демоса-народности отрывались от традиций застылых кастовых народнических отношений и жреческой культуры земледельческих цивилизаций.

В городах-государствах Древней Греции трудовая деятельность гражданского сообщества упорядочивалась полисной государственной властью, которая была в той или иной мере представительно-политической, развилась из традиций родоплеменной общественной власти при её диалектическом отрицании у двух или нескольких соседних осёдлых племён, первоначально насильно объединённых государственной властью знати. Совершенствование труда и рост производства в каждом полисе определялись тем, как в нём развивались этнические общественные отношения демоса, выстраиваемые на основе разумных выводов о политических способах защиты и продвижения рациональных интересов большинства семейных собственников гражданского сообщества. Направленность же интересов определялась природными побуждениями получать наибольшие средства для текущего жизнеобеспечения и подчинять личную борьбу за существование общественной борьбе за продолжение рода в текущих обстоятельствах. Именно текущие интересы имущественных собственников оказывали наибольшее воздействие на представительное самоуправление и на представительную государственную власть. А поскольку текущие интересы непрерывно изменялись, постольку государственная власть вынуждалась подстраиваться под них, – это, с одной стороны, вызывало быстрое развитие всех сторон хозяйственных и государственных отношений, но с другой стороны, не позволяло иметь долгосрочную и устойчивую государственную и социальную политику. Непрерывное изменение политического семейного взаимодействия в соответствии с постоянно меняющимися обстоятельствами было схожим с поведением животных в стае, в известном смысле являлось антитезисом выстраиванию устойчивых и системных первобытнообщинных отношений шаманами, а затем жрецами. Жрецы в полисных городах-государствах неуклонно теряли значение духовных вождей гражданского сообщества, они постепенно вытеснялись из влияния на власть рационально обосновывающими цели и задачи власти ситуационными политиками, “стайными вожаками”, наиболее пригодными именно в данном положении дел к руководству согражданами, и жрецам оставалась лишь роль служителей культов и религиозных мероприятий.

Гражданство и политические права в полисах вначале и вплоть до расцвета полисной цивилизации были близкородственно этническими, что только и обеспечивало устойчивость государственных отношений. Ибо согласование интересов разных слоёв граждан происходило лишь вследствие поддержания духа наследования этнических архетипических бессознательных побуждений к общественному распределению обязанностей и общественному разделению труда. Как только дух наследования этнического бессознательного умозрения начинал размываться, в полисах наступали времена хозяйственного упадка, смут, угрожающих представительным устоям, представительному политическому самоуправлению. Поэтому предоставление полисного гражданства во всех полисах находилось под бдительным надзором, как самого демоса, так и избираемых им руководителей государственной власти. Если дух демократического согласования интересов разных слоёв гражданства слабел и, как следствие проявлялись признаки хозяйственного упадка, ведущего к массовому обнищанию и смутам, то осуществлялись этнические чистки, призванные укрепить общественное самоуправление. Такую чистку, к примеру, пережили Афины в эпоху своего наивысшего расцвета, в “золотой век” Перикла, когда они, возглавляя могущественный морской союз полисов восточного средиземноморья и Передней Азии, были Афинской державой, и им были необходимы внутренние сплочённость и общественное единство для удержания своего державного положения.

Польза от семейного и государственного рабовладения в древнегреческих городах-государствах была следствием высокого духа этнического общественного единства демоса. Только этническое гражданское единство позволяло полностью раскрепощать общественное самоуправление граждан полиса без опасений: не сдержать восстаний рабов или илотов. Экономическое развитие полиса зависело не от количества используемых в производстве и иной деятельности рабов, а от способности демоса сплочённо держать в подчинении всю среду лишенных личных свобод рабов и лично свободных не граждан, метеков, заставлять их делать то, что нужно этническому демосу.

Угрозы демократии, которая раскрепощала личную и семейную предприимчивость демоса, первоначально поддерживала его высокую общественную мораль и нравственность, сплочённость в использовании государственной власти при незначительной численности подконтрольных представительному собранию чиновников, исходили главным образом от двух обстоятельств.

Во-первых, демократия была нацелена на быстрый рост городского товарного производства посредством раскрепощения рыночного капитализма, который зародился и стал складываться в некоторых полисах Древней Греции, в первую очередь в Коринфе и в Афинах, в торговых городах побережья Передней Азии и островов Эгейского моря. А непрерывно растущее товарное производство требовало расширения рынков сбыта, подталкивало развитие средств и способов осуществления торговли, рыночных и товарно-денежных отношений, вызывало появление ссудного капитала, побуждало к усложнению и разнообразию общения с внешним для полиса миром. Торговые сделки с другими полисами и дворцовыми земледельческими государствами, с варварскими племенами создавали у растущих в численности торговцев интересы, отличающиеся от интересов занятых в производстве членов полиса. Для торговцев было выгоднее закупать ремесленные и иные товары в других полисах или странах, если они там оказывались дешевле и лучше изготовлены, ввозить их для продажи в свой полис, тем самым подрывая местное производство данных товаров ради собственного обогащения. С одной стороны, это способствовало становлению межполисного разделения труда, специализации каждого полиса в некоторых видах производственной деятельности, повышению производительности труда в наиболее развитых из демократических полисов. Но с другой стороны, ставило торговцев и ростовщиков в особое положение, из-за чего контролировать их посредством политических учреждений полисов оказывалось всё сложнее и сложнее.

По мере становления в торговых полисах рыночного капитализма нарастало перераспределение денежных и иных средств и собственности от занятых в производстве членов гражданского сообщества к торговцам и тем, кто давал им ростовщические ссуды для осуществления оптовых сделок и доставки грузов. Как свидетельствуют источники того времени, проценты на ссуды для внешней торговой деятельности, требующей: постройки или взятия в аренду кораблей, найма грузчиков, матросов, военной охраны, страхования рисков, - были самыми высокими, достигали 30%, то есть давали удачливым ростовщикам очень большие доходы. Предоставлять значительные ссуды в рост, по-прежнему, могли главным образом родовая знать и богатые ростовщики. Поэтому большинству граждан полисов приходилось смиряться с необходимостью сосуществования с олигархами, несмотря на их асоциальные, необщественные интересы. Это сосуществование порождало главное внутриполитическое противоречие, которое во многом определяло развитие полисов сначала к процветанию, а затем упадку.

В стаях животных порой рождаются особи с мутационными поражениями стайного поведения, что является необходимым условием для создания разнообразия способов продолжения жизни в случае непредсказуемых изменений природных и климатических обстоятельств, для эволюции животного мира как такового. В борьбе за существование стаи они обречены на отмирание, ибо не способны участвовать в эволюционном и революционном развитии вида, его стайных отношений. Такие особи с мутационными поражениями архетипического бессознательного умозрения рождаются и в этнической среде людей. У них оказывается ослабленным или атрофированным общественное мировосприятие, способность встраиваться в общественное разделение труда, и мотивацию их поступков, поведения определяет инстинкт личного самосохранения, личной борьбы за существование. В первобытных обществах они отмирали. Однако с возникновением государств и зарождением в цивилизациях Древнего мира торговли, с повышением её значения для развития товарного производства появились условия для их выживания и размножения, несмотря на то, что они не проявляли бессознательной потребности найти себя в общественных отношениях и даже противопоставляли себя обществу и государственной власти. Их выживание полностью определялось и определяется той деятельностью, которая не связана с общественными производственными отношениями, то есть со спекулятивной коммерцией, ростовщичеством. И лишь при гибели государств и цивилизаций, когда в первую очередь распадается и сходит на нет торговля, а с ней и ростовщичество, они первыми вымирают, как тупиковые ветви эволюционного развития человечества. При подъёме же товарно-денежных отношений эти особи накапливаются, обособляются, превращаются в особую, противообщественную часть населения, в паразитов на обусловленном общественными отношениями производстве. Наиболее ярко эта их противообщественная роль проявляется у олигархов, у тех, кто делает самые крупные спекулятивно-коммерческие, ростовщические состояния любыми путями и любыми средствами, не считаясь ни с кем и ни с чем.

В древнегреческих полисах неуклонно росло недоверие между расширяющими торговые, финансовые сделки коммерческими спекулянтами, олигархами и членами гражданского сообщества, семьями ремесленников и земледельцев, и это недоверие с течением времени превращалось в непримиримую политическую враждебность. История полисов не знала исключений из такого правила. Проявлялась данная враждебность в смутах и в кровопролитной борьбе за государственную власть. В полисах устанавливалось либо олигархическое правление, беспощадно подавлявшее общественную политическую, в том числе и демократическую оппозицию. Либо побеждали общественные политические, демократические силы, которые при необходимости расправлялось с наиболее одиозными олигархами, остальных жёстко подчиняли общественному политическому надзору, а после изъятия значительной доли богатств на общественные нужды, облагали общественными повинностями и требованиями уничтожения долговых расписок членов полиса. Сама политическая общественная власть полисов сложилась вследствие роста противоречий между участниками общественных производственных отношений и олигархами, из-за их ожесточённого политического, диалектически взаимозависимого противоборства, наглядно являющего пример единства и непримиримой борьбы противоположностей.

В основе столь антагонистических внутренних противоречий между олигархами и политическим полисным сообществом лежало развивающееся противоречие между производственными интересами подавляющего большинства демоса и спекулятивно-коммерческими интересами, наиболее определённо выраженными в среде олигархов. В политике демократическое сообщество вдохновлялось полисным патриотизмом. Тогда как олигархи всегда готовы были к предательству патриотических настроений демоса и к опоре на наёмные вооружённые отряды, на чиновно-полицейский произвол, на внешние государства и силы, лишь бы превращать государственную власть в средство обслуживания, защиты и продвижения своих асоциальных спекулятивно-коммерческих интересов, дающих им средства для личной борьбы за биологическое выживание. Среди олигархов и зародилось космополитическое мировосприятие, как объединяющее их для борьбы за государственную власть, политически оправдывающее такую борьбу. Власть олигархов всегда была шаткой, так как коммерцией, торговлей и ростовщичеством, могли жить только несколько процентов от общего числа граждан полиса, и это меньшинство было единственной средой, которая поддерживала олигархическое правление. Поэтому олигархические силы всегда стремилась предельно ослаблять значение представительных собраний и укреплять чиновно-полицейские учреждения власти, стараясь набирать в них всевозможных наёмников.

Полисное производство нуждалось во внешних рынках сбыта товаров и завоза сырья, оно не могло развиваться без широкой торговли, в том числе без двигающих торговлю крупных торговцев и ростовщиков заимодавцев. И в политической экономии вопрос стоял следующим образом. Для успешного развития экономики полиса нужно было посредством демократии жёстко подчинить интересы коммерции интересам ремесленного и сельскохозяйственного производства. Что и происходило там, где условия и географическое положение способствовали подъёму городских производственных интересов. Но победа демократии в полисе не означала окончательного разрешения противоречия между демосом и олигархами. Рост средств и возможностей осуществления торговли позволял олигархам увеличивать свою собственность за пределами полиса, превращаться в посредников в торговле между полисами, с другими государствами и племенами. Рост экономического развития полиса делал олигархов всё менее зависимыми от торговых сделок в этом полисе, и демократическому сообществу отдельно взятого полиса, даже очень крупного, каким были Афины, подчинять их интересы своим производственным интересам становилось всё сложнее.

Второй угрозой демократии были сами основы повышения интенсивности хозяйственной деятельности. Интенсивным производство становилось не только из-за совершенствования орудий труда, ибо орудия труда становились таковыми, когда появлялся источник внешней энергии, а им выступал главным образом человек. Поэтому рост производства зависел от расширения использования рабов как живых орудий труда, имеющих биологический источник движущей ими энергии, позволяющей пользоваться неживыми орудиями труда для той или иной деятельности, – в том числе военной, через использование рабов на морских судах. Однако один раб не мог делать больше того, что дано человеку природой, и энергетическая отдача от одного раба была ограниченной. Чтобы непрерывно наращивать объёмы своего производства, хозяину необходимо было увеличивать численность занятых в производстве рабов. Польза же от увеличения численности рабов в полисе имела свои пределы. При росте их численности возрастали сложности сохранения над ними действенного надзора со стороны демократического сообщества, что несло опасности массового неповиновения со стороны рабов, способного расшатать основания полисного хозяйства и устойчивость власти. Выход из указанного противоречия был таков. Во-первых, увеличение производства за счёт расширения рабского труда в одних, самых успешно действующих, самых капиталистически прибыльных семейных хозяйствах должно было происходить при сокращении рабовладения в других. Во-вторых, для укрепления государственной власти, для её устойчивости необходимо было расширять учреждения военного и чиновно-полицейского управления, наделять их всё большими правами, призванными защищать в первую очередь самых успешных семейных собственников, имеющих наибольшее число рабов. Однако соответствующее развитие событий подрывало дух единства сообщества, его способность сообща удерживать максимальное число рабов в повиновении и оказывать политическое противодействие выразителям спекулятивно-коммерческих интересов, олигархам. Самые богатые граждане получали средства для расширения личного потребления, тогда как беднеющие, теряющие собственность сограждане не могли содержать семьи. И то, и другое влекло за собой падение рождаемости, рост индивидуализма, разложение социальных общественных связей.

Уже накануне греко-персидских войн успешное экономическое развитие демократических полисов за предшествующие столетия привело к тому, что угрозы демократии со стороны олигархов и рабов возросли, и борьба этих полисов за своё политическое и экономическое будущее побуждала их к созданию союзов для защиты демократической власти в каждом из них. Союзы демократических полисов должны были обобщать возможности укрепления рабовладения, но главное, противостоять росту самостоятельного влияния олигархов, чтобы защитить господство производственных интересов, которыми жило большинство, над коммерческими интересами меньшинства. Этому способствовала и приобретающая вполне определённые цели политика Пелопонесского союза земледельческих городов-государств со слабо развитым ремесленным товарным производством, союза, возглавляемого могущественной Спартой, которая стремилась везде насадить и поддерживать выгодные и покорные ей олигархические режимы, готовые нанимать спартанцев для подавления внутреннего сопротивления полисных сообществ. После победы над персами, изгнании их из Европы и прибрежных греческих государств Передней Азии, развернулось военное противоборство демократических Афин и земледельческой Спарты за гегемонию в Древней Греции. Это противоборство требовало огромных средств, которых не было у хозяйственно слаборазвитой Спарты, и родовая знать в Спарте волей-неволей стала непрерывно углублять связи с олигархами других полисов, а, беря у них займы, сама заражалась олигархическими интересами. В отсутствии же внутренних средних имущественных слоёв городских собственников олигархические интересы поощрения безмерного потребления разложили общественную социальную этику и мораль спартанской знати и всех спартанцев быстрее и основательнее, чем имело место в Афинах и других полисах с традициями демократического самоуправления.

Греко-персидские войны V—IV веков до н.э. ускорили становление устойчивого союза демократических полисов, а именно Афинского морского союза. Во всех покорённых полисах персы свергали демократов, распускали представительные собрания и приводили к власти олигархов, как своих пособников. Чтобы уничтожить в демократических, хозяйственно развитых полисах условия для политической победы олигархов и их сторонников, приходилось укреплять межполисное военно-политическое взаимодействие. Однако с течением времени Афинский морской союз обнажил новые противоречия в демократическом устройстве власти и способе хозяйствования. В Афинском союзе продолжилось сосредоточение собственности и рабов у одних граждан за счёт уменьшения владеющих собственностью и рабами других граждан, и Афины принялись навязывать своим союзникам условия, при которых перераспределение собственности и рабов совершалось в пользу афинян.

Афинский морской союз подавил олигархическое сопротивление в объединяемых им полисах, но не смог разрешить противоречия, связанные с исчерпанием возможностей роста производства на основе рабовладения в условиях этнократической демократии. Возрастание производства за счёт увеличения численности рабов происходило главным образом в самом могущественном полисе союза, Афинах, и по мере того, как этот город-государство подчинял всех остальных участников союза своим интересам, заставлял обслуживать эти интересы. Преодоление кризиса производства в Афинах было вызвано использованием огромных денежных средств общей кассы союза на изготовление оружия и строительство флота, на общую милитаризацию экономики, на расширение учреждений государственного управления и увеличение численности чиновников, военных сил, на военные действия. Из общей казны финансировались строительство в Афинах союзных зданий, ширились расходы на содержание учреждений военного, политического и хозяйственного управления союзом. По сути Афины превращались могущественную военно-морскую державу, которая стала рассматривать союзников, как покорных её воле пособников в разрешении её внутренних проблем. Поскольку за десятилетия тяжелейших войн значительная часть афинян из сферы экономики перемещалась в хорошо оплачиваемую постоянную службу в военные соединения, восполняла военные потери, постольку остальные граждане могли увеличивать семейное производство вовлечением в него захваченных в войнах рабов, которые стали дёшевы. К тому же военное могущество Афин, милитаризация общественного сознания позволяли существенно уменьшить соотношение граждан к не гражданам и рабам. Численность метеков и рабов в Афинах заметно выросла относительно численности граждан, что так же способствовало увеличению рабов в семейных хозяйствах и вызвало процветание этого города-государства.

Однако процветание Афин за счёт союзных средств, за счёт своего господствующего положения среди союзников породило недовольство в остальных полисах союза, делающих большие взносы в общую казну. Ибо у большинства членов союза быстро исчерпались источники экономического подъёма, которые сложились вследствие устойчивого мира между демократическими полисами и ставшей относительно безопасной морской торговли. Оказывалось, – способ выхода из экономического застоя посредством союзного федерализма демократических городов-государств, доказал свою несостоятельность. За военно-политическим поражением Афин в Пелопонесской войне, за разгромом и разграблением этого богатейшего города Спартой, навязанные спартиатами победителями олигархические режимы в поверженных демократических государствах развалили Афинский морской союз, и у подавляющего большинства входивших в него полисов не было причин бороться за его возрождение.

Поражение в Пелопонесской войне стало для Афин хозяйственной катастрофой, от которой они так и не смогли оправиться. В новых обстоятельствах множество метеков и рабов оказалось опасным бременем, ими нельзя было управлять, поэтому значительную их часть изгоняли и распродавали за пределы Афин, что повлекло за собой упадок семейного производства. При многократном уменьшении военного строительства невозможно было больше содержать оплачиваемое гражданское войско, а возвращаться к мирному труду отвыкшим от него, по сути ставшим наёмными профессионалами воинам было сложно. Господствовали настроения раздражения и недовольства, которые выливались в смуты, что делало представительную власть неустойчивой, склонной искать во внешних врагах и войнах средство для сиюминутного сплочения граждан. Но противоречия разъедали не только Афины и их недавних союзников. Внутренняя социально-политическая устойчивость после Пелопонесской войны была потеряна не только в побеждённых демократических городах-государствах, но и среди победителей, в том числе в Спарте. Даже спартанский дух “общества равных” разъедался огромной военной добычей, используемой в основном на рост потребления, на расширение земельной собственности одних спартиатов за счёт других.

Жречество, языческая религиозная мифология ничего не могли предложить для преодоления этого кризиса. В предыдущую эпоху становления полисов, по мере совершенствования представительных государственных отношений жречество, языческая религиозная мифология Древней Греции пришли в состояние застоя. Однако ко времени кризиса под воздействием политической жизни в полисах с демократическим самоуправлением получила развитие выдающаяся рациональная политическая философия городского демоса, которая закрепляла победу городской общественной власти над родовой знатью на уровне мировоззрения. Философия в демократических демосах, в отличие от жреческой философии земледельческих цивилизаций, стала рассматриваться, как знание о наиболее общих закономерностях природы, мышления и бытия, которые соответственно разделялись на физику, логику и этику.

Сократ первым увидел необратимость заката классической полисной демократии и капиталистической экономики. Но что гораздо важнее, он осознал, что полисная общественно-политическая власть и полисное народническое общество обречены отмирать. Отталкиваясь от истории Афинской демократии, он начал разрабатывать представления о совершенно новом, выстраиваемом философией универсальном обществе, в котором общественные отношения не только не зависят от существования государственной власти, но и определяют государственную власть. Именно Сократ заложил основания для появления философских народных общественных отношений, философского народного общества, отрицающего языческий строй Древнего Мира как таковой. А его ученик Платон довершил развитие взглядов учителя, дал видение нового общества, как этнического сословно-корпоративного общества, в котором осуществляется сословное разделение обязанностей, а каждое сословие образуется из наследственных членов общества, имеющих природную предрасположенность к выполнению тех или иных обязанностей. Согласно выводам Сократа и Платона, народное общество можно построить лишь через постижение истинными философами посредством и рационального сознания, и иррационального транса подлинной сущности вселенского мироздания, его системной гармонии, как созданной абсолютным богом, высшим, идеальным вселенским Разумом.

Сократ, а за ним Платон вырвали из философии этику, и развивали свои воззрения исходя из того, что этика является самостоятельной, независимой от физики и логики частью философского знания. Причина тому была в следующем. Сократ пришёл к убеждению, что в полисном обществе с демократическим самоуправлением стремление добиться личного успеха, личного потребления в условиях рыночного капитализма развращает человека, влечёт его к индивидуализму и эгоизму, к поиску чувственных пороков. По мере того, как слабеют традиции языческого мировоззрения, языческих родоплеменных отношений, индивидуализм и эгоизм, склонность к чувственным порокам от поколения к поколению усиливаются, наследственно закрепляются и в конечном итоге разрушают нравственность, социальное взаимодействие, способность граждан выстраивать общественные отношения и общественную власть. Единственное средство преодолеть упадок социального общественного сознания Сократ увидел в особой, разрабатываемой философами идеальной этике добра и зла, которая должна помочь человеку выбирать поведение, ведущее к нравственному совершенству, к благодати. Однако по Сократу способностью выбирать добро обладают не все, а лишь избранные, не затронутые разлагающим вырождением. Это имело определяющее значение для последующего сближения греческой этической философии с восточными религиозными поисками выхода из кризиса языческого строя в земледельческих дворцовых цивилизациях, главным образом с иудаизмом и персидским зороастризмом, позволило привлечь иудаизм и зороастризм для выведения европейской языческой цивилизации из этического кризиса и упадка. Таким образом Сократ, этот величайший мыслитель Древнего Мира, стал родоначальником философского этического идеализма и народно-патриотического общественного идеала, который привёл к появлению греческого христианства.

Аристотель, подвергнув представления Сократа и Платона непримиримой критике за выделение этики из общей философии, попытался обосновать другой проект выхода из кризиса полисных государственных и общественных отношений, уже с помощью логики и физики. Тем самым он заложил европейскую традицию мировоззренческой и политической борьбы материализма и идеализма, хотя и признал рациональную, логическую необходимость опереться на идею Высшего Разума, источник эманации духовной энергии, который преобразует бесформенную материю в многообразие форм жизни и управляет её развитием. Исходя из своего видения устройства мироздания, Аристотель предложил собственный универсальный проект совершенствования устройства полисных государственных отношений на основе представлений о логически выводимом идеальном мире духовных сущностей, позволяющем духовно и политически объединить все полисы Греции в единую народность, которая в греко-персидских войнах уже обрела политическое самосознание. Умозрительно рациональный, универсальный философский дух такой народности должен был восстановить внутреннюю социально-политическую устойчивость в полисах Греции, дать им новый смысл существования без необходимости, как переходить к этическому идеализму, так и выстраивать ограничивающее рациональное знание сословно-корпоративное народное общество. Такой дух по Аристотелю должен был направить полисы не на поиск способов экономического развития каждого полиса в отдельности, а на совершенствование личной нравственности каждого гражданина всех полисов и разумное ограничение потребления в условиях достигнутого уровня развития, на консервацию полисной демократии, из которой исключались олигархи. Именно Аристотель среди других созданных им направлений научного познания зародил политическую экономию и разделил сами способы приобретения собственности в условиях рыночного товарообмена. Экономикой он назвал науку о ведении хозяйства дома, предприятия, отрасли и государства. А экономике противопоставил хрематистику – искусство наживать богатство. Хрематистику Аристотель считал противоестественной хозяйственной деятельностью, так как она ведётся не ради потребления необходимых товаров, а ради накопления богатства через торговую деятельность как товарами, так и деньгами. Он подчеркнул, что в умении наживать состояние, поскольку оно скапливается в торговой деятельности, никогда не бывает предела в достижении цели, так как целью оказывается беспредельное богатство и обладание деньгами. Все же, кто занимаются денежными оборотами, стремятся увеличить свои капиталы до бесконечности, отрывая их от естественной экономики, нацеленной на удовлетворение естественных потребностей большинства людей. Из чего следовало, что занимающиеся неестественной деятельностью сами являются неестественными особями, чуждыми общественным отношениям, общественному самоуправлению и не должны допускаться к власти. Данный вывод позднее обосновал право христианства беспощадно бороться с космополитизмом и с носителями спекулятивно-коммерческих интересов.

Представления Сократа, Платона и Аристотеля, этих ярчайших мыслителей демократической Древней Греции об идеальном обществе и государстве были нацелены на гармонизацию социально-политических отношений, как внутри полисов, так и между ними. Однако дальнейшая история показывала, что только проект Сократа и Платона смог воплотиться в действительность, превратиться в философию церковного христианства, которое и вывело римскую империю, прямую наследницу эллинистических империй, из тупиков языческого строя через его революционное отрицание.

Кризис древнегреческой экономики гражданского сообщества семейных собственников непрерывно нарастал и стал причиной неуклонного упадка общественного сознания демоса, вызывал рост имущественного расслоения граждан полисов на очень богатых и очень бедных. В полисах накапливались и укоренялись чувства неискоренимой враждебности одних граждан к другим, создавались условия для безнаказанного подкупа представителей власти персидскими и македонскими царями, иными враждебными силами. Полисная народность теряла смысл своего существования, способность сообща воспитывать среди новых поколений политическое взаимодействие. Илоты и рабы при благоприятных условиях восставали, в конечном итоге добивались свобод и прав гражданства, что только усугубляло упадок общественных государственных отношений и демократического самоуправления, так как у новоявленных граждан не было наследственного архетипического бессознательного стремления к распределению полисных общественных обязанностей, а при смешанных браках оно угасало в следующих поколениях. Разложение полисной общественно-государственной, общественно-политической власти в свою очередь ускоряло распад полисных народностей. В то же время представления о единой греческой народности, как объединяющей полисные народности в сплочённое сообщество, имеющее общую культуру и общие этнические корни, не могли перебороть политических традиций языческого местничества. Превращению таких представлений в политически значимую тенденцию всегреческого развития препятствовали отличительные особенности глубоких традиций местного устройства полисной власти, потеря политической устойчивости в большинстве полисов. Повсеместная внутренняя политическая нервозность становилась причиной беспрерывных войн временных союзов одних городов-государств против временных союзов других городов-государств, что ослабляло все полисные города-государства.

В таких обстоятельствах во второй половине IV века до н.э. переживающая подъём Македония под руководством царя Филиппа II без особого труда установила в Греции свою гегемонию. А сын Филиппа II, молодой царь Александр Македонский подчинил греческие полисы замыслам своего отца о завоевании Малой Азии, вытеснении из неё враждебной и могущественной Персии. Успех войн Александра Македонского в Малой Азии и Египте увлёк его идеей покорения всех цивилизаций Древнего Мира. За короткий срок он подчинил своей власти огромные пространства, в том числе ряд земледельческих цивилизаций в Северной Африке и в Азии. На основе греческой культуры и греческого рыночного хозяйствования он принялся создавать единое военное, финансовое и административное управление, заложив основания становлению имперского эллинистического мира, а в широком смысле и первой в мировой истории капиталистической глобализации.

После смерти Александра Великого военачальники, представители македонской знати, объявили себя наместниками завоеванных им стран. Они схлестнулись в междоусобных войнах, а победители создали несколько крупных эллинистических держав со сложным устройством военно-бюрократической имперской власти. Военачальники, которые разгромили соперников, стали правителями держав, основателями в Египте и в Азии царских имперских династий. Македонские династии опирались главным образом на греко-македонскую военную и административную элиту, но привлекали к управлению и местную знать, носительницу традиций чиновничьего управления прежних дворцовых цивилизаций. В эллинистических империях создавались благоприятные условия для переселенцев из Греции и Македонии, чтобы они основывали полисы или укрепляли уже существующие. Однако эллинистические полисы не имели общественно-государственной власти, а тем более демократии, их политическое самоуправление было ограниченным, а социальные связи выстраивались извне, имперской царской бюрократией. Подчинённые военной бюрократии полисы рассматривались, как оплоты власти новых царей-правителей, и полисная капиталистическая экономика внутри эллинистического мира получила возможность для продолжения интенсивного развития на основе семейной собственности вне полисных народнических отношений. Сочетание укладов экстенсивного общинного земледелия древних цивилизаций и полисного интенсивного производства, полисной торговли обеспечивалось сильной военно-чиновничьей властью, во главе которой были цари, члены их семей, а так же всевозможные приближённые.

Военно-чиновничьей власти было выгодно защищать интересы тех, кто увеличивал производство за счёт использования большого числа рабов, и в эллинистическом мире расширялось крупное рабовладение. Следствием обогащения меньшинства крупных рабовладельцев было обеднение большинства гражданского населения полисов, часть которого пополняла войска царских наёмников, ряды предприимчивых искателей приключений и удачи, разрывающих связь с родным полисом, с полисным патриотическим мировоззрением. Среди греков набирали влияние спекулятивно-коммерческие воззрения, стремления к денежному обогащению любыми способами, отталкивающиеся от представлений о необщественном, не связанном с полисным производством космополитизме, о безмерном потреблении и поиске утончённых наслаждений, для удовлетворения которых все средства являлись приемлемыми. Крупные торговцы и ростовщики на волне таких настроений с течением времени приобретали всё большую власть, как в полисах, так и на царскую бюрократию, подчиняли политику имперской государственной власти своим интересам. Столетия неуклонного разложения общественной морали и производственной этики эллинов, их ублюдизация, в конечном итоге, стали причиной морального и экономического упадка всего эллинистического мира, его неспособности противостоять варварам завоевателям с Востока и Запада.

Эллинистический мир достиг невиданного прежде процветания и глобального мировосприятия, впервые создал глобальный товарно-денежный обмен между всеми цивилизациями Азии, Европы и Северной Африки, включая Китай и Индию. Но он был неустойчивым, не имеющим единой цели существования. Постоянные войны царей, переделы сфер влияния, перемещения множества людей при сохраняющейся культурной замкнутости эллинов и восточных народностей, распад общественных и семейных связей, сложность сопряжения земледельческих общинных и полисных семейных интересов – всё это оказывалось непреодолимым на основе старых, языческих традиций мировосприятия. Обстоятельства подталкивали философов и царскую власть к умозрительным поискам новых верований и представлений о смысле бытия, долженствующих придать устойчивость и духовное объединение эллинистическому миру на историческую перспективу.

Греческие философы эпохи эллинизма на основе разумного осмысления действительности с помощью рационального сознания разрабатывали и совершенствовали идеалистическую теорию Сократа-Платона и некоторые взгляды Аристотеля, мистику чисел школ пифагорейцев. Они создали совершенно новые философские направления: школы стоиков, эпикурейцев и киников, делающие главный упор на нравственное самосовершенствование человека, что означало победу идеализма Сократа и Платона. Однако для воплощения в жизнь своих идеалистических философских воззрений им недоставало знаний об обусловленных природным происхождением бессознательных побуждениях людей и способах управления этими побуждениями. Такие знания развивались религиозными жрецами и только при их деятельном участии в становлении государственных отношений. В Греции политические отношения полисных семейных собственников не нуждались во влиянии жрецов на развитие общества и государства, что привело к исчезновению практики совершенствования жреческого иррационального эзотеризма, а затем к его вырождению. Поэтому по мере упадка эллинистического мира в нём вызревали условия для творческого объединения греческого философского рационализма и восточного жреческого эзотеризма, который совершенствовался в недрах земледельческих дворцовых цивилизаций.



3. Египетские корни еврейской «богоизбранности»


Представления о богоизбранности зародились в Древнем Египте. А именно после появления в среде дворцового жречества концепции единобожия и неудачной попытки воплотить её в жизнь в самом египетском государстве.

В Ветхом завете излагается библейское предание о том, как еврейские кочевые племена попали в рабство к египетскому фараону Эхнатону, который царствовал в 1419 - ок. 1400 г. до н.э. Этот египетский фараон 18-й династии первоначально назывался Аменхотепом IV, и упомянут не случайно. Он первым в мировой истории предпринял попытку коренным образом преобразовать отношения между государственной властью и народностью, заменить власть каст языческих жрецов и родовой знати властью философской идеи о единобожии. Государственная власть Древнего Египта держалась на могуществе жреческой касты и старой родовой аристократии, которые опирались на местные родоплеменные отношения и языческие культы, признаваемые как общегосударственные египетские культы. Такой властью создавалась древнеегипетская народность, единство которой полностью зависело от единства каст жрецов и аристократов и сложного вовлечения жрецами местных языческих богов в иерархические отношения, на вершине которых был общий для всех родоплеменных культов бог урожая и солнца Амон-Ра. Сам фараон и управление страной при языческом многобожии полностью зависели от кастовых интересов жрецов и аристократии.

Аменхотепу IV в обстоятельствах очередного кризиса общественно-государственной власти удалось запретить культы Амона и других местных богов, конфисковать владения жрецов этих культов и ввести государственный культ единого бога Атона, который был умозрительной разработкой одного из кружков дворцовых жрецов Аменхотепа III, отца Аменхотепа IV. Новый культ должен был разрешить противоречия в управлении государством, усилить централизацию власти и придать ей устойчивость, какой не было прежде. Этого требовали, как внутренние задачи, так и внешние отношения, которые стали возникать по мере распространения влияния Египта на окружающий мир, в Палестину. В связи с введением культа единобожия Аменхотеп IV взял себе новое имя, Эхнатон - Угодный богу Атону и объявил себя очеловеченным сыном Атона. Он произвёл революционные реформы и принялся создавать совершенно новую культуру, призванную внедрить единобожие в быт египтян и через быт оторвать их от языческих традиций. Однако после смерти Эхнатона первая в истории попытка ввести единобожие для обоснования и коренного усовершенствования государственных отношений, предпринятая из-за намерения окончательно победить языческое местничество, закончилась неудачей. Со смертью Эхнатона местные жречество и знать восстановили своё господствующее влияние, вернулись к прежним культам и запретили не только монотеизм, но постарались уничтожить самую память о фараоне реформаторе и его культуре.

Сложности борьбы с глубоко укоренёнными во всём строе жизни Египта цивилизованными традициями языческого многобожия вынуждали фараона-реформатора и его сподвижников-жрецов готовиться к такому повороту событий. Для воспитания верных последователей им легче оказывалось вовлечь в новый культ чуждые египетским цивилизационным традициям первобытные племена, которые созрели для осёдлого мировосприятия. Такими племенами и стали захваченные еврейские кочевые племена, которых Эхнатон принудил к осёдлому поселению в Египте. Они получили плодородные дворцовые земли, а их вожди оказались вовлечёнными в процесс обслуживания единобожия, прошли под руководством жрецов соответствующие посвящения. Приверженность единобожию была еврейским племенным вождям выгодна, она делала их приближёнными Эхнатона и давала привилегии. Но после его смерти они должны были лишиться привилегий и оказались чуждыми вновь возрождаемым египетским родоплеменным культам, которые не воспринимали их собственные, крайне отсталые еврейские родоплеменные культы, вследствие чего евреи очутились на положении бесправных рабов. Это подталкивало их сохранить приверженность культу единого бога, оставаться под руководством втайне продолжающих развивать концепцию единобожия жрецов.

Религиозность первобытных людей сложилась из-за бессознательных архетипических побуждений родовых общин к стайному поведению на этапе появления речи и этнического образного мышления. Она выражалось в развитии культового образного мировосприятия, помогающего усложнению родовых отношений и совершенствованию самоуправления всех членов этих отношений для более успешной борьбы за родовое существование. Религиозное мировосприятие имело природное происхождение, было следствием стайного образа жизни первобытного человека. Затем оно развилось в более сложные родоплеменные религиозные ритуалы, которые позволили выстраивать устойчивые родоплеменные отношения. Накопленные египетскими жрецами глубокие эзотерические знания о рациональном создании языческих государственных религий для управления земледельческими племенами позволяли сторонникам единобожия втайне разрабатывать ритуалы преобразования своего культа в религию единобожия, которая использовала религиозные бессознательные верования еврейских родоплеменных сообществ. Иначе евреи могли бы оказаться вовлечёнными в государственные языческие культы, культурно раствориться среди египтян.

После смерти Аменхотепа IV евреи поневоле стали подданными следующих фараонов и со сменой поколений приобрели навыки поливного земледелия. Но их вожди и часть жрецов продолжали хранить веру в единобожие, тайно развивать её в духе еврейской богоизбранности. Это давало им возможность противопоставлять евреев египтянам, тем самым преодолевать традиции сепаратизма родоплеменной общественной власти каждого еврейского племени и сплачивать основную массу евреев, чтобы получать серьёзные рычаги влияния на фараонов в защите и продвижении собственных интересов и даже становиться важными царедворцами. Египетский бог Атон в таких обстоятельствах был заменён жрецами более таинственным и способным на завет, договор с евреями богом Яхве.

В самом боге Яхве, в сложном отношении к нему еврейских последователей единобожия угадывается обожествлённый фараон Эхнатон. В дворцовых государствах царь-жрец являлся мистической обожествляемой личностью, чьё имя запрещалось произносить, а лицо – видеть, и обращаться к нему позволялось только, как к господину. Воля же его передавалась через того, кто представлялся ему наиболее достойным такой милости, и в особых условиях, подчёркивающих его мистическую сущность, способность являться подобно видению. Собственно только царь-жрец, фараон был способен на двусторонний договор, признающий некие племена избранными, приближёнными к нему в ответ на их обязательства следовать его предначертаниям и указаниям. Превращение же Эхнатона в таинственного Яхве обуславливалось запретами господствующих жреческих каст упоминать имя враждебного им фараона-реформатора, преследованиями его последователей.

Исход евреев из "египетского плена", возглавленный безраздельно верным единобожию Моисеем, который по некоторым источником являлся египетским жрецом, и последующая история становления израильской государственной власти и израильского народа были необратимым осуществлением воззрений Эхнатона на практике. Среди еврейских племён, которые, покинув Египет, направились в Палестину, чтобы осесть там, и у которых никогда не было своей государственности, становление государственной власти, минуя развитие общественно-государственной власти, происходило мучительно, продолжительное время, стало многовековой исторической эпохой. В Ветхом завете описана вся сложность этой задачи и средства, какими она решалась в процессе рационально направляемого обособленными еврейскими жрецами эволюционного отбора. Во времена осёдлой жизни в Египте единобожие было неким тайным отвлечённым культом еврейских вождей, который не оказывал серьёзного влияния на основную массу евреев. Это позволяло сохранять среди евреев кочевые языческие родоплеменные отношения, помимо прочего способствовавшие высокой рождаемости в благоприятных условиях относительно высокого уровня жизни в египетском государстве. Моисей вывел из Египта союз не потерявших склонность к кочевому существованию многочисленных племён, а не осёдлую еврейскую народность. В Палестине только и началось зарождение и становление еврейской государственной власти, и происходило оно под воздействием касты организованных Моисеем жрецов единобожия. Выступая единственной религиозной кастой, разорвав связи с традициями языческого местничества, жрецы бога Яхве призваны были противостоять естественному ходу вещей, выделению общественно-государственной власти и созданию ею языческой народности. Пока не зародилась государственная власть, они были единственными правителями всех еврейских племён. А когда племена созрели для появления государственной власти, они жёстко навязывали развитие именно централизованной государственной власти, с помощью которой принялись создавать еврейский народ, как особое общество. В известном смысле это был рационально подготовленный эксперимент с непонятными последствиями.

Родоплеменная общественная власть каждого племени оказывала ожесточённое сопротивление никак не считающейся с ней централизованной государственной власти. Общественная власть еврейских племён часто приводила к кризисам отношений с религией единобожия, к отказу от единобожия и возврату к языческим культам. Даже некоторые цари проявляли колебания, отступали к такому правлению, которое было попыткой становления языческой общественно-государственной власти. Но каждый раз появлялся пророк, который предупреждал о гневе бога за отступление от завета и жестоком наказании со стороны врагов евреев, выступающих как враги всего еврейского этноса. И после “страшного наказания” природными катаклизмами или нашествиями врагов, еврейские племена и их цари поневоле возвращались к единобожию. Действительная же причина “наказания” была в резком ухудшении управления в государстве после того, как жреческая каста бога Яхве прекращала оказывать поддержку власти. Борьбой традиций родоплеменной общественной власти с централизованной государственной властью объясняется и распад первоначального еврейского государства на два государства, враждебность между которыми смирялась только общим единобожием.

Государственная власть, освящённая единым богом, насильно навязывала еврейским племенам становление этнических надплеменных общественных отношений за счёт ослабления родоплеменных общественных отношений. А средством формирования таких надплеменных общественных отношений была идея этнического народно-коллективного спасения. Весь Ветхий завет пронизывает эта идея коллективного спасения евреев не как племён, не как народности, а как народного общества, как избранного богом народа. Иначе говоря, государственная власть с помощью единобожия и идеи коллективного спасения осуществляла преобразование родоплеменного мировоззрения отдельных еврейских колен в еврейское народное мировоззрение, преодолевая стремление родоплеменных отношений к самосохранению и поддержанию связей с другими племенами на уровне неустойчивого взаимодействия в форме древнееврейской народности.

Древние евреи под воздействием правления религиозных жрецов единого бога Яхве стали первым и самым ярким примером мучительного поиска новой формы общественного бытия, которое преодолевало неустойчивое общественное бытиё языческой народности. Народ был умозрительным идеальным понятием, чуждым природному, языческому духу многобожия, и через жестокое навязывание этого понятия кастой священников, использующих представление о коллективном спасении, создавалась некая этническая общность, существующая лишь в идее единого бога и без него немыслимая. Религия единого бога создавала идеалистический народ, и такой народ оказывался очень устойчивым к историческим потрясениям этническим общественным образованием, постепенно отторгающим родоплеменные традиции общественных отношений. Диалектическое противоборство навязывающей единобожие государственной власти и родоплеменных общественных отношений разрешалось посредством появления особых нравственных обязательств друг перед другом всех участников народных отношений. Так зарождалась идеалистическая традиция народного государства, народной монархии, которая вытесняла природные традиции родоплеменной общественной власти, а с ними и традиции родоплеменного рабовладения.

Еврейский мессианизм, обоснованный в иудаизме богоизбранностью, суть которого не в состоянии рационально объяснить сами евреи, был, таким образом, связан с тем, что евреи мучительным и кровавым путём доказывали возможность создания идеальной устойчивой формы надплеменного общественного бытия, способного отрицать природное родоплеменное общественное бытиё. В процессе длительного превращения идеи единобожия в духовную основу этнического мировосприятия еврейские племена как бы мимоходом преодолевали неустойчивую форму совместного общественного бытия, которой была народность, и достигали народной формы общественного бытия. В народном общественном бытии происходил распад родоплеменных общественных отношений, но сохранялись земледельческие общинные отношения, которые не могли больше разрушить надплеменного общественного единства даже при кризисе или гибели государственной власти.

Народная форма этнического общественного бытия складывалась в древнем Израиле в условиях земледельческих производительных сил. Земледельческие производственные отношения при этом лучше всего развивались небольшими поселениями, основная часть жителей которых занимались непосредственно крестьянским трудом. Разделение труда в земледелии было относительно простым, и жителей таких селений или деревень оказывалось достаточно, чтобы обеспечивать устойчивое земледельческое производство на основе традиций общинного разделения обязанностей. Поэтому села и деревни оставались главными хранителями традиций родовых общинных отношений, но уже подчинённых народному общественному самосознанию, которое позволяло осуществлять устойчивую местную специализацию сельскохозяйственного производства и товарообмен на общенародных городских рынках при наименьшем участии торговых посредников. Коммерческий интерес в таких условиях оказывался подчинённым народному обществу, обслуживал задачи его хозяйственного развития лучше, чем это имело место в государствах, где складывались отношения языческой народности.

Еврейский народ, каким он предстал Древнему Миру уже во время вавилонского пленения, показал поразительную живучесть своего надплеменного общественного самосознания. Это самосознание было пропитано умозрительными представлениями о неразрывной связи еврейского народного бытия с историческим прошлым собственной государственности и превращалось в основополагающую опору государственной власти, возрождая её даже после того, как она оказывалась уничтоженной внешним нашествием. Еврейский народ как бы хранил единого бога и государство в самом себе. Но такое народное самосознание позволяло еврейской государственной власти ставить и осуществлять многовековые стратегические задачи, на что не была способна ни одна общественно-государственная власть в мировой истории. Ибо главной проблемой общественно-государственной власти являлись языческие духовные традиции родоплеменной общественной власти, хранящие приверженность местническим культам и верованиям осёдлых племён. Рано или поздно, любая общественно-государственная власть переживала всеохватный непреодолимый кризис или гибла от внешних военных ударов, и тогда этническая народность распадалась, исчезала вместе с государством. В лучшем случае воссоздавалась другой государственной властью.

Живучесть еврейского народа делала живучим и его господствующий класс жреческих священников и имущественных управленцев, и таким образом господствующий класс евреев получал возможность ставить и осуществлять многовековое стратегическое целеполагание даже в рассеянии, даже при разрыве с земледельческим производством. После завоеваний Александра Македонского Палестина оказалась вовлечённой в эллинистический мир, а евреи стали подданными имперской греко-македонской государственной власти. Пример устойчивости еврейского народного бытия, еврейского единобожия к влиянию индивидуализма и космополитизма вынудил греко-македонские господствующие круги погружающегося в глубокий духовно-политический кризис эллинистического мира заинтересоваться еврейским монотеизмом. В то же время часть еврейских мыслителей увлекла эллинистическая философия, и они вдохновились намерением связать еврейское единобожие с вселенской, приемлемой всем этносам эллинистического мира греческой философией. Так стала зарождаться религия христианского единобожия.

Последующий исторический опыт показал, что народная форма общественного бытия могла быть только этнической. И её легче создавали варварские племена, которые приобщались к христианскому монотеистическому мировоззрению историческим путём, подобным тому, которым прошли евреи после исхода из Египта, то есть, под воздействием отрицающей язычество христианской церкви быстро минуя эпоху общественно-государственной власти и народническую форму общественного бытия. Отличие от евреев у них было в том, что большинство этнических народов на основе христианского единобожия формировались не собственной этнической государственной властью, а имперской государственной властью тех этносов, которые унаследовали имперские традиции античного Рима и Византии.



4. Римская империя и греческое христианство


Во времена Великой греческой колонизации и классической эпохи развития греческих полисов новые государства возникали не только по всему европейскому и малазийскому побережью Средиземного моря, но по всей Передней Азии. Так или иначе находясь под влиянием опыта государственных отношений и отношений собственности самых древних земледельческих культур и цивилизаций, они быстро осваивали пригодные для земледелия и добычи руд земли, численность населения в них возрастала, и их интересы приходили в соприкосновение или столкновение. Наиболее сильные из молодых государств, которые прошли через жестокую военную и политическую борьбу за интересы собственной общественно-государственной власти с соседними государствами и вышли из неё победителями, превратили военное дело и политическое управление завоёванными землями в главное своё занятие. Им уже не обязательно было опираться на большой исторический путь развития собственных общественно-производительных сил. Грабя или облагая податями другие государства, они стали использовать их достижения в развитии производственных отношений и земледельческих производительных сил для удовлетворения своих потребностей в ресурсах жизнеобеспечения. Проблемы удержания завоёванных стран, от которых в значительной мере начинал зависеть образ жизни завоевателей, заставлял последних воевать уже с сопредельными завоёванным землям государствами и племенами хищных кочевников. Те державы, которым удавалось расширять свою территорию покорением других государств, племён и даже цивилизаций, использовали их ресурсы для ведения новых и новых войн. В конце концов, выделились самые приспособленные для проведения такой политики державы, и они установили военное господство над огромными субконтинентальными регионами. Они достигали процветания уже не столько за счёт собственной хозяйственной деятельности и торговли, а за счёт управления своими империями. Однако при этом потеряли способность к самостоятельному общественному и хозяйственному развитию, что подготавливало их скорый упадок вследствие разложения и распада обусловленных развитием производства общественных отношений государствообразующих этносов.

Первыми имперскими державами в регионе Средиземноморья, Передней и Средней Азии стали державы эллинистического мира, которые возникли после завоеваний Александра Македонского. А наиболее яркий пример становления имперского могущества и последующего упадка даёт история Древнего Рима, который после Юлия Цезаря, вследствие его завоеваний, стал прямым наследником и продолжателем традиции эллинистических империй.

Рождение римского государства пришлось на ту эпоху, когда древние греки осуществляли колонизацию Южной Италии и Сицилии. Поэтому римское государство с самого начала своего развития оказалось под влиянием греческих культуры, традиций полисного самоуправления и семейных отношений собственности. Основания государственного устройства Рима сначала закладывалось родами патрициев, то есть, с одной стороны, наследников вождей окружающих Рим племён и, с другой стороны, наследников кучки пришлых авантюристов, по-видимому, греческого происхождения, которые и основали Рим, насильно навязали окрестным племенам свои права собственности на плодородные близлежащие земли. Объединение в правящий класс вождей племён и авантюристов и создало государственную власть Рима, которая сосредоточилась в патрицианском Совете – Сенате. Родоплеменная общественная власть составляющих государственные отношения племён в антагонистической борьбе с господствующим классом патрицианской знати добилась превращения города-государства в республику на основе прав демократического соучастия в республиканском управлении для каждого члена родоплеменных отношений. Демократические традиции развивались на основаниях родоплеменных отношений городским плебсом, который приобретал политическое самосознание, из своей среды выбирал трибунов, призванных политически надзирать за господствующим классом патрициев.

Антагонистическое противоборство патрициев и плебса, Сената и римской народности развивало республиканские государственные отношения Древнего Рима. Плебс вынужден был признавать господствующий класс патрициев постольку, поскольку именно этот класс, борясь с традициями родоплеменного самоуправления, создавал плебс, как этническую народность. Но политическая борьба плебса с патрицианской знатью за интересы земельной собственности была очень ожесточённой, не считающейся с тем, кто являлся первопричиной появления государственной власти. Она воспитывала у плебса воинственную силу духа, высокую демократическую организованность и общественную дисциплину, а у патрициев - политическую предприимчивость и склонность к дипломатической скрытности, хитрости и изворотливости ради достижения максимального удовлетворения своих стремлений к увеличению земельной собственности, главного основания своего привилегированного положения. Внутриполитическая борьба закалила тех и других настолько, что они смогли успешно сражаться с соседними городами-государствами, покорять их, уничтожать их государственность и шаг за шагом осуществлять распространение своих интересов на весь Апеннинский полуостров, а затем на юго-восточную Европу, на Ближний Восток и северную Африку. Успешные завоевания коренным образом изменяли республику. Следствием завоеваний стал завоз патрициями, как рабов для земледелия, так и добычи, которая увеличивала общественное потребление, расширяла товарно-денежные отношения. В товарно-денежные отношения постепенно вовлекалась земля, что сделало возможным её сосредоточение в руках знати и олигархов.

Из всех государств и цивилизаций Древнего Мира лишь в Древнем Риме после великих завоеваний римлянами стран и цивилизаций юго-восточной Европы, Ближнего Востока и Египта рабовладение стало определять существо производственных отношений, отделив их от общественных отношений государствообразующего этноса. Вследствие узаконенных представлений о семейной собственности, при завоеваниях римскими легионами древних земледельческих государств и цивилизаций патриции получили возможность завозить оттуда рабов в свои поместья целыми общинами, сохраняя их уклад общинных земледельческих отношений. Культура производственных отношений, культура земледельческого производства в завоёванных государствах была более развитой, чем у собственно римлян, а потому крупные землевладельцы, используя труд общин рабов, добивались большей производительности труда, чем те, кто не мог себе этого позволить, а потому вытесняли последних из землепользования. Так появлялись люмпены, те, кто наследовали римское гражданство, но теряли собственность.

Именно в Риме достигла своего высшего проявления борьба государственной власти с многочисленными рабами за их подчинение интересам знати. В древнем мире только для Рима была свойственной предельная острота противоречий, связанных с рабовладением. Отталкиваясь от истории Рима, в девятнадцатом веке в Европе было сделано, а затем марксизмом укоренилось ошибочное заключение, будто во всех античных обществах главным противоречием был классовый антагонизм рабов и рабовладельцев и этот классовый антагонизм будто бы являлся причиной развития государств того времени. Однако, в действительности, класса рабов, именно как класса в государственных отношениях, нигде и никогда, даже в Риме, не существовало.

Беспримерное в истории рабовладение привёло к быстрому закату древнеримскую республику, к её перерождению в рабовладельческую военно-бюрократическую империю.

Плебс, то есть имеющие земельные наделы и гражданские права простые римляне, не выдерживал конкуренции с патрициями рабовладельцами, в своей массе беднел. Беднейшие слои плебса закладывали земельные участки в залог или продавали их, а сами пополняли ряды городских люмпенов. Люмпены имели политические права и выучку вести организованную политическую борьбу, но не имели средств получения доходов. Они вынуждали господствующий класс принимать государственные законы, обеспечивающие их определёнными материальными условиями существования, а для этого торговали своими голосами при избрании выборных руководителей власти, принимали участие в смутах против богатых. Господствующий класс оказался заинтересованным в том, чтобы обезземеленные римляне становились наёмными солдатами, направлялись в завоёванные страны, где, либо вели войны ради денег, добычи и наград, ради получения новых наделов земли, либо оказывались на постое у местных жителей.

За короткий исторический срок огромных завоеваний римский плебс был рассеян по завоёванным странам, а патриции добились отмены законов, которые мешали им сосредотачивать в своих руках наибольшую часть пригодной для земледелия земли. Чтобы ослабить влияние демократических слоёв на государственную власть, патриции давали свободу рабам, дети которых могли получать гражданство, и демократические традиции древнеримской народности, которые прежде развивались на основе традиций родоплеменных отношений, рассеялись вместе с этой народностью. Древнеримская народность ублюдизировалась, исчезала, плебс терял способность к архетипическим общественным отношениям, к борьбе за демократию, и патрицианская знать смогла одержать окончательную политическую победу, превратить общественно-государственную власть в государственную военно-бюрократическую власть, выражающую только её интересы.

Империи, которые возникали в ту историческую эпоху в разных местах Евразии, держались только на понятном языческому мировосприятию праве завоевателей на власть над покорёнными народностями и племенами. Это делало империи неустойчивыми, вызывало в них глубокий духовный, морально-нравственный кризис. Жреческая религиозно-языческая культура завоевателей не в силах была вытеснять из сознания покорённых цивилизованных народностей их собственную языческую культуру и заменить своей. Все народности имели сложные этнические культурные и религиозно-духовные традиции, что мешало развитию общеимперских товарно-денежных отношений и порождало хозяйственные неурядицы и восстания.

Наиболее явно эти противоречия проявлялись в империях, которые создавались европейскими античными государствами, сначала эллинистической Македонией, а затем Римом. Основанная на семейной собственности и использовании труда рабов интенсивная экономика завоевателей развивалась вследствие рационализации сознания, которая в греческой культуре достигла высот личного философского свободомыслия, смиряемого только гражданской ответственностью перед членами полисного сообщества. Политические отношения при этом вытесняли религиозных жрецов на второй план общественных и государственных отношений. А в завоёванных странах, государствах и цивилизациях Востока хозяйство держалось на общинном земледелии, представлениях об общинной собственности и традициях родоплеменных общественных отношений, которые вовлекались в государственные отношения посредством развиваемых властными жреческими кастами религиозных культов. Политические отношения и политики в восточных государствах отсутствовали. И примирить столь противоположные воззрения на способы цивилизованного существования оказывалось невозможным делом.

Попытка выйти из этого тупика привлечением богов покорённых народностей в отечественный пантеон богов завоевателей и заменой этнократического гражданского права на участие в разделе государственной собственности юридическим, вне этническим гражданским правом, как это сделали римляне, вроде бы давала положительный результат. Но успех оказывался временным и гибельным по последствиям. Местный языческий сепаратизм земледельческих общин от этого не исчезал, а среди отрывающихся от своих общественных отношений завоевателей распространялся мировоззренческий цинизм, космополитизм, торгашеский индивидуализм, способствующие разложению духовной, моральной силы античных империй. В результате, государственная власть завоевателей повсеместно отчуждалась от общественного надзора, постепенно преобразовывалась во власть военной полиции, чиновников и бюрократии. Такая административная власть становилась всё менее способной соучаствовать в развитии общественно-производственных отношений, опирающихся на творчество снизу. Она всё более и более усиливала бюрократическое регламентирующее давление на производственные отношения сверху, разрушала их общественный характер, что замедляло развитие, как производственных отношений в империи, так и её производительных сил. Она доводила производительные силы античных языческой империи до застоя и сначала медленного, затем ускоряющегося упадка. Хозяйственная жизнь постепенно вытеснялась господством торговых интересов узкого слоя крупнейших торговцев и ростовщиков, которые сосредотачивались в столицах империй, устанавливали теснейшие связи с господствующими классами знати и бюрократии, вовлекали их в свои интересы и сделки, тем самым укрепляли влияние на цели внутренней и внешней политики государственной власти. Втягивание знати и высшей бюрократии в крупные коммерческие сделки, в ростовщичество ускоряло моральное и нравственное разложение господствующих классов индивидуализмом, сиюминутным эгоизмом, гедонизмом, отчуждало их от государственных интересов. И империи теряли способность бороться за своё существование в условиях языческого строя.

Субконтинентальная империя римлян, какой она являлась при первых Цезарях, на таком пути развития преобразовывалась в римскую империю, в которой гражданство из родоплеменного права римского этноса на общественное политическое самоуправление превратилось в юридическое право космополитического подданного императорской бюрократии. Вместе с завоеванием в восточном Средиземноморье пришедших в упадок эллинистических держав, она унаследовала все их проблемы. Эти проблемы ускорили упадок римской империи, и она оказалась втянутой в философские и религиозные искания эллинистическим миром способов выхода из духовно-мировоззренческого кризиса языческого строя, которые привели к появлению христианского монотеизма.



5. Сущность монотеизма


Рациональная греческая философия достигла столь высокого уровня осмысления окружающего мира, что стала объяснять его через обобщающие категории: то есть наиболее существенные стороны и отношения предметов и явлений. А потому проявления кризисов в полисных и эллинистических государствах побуждали греческих философов к широким обобщениям и выводам, которые поднимались над этническими особенностями конкретного государства, над местной религиозно-языческой культурой и соответствующей ей моралью. С V века до н.э. философы Греции принялись разрабатывать вопрос взаимоотношения человека и государственной власти как таковых, при абстрагированном осмыслении некоего идеального бытия. Они пытались найти общие способы преодолевать все общегосударственные кризисы языческого строя на основе идеалистических представлений и разработок механистической диалектики.

Эпоха эллинизма, эпоха первой цивилизационной глобализации дала мощнейший толчок развитию именно идеалистических воззрений, стремлениям с помощью разума обнаружить и обосновать некий идеал государственных и общественных отношений с позиции общечеловеческого взгляда на вещи, – что закладывало основания для идеалистических выводов о существовании общечеловеческих ценностей. Кризис полисного патриотизма, беспримерные перемещения множества греков по странам эллинистических держав, где они вступали в сложные, часто неустойчивые отношения с самыми разными народностями и племенами, способствовал поискам мер, которые могли бы подорвать влияние языческих традиций местного сепаратизма на духовном, культурном, мировоззренческом уровне, традиций, которые несли главные угрозы эллинизму. Схожие философские искания происходили в Индии и в Персии до её завоевания Александром Македонским, то есть там, где шло становление субконтинентальных имперских пространств на основе земледельческой цивилизационной традиции. Однако философские искания Индии и Персии развивались внутри религиозной жреческой философии и общинного земледелия и не поднимались до расчётливого политического рационализма средних имущественных слоёв городских семейных собственников. Данное обстоятельство обусловило степень отрицания языческого строя философскими учениями, которые возникали в земледельческих империях Индии, Персии и Китая, с одной стороны, и античных империй – с другой. В античном мире эллинистических империй, а затем Римской империи такое отрицание достигло уровня революционного неприятия языческого строя, чего не было в дворцовых земледельческих империях. Это отрицание вело к представлениям о появлении имперского пространства совершенно новых, неязыческих обществ, а именно сословно-корпоративных народных обществ в духе платонизма.

Такое революционное отрицание языческого строя обосновывала механистическая диалектика. Философские учения земледельческих империй Индии, Персии и Китая тоже поднялись до диалектики, до представлений, что развитие всего сущего происходит вследствие борьбы непримиримых противоположностей. Мира света и мира тьмы, духа и тела в персидском зороастризме; добрых божественных сил и злых сил в индийском мировосприятии; первоначальных энергий инь и ян в китайской культуре. Но философская диалектика земледельческих цивилизаций развивалась в поле языческой религиозной традиции, приемлемой земледельческим общинам, и она обуславливалась устремлениями мудрецов к совершенствованию данных традиций, к совершенствованию земледельческого языческого общества через его постепенную трансформацию. Тогда как механистическая диалектика древнегреческой философии разрывала свою связь с языческой религией вследствие зарождения в демократических полисах научного механистического знания и научной систематизации, которые обслуживали задачи интенсификации производства и вытесняли языческое религиозное сознание за пределы философии как таковой. И она, механистическая диалектика, толкала к революционному слому, революционному отрицанию языческого строя ради революционного рождения нового общественного строя, как строя идеалистического.

Всякие общественные отношения складываются лишь при опоре на родоплеменное общественное бессознательное людей, на этнические архетипические побуждения к общественному разделению труда и обязанностей. Чтобы стать пригодным к применению в действительности, то есть дать направление выхода из кризиса хозяйственных и государственных отношений в имперских державах, философский идеализм должен был учитывать этническое родоплеменное бессознательное людей. И не просто учитывать, а управлять им, обеспечить становление таких этнических общественных отношений, которые подавляли бы коммерческий интерес и умозрительный, в том числе чиновничий, космополитизм в условиях полиэтнических, полирасовых империй, – чего не удавалось сделать при языческом строе. Добиться этого оказывалось невозможным без привлечения религиозного единобожия и без противопоставления духа, связанного с идеальным бытиём, материальному, природному естеству с целью непримиримой борьбы за подчинение телесной плоти духу.

Соединение наиболее целостных в изучении этого вопроса философских воззрений и идеи религиозного единобожия привело к разработке в эллинистическом мире представлений об идеальном гармоничном государстве, которое существует в мире идейных сущностей, в мире Абсолютной Идеи, в бестелесном мире космического Бога. Согласно этим представлениям, только постигнув мистическим философским прозрением и изучением глубин разума существенные свойства идеального государства, а затем воплотив их в материальном мире, можно преодолеть все кризисы империй и выстроить в них гармоничные и устойчивые государственные отношения.

Воплощённое в жизни идеальное государство должно было эволюционно для земледельческих цивилизаций и революционно для эллинистического мира разорвать зависимость прежнего государства от языческих, телесных традиций этнической общественной власти, и приобрести нравственную ответственность за каждого своего подданного вне зависимости от его происхождения и в любом месте имперского пространства. При этом создать условия для подъёма материального производства, основного источника податей для существования самого государства и средств обеспечения его устойчивости. В каждом подданном такое государство должно было увидеть конкретного человека с его страданиями и надеждами на лучшую судьбу. При этом, не уничтожая естественные этнические традиции общественных производственных отношений, а подчиняя их идеальным, вне языческим общественным отношениям. Отношениям, которые развиваются на основе особой этики нравственного самосовершенствования, как подданных, так и представителей власти, с целью выстраивания особой, идеалистической общественной власти. Посредником в достижении взаимопонимания, взаимодействия человека и такого идеального государства должен был выступать абсолютный Бог, Бог воинственно чуждый этнической родоплеменной общественной власти и её местнической духовной традиции, Бог, для которого равны "и эллин и иудей", но равны именно как представители этнических народов и лишь постольку, поскольку те являются представителями народов.

Творческий “сплав”, во-первых, идеалистического философского мировосприятия о долженствующем быть взаимоотношении человека с государством и, во-вторых, религиозной мифологии единобожия, правдоподобно объясняющей ход истории какого-нибудь древнего государства божественной волей, порождал монотеистическое мировоззрение, монотеистическую систему идеологического насилия. Единственно монотеистическая система идеологического насилия давала возможность государственной власти создавать совершенно новое общество, частично или полностью вырванное из зависимости от природного язычества. Такое общество уже не было народностью. Такое общество, выстраиваемое государственной властью на основаниях философского мировоззрения и религии единобожия, в европейской истории стало, по примеру еврейского народа, называться народным обществом или просто народом. С тем коренным различием, что переработка чрезвычайно развитой идеалистической философии античной Эллады религиозной мифологии иудаизма, которая создавала еврейский народ в виде единственного и избранного народа, породила имперское христианское мировоззрение, как мировоззрение сосуществования многих христианских народов в едином цивилизационном пространстве общей империи.

Но философский сплав, во-первых, идеалистически понимаемого миропорядка, как части идеального вселенского порядка, и, во-вторых, мифологии единобожия, как особого метода анализа исторических процессов, опирающегося на аксиоматическое представление о детерминизме воли Абсолютного Авторитета, вселенского Бога, имел и другой глубокий смысл.

Философское мировоззрение появляется только в цивилизационно развитом государстве и вне наличия государственной власти оно невозможно. Тогда как религиозное единобожие мифологически подчёркивало свою естественную природную связь с эволюционным развитием от первобытных родоплеменных отношений. В имперском государстве языческого строя одной из причин упадка являлся антагонизм центральной бюрократической власти и местных языческих традиций родоплеменной общественной власти, которые особенно отчётливо сохранялись в земледелии. И он был в то же время антагонизмом между теряющим языческую мораль большим городом, месторасположением имперской бюрократической власти, и имеющей собственную, природную мораль почвой, между городом и естественной человеческой природой. Монотеистическое учение преодолевало этот антагонизм примирением диалектических противоположностей в идее о нравственном самосовершенствовании каждого своего последователя, которое достижимо через мировоззренческое учреждение народных государственных отношений с определёнными правилами внутренних отношений. В том числе народных податных отношений, в которых раз и навсегда устанавливалась строго обозначенная часть продукта земледелия, отдаваемого, с одной стороны, государственной власти и, с другой стороны, выстраивающей её монотеистической организации, то есть касте священников или церкви. Согласно монотеистическому учению, желающая быть устойчивой власть большего от подданных требовать не имела морального права.

В христианской мифологии Нового Завета, к примеру, Христос провозгласил основой своего мессианизма нравственные заповеди. Через эти заповеди он требовал от последователей самосовершенствования, которое должны были примирить всех, в том числе имперскую власть Рима с податным населением каждой завоёванной страны, каждой провинции. И гибель Христа, порождённого почвой и традициями родоплеменных общественных отношений, этническим историческим мировосприятием, а потому близкого основной людской массе земледельческого населения империи, была гибелью за торжество своих заповедей именно в городе, от неправедного насилия чиновничьей государственной власти, от её произвола. Но перед гибелью он простил место своей смерти, то есть город, и имперскую государственную власть в лице её полномочного представителя прокуратора Понтия Пилата, а так же выполняющих решение прокуратора о казни солдат. Он обещал всем поверившим в его учение посмертное единение, единение города и почвы, государственной власти и родоплеменных общин в Боге, в суде Божьем, что имело важнейшее значение для последующего становления нового исторического строя с удельно-крепостническими, феодальными государственными отношениями в регионах, находящихся под влиянием восточной Византийской и западной Римской империй.

Прощение Христом имперского государства на основе провозглашённых им нравственных заповедей, показывало, как станет возможным примирение государственной власти и языческих традиций родоплеменной общественной власти, позволяя городу и почве, имперской государственной власти и сельскому населению развиваться, сосуществуя порознь, но одновременно в нерасторжимом единстве народного общественного бытия. Если государственная власть решала свои задачи на основании христианского мировоззрения, она была от Бога, и родоплеменная общественная власть не должна была вмешиваться в её политику, заведомо признавая эту политику отражающей интересы родоплеменных общественных отношений, беспрекословно платить власти подать по заповеди: кесарю кесарево, а Богу божье. Но при этом государственная власть обязана была нести ответственность за подданных, соизмерять свои действия с их интересами, сохраняя родоплеменные традиции, на которых строились земледельческие общинные отношения.

Такое сосуществование государственной власти с сохраняющими традиции родоплеменных отношений земледельческими общинами достигалось посредством монотеистической религиозной веры и сословно-кастового разделения народных общественных обязанностей. Выполнение всеми строго обозначенных в христианском вероисповедании нравственных и моральных заповедей позволяло добиться политического единства в государстве при полном господстве правящего класса землевладельцев и добровольном рабстве земледельцев, смиряемых любовью к Богу, то есть надеждой на грядущую справедливость. Понимание же справедливости в христианстве, как и в любом другом монотеизме, полностью соответствовало представлениям о справедливости, которое свойственно родоплеменным общественным отношениям. А рай, куда за праведное поведение и терпение умозрительно попадал христианин, был отражением мечты о "золотом веке", о времени господства родоплеменных общественных отношений, когда царила атмосфера гармонии межчеловеческих отношений, предопределяемой единением первобытного образа жизни с окружающей природой. Верить именно в такую справедливость и в такое воздаяние за терпение призвал Христос, который доказал своей сознательной гибелью собственную непоколебимую веру в то, что это единственный путь корпоративного спасения, как государственной власти, так и традиций родоплеменной общественной власти.

Было бы неверным делать вывод, будто государственная власть и традиции родоплеменной общественной власти получали в христианстве, как и в любом другом монотеизме, равные права и возможности. Благодаря монотеистической системе идеологического насилия государственная власть оказывалась подотчётной только Абсолютному Авторитету, космическому Богу. Тем самым государственная власть, правящий класс государства получали право пренебрегать родоплеменным общественным сознанием и подавлять его при целесообразной необходимости борьбы с теми или иными проявлениями местного языческого сепаратизма. То есть они в монотеизме получали всё же преимущественное значение, и антагонизм правящего класса и традиций родоплеменной общественной власти сохранялся. Антагонистические отношения правящего класса и подвластного населения примирялись в общем, народном сословном или кастовом единстве, как составной части общечеловеческого единства, через особую личностную этику, через индивидуальную ответственность, через индивидуальную совесть, через индивидуальное раскаяние и народно-коллективное спасение, через миф о спасении лучших праведников после грядущего Апокалипсиса.

Эсхатологические мотивы непременно пронизывают любую монотеистическую систему идеологического насилия. Без них невозможно в полной мере оправдать насилие государственной целесообразности над общественным архетипическим бессознательным, разрывом его на индивидуальные атомы волей Бога.

Монотеизм всячески подчёркивает и воспитывает индивидуальную ответственность перед Богом. Это было необходимо для устойчивости государственной власти после распада языческого строя вследствие перемещения множества людей в огромном имперском пространстве. Согласно христианству, как и любому монотеизму вообще, виновата не государственная власть, - она не может быть виновной в принципе, так как она от справедливого Бога, от мудрости вездесущего Абсолютного Авторитета, - а её отдельные представители, отдельные индивидуумы во власти, которые нарушили правила христианского или иного монотеистического мировосприятия и этического поведения. Именно на них должен направляться гнев народного возмущения против попрания архетипически, бессознательно ощущаемой справедливости, против произвола государственной власти в отношении традиций родоплеменной общественной власти. Государственная власть в праве совершать всё, что она посчитает необходимым, но затем она должна найти в правящем классе “козла отпущения” и обвинить его во всех деяниях, неприемлемых традициям родоплеменной общественной власти, вызывающих у общественного бессознательного мировосприятия низов гнев и возмущение. При этом для оправдания власти, когда она наказывает зачинщиков возмущения, церковью всячески внушается, что государственная власть никогда не выступает против традиций родоплеменной общественной власти, но лишь против отдельных индивидуумов народной среды, которые её возмущают против власти.

Монотеизм позволял духовно и культурно утвердить в бесспорных правах собственно государственную власть, обосновывал необходимость добиться полного отрицания прежней этнократической общественно-государственной формы власти, характерной для древних, в том числе античных земледельческих цивилизаций, и сделать устойчивыми имперские иерархические отношения. Его идеологическое целеполагание определяло новое основание для взаимных отношений государства и подвластного ему населениячерез культурное, духовное единение в народном самосознании, как части общечеловеческого самосознания объединённых в монотеистической вере индивидуумов.

Монотеистическое мировоззрение прямо отвечало интересам имперской государственной власти. Как только правящие классы субконтинентальных империй Евразии ощущали подступающий общегосударственный кризис, гибельный для них, то есть никак непреодолимый усовершенствованием языческого строя, в их среде, так или иначе, рано или поздно, появлялись деятельные круги, которые решительно вводили монотеизм в качестве единственной государственной религии. Но тем самым они революционно изменяли всю систему общественных, производственных и политических отношений, которые вели к замене самого правящего класса новым, соответствующим монотеистическому мировосприятию. Затем шаг за шагом происходило преобразование языческих государственных отношений в отношения удельно-крепостнические, феодальные, превращение их из общественно-производственных отношений в системе общественно-государственной власти в производственные отношения в системе государственной власти. А в качестве компенсации провозглашались известная индивидуальная духовная свобода выбора, духовное равенство всех перед Абсолютным Авторитетом, Богом, проистекающие из новой духовной культуры, из нового монотеистического мировоззрения.

Идеал равенства всех перед единым Богом и имперского единения народов отрицал рабовладение, наносил удар по традиционному языческому рабовладению, на основаниях которого развивалось интенсивное производство в Древней Греции и в эллинистическом мире. Этот идеал разрушал основы интенсивного производства, которое вместе с огромными достижениями в материальном производстве привело к распаду в греческих полисах общественных связей и отношений, к ублюдизации греков, что загоняло их в эволюционный тупик, губило, как этнос, неумолимо влекло к краху эллинистический мир. Не случайно, что этот идеал наиболее основательно был разработан именно в греческой философии, в первую очередь стоиками, которые отрицали спекулятивно-коммерческую погоню за деньгами, как непременную составляющую полисной экономики, и оказали огромное влияние на содержание христианского мировоззрения. Осуществление этого идеала в жизни означало для эллинистической Греции, что она отказывается от своего уникального цивилизационного пути развития, соглашается на упадок производства, главным образом городского ремесленного производства, готова искать пути сближения традиций семейного хозяйствования со свойственным восточным цивилизациям общинным земледелием. На этом пути городские ремесленники с их семейным правом собственности, теряя связь с земледельческими родоплеменными отношениями, обрекались на эволюционное вымирание. А поскольку именно на них, на интересах семейной собственности средних имущественных слоёв горожан держались демократия и политическое самоуправление, постольку эпоха полисной демократии и политики завершалась, становилась достоянием истории.

Разработка эллинистического монотеизма шла в направлении развития платонизма, тех идей Платона, которые обосновывали необходимость замены демократии сословно-корпоративными государственными отношениями. В свою очередь эти идеи отталкивались от учения Сократа о причинах отсутствия у полисной демократии исторической перспективы. Кризис полисной демократии Сократ объяснял тем, что граждане в отношении политической жизни полиса делятся на три части. Первая состоит их тех, кто имеют мнение на текущие события и живут текущими событиями, ситуационно меняя мнение с изменением обстоятельств. Вторую составляют не имеющие никакого мнения. Представителями третьей части являются философы, которые ищут понимания сути вещей. Философы немногочисленны, однако только они способны на многовековое стратегическое мышление, понимание сущности мироздания и предвидение того, что угрожает государству и обществу. Но в условиях демократии они не могут оказывать какого-либо существенного влияния на государственную политику. При демократии господствуют политики, которые отражают настроения подавляющего большинства граждан, а именно имеющих то или иное мнение и не имеющих никакого мнения. Пока на граждан оказывали огромное воздействие традиции языческого религиозного мировосприятия, религиозная общественная этика, мораль и нравственность, эти традиции обеспечивали демократическим государственным отношениям устойчивость и задавали направление развития. С вытеснением языческого религиозного сознания рациональным сознанием средних имущественных слоёв горожан этнократическая общественные этика, мораль и нравственность стали разлагаться, и политику в демократических полисах начали определять текущие страсти и пороки граждан, их стремления ко всё большему потребительскому паразитизму и индивидуализму. Поэтому демократия пришла к состоянию упадка. Вывести полисы из состояния упадка способны лишь философы посредством долгосрочной политики, подчинения текущей политики долгосрочному стратегическому целеполаганию. Но в условиях демократии они не могут прийти к государственной власти, а если бы и очутились у рычагов власти, были бы не в состоянии проводить долгосрочную политику из-за постоянно меняющихся настроений сограждан. Из этого Сократ сделал вывод, что для спасения полисов необходимо заменить демократию такими государственными отношениями, которые обеспечат политическое господство школам философов и их учеников, безусловное подчинение всех остальных граждан политике, разрабатываемой в философских школах.

Платон довершил разработку учения Сократа, придя к представлениям о сословно-коллективном обществе и государстве. Он умозрительно разделил всех способных на общественные отношения граждан на три сословия. Первое относительно малочисленное сословие должны представлять философские школы, разрабатывающие и проводящие многовековую долгосрочную политику, и данное сословие обеспечивает стратегическое правление. Во второе сословие стражников надо отбирать тех, кто будет осуществлять текущее управление, подчинённое стратегическому правлению. А в третьем, многочисленном податном сословии должны быть те, кто непосредственно производить материальные средства жизнеобеспечения для всего общества. Все три сословия объединены только осознанием своей принадлежности к единому этническому обществу. А взамен общественного представительного политического самоуправления появляется сословное представительное самоуправление, то есть представительное самоуправление сохраняется только внутри сословий. Первое и второе сословие осуществляют государственное насилие, вынуждают третье сословие подчиняться стратегическому духовно-философскому целеполаганию через посредство военно-управленческого насилия.

Такое сословно-коллективное общество и государство оказалось совпадающим с тем еврейским народным обществом и государством, которое создавалось в Палестине на основе иудаизма. В Ветхом Завете чётко показано, что еврейский народ создавался кастовым сословием левитов, обеспечивающим стратегическое правление и становление царской военно-управленческой касты-сословия, чтобы посредством военно-управленческого насилия царской власти заставлять податную касту-сословие общинных земледельцев подчиняться цели создания еврейского народа. Данное обстоятельство как раз и позволило сблизить платонизм эллинистических школ с иудаизмом, вследствие чего возникло греческое церковное христианство. Именно по этой причине греческое христианство наследовало отрицание Сократом и Платоном демократического самоуправления. Все попытки приспособить христианское учение для сохранения демократического общественного сознания полисных низов, которое сохранялось в Восточной Византийской империи, подправить его в соответствии с такой целью вели к непримиримым противоречиям с имперским христианством, объявлялись ортодоксальной церковью опасной ересью, против которой разворачивалась беспощадная борьба.

Экономическим основанием для ведения церковью именно беспощадной борьбы явилось становление в эллинистическом мире феодального земледелия. К феодальному земледелию подталкивали две причины. Первая была обусловлена тем, что кризис греческих общественных, социальных отношений, распад греческих общественных связей и социального взаимодействия вызвало рабовладение. Поскольку основой земледельческого хозяйствования в эллинистическом мире, а затем в римской империи стало крупное, принадлежащее семьям государственной бюрократии землевладение, использующее труд множества лишённых прав рабов с исчезающей у них способностью к бессознательному разделению обязанностей, с разлагающейся общинной и общественной этикой труда. Постольку сохранить достигнутый уровень крупных, огосударствленных земледельческих хозяйственных отношений, как основополагающих хозяйственных отношений империй, и одновременно избавиться от рабовладения оказывалось возможным единственно заменой рабов этническими общинами с предоставлением им определённых прав общинной собственности. Такой переход требовал замены полного изъятия продуктов труда у общин земледельцев введением определённой подати от полученного урожая. Второй причиной оказывалось то устройство народных государственных и имущественных отношений, которое сложилось в течение многих столетий в иудейском государстве, как мифологическом примере для подражания. А именно этническое общинное земледелие при сосредоточении прав земельной собственности в руках царской еврейской бюрократии.

Христианская церковь поворачивала покорённый Римом эллинистический мир, а затем и всю римскую империю к возрождению устройства власти европейских дворцовых государств Крита и Ахейской Древней Греции. Но делала это на новом витке исторического развития, когда христианские дворцовые государства приходили на смену полисным городам-государствам диалектическим отрицанием, сохраняя в самих себе зёрна достижений античной европейской цивилизации Средиземноморья. Зёрна эти были главной причиной того явления, что позже, в европейском христианском мире Средних Веков вопреки его мировоззренческим догматам происходил мучительный поиск способов возрождения демократии и интенсивной экономики на новых основаниях, уже не через рабовладение, а посредством научного и технологического пути развития. Научно-технологический путь развития, который зародился в Средние Века в ремесленных городах католической Европы, начал эпоху нового подъёма городской экономики, вызвал к жизни итальянское Возрождение, стал основанием для становления рационального буржуазного капитализма, в свою очередь поведшего борьбу за диалектическое отрицание церковного христианства и обосновываемого им христианского феодального государства. Но это происходило в условиях господства христианских народных общественных отношений, и борьба с церковным христианством и феодализмом вызвала борьбу за реформацию народного общественного бытия, за его приспособление к развитию городской экономики посредством возрождения интереса к полисным демократиям языческого строя, к их политическому представительному самоуправлению.



6. Идеалистический строй в средневековых религиях


Каждая монотеистическая система идеологического насилия, мировая религия появлялась в результате исторического становления конкретного имперского государства. Общей причиной, по которой государственная власть империй вынуждалась привлекать и навязывать философский монотеизм, было стремление придать имперским государственным отношениям устойчивость за счёт решительного ослабления влияния местных языческих религий. Иначе приходилось опираться на огромный и дорогостоящий аппарат военно-бюрократического управления, неповоротливый, коррумпированный, ненадёжный. Замена языческих религий единой имперской философской религией совершалась на той ступени развития внутренних противоречий, когда ускорялось разложение социального общественного бытия, социального общественного самосознания народностей, волей или неволей вовлекаемых в имперское государство. С одной стороны, разложение социального общественного бытия народностей происходило в побеждённых государствах и цивилизованных дворцовых державах, когда победители уничтожали в каждом из них создавшую народность общественно-государственную власть, заменяли своей властью, после чего в местных земледельческих общинах усиливалось влияние родоплеменных языческих культур, возрождалась родоплеменная общественная власть и племенная замкнутость. С другой стороны, в ещё большей мере упадок социального общественного бытия происходил у победителей, у имперской народности, которая должна была рассеиваться и постоянно перемещаться по пространствам империи для управления ими, теряя непосредственную связь с собственными языческими традициями родоплеменных отношений своего отечества.

Возникая в языческой империи в ответ на повсеместное углубление духовного, морального и социального кризиса, монотеистическая система идеологического насилия обязательно состояла из двух неразрывных, диалектическим образом взаимосвязанных частей. Во-первых, из наиболее развитой в империи гносеологической (познавательной) идеалистической философии; и во-вторых, из метода анализа исторических процессов на основе яркой и художественно выразительной этнической мифологии, стержнем которой была тема всепобеждающей, направляющей события воли единого вселенского, внеземного Бога. Иначе говоря, каждая мировая религия становилась таковой потому, что являла собой диалектический сплав яркой и расово обусловленной этнической языческой мифологии, в которой эволюционная история этноса, состоящего из ряда родственных племён, предопределялась и объяснялась волей Абсолютного Авторитета, единого вселенского Бога, и рациональных идеалистических философских систем цивилизаций, вошедших в состав империи.

Монотеистическая система идеологического насилия разрабатывалась, развивалась мыслителями под давлением практических проблем и противоречий империи. А именно таких, которые были вызваны неуклонным разложением и распадом социального общественного самосознания входящих в империю земледельческих народностей, что влекло за собой разложение и распад социальных производственных отношений и производительных сил, которые развились при доимперской языческой общественно-государственной власти. Оказывалось, что общественное бытиё языческих народностей было неустойчивым. При разрушении имперской государственной властью общественно-государственной власти покорённого этнического государства местническое родоплеменное общественное бессознательное умозрение вырывалось из-под контроля, социальное взаимодействие и разделение труда внутри народности распадались, что становилось причиной постепенного упадка производства и вело к постоянным местным восстаниям. Проблемы усугублялись тем, что межрасовая и межэтническая ублюдизация не разрешала противоречий, но умножала их. При межрасовом, межэтническом смешении чаще всего разрывалась архетипическую связь индивидуумов с родоплеменными отношениями, порождая сторонников роста влияния коммерческих, спекулятивных и ростовщических интересов, потребительского сиюминутного эгоизма и космополитической бюрократизации власти, вследствие чего воздействие ублюдизации на этику труда и производительные силы империи было разрушающим. Ублюдизированные подданные и представители власти были самыми горячими сторонниками империи, но лишенные кровной привязанности к тем или иным родоплеменным общественным отношениям, они в подавляющем большинстве были неспособными участвовать в общественном разделении труда, осуществляющемся вследствие этнических, расовых бессознательных побуждений к выстраиванию общего взаимодействия. Эпоха античности доказала, что величайшие достижения языческих цивилизаций юго-восточной Европы, Ближнего Востока и Северной Африки стали приходить в упадок после включения их в политическое и юридическое пространство Римской империи, государственные отношения в которой строились на космополитическом гражданском праве, способствующем ублюдизации имперских граждан.

Главной заботой правящего класса всякой империи было стремление сохранить имперское пространство, в том числе ради беспрепятственного и устойчивого товарообмена между региональными товаропроизводителями, который углублял местную специализацию производства, привязывал местное производство к экономике империи, обогащая имперский правящий класс. Однако для поддержания местного производства как такового имперскому правящему классу надо было остановить разложение и распад социальных производственных отношений и производительных сил во входящих в империю провинциях. Добиться же этого можно было единственным путём, а именно, переходя к преобразованию неустойчивых этнических народностей, после исчезновения этнической общественно-государственной власти раздираемых традициями родоплеменной общественной власти, в устойчивые общественные образования, способные развиваться вне собственной общественно-государственной власти. Когда появлялась монотеистическая религия, готовая решать такую задачу, она в конечном итоге бралась на вооружение имперской государственной властью. После чего монотеистическая религия при решительной поддержке имперской военно-бюрократической власти постепенно вытесняла все прежние, языческие религии великой субконтинентальной империи, создавая единое религиозное имперское пространство.

Монотеизм возникал и привлекался для обслуживания государственной власти под непосредственным воздействием глубоких кризисов правления и управления в языческих империях Евразии, для преодоления этих кризисов языческого строя. Однако он спасал не сами империи, а имперское цивилизационное пространство, одухотворяемое философским единобожием. Вызываемое кризисом языческого строя моральное и военное ослабление субконтинентальных империй, способностей их военно-бюрократической власти удерживать государственные отношения вело к тому, что империи теряли силы противостоять давлению кочевых варварских племён, которых привлекали возможности грабежа материальных достижений этих империй. На приграничные земли империй накатывались волны воинственных варварских племён, которые до монотеизма не созрели, в которых господствующими были родоплеменные общественные отношения и языческие религии. Переживая кризис государственной власти, её перестройку на основаниях монотеизма, древние империи не выдерживали ударов варваров и рушились. Но под воздействием достижений рухнувших империй и входящих в них древнейших цивилизаций, разграбленных материально и культурно, варвары тянулись к осёдлости и принимались создавать собственные этнические государства, приспосабливаться к цивилизационному земледелию и землепользованию, в том числе к монотеизму.

При этом выявились важные, определившие дальнейший ход мировой истории различия между христианским монотеизмом и буддизмом, а так же между христианством и возникшим под его влиянием исламом.

В многолюдных империях Индии и Китая не было рабовладельческого производства. Хозяйственная деятельность держалась в них на экстенсивном общинном земледелии, в котором сохранялось сильное влияние традиций родоплеменных отношений, управляемых жреческими и военными кастами дворцового государства. В таких условиях познавательная философия не смогла достичь высот абстрактного мышления древних греков, не повернулась к рациональному изучению природы как таковой, и монотеизм в данных империях был соответствующим, жреческим, развивающимся из мировоззрения языческого цивилизованного прошлого, не отрывался от него. Варварские нашествия кочевников поглощались этими империями. Варвары подчинялись сложившимся кастовым имперским и земледельческим отношениям, и продолжалось естественное развитие монотеистической цивилизации из языческой, наследовалось многое от традиций языческой культуры. Просто местническое мировосприятие расширялось философией до субконтинентального религиозного мировосприятия; а местная замкнутость расширялась до субконтинентальной религиозной замкнутости. Буддизм индийской империи, у которой его позаимствовала и переработала под свои нужды китайская империя, оказывался незавершённым, в нём так и не удалось осуществить переход от субконтинентального мировосприятия к абстрактно вселенскому, общечеловеческому, а потому не удалось перейти к идее народа, как полностью отрицающей языческую народность. В этих империях не сложилось собственного чёткого представления о разделении истории на обособленные ступени развития – на Древний Мир и Средние Века; на языческий строй народнического общественного бытия и идеалистический строй народного общественного бытия. Языческий строй в них постепенно перестраивался в идеалистический, растворяясь в нём, а не отрицаясь им.

Иным было положение дел в Византийской и Римской империях. Выстроенное на основаниях греческой философии средних имущественных слоёв граждан полисов христианское мировоззрение революционно отвергло языческий строй и языческую культуру ради воплощения в жизни умозрительного идеального государства, как вселенского государства нового, идеалистического строя. Образ такого государства складывался при отрицании рабовладельческого способа производства, который привёл к распаду родоплеменные отношения в полисах Греции и античном Риме, поставил этносы на грань исчезновения. И идея христианского народа революционно отрицала языческую народность, какой та стала в европейском Средиземноморье.

Монотеистическое мировоззрение побеждало не сразу. Чтобы выстраивать идеалистические государственные и народные отношения, потребовались многие века постепенного внедрения философского монотеизма в сознание носителей этнического родоплеменного бессознательного умозрения. Выполнять такую задачу могла единственно особая организация воспитываемых на религиозной философии священников, опирающаяся на традиции каст жрецов языческого дворцового государства, которые передавали свою власть и свои эзотерические знания от одного поколения следующему. Однако в греческой полисной традиции политических отношений не было жреческих каст, не было их и в Римской империи. И в эллинистическом мире, а затем в Римской империи набирала влияние идеалистическая философия, которая развивала взгляды Платона о сословных отношениях в идеальном государстве, позволяющих приспосабливать опыт кастовых отношений дворцовых держав к разрешению кризисных противоречий в полисной Европе. Церковная организация христианских священников сложилась, отталкиваясь именно от таких взглядов, и сословное влияние она набирала не столько вследствие поддержки её государственной властью империи, как было в Индии и в Китае с кастовым буддизмом, а по мере усвоения полисного опыта политической агитации и пропаганды. Отнюдь не случайно Будда был царевичем, ищущим нравственного самосовершенствования ради духовного единения с податными общинными низами земледельцев, в среде которых господствовали традиции родоплеменных отношений, а евангелический Христос – сыном плотника, который распространял свои революционные воззрения, как политический вождь.

Доступа к власти христианская церковь добилась после завоевания политической поддержки со стороны масс городских низов, когда она научилась выступать в роли и значении особой политической партии, борющейся за однопартийную идеологическую диктатуру. Своих прав на длительную идеологическую диктатуру христианская церковь не смогла бы обосновать, если бы не повела решительную, неизбежно многовековую войну с языческими традициями и культами за их полное искоренение идеалистическими традициями и культами, и с народническими общественными отношениями за их полную замену народными сословными отношениями. И она, христианская церковь, не добилась бы политической диктатуры, не окажись это единственным условием спасения эллинистического мира Римской империи и самой империи от хаоса и распада.

Распространение христианства происходило в первую очередь в эллинистическом мире Римской империи, постепенно придавая ему новый смысл исторического развития. Преодоление духовного и мировоззренческого кризиса эллинистического мира проявлялось в укреплении христианской общественной этики и морали и накоплении признаков возрождения хозяйственного подъёма в земледелии. Когда из-за рабовладения разложение власти и нравов в самом языческом Риме стало необратимым, ведя к упадку экономики и исчезновению римской народности, император Константин перенёс свою дворцовую резиденцию в центр эллинистического мира, в древний греческий полис Византий, основав в 324 г. н.э. новую столицу имперского пространства. В новой столице, названной Константинополем, он провозгласил христианство главной религией государственной власти. А для того, чтобы она действительно оказалась главной религией, он выделил эллинистический мир из приходящей в упадок Римской империи, объявив его Восточной Римской империей. По требованию императора Константина в 325 году собрался I Вселенский собор – Никейский – из представителей поместных церквей, на котором были приняты общие для всех местных христианских церквей догматы, что преобразовывало их в единую организацию, призванную обслуживать задачу содействовать управлению империей посредством создания имперского духовно-политического пространства и стратегического правления. На I Вселенском соборе произошло превращение христианства в государственную религию Византийской империи в Восточном Средиземноморье и в Передней Азии. После чего началось становление нового исторического строя, идеалистического строя народных обществ, хозяйственные отношения которого складывались в виде удельно-крепостнического, феодального землевладения и семейно-общинного земледелия.

История Древнего Мира завершилась I Вселенским собором греческой христианской церкви. С этого времени началась история Средних Веков.

Только под воздействием примера Византийской империи совершилось становление государственного христианства и в пространстве западного Средиземноморья, которое определилось, как Западная Римская империя.

Византийская империя предстала пространством, на котором родился первый христианский народ, а именно греческий народ. Его рождение оказалось мучительным, сложным и кровавым. Наступление поддерживаемого императорской властью философского христианства на традиции языческого строя, языческой культуры вызвало ожесточённую борьбу этических философских течений. С одной стороны, тех, которые обосновывали монархическое, дворцовое устройство земледельческой государственной власти по примеру новозаветного Израильского царства. С другой стороны, им противостояли философские течения, пытающиеся отстаивать полисные традиции представительного самоуправления, защищать и выражать интересы участников городского семейного производства в концепции монотеизма. Последние объявлялись официозной церковью еретическими, ересью, их разработчики и сторонники подвергались гонениям со стороны императорской власти. Философская борьба постепенно перерастало в религиозно политическую борьбу, которая охватывала, главным образом, греческие земли Византийской империи и в конечном итоге переросла в Великую Смуту иконоборчества. Эта кровавая Смута, начатая победой в Константинополе иконоборцев, сторонников традиций полисного политического самоуправления и резкого ослабления значения церкви, её упрощения, продолжалась несколько поколений, – с 8 века и всю первую половину 9 века. Она переросла в религиозные войны, поставила империю и сам греческий этнос на край пропасти. Среди отчаявшихся греков набирали влияние настроения гибели, божьего наказания за грехи, и как раз данные настроения подготовили большинство греков к идее Спасения в божьем промысле, который был наглядно показан в мифологии еврейского Ветхого и Нового Заветов. Идея Спасения в божьем промысле, в угодном Богу народном земледельческом обществе с сословным монархическим устройством государственных отношений толкала большинство греков в лагерь христианской церкви, которая осознано выступила в роли руководящей и единственной понимающей цели божьего промысла силы. Христианская церковь вдохновила греков на социальную Народную революцию, окончательно разрывающую связь с языческим прошлым, с традициями полисного образа жизни, образа мыслей, с защищающими полисное политическое самоуправление течениями философии. А с завершением Народной революции предстала бесспорным первым сословием греческого народного земледельческого общества, бесповоротно разорвавшего связь с языческим прошлым. Но в отличие от еврейского народа, греческий народ под духовным руководством греческой христианской церкви явил себя имперским мессианским народом, образующим и организующим имперское пространство народов, народностей и племён с целью превращения всех народностей и племён в народы.

Преобразование греческой народности в греческий народ шло через революционное отрицание великой греческой полисной цивилизации. Но последующее становление народных обществ в молодых варварских государствах Европы, которым государственной властью знати навязывалось христианство, не отягощалось такими проблемами, а потому имело существенные особенности.

Во второй трети первого тысячелетия нашей эры из средней полосы Евразии и из Аравийского полуострова происходило Великое переселение союзов варварских племён на земли древних языческих цивилизаций Передней Азии, Юга Европы и Северной Африки. Оседая у границ Византийской империи и расселяясь в землях уничтоженной германскими племенами Западной, римской империи, варвары создавали новые этнократические государства. Однако, выстраивая государственную власть, знать варваров находилась под воздействием материальных достижений, высокой культуры христианской Византийской империи. Ради использования этих материальных достижений и культуры знать варваров стремилась быстро преодолеть языческую общественно-государственную форму власти и народнические общественные отношения. Под влиянием христианской церкви она приучалась критически оценивать собственные языческие религии и культы, не держаться за них. В таких обстоятельствах значение варварских языческих жрецов во власти неуклонно падало, их вытесняла из влияния на соплеменников военная знать со своими дружинами, создающая не считающееся с ними монархическое военное управление.

Военная знать новых государств из стремления усвоить достижения Византийской империи приглашала церковь в качестве сословия, чтобы оно заменило жрецов, в том или ином виде приспособило монотеистическую систему идеологического насилия для ускоренного становления в новых государствах неподотчётной родоплеменным отношениям государственной власти. При этом знать воспринимала христианство, как догматику, позволяющую государственной власти включиться в товарообменные отношения с входящими в имперское христианское пространство странами, без осознания логики причинно-следственных связей с прошлым, которые привели к появлению монотеизма, без восприятия глубины обосновывающей его философии. Следствием было то, что происходила абсолютизация, как господствующими классами молодых государств, так и воспитываемыми церковью государствообразующими этносами, самой идеи непререкаемого Бога, в значительной мере наделяемого местными языческими чертами и особенностями, отталкивающимися от природного, бессознательного родоплеменного религиозного мировосприятия. Благодаря столь явному философскому превосходству в понимании целей дальнейшего цивилизационного развития, выступающая единым сословием в разных новых государствах церковь стала выстраивать религиозное имперское пространство с позиции стратегического правления, ведя борьбу за подчинение военной управленческой знати каждого государства своей имперской политике. Наиболее явно это проявилось не в самой Византийской империи, где греческая церковь была встроена в имперскую государственную власть императорами, служила их административной политике, а в Западной Римской империи, которая после гибели античного Рима в 486 году воссоздавалась только волей местной епископальной церкви, митрополией римских епископов. Различие задач христианских церквей Византии и Рима в выстраивании власти на огромных пространствах Западной и Восточной Европы, Передней Азии и Северной Африки определило различие устройств их организации. Оно вынуждало искать собственные способы и меры борьбы за долгосрочные цели становления имперских пространств христианских народов, что стало причиной последующего раскола христианской церкви на восточную и западную ветви, а вероучения – на православное и католическое.

Позднее, в 7 веке, на юго-восточном приграничье Византийской империи возник ислам, как отдельная ветвь монотеизма. Его появление и распространение стало следствием неприятия южным по своей сущности расовым языческим бессознательным умозрением арабских племён и населением покорённых Александром Македонским и затем римлянами земледельческих цивилизаций, среди которых сохранялись традиции общинного земледелия, сущностных основ северного эллинистического христианств. Одна из отличительных особенностей белой северной расы европеоидов, к которой принадлежали древние греки, заключалась в том, что эта раса в условиях северной природы, ради выживания и размножения преодолела первобытнообщинную полигамию. Появление самобытной греческой цивилизации стало возможным вследствие выделения интересов моногамной семьи внутри общинных отношений. Такая семья усложняла родоплеменные общественные отношения возникновением интересов отдельной семейной ячейки. Это создавало предпосылки для выделения семейной собственности из общинной собственности, с последующим выстраиванием общественных отношений в виде наиболее выгодного, с точки зрения добычи средств жизнеобеспечения, согласования семейных интересов на общинных и родоплеменных общественных собраниях. Именно вследствие семейной собственности и представительного самоуправления стало возможным перейти к интенсивному городскому и сельскому хозяйствованию, становлению полисного демократического общества и цивилизационному освоению малопригодных для поливного земледелия земель, в том числе европейских земель с холодными зимами.

Славяне и германцы были близкими расовыми родственниками древних греков. Поэтому славянские и германские племена, расселяясь в землях Византийской и Римской империи, в средней и северной полосе Европы, признали греческое христианство приемлемым своему архетипическому бессознательному умозрению северной расы. Для арабских же племён и общинам земледельческих цивилизаций это оказалось не по силам. Для них потребовалось упростить имперскую идею, обосновать её таким единобожием, которое было бы понятным земледельческим общинам и скотоводческим кочевникам южных рас, их сохраняющимся традициям первобытнообщинной полигамии. Ислам стал упрощённым переводом христианского монотеизма на язык арабских скотоводов кочевников и в таком виде оказался воспринятым общинами земледельческих цивилизаций. Из христианского единобожия при этом переводе была вырезана непонятная арабским племенам первопричина его появления, то есть греческий исторический и духовный путь развития на основе интенсивного рыночного производства и политических институтов представительного самоуправления, полисные рациональная философия и расовая сущность эллинистического христианства. А потому ислам не смог постичь, не воспринял эллинистическую идею народа, как революционно отрицающую языческую народность, и исламские государства воспроизводили народности с монотеистическим мировоззрением, наполненным пережитками языческого родоплеменного мировосприятия.

Христианская церковь, там, где она утверждалась в молодых языческих государствах, постоянно вела эзотерическую борьбу за полное и окончательное преодоление общественного бытия языческой народности, за построение идеалистического народного общества, общества в философском духе, общества не от мира сего. Тогда как ислам опускал непонятную ему идею народа с небес вселенской философии до приземлённой идеи совершенствования народнического бытия в религиозной империи, – народнического бытия, лишь приобретающего некоторую историческую устойчивость вследствие жёсткого навязывания культа единобожия при кровавом подавлении языческого многобожия. Культ рода пророка Мухаммеда, его потомков, вплоть до ныне живущих, культ родов основателей исламских сект, ритуальное принесение жертв животных, примитивное первобытнообщинное рабовладение, которое всегда было распространённым в исламском мире, показывают естественную связь ислама с родоплеменным языческим мировосприятием, совершенно чуждым философской эллинистической идее народа. Ислам зарождался тогда, когда арабские племена только начинали приобретать опыт осёдлой жизни, когда у некоторых соседних племён возникала общественно-государственная власть, стремящаяся утвердить народнические отношения в обстоятельствах растущих торговых связей с христианской Византийской империей. Однако в условиях сухих степей, полупустыни и пустыни Аравийского полуострова нельзя было перейти к осёдлому образу жизни всем племенам, что создавало большие сложности для становления государственной власти знати. И ислам в полной мере выразил стремление примирить языческие настроения в среде частью осёдлых, частью продолжающих вести кочевнический образ существования арабов, как с возникающей государственной властью знати, так и с непонятным этой среде греческим христианством.

Последующее вытеснение исламом христианства в древних земледельческих цивилизациях Египта и Западной Азии показало, что ислам всё же оказался приемлемее сложившемуся там общинному земледельческому мировосприятию. Это мировосприятие основывалось на традициях родоплеменных отношений земледельческих общин, мало затронутых кризисом интенсивного рабовладельческого способа производства греков и римлян. Даже после столетий господства эллинизма, затем Римской и Византийской империй оно так и не восприняло не только сложной греческой полисной философии идеализма с её революционной полисной идеей вселенского народа, но и вне философского понимания народа в учении еврейского иудаизма. Земледельческие цивилизации Египта и Западной Азии, как и цивилизации Индии и Китая, тянулись к эволюционному изменению народнических общинных отношений под воздействием религиозного единобожия. И ислам в большей мере отвечал этому духу постепенного развития, движения вперёд без полного разрыва с языческим прошлым. По этой причине ислам признала и значительная часть склонных к космополитизму горожан греков Передней Азии, которых вдохновил образ ставшего пророком купца Мухаммеда, и они перешли в ислам и наполнили его потребительским культурным и спекулятивно-коммерческим рыночным содержанием.

Различные монотеистические религии воздействовали на цивилизационное развитие средневековых государств Евразии и Африки по-разному. Но и одна религия оказывала отнюдь не одинаковое влияние на государства, знать которых принимала её в качестве идеологического насилия при выстраивании системы государственной власти. Для порождающих монотеистическое мировоззрение этносов оно было естественным следствием их собственного духовного, общественного развития, помогало преодолеть внутренний кризис народнического общественного бытия, обусловленный либо становлением их собственных империй, либо насильственным вовлечением в чужое имперское пространство. У таких этносов монотеизм способствовал дальнейшему развитию земледельческих общественно-производственных отношений в условиях вырождения общественно-государственной власти империи в государственную военно-бюрократическую власть с растущим влиянием на неё олигархических интересов, разлагающих этику труда и народнические общественные отношения. В тех же государствах, в которых господствующие классы брали монотеизм извне ради превращения общественно-государственной языческой власти в существенно более устойчивую монотеистическую государственную власть, с помощью религиозных священников ускоренно развивались единообразные земледельческие производственные отношения. В этих государствах, в той или иной мере, подавлялось самостоятельное развитие коренного этнического общественного сознания и ему навязывалось чужое, отражённое в мифологии монотеизма общественное сознание в качестве идеального, к которому надо стремиться приблизиться вопреки собственному этническому бессознательному умозрению.

Поэтому монотеизм на всякое принявшее его извне молодое государство воздействовал сложно и противоречиво. И особенно отчётливо эта противоречивость проявилась в Европе, где распространилось христианство. Вначале проповедующие, распространяющие монотеизм священники боролись с языческим мировосприятием и, вынужденные постепенно привлекать в монотеизм некоторые черты этого мировосприятия, разрабатывали местный, этнический образ монотеистической мифологии. На данной, нижней ступени внедрения монотеистического мировоззрения священники лишь обслуживали этническую общественно-государственную власть и создаваемое такой властью народническое общественное бытиё, оказывая на них прогрессивное влияние посредством привлечения знаний о достижениях древних цивилизаций для земледельческого освоения территорий, для появления и обустройства городов, в которые они привносили культуру монотеистических империй. А затем, по мере достижения победы над местным язычеством, они начинали навязывать философию преобразования этнической общественно-государственной власти в идеальную государственную власть, а этнических общественно-производственных отношений в идеальные производственные отношения. То есть монотеизм начинал тормозить дальнейший рост производственных отношений из-за идеологического подавления местного этнического общественного сознания, из-за постепенного разложения местного социального сознания взаимной ответственности между феодальными собственниками земель и податным населением на этих землях, когда появлялась и росла в численности прослойка обслуживающего государственную власть необщественного чиновничества. Оправдание угнетающему воздействию на производственные отношения монотеизм получал тем, что только ему удавалось осуществить преодоление кровавой феодальной раздробленности, которая наступала из-за остающегося влияния местной родоплеменной общественной власти, готовой поддержать мятежную знать, и которая наносила несопоставимо больший вред развитию, как производства, так и производственных отношений. Нарастающие противоречия в конечном итоге разрешались становлением этнических идеализированных, отрываемых от природных инстинктов общественных отношений, более сложных, чем естественные языческие народнические общественные отношения. В истории христианской Европы разрешение указанных противоречий происходило через Народные революции, следствием которых было появление народных христианских обществ с философским идеалистическим мировоззрением.

Изначально всякое государство насильно создаёт народнические общественные отношения, в которых сильны языческие традиции местного родоплеменного сепаратизма. Единство государства на этой ступени его становления определяется только единством родовой знати. Не были исключением из данного правила и государства, которые возникали из варварских племён в Средние века, когда в цивилизованных империях уже победил монотеизм.

Так как основной причиной возникновения новых этнических государств было появление вождя-героя, способного стать таковым для родственных племён и навязать остальной родовой знати свою волю, то противоречия среди родовой знати преодолевались единственно способностью рода героя оказывать сдерживающее эту знать насилие посредством сильных дружин. Чтобы укрепить и расширить свою власть на соседние земли, на другие родственные племена в Средние Века род героя одного из молодых государств принимал христианство, вынуждал принимать его свои дружины. А затем, посредством дружин и христианских священников этот род навязывал подвластному населению, как христианство, так и христианские представления об огромных, созданных военной силой имперских пространствах. Побуждаемый идеей собственной империи, которую можно создать только военной силой, принявший христианство род героя в лице наиболее одарённого представителя принимался завоёвывать собственное имперское пространство. Однако при разветвлении этого рода героя род терял единство, между разными ветвями начиналось противоборство за родовое право на верховную государственную власть, которое приводило к распаду знати на сторонников разных ветвей рода героя и к многовековой феодальной раздробленности. Поскольку низы сохраняли традиции родоплеменной общественной власти, продолжали сопротивляться чужеродному, малопонятному христианству, постольку народнические общественные отношения при феодальной раздробленности распадались на местнические общественные отношения, которые складывались вокруг местной родовой знати.

Для необратимого выхода из состояния многовековой феодальной раздробленности необходимыми оказывались не только восстановление единой государственной власти, но и социальные революции, как идеологически обосновываемые монотеизмом, преобразующим народническое общественное бытиё в новое состояние, способное противостоять местным традициям родоплеменной общественной власти. В христианских государствах такие социальные революции идеологически обосновывались церковью и были социальными Народными революциями, которые порождали сословные народные общественные отношения. Ибо во времена феодальной раздробленности только церковь несла в себе, показывала на своём примере, укрепляла сословное единство, что оказывалось примером для знати и податных слоёв, зарождая у них представления об особой устойчивости народного сословного общества. Постепенное накопление воздействия на сознание масс от таких представлений перерастало в новое качество мировосприятия, которое объединяло местные родоплеменные общины земледельцев в противоборстве со знатью как таковой, вызывая восстания, с которыми местная знать не могла справиться. Обусловленные болезненным историческим скачком к народным сословным отношениям потрясения и являлись великими смутами, а вернее сказать, социальными Народными революциями. Они приводили к тому, что неустойчивые социальные народнические отношения распадались, и новые, уже устойчивые отношения выстраивались на народном общественном бытии, в котором удельно-крепостнические, феодальные права собственности знати преобразовывались в сословные права собственности служащего народному государству военно-управленческого чиновничества.

Вследствие социальных Народных революций помимо сословия церковных священников возникало второе, военно-управленческое сословие, которому противопоставляли свои интересы уже не столько носители местных языческих родоплеменных традиций общественной власти, сколько сословие народных этнических общин земледельцев, идеологически организованное философским монотеизмом. Устойчивое единство народа достигалось согласованием посредством церковного сословия правил диалектической борьбы антагонистических противоположностей, – а именно, с одной стороны, военно-управленческого сословия земельных собственников и, с другой стороны, податного сословия, – включающих в себя местнические, унаследованные от языческого прошлого интересы и противоречия, но как вторичные, производные от сословных интересов и противоречий.

Именно после христианских социальных революций в виде Народных революций впервые в человеческой истории появлялись сословные общества. Именно в христианском народном самосознании родоплеменное общественное бессознательное умозрение начало постепенно вытесняться сословным общественным сознанием, а борьба господствующего класса против родоплеменной общественной власти вытеснялась сословной борьбой феодальных собственников с сословием общинного крестьянства и городского мещанства, вследствие чего и преодолевалась феодальная раздробленность, родоплеменная разобщённость. В христианском народном самосознании родоплеменная общественная власть постепенно преобразовывалась в земляческое общественное самоуправление, духовно и политически подчиняющееся более сложной форме общественной самоорганизации, а именно народной сословной самоорганизации. Так складывалось условия для возрождения хозяйственной деятельности, но уже на основаниях народных сословных общественных и соответствующих им производственных отношений. После чего начиналось развитие народно-земледельческих производительных сил идеалистического строя, как отталкивающегося от достижений языческого строя и преодолевающего их собственными достижениями.

Иначе говоря, борьба родоплеменных традиций общественных отношений против надплеменной государственной власти знати под воздействием идеологического монотеизма стала причиной мучительного и противоречивого процесса сближения интересов родственных этнических племён одного государства и становления между ними хозяйственного и политического взаимодействия. Это взаимодействие внутри этнического государства на определённом этапе революционно преобразовалось в этническое народное взаимодействие, в государствообразующий народ, единство которого оказалось возможным вследствие появления социальных сословий, способных начать сословную борьбу за сословные интересы.

Народное самосознание развивается в диалектической борьбе сословий, оно пропитало сословными противоречиями, антагонизм которых проистекает из следующих причин. Правящие первое и второе сословия народного государства выступают в качестве государственной власти, они постепенно, с течением времени отчуждают себя от податного сословия прослойкой внесословного государственного чиновничества, слоем внесословной государственной полиции. Податное же сословие участвует в непосредственном процессе общественного земледельческого производства, в разделении труда, сохраняя в себе традиции родоплеменных общественных отношений, но уже в обстоятельствах теряющего влияние языческого мировосприятия, ибо без традиций родоплеменных общественных отношений в том или ином их проявлении никакое местное по своей сути земледельческое производство невозможно.

Поскольку философской идеологией, объединяющей разные слои народа в способные вести сословную борьбу сословия является претерпевший изменения этническим язычеством монотеизм, постольку народное бытиё определяется монотеистической религией. Народы, которые стали таковыми под воздействием конкретного монотеистического насилия, различаются по расовым и этническим признакам, по народным культурам. Однако их общественное бытиё имеет общий религиозный идеал, а потому этнические и расовые природные различия оказываются вторичными, не мешающими поглощению относительно слабой этнической государственной власти самой сильной народной государственной властью, восстанавливающей субконтинентальное имперское пространство народов, народностей и племён, как пространство, угодное единому Богу, единому Абсолютному Авторитету.

Разные монотеистические религии создавали разные субконтинентальные имперские пространства, каждое со своим собственным духовно-цивилизационным мировосприятием. Но только пережившее становление на основаниях греческой абстрактной философии христианство оказалось в состоянии обеспечить развитие таких общественных отношений, производительных сил и духовных воззрений, которые позволили ставить вопрос о создании действительно вселенского имперского пространства, не ограничиваемого землёй, но в умозрении распространяющегося и в космос.



7. Значение христианства в европейской истории


Религиозное монотеистическое мировоззрение стало исторически первым видом идеологического насилия, которое возникло не из архетипического мифотворчества, а стало следствием рационально философского осмысления миропорядка. Его появление было вызвано длительным и разнообразным опытом развития древних цивилизаций, которые зарождались после выделения родовой знати из архетипических или языческих традиций общественной власти в особую, надплеменную, государственную власть языческого строя, но исчерпали возможности использовать эти традиции для обслуживания задачи укрепления государственной власти. Взятое на вооружение молодыми государствами, которые возникали уже в Средние Века, религиозное монотеистическое мировоззрение как бы позволяло новым государствам перескочить через эпоху становления собственного языческого строя посредством ускоренного усвоения достижений самых богатых и процветающих цивилизаций Древнего Мира. Посредством монотеизма молодые государства получали возможность воспользоваться знаниями, уровнем этики и культуры производственных отношений Древнего Мира ради быстрого развития собственных земледельческих и ремесленных производительных сил.

Молодые государства средневековой Европы в качестве монотеистической религии выбрали христианство. Решительно остановленное на подступах в Европу распространение ислама показало, что выбор этот был сделан не случайно, что он был обусловлен расовыми признаками подавляющего большинства европейских племён и суровой природой севера, требующей напряжённого освоения малопригодных для жизни человека земель, как непременной предпосылки цивилизационному развитию. В эпоху языческого строя цивилизационно освоить Среднюю и Северную полосу Евразии не удавалось ни одной цивилизации. Лишь Древний Рим на вершине своего технического могущества и инженерных знаний оказался в состоянии начать осуществлять эту задачу, да и то в самых климатически мягких регионах северных широт Западной, европейской оконечности сверхконтинента. Для последующего земледельческого освоения Средней и Северной полосы Европы понадобилось оттолкнуться от самых выдающихся достижений языческого строя, – а они имели место в эллинистическом мире и в римской империи. Но для этого оказалось необходимым выйти на совершенно новый по сложности социального взаимодействия уровень развития производительных сил и производственных отношений. И на такой уровень развития удалось подняться лишь при новом историческом строе идеалистической государственной власти, строе народных производительных сил и народно-сословных производственных отношений религиозной империи, который обосновывало христианство. Поэтому молодые государства Европы рано или поздно признавали христианство, как в наибольшей мере отвечающее их настоятельным потребностям ускоренного укрепления государственной власти через самое действенное, самое совершенное на то время цивилизационное духовно-идеологическое насилие, необходимое для развития северного земледелия.

В западной Европе христианство приспосабливалось к соответствию задачам цивилизационного освоения наименее суровой среды обитания европеоидных племён в северных широтах Евразии. И происходило это в обстоятельствах полной гибели, исчезновения Западной римской империи и необходимости считаться с языческим мировосприятием захвативших земли империи племён германских варваров. Католицизм сложился в обстоятельствах, когда папская римская церковь взяла на себя руководящую роль по выстраиванию имперского пространства и сословных общественных отношений, но при этом вынуждена была делать уступки языческой общественно-государственной власти, языческим культам, традициям более понятного варварам языческого строя римской империи. Этого оказалось достаточно для продолжения прерванной в римской империи работы по распространению цивилизационных земледельческих способов хозяйствования и товарно-обменных отношений на Север западной части Европы. Поэтому в католическом христианском мире сохранились определённые пережитки языческого строя.

Православное же греческое христианство с его воинственным идеализмом и неприятием языческого строя оказалось в большей мере приспособленным к долгосрочному цивилизационному освоению самого климатически сложного и самого труднодоступного, огромного восточного субконтинента Европы, который соприкасался с ещё более суровым и труднодоступным, северным субконтинентом Азии. Только идея православного идеалистического народа позволяла объединить множество родственных славянских племён на этой территории едиными государственными отношениями, единым сословно-общественным самосознанием, без чего нельзя было рассчитывать добиться успеха в цивилизационном земледельческом освоении этой части Евразии и включении её в общий ход мировой истории.

Как в Западной Европе, так на Востоке европейского континента распространение христианства совершалось под сословным, стратегическим руководством церкви, но посредством далёкой от представлений о сословном обществе языческой государственной власти, которая по сути повела войну за безусловное навязывание местным племенам монотеистического идеологического насилия, чужеродного их языческому мировосприятию. Вводила монотеистическую религию молодая государственная власть родовой знати жёстко, жестоко, ясно показывая, что воспринимает христианскую церковь основной соратницей и помощницей в борьбе за укрепление своего господствующего положения и за ослабление влияния культурно-духовных традиций местной родоплеменной общественной власти. Ибо помимо прочего христианская церковь обосновывала полное своеволие государственной власти, её не подотчётность перед родоплеменной общественной властью. Карл Великий в истории Западной Европы, а Владимир Креститель в истории Киевской Руси показали, сколь остро нуждалась молодая государственная власть в монотеистической церкви и как далеко она готова была зайти в искоренении родоплеменного язычества, видя в нём главный стержень родоплеменной общественной власти, непримиримой противницы всевластия знати. Тем не менее, церкви, которая вдохновляла эту войну с язычеством, для окончательной идеологической победы приходилось проявлять определённую гибкость, поглощать некоторые из этнических языческих культов, приспосабливая их для укоренения монотеизма на местном уровне, – если только они, эти культы, не подрывали философской и имперской сути христианского вероучения. Церкви приходилось смиряться и с тем, что первоначальные общественные отношения в молодых государствах складывались, не как сословные народные отношения, а как отношения народностей, неустойчивых, полностью зависимых от способности государственной власти насилием принуждать подвластные племена развивать социальные связи с соседними племенами.

Поскольку в каждом европейском государстве родовая княжеская власть непрерывно боролось с традициями родоплеменной общественной власти и освящающими такую власть языческими культами, постольку она с помощью церкви утверждала новую систему права и оправдывающую такое право монотеистическую культуру. Христианское право и христианская культура, сначала в виде церковных храмов и церковного образования, закрепляли за вооружёнными дружинами государственной родовой знати и сословием церковных священнослужителей особые привилегии на земельную собственность. Тем самым, закладывались кирпичики в строительстве удельно-крепостнического, феодального народнического общества с его религиозно имперским мировоззрением феодалов и церкви и бесправием податных слоёв населения. В таком обществе податные слои оказывались глубоко заинтересованными в сохранении влияния традиций этнической общественной власти для отстаивания своих материальных интересов перед налоговыми требованиями удельно-крепостнического государства, дополнительными к требованиям податей со стороны местной феодальной власти и церкви.

Стратегическая цель продвижения к идеальному народному государству и обществу стала главной причиной внутренних противоречий, а следовательно, и развития молодых государств Европы, ставя перед ними сложные задачи и побуждая к поиску идей и средств их достижения. Со Средних Веков это обстоятельство превратило европейские государства в самые быстро развивающиеся государства в мире. Социальные Народные революции, во время которых завершалось превращение монотеизма в основание духовной культуры и мировоззрения европейских этносов, не останавливали развитие. Наоборот, они создавали предпосылки для перехода к интенсивным способам хозяйствования, к эпохам Возрождения и Просвещения, к ускорению цивилизационного развития этих этносов вследствие возникновения новых, ещё более глубоких, чем прежде, противоречий. Отрицание Народными революциями народнических общественных отношений как бы создавало в европейских государствах стартовую площадку для поиска следующей, более производительной формы общественных отношений.

Во времена позднего средневековья европейские этносы под влиянием церковного христианства отрывались от народнического языческого мировосприятия и, уже вопреки церкви, обнаруживали духовную связь народного бытия с рациональной сущностью христианской греческой философии, с её первопричиной: полисным политическим мировосприятием, интенсивной полисной экономикой. Это подталкивало религиозных мыслителей городских имущественных собственников, буржуазии к переосмыслению еретических воззрений, которые зарождались ещё в эллинистическом мире и в ранней Византийской империи, увлекало к разработке реформаторских вероучений. Пробуждаемый из многовекового сна полисный философский рационализм проявился в буржуазном протестантизме, в протестантской реформации, которая охватила значительную часть католического мира и, в конечном итоге, разрушила католическое имперское пространство на множество государств с разным религиозным вероучением. В протестантских государствах и начала возрождаться полисная экстенсивная экономика семейных собственников. При отсутствии полисного рабовладения в протестантских странах интенсификация хозяйствования совершалась на основе развития точных наук, технического изобретательства и социального переустройства народных общественных отношений, необходимого для развития технического производства. А переход к интенсивной экономике на основе технического производства повлёк за собой становление мирового рыночного капитализма, рост влияния христианской европейской цивилизации на всех континентах, во всех субконтинентальных религиозных империях.

В других религиозных империях Евразии воздействие монотеизма вело к иным последствиям. Рост влияния монотеизма вначале вызывал кратковременный бурный цивилизационный подъём, который приводил к сглаживанию внутренних противоречий между правящими и податными слоями населения. Затем начинались эпохи длительного, многовекового застоя, в основе которого был застой в земледельческих отношениях, которые продолжали опираться на родоплеменные общины, на экстенсивное общинное земледелие, как это было и при языческом строе. Застой этот прерывался лишь могучей колониальной экспансией европейских промышленных держав, которые устремлялись вовлечь весь остальной мир в свои товарно-денежные и производственные отношения, цивилизационно освоить всю планету на основе интенсивной капиталистической экономики.




Глава III. ДРЕВНЕРУССКАЯ НАРОДНОСТЬ И ВЕЛИКОРУССКИЙ НАРОД



1. Древнерусская и великорусская народности


Государства в мировой истории появлялись двумя путями. Либо с выделением главных собственников осёдлых племён, военных вождей, из сферы родоплеменных отношений, с превращением их в особую, служащую только идее этнического государства господствующую знать, которая культивировала деяния героев князей и их дружин в борьбе за этническое государство. Либо привнесением военным насилием извне идеи государства этнически родственным племенам, которые осели, созрели к образованию государства, но не успели создать устойчивых самостоятельных государственных отношений.

Русское государство, как и подавляющее большинство государств, начиная с древнего Египта, Китая и других, появилось вторым путём. ( И только таким путём появлялись крупные государства.) Идея древнерусского государства была привнесена и навязана зарождающимся местным городам-государствам восточных славянских племён князем Олегом, который был преемником варяжского предводителя Рюрика. Сам Рюрик со своей дружиной нанятых Новгородским городом-государством воинов захватил власть в этом городе в середине IX века н.э., однако для удержания власти, Рюрику и его ближайшему окружению пришлось приспосабливаться к культуре и традициям славян, вступать в родственные связи с вождями племён. Это дало его преемникам основания и право выбрать родовую столицу посреди славянских земель, а именно Киев, из него возглавить процесс выделения племенных вождей в господствующий класс знати этнического государства, уничтожать или подчинять местные виды государственной власти, объявлять всю земельную собственность подвластных племён своей номинальной, облагаемой данью собственностью. Вследствие успеха данного мероприятия, со времени правления князя Олега Рюриковичи стали родовыми правителями огромного древнерусского государства. Так возникла древнерусская народность на основе славянских племён Восточной Европы. И, как всякая народность в истории, древнерусская народность в своём существовании полностью зависела от единства государственной власти, от её воли бороться с родоплеменной общественной властью и соседями государства, что в первую очередь достигалось способностью государственной власти создавать и усиливать вооружённое насилие, но при этом быть общественно-государственной этнической властью.

Борьба с традициями родоплеменной общественной власти, которые во многом питались культом древних языческих богов, неразрывно связанных с культом родоплеменных предков, с мифами родоплеменной памяти о традициях общественной власти, подталкивала зарождающуюся государственную, а вернее сказать, общественно-государственную власть киевских князей вводить новую разновидность государственного насилия, а именно надплеменное религиозное насилие. Это насилие обеспечивало государственной власти более устойчивое положение и расширяло возможности укрепления своего влияния на государствообразующие племена становлением общего религиозного самосознания, религиозного самосознания древнерусской народности. В эпохи возникновения первых государств и цивилизаций надплеменное религиозное насилие было только этноцентрическим и основанным на этническом язычестве, развиваясь из языческих культов общих государствообразующим племенам родоплеменных богов. Однако древнерусское государство рождалось тогда, когда в самых развитых государствах Евразии и Северной Африки утвердился монотеизм. Поэтому древнерусская общественно-государственная власть использовала языческое религиозное насилие недолго, около столетия, и оно не получило серьёзного развития, укоренения в мировосприятии древнерусской народности.

Всякая общественно-государственная власть удерживается главным образом с помощью вырываемых из родоплеменных отношений военных дружин. Она превращает военное дело в особый вид занятия и должна иметь материальные средства для содержания такой численности дружин, которая позволяла бы ей защищать себя, как от родоплеменных общественных отношений государствообразующих племён, так и от соседей: других государств и варварских или кочевых племён. Для содержания военных дружин она собирает дань и вынуждена заботиться о том, чтобы подвластные племена платили дань, и как можно большую. Она оказывается прямо заинтересованной в осуществлении межплеменного и межгосударственного разделения труда посредством учреждения управляющих товарообменом и сбором налогов государственных служб, упорядочения собираемой дани таким образом, чтобы это позволяло осуществлять расширение производства потребительских товаров через его специализацию. Общественно-государственная власть волей или неволей начинает привлекать опыт других государств в хозяйственном и необходимом такому хозяйствованию социальном, культурном развитии, так или иначе навязывать этот опыт родоплеменным традициям, требуя их видоизменения.

В истории Древней Руси общественно-государственная власть киевских князей обеспечила быстрый хозяйственный и культурный подъём всех восточнославянских земель. Во многом подъём был обусловлен торговым и культурным обменом с Византийской империей, обменом, который стал возможным только благодаря государственной власти, её целенаправленному стремлению налаживать торговый путь «из варяг в греки». Великий торговый путь того времени «из варяг в греки», из Балтийского моря на севере Европы в Чёрное море на стыке южной Европы и Передней Азии, способствовал формированию особого, имперского отношения к окружающему Русь миру. Имперское мировосприятие зарождалось, как у государственной власти, так и у порождаемой ею древнерусской народности. Если имперское сознание великокняжеской власти сосредотачивалось главным образом в Киеве, то имперское сознание древнерусской народности отчётливо проявилось в Великом Новгороде по мере становления в нём вечевой посадской республики. Под воздействием государственной власти повсеместно наблюдался рост числа и значения новых городских торговых поселений, через них во всех землях утверждались единые правила языка, государственной культуры. Громкие же походы киевских великих князей и победы их дружин над Византией, разгром Хазарского каганата, дань, собираемая с побережья Каспия и в Поволжье, – покрыли славой государственную власть Древней Руси, порождали мифологизированный историзм мышления у древнерусских племён. Всё вместе это создавало духовную среду, которая способствовала укоренению самосознания древнерусской народности на огромных пространствах восточной Европы, зарождала представления о великой единой Русской земле со столичным престолом в славном Киеве.

Развитие производительных сил любого этнического государства, которое возникало в Средние Века, во многом определялось его торговлей с ближайшей цивилизационной религиозной империей, заимствованием у неё опыта земледельческого хозяйствования и государственного строительства. Поэтому именно философское идеологическое насилие ближайшей империи оказывало на молодое государство наибольшее мировоззренческое влияние. Для Киевской Руси такой империей стала Византия, что предопределило выбор греческого православия в качестве философского идеологического насилия древнерусской государственной власти, призванного заменить языческое религиозное насилие.

Первоначально самосознание древнерусской народности неуклонно возрастало с укоренением во всех землях представлений о развитии собственной традиции киевской государственности и развивающейся для её обслуживания древнерусской языческой культуры. Оно, это самосознание древнерусской народности существенно углубилось с приглашением великим Князем Владимиром греческой константинопольской церкви для крещения Руси в 988 года н.э., а затем с возрастающим влиянием христианской монотеистической идеологии, византийского православия. Значение православия в качестве идеологического насилия, которое подпирало и отчасти подменяло вооружённое насилие, всячески поддерживалось общественно-государственной властью, поскольку церковь обосновывала её стремление приобрести независимость от родоплеменных отношений, стать собственно централизованной государственной властью. И православие проникало в духовный строй древнерусской народности по мере того, как местное население смирялось с государственной властью и с церковной деятельностью сословия греческих священников. Укоренению православия на русской почве способствовала гибкость церкви, ибо церковное православие на Руси поглощало в свои ритуалы ряд этнических культурных традиций южнославянских и восточнославянских племён, что делало греческое идеалистическое христианство понятным славянам этническим языческим христианством.

Но языческие традиции родоплеменных отношений, на которых держалась вся местная хозяйственная жизнь подавляющего большинства населения русских земель, оставались определяющими в государственных отношениях, что доказала наступившая в 11 веке эпоха феодальной раздробленности.

Родовое правление Рюриковичей сложилось на основе удельного землевладения, вследствие разделения Руси на княжества и местные уделы и назначения в княжеские правители и удельные наместники представителей рода Рюриковичей. Получение прав на княжение в тех или иных землях, в тех или иных уделах осуществлялось на совете князей, исходя из принципа старшинства в роде. Получалось так, что единство огромного государства зависело от родовой сплочённости Рюриковичей. Но родовая сплочённость постепенно размывалась быстрым развитием русских земель и непрерывным увеличением численности Рюриковичей, выделением среди них новых сильных родовых ветвей с собственными родовыми интересами.

По мере роста хозяйственных и культурных достижений древнерусского государства усложнялись проблемы управления из столичного Киева всем подвластным населением, сбора с него дани и городских налогов. Развивалась не только столица в Киеве, развивались и другие города, в которых сосредотачивалось непосредственное управление местным населением. Ради действенности государственного управления и сбора дани, а так же налогов от товарообменной деятельности страна разбивалась Рюриковичами на Великие княжества, а те в свою очередь дробились на удельные княжества, подотчётные уже местному Великому князю и его чиновникам. Великие княжества создавались на землях близкородственных племён, а каждое удельное княжество наиболее целесообразно и выгодно было учреждать на земле конкретного племени; обустраивать же центр удельной власти неизбежно приходилось в главном поселении этого племёни, где проживали знатные вожди и сохранялись культы, ритуалы и глубокие традиции родоплеменных общественных отношений. Таким образом, удельные князья входили в непосредственную связь с традициями родоплеменных общественных отношений. Их ближайшие помощники бояре набирались из вождей или повязывали себя с вождями родственными узами, дружинники же получали в кормление дворы местных крестьян, становились местными дворянами. Князья, бояре и дружинники вынуждены были считаться с родоплеменными традициями, пропитываться их духом родоплеменного эгоцентризма и неприязни к киевской государственной власти. Когда удельный князь на основаниях родового права поднимался к великокняжескому престолу, он со своими боярами неизбежно привносил этот дух в столицу своего Великого княжества.

Поскольку род Рюриковичей от поколения к поколению увеличивался в численности, ветвился, постольку первоначальные жёстко поддерживаемые родовые отношения расшатывались, неизбежно вели к разветвлению единого рода, образованию нескольких новых родов, каждого со своими собственными родовыми отношениями. Вначале выделились Мономашичи и Ольговичи, затем обособлялись другие ветви. Каждый новый род Рюриковичей вдохновлялся намерением утвердить собственную родовую власть на Руси. Его наиболее волевые и яркие представители начинали искать способы и средства укрепления собственного положения, а для этого создавали родовую резиденцию в одном из Великих княжеств, где набирали собственные дружины для борьбы за право правления над всей страной. Удержать военные дружины нельзя было иначе, как более высокой, чем у других князей, платой за службу, то есть непрерывным ростом дани в своём Великом княжестве или военной добычи, пусть даже за счёт грабежа соседних Великих княжеств.

Родовое право на верховную власть после разветвления рода Рюриковичей, выделения из него нескольких родов, неуклонно готовило ослабление идеи единства древнерусской государственности и единства древнерусской государственной власти. Удельно-крепостническая родовая раздробленность князей набирала силу, наносила удар по общегосударственным производительным и товарообменным отношениям, тем самым резко сокращая средства жизнеобеспечения, способствуя распространению голода и вымиранию части населения. Это сокращение средств жизнеобеспечения и разрушение местной специализации труда, так или иначе, затрагивало все племена древнерусского этноса, всех жителей страны. Ухудшение условий жизни, ужесточение местной борьбы за выживание вело к более жёсткому, чем было в едином киевском государстве, эволюционному отбору. Те, кто выделялся склонностями к индивидуальному поведению, становились первыми жертвами этого повышения требований к качеству архетипического бессознательного умозрения. Ублюдизированные и потерявшие архетипическую способность встраиваться в родоплеменные общественные отношения особы вымирали, а значение родоплеменной общественной власти возрастало. Родоплеменные отношения получали широкие возможности влиять на местную княжескую власть, вовлекать её в свои традиции общественной власти. С одной стороны, это поощряло удельную, феодальную раздробленность. Но, с другой стороны, тяготы и невзгоды, безнаказанные грабежи, многочисленные убийства, вызванные уже первыми проявлениями княжеской раздробленности, рвали товарообменные связи в стране, повсюду вызывали товарный голод на те товары, к которым привыкли участники товарообменных отношений. Это способствовало мифологизации разрушаемого единства государственной власти и древнерусской народности среди широких слоёв населения страны, в первую очередь горожан.

Доказательством высокой мифологизации единства древнерусского государства и древнерусской народности служил пример Новгорода. Когда после смерти Великого князя Владимира Крестителя, в самом начале 11-го века начались жестокие войны за права наследования его многочисленных сыновей от разных жён, новгородцы за свою поддержку вышедшему победителем князю Ярославу Мудрому вытребовали себе договорные отношения с киевской государственной властью. Новгород стал развиваться самобытно, превращаться в торговую республику во главе с избираемым боярскими родами посадником. Но даже в этой богатой республике, в которой ограничивались права киевских князей, хранились представления о единстве древнерусской народности, о древнерусском государстве, правда, уже, как Новгород-Киевском государстве.

Роль сословно организованной греческими священниками христианской церкви в качестве защитницы единства государства, и, следовательно, единства народности, стала постепенно возрастать во влиянии на городское население всей Руси, превращаться в неотъемлемую и важнейшую часть традиции государственных отношений. Поэтому княжеская власть в Киеве, все претендующие на киевский престол князья вынуждались всё в большей мере считаться с церковью, подчиняться её представлениям о нравственности и морали. Влияние церкви возрастало на разные стороны жизни: на становление государственной культуры, на обряды и символы государственности. Возрастало и хозяйственное значение церкви, так как её борьба за государственное единство позволяла сохранять региональное разделение труда и выгодные товарообменные отношения, в том числе и с соседними государствами. Непрерывный рост влияния греческой православной церкви на государственную власть накануне главных смут удельной, феодальной раздробленности закладывал первые камни в основание традиции становления сословной государственной власти. Первое сословие церковных священников своим моральным авторитетом поддерживало защитников единства государства сильнее военных дружин князей, способствуя зарождению представлений о необходимости появления общегосударственного военно-управленческого сословия взамен военно-управленческих княжеских дружин.

Церковь постепенно превращалась в центр притяжения сторонников восстановления сильной государственной власти на всей Руси, а её культура и мировоззрение служили указателями единственного пути спасения самосознания древнерусской народности, достижимого посредством укоренения христианской религиозности и идеи земледельческого народа. Однако до татаро-монгольского ига православная церковь так и не приобрела достаточно властного авторитета, способного противостоять дроблению киевского государства. Ей противостояли, как традиции исконного языческого быта большинства населения, так и героические мифы прошлого, которые освящали первостепенное значение первых князей рода Рюриковичей и их дружин в борьбе за идею единого древнерусского государства. Но княжеская власть уже перестала соответствовать этим мифам, измельчала духом, раздробилась на родовые ветви, а на местах чаще была заинтересована опереться на древние земляческие традиции родоплеменной общественной власти, непримиримо враждебной общерусской государственной власти. Местную княжескую власть всё чаще раздражала роль церкви, и она стремилась противопоставить церкви местные языческие традиции родоплеменных отношений. Посредством заигрывания с родоплеменной общественной властью удельные князья обеспечивали себе независимость от требований Киевского престола о совместном использовании налоговых поборов с податного населения, тем более беззаконных и хищных, чем меньшим численно и беднее это население становилось вследствие слабости государственной власти и междоусобных войн.

К примеру, в "Слове о полку Игореве", то есть через два века после Крещения Руси, описывая трагический поход Новгород-Северского удельного князя Игоря на степняков-половцев, автор нигде не упоминает о церкви и православии. По всему тексту “Слова” он всячески преклоняется перед древним славянским язычеством, с которым связывает героические мифы и предания Русской Земли, славные деяния князей и их дружин. Однако этот же автор охвачен горечью от утраты духа единства русской народности, что прямо связывает с утратой Киевским престолом авторитета держателя сильной государственной власти, неспособного, как прежде, организовать княжеское родовое и военное единство. И что самое главное, автор в пределах своего языческого мировоззрения не видит выхода из этого тупика удельной раздробленности.

Татаро-монгольское нашествие неистовым ураганом разорвало Новгород-Киевское государство, его земли в лоскутные клочья, которые уже не смогли воссоединиться. И это нашествие уничтожило древнерусскую народность как таковую. После гибели Киева и киевской государственности, вся Русь раздиралась вырывающимися на свободу традициями родоплеменных общественных отношений. В приграничье со степью родоплеменные отношения местами вытесняли княжескую власть, создавая предпосылки для появления родоплеменного казачества. Там же, где княжеская власть сохранялась, она сохранялась постольку, поскольку заменяла собой власть местных вождей, через браки смешивалась с родами вождей-бояр и признавала значение родоплеменной общественной власти для поддержки своего положения. Но, заменив власть вождей, княжеская власть становилась одним из родов знати в традиции родоплеменных отношений. Она должна была нерасторжимо связать себя с землёй, где получила опору от местных племён, а в ответ, приобретала страстную преданность и верность своего подвластного населения, какую способны пробуждать лишь родоплеменные отношения к вождям внутри этих отношений. На такой основе строились законы и способы управления средневековой эпохи удельной, феодальной раздробленности, когда государственная власть во всех странах Европы, охваченных страстями военного и политического противоборства местных феодалов, переживала глубокий упадок. По существу дела, местный князь или феодал создавал собственную родовую государственную власть и вёл непрерывную борьбу за её выживание или усиление через подчинение своей власти соседних удельных государств.

Западные княжества и земли Древней Руси, в конце концов, были собраны в новое крупное государственное образование крошечным в сравнении с ними языческим Великим княжеством Литовским, и оно быстро обрусело. На пространствах древнерусских земель этого княжества стала создаваться его государственной властью русско-литовская народность. Восточные же княжества и земли Древней Руси подпали под иго огромной империи кочевников-степняков, затерялись в ней среди многих разгромленных государств и цивилизаций Евразии. Малочисленные в сравнение с населением завоёванных пространств, татаро-монгольские завоеватели выработали особые способы управления своей империей. Они не занимались развитием производства, строительством городов, способных притягивать цивилизационным влиянием; сама идея цивилизации была им чужда, в их среде господствовало стремление сохранить традиции кочевого скотоводческого отношения к окружающему миру. Их главной заботой было создание условий для сбора наибольшей дани в подвластных землях и вывоза её в ханскую ставку в Золотой Орде. Поэтому время от времени они обрушивали на земли подвластных вождей и князей хищные орды, которые резнёй и жестоким грабежом наводили ужас, надолго подавляли самую мысль о возможности сопротивления игу кочевников. Современные социологические исследования позволяют делать выводы, что для такого психологического воздействия необходимо время от времени истреблять четвёртую часть населения. А как раз на такую часть уничтожаемых жителей Руси, когда на неё устраивали набеги татаро-монгольские орды, указывают письменные источники той страшной эпохи.

Выжить и подняться в таких обстоятельствах государственная власть на Восточной Руси смогла, следуя заветам Александра Невского.

Причину гибели Киевской державы современник татаро-монгольского нашествия Александр Невский увидел не в самом нашествии. Причину он увидел в удельной раздробленности и в родовом праве на всю полноту государственной власти, в том праве, которое отрывало государственную власть от интересов местной родовой знати, делало государственную власть слабой или даже беспомощной в борьбе с родоплеменными отношениями. Ибо главные лица родовой государственной власти порой напоминали разбойную свору, ищущую только сиюминутной выгоды от своего положения.

Для борьбы с местническими традициями родоплеменного сепаратизма Александр Невский первым из великих князей Руси разработал и начал проводить политику, подчинённую долгосрочной исторической цели, что должно было заставить князей служить идее государственной власти. Иначе говоря, он первым из великих князей поднялся до философского, собственно христианского понимания государственной власти и превратил её в идею, тем самым сделав подчинённой частью идеалистического христианства. В этой политике был неожиданный подход к роли русских князей, неприемлемый для большинства его сородичей, гордящихся славными военными и разбойными делами предков. Александр Невский смог подняться выше узко понимаемых родовых интересов, подчинив их стратегической цели восстановления единства государственной власти на совершенно новых основаниях. Он стал привлекать вооружённое насилие татаро-монгольских ханов в качестве замены русского государственного военного насилия, которого тогда уже не было, для осуществления беспощадной борьбы с родоплеменными традициями общественной власти и для объединения русских княжеств. Намереваясь использовать внешнюю власть татаро-монгольских ханов для борьбы с внутренним произволом удельных князей, он сделал вывод о необходимости перехода от родового права на государственную власть к семейному праву, существенно ограничивающему самостоятельность удельной княжеской власти. А для осуществления перехода к семейному праву на верховную государственную власть он признал целесообразным постепенно создавать из сильных боярских родов, из родов местной знати общерусский правящий класс земельных собственников, который стал бы служить идее государства и воплощающему эту идею одному князю, вместе с ним управлять всеми землями Восточной Руси. Превращение боярства и родовой знати в правящий класс землевладельцев должно было осуществляться следующим образом. Единым великим князем им даровались права собственности на землю в разных удельных и великих княжествах, вследствие чего интересы собственности боярства, родовой знати оказывались в разных землях, отрывались от местных родоплеменных отношений, обуславливались зависимостью от воли одного великого князя, стоящего на вершине государственной власти. Согласно замыслам Александра Невского, только после решения задачи выстраивания княжеско-боярского управления его потомки должны будут направить боярский правящий класс на борьбу с татаро-монгольским игом для обретения полной государственной независимости огромной Восточной Руси.

Александр Невский сам внушил ханам татаро-монгольских завоевателей мысль доверить сбор дани со всех русских земель только одному русскому князю, убедив их, что это будет гораздо выгоднее, чем какой-либо иной способ отношений с Русью, в которой у населения было много возможностей скрываться в лесах и болотах, проявлять безнаказанное неповиновение. В конечном итоге ханы увидели больше сиюминутных выгод в насаждении на землях Восточной Руси единого центра управления, единой столицы, князья которой собирали бы непомерно высокую дань и отправляли её в Орду. Они оказались заинтересованными и в поддержке церкви и византийского православия, как идеологического насилия, помогающего им бороться с русскими родоплеменными традициями, разрушительными для такой политики, расшатывающими западную часть их империи степняков. Чтобы у облечённого их доверием князя не возникало средств противостоять ханской власти, ему предписывалось лично собирать огромную дань, которая подрывала производительные силы Руси, вызывала недовольство к этому князю у соплеменников, у других князей. Вспышки же недовольства подавлялись страшными набегами, жестокой резнёй и грабежами, угоном части населения в рабство, в том числе и для продажи на невольничьих рынках исламского Востока.

В условиях татаро-монгольского ига, после столетия жестокого и непрерывного ограбления Восточная Русь вконец обнищала. Ко времени начала княжения на Москве внука Александра Невского, хитрого и властного Ивана Калиты она перестала быть столь уж привлекательной добычей для воинов и наёмников империи степняков. Те изменялись, привыкали получать за службу ханам больше, чем могли рассчитывать захватить в набегах на слабо заселённые, укрытые в лесных и болотистых чащах русские княжества. И Русь получила сорокалетнюю передышку от кровавых набегов, которая позволила русскому населению увеличиться в численности, а Московскому княжеству превратиться в центр восстановления русской государственной власти. Прежде Москва была захолустным поселением. Но для воплощения в жизнь замыслов Александра Невского нужна была новая столица, никак не связанная с традициями родового права. Именно новая столица должна была стать духовным и политическим ядром, осуществляющим и олицетворяющим первую долгосрочную политику русской княжеской власти. Такую столицу наследники Александра Невского стали выстраивать в Москве, а Иван Калита превратил её в подлинный центр притяжения Восточной Руси.

Московские князья, прямые потомки Александра Невского, выиграли жестокую борьбу за право возглавить объединение восточных земель Древней Руси потому, что они в полной мере воплотили его замыслы, создали условия и особое устройство княжеско-боярской власти для достижения поставленной им цели. Немаловажное значение имело и то, что после гибели Новгород-Киевского государства приглашение князей в Новгородскую республику для её военным управлением шло по линии наследников Александра Невского. Выдающая роль Александра Невского в сохранении независимости Новгородской республики во время татаро-монгольского нашествия и крушения Киевской державы, разгром им тевтонцев на Ладожском озере, позволяла московским наследникам этого Великого князя развивать с Новгородом особые отношения. А именно такие, какие прежде были у Новгорода с князьями Киева. Как прежде князья Киева, московские князья предъявляли свои права на получение дани с Новгородской республики даже в обстоятельствах, когда сами являлись данниками ордынских ханов, а потому оказывались заинтересованными в сохранении формальной независимости Новгорода и Пскова. Даже в обстоятельствах татаро-монгольского ига им удавалось сохранить традицию, на которой сложилась государственная власть древней Руси, традицию сосуществования великокняжеской государственной власти в одной столице и торгово-ремесленной вечевой власти, власти политического самоуправления в Новгороде Великом. Эта сохранённая московскими князьями традиция как раз и вдохновляла Москву, как раз и укрепляла её права на восстановление общерусской государственной власти, уже в виде Новгород-Московской государственной власти. Иначе говоря, Новгород, в котором зародилась древнерусское государство, особые отношения с которым делали легитимной и обогащали великокняжескую государственную власть в Киеве, – в новых исторических обстоятельствах делал легитимным превращение Москвы из удельного княжества в Великое княжество и давал ей необходимые для этого материальные средства. И он же затем позволил Москве претендовать на выстраивание великокняжеской государственной власти.

Государственная власть Московской Руси, которую наследники Александра Невского принялись созидать внутри лишённой внутреннего идеологического стержня татаро-монгольской империи, позволила возродить борьбу с родоплеменными традициями русского этноса на иной ступени исторического развития. На этой новой ступени развития местнические по духу родоплеменные традиции общественной власти оказались главной опорой удельного княжеского сепаратизма, главной причиной ужасов татаро-монгольского ига, и их сторонники неуклонно теряли силу моральной правоты. В борьбе с родоплеменной общественной властью московским князьям неоценимую помощь оказала церковь. Удельное крепостничество, обусловленное разделением труда подавляющего большинства участников земледельческого хозяйствования с относительно малочисленными городскими ремесленниками, возникло на мировоззрении монотеизма, – в случае Руси на христианском православии. Поэтому развитие земледельческих производственных отношений и производительных сил при удельном крепостничестве полностью зависело от того, насколько основательно данное мировоззрение внедрялось в родоплеменные общественные отношения, тесня языческое мировосприятие. Идеологическим же оправданием, обоснованием удельного крепостничества и прав удельных собственников земель занималась сословная церковь, централизованное устройство и интересы которой неизбежно вступали в противоречие с удельной раздробленностью.

При татаро-монгольском иге, когда подавляющее большинство населения Восточной Руси выживало благодаря возрождению родоплеменной общественной власти в условиях лесного, труднодоступного для степняков образа существования, своё идеологическое и политическое влияние церковь укрепляла постольку, поскольку поглощала в себя существенные проявления традиций языческого мировосприятия, порождённого взаимодействием племён с окружающей природой. Она поневоле преобразовывала греческий вселенский монотеизм в этнический русский монотеизм. Постепенно становясь этническим, православие идеологически проникалось представлениями об этнической государственной власти и этнической народности в пределах этой государственной власти, начинало побуждать восточных славян к борьбе за восстановление, как русской государственной власти, так и русской народности, без которой не мог стать осуществимым переход к идеалистическому сословному народу.

Русское этническое православие, каким оно становилось в эпоху удельной раздробленности и в обстоятельствах татаро-монгольского ига, после перенесения при Иване Калите митрополитом Петром своей кафедры из Владимира в Москву превращалось в главного союзника московской великокняжеской власти. Это способствовало успехам политики, осуществляемой московскими князьями. Неуклонное укрепление военной и экономической власти Москвы, преобразование захолустного удельного княжества в Великое княжество с митрополичьей резиденцией, позволило ему, наконец, проявить свою волю к борьбе за объединение всех остальных Великих княжеств Восточной Руси под своей централизованной княжеско-боярской властью. Московская княжеско-боярская власть с помощью церкви смогла объединять русские земли и русские племёна, используя татаро-монгольское иго, и она создавала великорусскую народность Восточной Руси внутри татаро-монгольской империи. Православное мировоззрение при этом рассматривалось московской княжеской властью в качестве идеологического насилия, дающего преимущества в борьбе за выживание великорусской народности и её эволюционное развитие. Однако в обстоятельствах постоянных угроз гибели русскому этносу, которые вызывались хищническими и кровавыми набегами кочевников, постоянно надрывающих производительные силы Руси, традиции родоплеменных общественных отношений, инстинкты родоплеменного самосохранения оказывались тоже непременным условием выживания и восстановления численности русского этноса. Традиции родоплеменных отношений обрекали на отмирание ублюдизированных, не способных на этническое общественное поведение особей, возбуждали архетипическую готовность русских племён к ожесточённой борьбе за дальнейшее существование. Они способствовали тому, что православие могло осуществлять свою задачу борьбы с родоплеменными традициями общественной власти лишь одним путём, – всячески подчёркивая свой всё более и более русский народнический характер.

Осуществлением замыслов Александра Невского князья Москвы доказали правильность разработанной им политики. Уже вследствие сорока лет мира при княжении Ивана Калиты, который наилучшим образом следовал такой политике, в московских землях поднялось на ноги третье поколение русской молодёжи, не знающее ужасов татаро-монгольских набегов. Объединённое московскими князьями и боярами, во главе с Дмитрием Донским оно смогло морально бросить вызов игу, подняться для вооружённого столкновения с военными силами Орды на Куликовом поле. В результате, московская государственная власть получила моральный авторитет центра власти, способного решать задачу организации всех Великих княжеств на войну за общую, понятную для всех русских родоплеменных отношений независимость от чужого этнического ига. Опираясь на правящий класс московских бояр и сословную церковь, хитростью и вооружённой волей князья Москвы шаг за шагом подавляли сопротивление местнического сепаратизма, заставили большинство великих и удельных князей восточных земель бывшего Древнерусского государства подчиниться единому государственному насилию.

Московские князья тяжело и мучительно возродили традицию государственности Киевской Руси на её пространных восточных землях, тем самым возродили преемственность древнерусского народнического самосознания. Помощь церкви в этом восстановлении связи времён, исторической связи с Новгород-Киевской Русью, а так же в подавлении обосновываемого родоплеменными традициями сепаратизма местной общественной власти оказалась решающей. Это позволило ей занять совершенно особое место в жизни нового государства и в культуре русской народности, в значительной мере вытеснив из неё родоплеменное языческое мировосприятие, в том числе и через поглощение части его проявлений.

В конечном итоге такая политика позволила не только возродить единую государственность Восточной Руси и духовно выжить в условиях ига, но и позднее подчинить этой государственности значительную часть татаро-монгольской империи.

Западные земли Древней Руси после уничтожения Киева татаро-монгольским нашествием подверглись завоеванию литовскими варварами. Героические вожди литовских племён приняли православие и создали государственную власть Великого княжества литовского, которое на северных территориях подавило удельную междоусобицу русских князей, а на степном юге кое-как подчинило русские племена, брошенные князьями из-за непрерывных хищнических набегов, грабежей и разрушений городов и поселений татаро-монгольскими и прочими кочевниками. Огромное Великое княжество литовское с подавляющим большинством в нём славянского древнерусского населения унаследовало язык и культуру Киевской Руси, но без основополагающего Новгородского вечевого влияния. Оно разорвало двуединое содержание Новгород-Киевских государственных отношений, не смогло подняться до их нацеленности на созидание торгово-ремесленного взаимодействия Севера и Юга Восточной Европы, так что в условиях Великого литовского княжества возродилось соответствующее, ограниченное и земледельческое по своему существу самосознание древнерусской народности, как самосознание лишённой собственной государственной власти западнорусской народности. Уже в 14-ом веке объединение Великого княжества Литовского с польским королевством и принятие литовскими князьями католицизма изменило существо взаимоотношений западнорусской народности с чуждой ей не только этнически, но и религиозно государственной властью. Западнорусская народность в Речи Посполитой смогла сохранять своё самобытное существование лишь посредством усиления значения бедного и слабо организованного земледельческого церковного православия, каким оно становилось в особых, местных условиях польско-литовских государственных отношений.

Польско-литовское имперское государство земельных магнатов и шляхты до второй половины ХVI века вынуждено было поддерживать посредническую роль церковного православия во взаимоотношениях с податным русским населением, особенно в южных землях, где исчезла русская княжеская власть. Более, чем религиозно-православного самосознания с его централизованно-феодальным мировосприятием, оно боялось возбуждать в русских землях традиции родоплеменной общественной власти, способные подтолкнуть к феодальной раздробленности, к которой имела явную предрасположенность местническая по интересам и воззрениям на мир польская шляхта. Сложные взаимоотношения с пограничным окраинным русским казачеством, которое защищало имперскую Польшу с юго-востока от грабительских набегов крымских татар и турок, постоянно напоминали государственной власти об опасностях без помощи православной церкви потерять управление на всей входящей в империю Руси. Ибо среди пограничного окраинного казачества самим образом жизни в наибольшей мере сохранился дух традиций родоплеменной общественной власти, военно-демократического самоуправления, и казачество часто примирялось с государственной властью Речи Посполитой только церковным православием.



2. Причины русского мессианизма


Древнерусское государство появилось за окраинами великих языческих империй Древнего Мира и в то время, когда их могущество превратилось в наследие исторической памяти, осталось в далёком прошлом. Восточнославянские племена, из которых сложилась Русь, осваивали и обживали внешнее приграничье прежних и современных им государств Евразии, и от этого приграничья распространялись, как в девственные леса, так и в лесостепи на север и на восток Восточной Европы, где природа была особенно холодной и суровой. Никаких следов древних языческих цивилизаций, торговых путей не было в местах появления первых русских княжеств, в отличие, к примеру, от большинства молодых западноевропейских государств, на землях которых сохранилось значительное наследие, и материальное, и культурное, мощного колонизаторского присутствия или проникновения некогда великого языческого Рима. Это привело к важнейшим последствиям при становлении традиции русской государственности и развития духовного стержня древнерусской народности, а затем великорусской народности.

Объявленное Владимиром Крестителем государственной религией киевской державы, церковное православие оказалось единственным, ничем, никаким историческим прошлым не сдерживаемым идеологическим насилием государственной власти, единственным источником знаний о прежней истории Древнего Мира. Влияние греко-персидского языческого цивилизационного эллинизма, хотя и имело место, хотя и распространялось со стороны персидской Азии, но было поверхностным, как будто заносимым издалека с порывами южного ветра. Именно с византийским греческим православием на Руси узнавали о великих достижениях мировых языческих цивилизаций, и тем самым на Русь было привнесено мифологическое историческое и философское мышление.

Византийское греческое православие имело в себе важное отличие от всех других монотеистических религий.

Константинополь, вокруг которого образовалась византийская империя, был объявлен императором римской империи Константином новой столицей государства тогда, когда государственная власть собственно римской империи в обстоятельствах непреодолимого кризиса языческого строя признала христианство самым перспективным монотеистическим идеологическим насилием и начала внедрять его в сознание населения сверху. Константинополь строился по существу “с чистого листа”, и сразу же превращался не только в политическую столицу революционно обновлённой римской империи, но и в духовно-идеологический центр христианства. Это позволило государственной власти Константинополя быстро укрепить политическое влияние в разваливающейся империи, восстанавливать в ней управляемость, разрушенную коррумпированной бюрократией, тесно связанной с крупнейшими ростовщиками Рима. Можно сказать, это было бегством государственной власти римской империи из первоначальной столицы, Рима, чтобы спасти империю и не погибнуть под её обломками.

В самом Риме в то время продолжался моральный и социальный упадок, и христианское мировоззрение внедрялось медленно, в мучительной борьбе с традициями величественного языческого прошлого этого города. Потребовались его захват, разграбление и разрушение германскими варварами, общий хозяйственный упадок и исчезновение римской цивилизации на Апеннинском полуострове, вытеснение родоплеменными отношениями политических отношений, вымирание ублюдизированного и не способного на архетипическое общественное умозрение населения, чтобы наметился перелом в борьбе христианства с язычеством и космополитическим, спекулятивно-коммерческим цинизмом. Эта диалектическая борьба мировоззренческих противоположностей продолжалась ещё несколько веков, выплавляя их единство, то есть особую, римско-католическую ветвь церковного христианства. Чтобы победить в борьбе за политическое влияние, католическая церковь должна была стать лучше организованной в сравнении с византийской православной церковью, которая защищалась и продвигалась императорской государственной властью. В конечном итоге, католическая церковь создала столь мощную и иерархически целостную организацию, управляющую всевозможными центрами по всесторонней подготовке пропагандистов и агитаторов богословов, дипломатов и военизированных орденов, что смогла установить теократическое правление, до уровня чего византийская церковь никогда и нигде так и не поднялась. Главная причина раскола изначального единства этих двух христианских церквей вызрела из указанного обстоятельства. Католическая церковь устремилась к теократическому господству, нацеленному на вселенское распространение практики борьбы с язычеством и другими монотеистическими идеологиями. Тем самым католической церковью в полной мере воплощалось видение Платоном идеального общества, как не только сословного общества, но руководимого, направляемого первым политическим сословием философов и их учеников, а точнее политически господствующими философскими школами.

Византийская же церковь осталась подчинённой цезарианской администрации императорской власти, всегда и везде обслуживала её господство, её политические цели и задачи в управлении определённым имперским государством. Отчуждённая от забот о непосредственном государственном управлении, византийская церковь уделяла наибольшее внимание распространению своего учения через проповеди, а не через политическую пропаганду и агитацию. Она стремилась внедрять в поведение подданных империи основные моральные и этические, нравственные нормы из евангелических заповедей Христа, требуя личного духовного самосовершенствования христианина, как высшего смысла его земной жизни, преобразующего жизнь в тернистый путь к богоподобию, к превращению человека в богочеловека. Этим оно отчасти сближалось с буддизмом. Но, в отличие от субконтинентального буддизма, в основаниях православного вероучения была греческая полисная философия, политическая и познавательно рациональная, космическая в своей сущности. Иначе говоря, византийское православие получило возможность увлечься вселенским, космическим характером древнегреческой философии, которое особенно ярко проявилось в гносеологических системах Аристотеля и Платона, античных стоиков, и искало пути воспитания идеального христианина истинной верой, усматривая именно в этом главную опору идеальной вселенской, общечеловеческой империи. В сравнении с такой постановкой вопроса византийской церковью о своей высшей цели католическая церковь оказалась погрязшей в практических задачах политического управления и борьбы за власть, приземлённой по мировосприятию, постепенно потеряла способность к космической широте мышления, свойственной греческой философии, на достижениях которой зародилось христианство, как монотеистическое мировоззрение.

Идеология византийского православия, как никакой другой монотеизм, впитала в себя эллинистическую, самую рациональную философию из всех, какие только смогли создать языческие цивилизации, ярко отличающуюся системным подходом к изучению окружающего мира и стремлением логически осмыслить вселенский, космический порядок бытия. А потому философия православия была идеалистической в самом широком смысле этого слова. Древнерусское государство, приняв византийскую ветвь христианства в качестве культурной и духовной опоры, изначально оказалось под влиянием именно такого мировоззрения, и даже в ещё большей мере, чем сама Византия. Православию в Византии всё же приходилось развиваться из традиций языческой эллинистической цивилизации. Диалектически отрицая величественные достижения эллинистической цивилизации и истории, оно стремилось разорвать связующую с языческим прошлым пуповину, но не могло совсем уж с ним не считаться. На Руси же общественно-государственная власть Великих князей Киева огнём и мечом внедряла православное вероучение, чтобы обосновать ускоренное развитие этой власти в государственную сословно-иерархическую и административную чиновничью власть, в совершенно иных условиях. Православие на Руси не испытывало противодействия со стороны какого-либо языческого цивилизационного мировоззрения, накладывающего определённую диалектическую зависимость от него, то есть накладывающую определённую местническую ограниченность на понимание идеалистической концепции космического порядка. Ибо языческого цивилизационного мировоззрения как такового на землях Руси не сложилось, не существовало нигде и ни в каком виде.

Восприняв православное монотеистическое мировоззрение в чистом виде, как догматическую идею, без связи с конкретной исторической практикой становления Византийской империи из языческой общественно-государственной власти, огромная Русь волей или неволей вынуждалась перерабатывать его под собственные обстоятельства борьбы за существование и государственной развитие. Сначала в Новгород-Киевских государственных отношениях, а потом в Новгород-Московском государстве. Этому способствовало и особенное положение Новгород-Киевского, а затем Новгород-Московского государства в Евразии. Вдохновляемая и изменяемая земледельческим православием Русь обречена была многие века осваивать под земледелие огромные земли Восточной Европы, не имея на севере, на Востоке и на юге определённых границ. У Древней, а затем Новгород-Московской Руси в этих направлениях были размытые рубежи с девственной природой, где не оказывалось установленных границ других государств. Поэтому в мировосприятии киевской государственной власти, а потом и московской государственной власти смутно укладывались представления о политических и цивилизационных границах государства, о способах выстраивания социальных отношений, вытесняющих родоплеменные отношения. В Новгород-Киевской, а потом и в Новгород-Московской Руси стала прорастать и развиваться собственная идеализация имперской организации пространства, как не ограниченного ясными очертаниями имперского пространства, в известном смысле мыслимого распространяемым в космос имперского пространства, и укоренялся подлинно идеальный, философский дух христианского вероучения, как космического и общечеловеческого вероучения. Особенное развитие идеализация имперского государственного, а с ним хозяйственного и социального пространства получила после завоевания Ермаком Западной Сибири и присоединения к московскому государству новых неизмеримых девственных, таинственных и бескрайних земель Северной Азии.

Еврейская мифология Ветхого и философского эллинистического Нового Заветов тоже повлияла на Русь иначе, чем на Западную Европу. Славянское язычество на Руси не успело развиться до государственного жреческого язычества, до обслуживания задач общественно-государственной власти, оно не вызрело до мифологизации общественно-государственных отношений и нигде не почерпнуло представлений о таких отношениях, не отразило их становление в собственных дохристианских мифах. Под воздействием очеловеченной мифологии Ветхого и Нового Заветов цивилизационная духовность ещё древнерусского, но особенно московского государства при своём зарождении оттолкнулась прямо от этой мифологии, а вследствие греческой философии православия впитала и восприняла, как никакая иная духовность других евразийских государств, идеологически всемирную идею мессианизма иудаизма, но в особом собственном понимании. Еврейский идеологический мессианизм подчёркнуто иррациональный и ограниченный земными представлениями мессианизм под богом. На Новгород-Московской же Руси в обстоятельствах почти гибельных потрясений от татаро-монгольского ига мессианство иудаизма было воспринято преломлённым через призму высших проявлений древнегреческой и эллинистической философии. А эта философия поставила вопрос не об иррациональной богоизбранности, а о рациональном постижении идеального космического порядка, чтобы собственной волей совершенствовать человеческий мир в соответствии с этим порядком и становиться подобным богу, богочеловеком.

Еврейский мессианизм утверждает о богоизбранности еврейского народа. Тогда как греческий православный мессианизм, отталкиваясь от древнегреческой мифологии, от образов Прометея, Геракла, в своей философии заявил о способности человека посредством следования благочестивому образу жизни, служению другим и безмерному страданию стать подобным богу, стать богочеловеком. Это прямо отразилось в Евангелии, в образе Христа, прообразом которого стал Сократ. На сходство Христа с Сократом указывает всё. Сам способ проповедей поиска истины в себе и через себя, внутри некоторой религиозной традиции для её революционного изменения, усовершенствования и чудовищное наказание за это, приговор к смерти от своих соплеменников, поведение в процессе суда и после него.

Под влиянием воспринятого через Евангелие греческого философского мессианизма мессианство иудаизма русскому православному умозрению стало представляться ограниченным по историческим целям и задачам, рассматриваться лишь как начальный этап в становлении вселенского, космического духовного мессианизма, о котором не упоминается у евреев. А такое понимание с неизбежностью как бы сажало зерно, из которого рано или поздно должен был произрасти вопрос: а кто следующим подхватит у ветхозаветного Израиля мессианскую идею и поднимет до уровня космического мессианизма? Тот же, кто способен был поставить такой вопрос, уже давал ответ. Поскольку Византия надорвалась и гибла, только Грядущая Русь возродит новый, уже вселенский Третий Рим. Поэтому на Московской Руси все исторические события с позиции православного сознания стали рассматриваться, как особое проявление любви вселенского Бога, который готовит Московскую Святую Русь и русский народ к высшему, космическому предназначению, и надо перетерпеть свою судьбу, чтобы стать достойными этой любви, достойным богоподобия.

На Московской Руси постепенно развилась собственная традиция монотеистической идеологии державной государственности, как идеологии вселенской и мессианской государственности. Русский мессианизм, как и все разновидности христианского и исламского мессианизма, был взят из еврейского мессианизма. Но он был дополнен космическим идеализмом греческой полисной философии и собственным мировосприятием, обусловленным становлением духовного бытия, необходимого для освоения суровой и безграничной природы континентальных пространств северной Евразии и выстраивания социальных связей народа в отсутствии хозяйственных условий для материальной выгоды от развития таких связей.

Православное умозрение, каким оно складывалось на Московской Руси, оправдывало любые деяния государственной власти, если власть вела страну к цели, отвечающей духу вселенского мессианизма. Это было необходимо для создания единого государственного управления огромной и почти безграничной страной с тяжёлыми природно-климатическими условиями существования. Отсутствие развитых хозяйственных отношений между различными княжествами и землями, сравнимыми по территории с очень крупными государствами в других частях света, требовало особой роли русской государственной власти и монотеистического вероучения в цивилизационном освоении и развитии подвластных ей огромных земельных пространств. Мессианизм способствовал развитию представлений об идеальных, мыслимых социальных связях великорусского народа и накоплению великорусской государственной властью опыта терпеливого, долгосрочного, рассчитанного на поколения вперёд планирования шагов по хозяйственному и социальному развитию экономически слабо связанных между собой земель. Благодаря мессианизму стало возможным сосуществование в одном государстве удельно-крепостнического земледелия в центральных областях страны с казачьим хозяйствованием на основе родоплеменной общественной власти, выражающейся в военно-демократическом самоуправлении, на огромных порубежных землях юга и юго-востока государства. И мессианизм же обосновывал подавление сепаратистских традиций местной родоплеменной общественной власти, не считаясь с моральной оценкой родоплеменным общественных сознанием применяемых при этом средств. Такой мессианизм постепенно превращался в стержень традиции управления Великорусской Московской государственной власти.

По своим изначальным и укоренённым историческим опытом традициям великорусское мировосприятие чрезвычайно идеологизированное, нацеленное на непрерывное освоение новых пространств. Оно не может развиваться без соответствующей философской идеологии. Причём, воспринимает такую философскую идеологию лишь в качестве ступени для разрешения конкретно-исторических этапных проблем перед переходом к следующей ступени с более общей философской идеологией, ставящей следующее стратегическое целеполагание в направлении того, чтобы утверждать вселенскую, космическую державу. Без философской идеологии великорусское сознание деморализуется, разлагается и движется к преддверию гибели, рассматриваемой как наказание за отступление от предназначения великорусского бытия. Без такой философской идеологии великорусская государственность обречена на катастрофу и исчезновение.

Великорусская традиция государственной жизни изначально определяет и выстраивает общественные социальные отношения государствообразующего этноса в соответствии со своим пониманием исторических задач, ибо она должна вести государствообразующий этнос к идеальной цели построения вселенской, космической империи идеального бытия, никогда недостижимой из-за бесконечности вселенной. Для её выживания и развития необходимо идеологическое насилие, которое поднималось бы над любыми групповыми интересами и ставило сверхзадачи, затем новые сверхзадачи и так далее. Однако всякое идеологическое насилие способно быть таковым в определённом историческом времени, задаёт исторически обусловленное, вполне определённое целеполагание границам мировоззренческой и военно-политической экспансии. И кризис конкретно-исторической базовой философской идеологии русской государственной власти всегда вызывал болезненное разрушение стратегических границ державы, вообще-то всегда довольно размытых, ибо они представлялись лишь этапными.

Было бы ошибкой утверждать, что Древняя Русь была уникальным явлением в мощном воздействии на её судьбу взятой из интересов становления государственной власти монотеистической идеологии. Наоборот. Религиозная идеологизация отношения к окружающему миру, духовное стремление к мифологическому мировоззренческому идеалу вообще характерна для традиций государственной власти державных сухопутных государств Евразии и северной Африки, – именно на этих континентах и зародился монотеизм в качестве идеологического насилия цивилизационных империй для придания им большей устойчивости. Но особенно очевидна она в тех странах, державная государственность которых возникала при господстве идеалистического монотеизма. А поскольку в крупных молодых государствах, которые превращались в субконтинентальные державные империи в Средние века, потребность в опоре на монотеистическое идеологическое насилие для удержания имперского пространства оказывалась выше, чем у империй античного времени, постольку и идеалистическая идеологизация традиций государственной власти в них развивалась относительно ярче и выразительнее.

Так, в Западной части Европы самой идеалистически идеологизированной является германская традиция государственности, рождённая в эпоху Карла Великого. В Восточной же части Европы со времени Владимира Крестителя наиболее идеологизированной предстала традиция русской государственности. Очень идеологизированной в своей потенции остаётся традиция каждого государства арабских стран. Склонность к идеологическому идеализму в традициях государственности Китая и Индии тоже высока, она лишь частично сдерживается их глубокими домонотеистическими традициями языческой общественно-государственной власти, языческой цивилизованности. Влияние домонотеистической цивилизованности в этих державных государствах придаёт государственной власти известную гибкость в выборе средств осуществления своих целей, позволяя ослабить упор на идеологическое насилие за счёт усиления воздействия на общественное сознание глубоких традиций языческой цивилизационной структурированности общественных отношений и культуры. Но влияние глубоких традиций языческой цивилизации приземляет их, делает только субконтинентальными державами, не способными на глобальную, вселенскую политику.

Глобальный размах экономических и политических интересов современной морской державы – США тоже заставляет государственную власть этой страны искать опору в соответствующей идеологии при проведении как внутренней политики в условиях этнических и расовых противоречий, так и внешней имперской политики в полном противоречий мире. Но США во всё большей мере вынуждены опираться не на собственную или англосаксонскую глобальную традицию идеологического насилия, каковой, собственно говоря, в англосаксонской духовной традиции государственности нет. Они вынуждены поворачиваться к использованию чуждой философскому рационализму духовной традиции глобальной идеологии мессианского иудаизма, подаваемой в оболочке мировоззренческого либерализма, начало чему в англосаксонской государственной политике было положено ещё в эпоху английской буржуазной революции. В результате, под видом окончательной победы либерализма из духовной жизни США постепенно вымываются не только традиции европейской христианской философии, но и рациональная философия как таковая. В конечном итоге страна обращается к нефилософскому мировосприятию со всеми вытекающими последствиями, с превращением в неоязыческую полиэтническую и полирасовую империю, и поэтому США, подобно древнеримской империи, обречены на всеохватную бюрократизацию управления, на ублюдизацию и разложение социального общественного самосознания, на упадок производительных сил и ускоряющийся распад.

Исторически сложилось так, что именно Русь стала прямой наследницей греческого философского идеализма, возможность развития которого в самой Византии была уничтожена после её захвата турками-сельджуками. Поэтому нигде в других странах мира нет такой потребности во вселенском, космическом духовном и мировоззренческом идеале, которая эволюционно и революционно укоренялась в великорусское народническое, а затем народное сознание с того времени, когда государственная власть Древней Руси стала внедрять среди подвластных славянских племён религиозное идеологическое насилие византийского православия. В том идеале, стремление обосновать и воплотить который порождает вселенское мессианское мировосприятие.



3. Московская Русь и великорусская народность


Западная часть Древней Руси оказалась на исходе Средних веков включённой в Польско-литовское государство, утеряла собственную традицию не только державной государственности, но государственной власти вообще. Однако Восточная Русь смогла восстановить эту традицию в обстоятельствах татаро-монгольского ига на основных положениях замыслов Александра Невского и благодаря Великому Новгороду, который сохранил независимость, – и не просто восстановить, а существенно развить, дополнив эту традицию представлениями о правящем классе боярства, как подпирающем родовую наследную власть семьи московского великого князя. Молодая княжеско-боярская власть Москвы преодолевала удельную раздробленность не только вооружённой силой, опорой на экономические, исторические возможности Новгорода Великого и использованием власти ханов Золотой Орды. Она смогла обеспечить себе растущую поддержку со стороны православной церкви. Если великокняжеская родовая власть в результате татаро-монгольского нашествия и ига потеряла авторитет главной хранительницы традиции русского государства, ибо Новгород-Киевское государство было раздавлено и уничтожено склоками и раздорами князей, то русская церковь, в которой греческими иерархами развивалось сословное мировосприятие, наоборот, свой авторитет укрепила. Она оказалась единственной сословной свидетельницей и наследницей культурных и духовных достижений древнерусского государства, хранительницей рукописной и устной памяти о нём. Её вовлечение в укрепление политического значения московского княжества, которое выступило объединителем земель Восточной Руси, дало московской ветви рода Мономашичей моральное основание наследовать права великокняжеского киевского престола, а самому молодому Московскому великому княжеству – восстанавливать традицию древнерусской государственности.

По мере того, как с помощью греко-русской православной церкви происходило подчинение московской княжеской власти других великих княжеств Восточной Руси, в Москве выстраивалась неявная государственная власть, которая стремилась преодолеть ограничения общественно-государственной власти христианской централизацией русского этнического умозрения. Ещё в расколотой на удельные княжества Руси церковь стала проповедовать концепцию народно-коллективного спасения, осуществимого только посредством безраздельной веры в Бога. Ту концепцию, благодаря которой в библейском предании происходило становление еврейского народа даже в условиях потери собственной государственности евреев, как было, например, при вавилонском пленении, а в 9 веке греки Византии смогли преодолеть Великую Смуту иконоборчества. Греко-русская церковь объявляла татаро-монгольское иго и потерю Великой Русью независимости наказанием христианского Бога за приверженность традициям языческого родоплеменного мировосприятия, преодолеть которое можно только отказом от него, после чего станет возможным народно-коллективное спасение всего русского этноса в идее сословного народа.

Однако московское государство возникло главным образом вследствие умелого использования, как своего особого династического влияния на Новгород Великий, так и военных средств борьбы с противниками и усиления значения боярско-чиновничьих учреждений управления, которые подавляли удельную раздробленность и её первопричину, родоплеменную общественную власть военным и чиновничьим насилием. Общественное самосознание, которое развивалось в таких обстоятельствах в Новгород-Московской Руси, оказывалось не народным, а народническим. Иначе говоря, московская государственная власть стала насильно создавать московскую великорусскую народность, но уже совершенно иной, чем была древнерусская народность, так как влияние церкви способствовало распространению представлений о народном общественном бытии и укреплению значения удельно-крепостнических земледельческих отношений. И церковь же, отталкиваясь от примера Византийской империи, поощряла усиление централизации государственной власти посредством учреждений чиновников, в том числе, и для подавления местных традиций родоплеменных отношений, что заставляло родоплеменные отношения приспосабливаться к таким обстоятельствам. Московская русская народность создавалась в условиях преодоления московской княжеско-боярской властью удельной, феодальной раздробленности, при растущем влиянии церкви на духовный и культурный, на хозяйственный строй жизни всех слоёв русского этноса.

В отличие от эпохи Киевской Руси, церковь в новом государстве стала вовлекаться в улаживание ожесточённых противоречий московских князей с князьями других Великих княжеств, а так же с руководством новгородской республики, она вмешивалась в борьбу за власть между удельными князьями внутри московского великого княжества. Церковь часто выступала судьёй в пограничных и земельных спорах княжеских властей и на вече в Великом Новгороде, постепенно укрепляя своё влияние среди податных слоёв населения, которых грабежи удельных, феодальных междоусобиц ставили на грань биологического выживания. Удельные междоусобицы, таким образом, для податного населения всё определённее представлялись следствием нехристианского мировоззрения, связанного с традициями земляческой родоплеменной общественной власти, тогда как православная церковь выказывала способность преодолеть междоусобицу посредством своей духовной и мировоззренческой культуры и мифологии и требованиями налаживания соответствующего им сословного устройства государственной власти и государственных отношений. Так создавались предпосылки отмирания духовных, культовых подпорок традициям родоплеменной общественной власти и укрепления церковно-православной духовности, которая продолжала поглощать и переваривать языческие родоплеменные традиции общественных отношений, преобразуя их в традиции великорусских народнических отношений.

Окончательное объединение Иваном III и московским боярским правящим классом всех восточных княжеств Древней Руси под властью Москвы, отказ выплачивать дань поволжским ханам с позиции государственной независимости завершили воплощение замыслов Александра Невского в жизнь. С одной стороны, следствием стал быстрый подъём государственной и хозяйственной жизни единого московского государства, рост богатств и влияния московских князей и боярства, появление многочисленного поместного дворянства, без которого управление огромной страной оказывалось невозможным. Но с другой стороны, исчезала цель развития государственной власти, способная удержать боярский правящий класс от кровавых раздоров, а сложившиеся государственные отношения от опасных потрясений. Для противодействия всё более серьёзным боярским смутам Иван III вынуждался повышать значение поместного, то есть получающего за службу московскому царю поместья, дворянства. Это подготавливало дворянство к идее второго военно-управленческого сословия, как части сословного народа, однако поместное дворянство ещё не могло стать действительным противовесом вотчинному боярству.

К этому времени пала Византия, и православная ветвь христианства потеряла свой центр имперской государственной власти. Только Московская Русь во всём православном мире сохранила православную государственную власть. Вместе с наплывом бегущих из Константинополя греческих священников именно в Москву стал перемещаться духовный и политический центр имперской православной государственной власти и в Москве начала прорастать греческая идея православного имперского мессианизма. Иван III узаконил наследование московскими князьями прав византийских цезарей на такой мессианизм женитьбой в 1472 году на Софье Палеолог, племяннице последнего императора Византии Константина XI. Тем самым он задал новый смысл исторического существования московской государственной власти. Он повернул московскую государственную власть на путь долгосрочного становления русского православного цезарианства или самодержавного царства русских цезарей. Такой поворот предполагал решительный, революционный переход от Новгород-Московских государственных отношений к выстраиванию централизованной государственной власти, уничтожающей Новгородское вечевое самоуправление, подобно тому, как в Византийской империи уничтожалось остаточное полисное политическое самоуправление. Жестоко подавив стремление новгородцев к сохранению вечевого самоуправления, Иван III изменил саму традицию, на которой возникло древнерусское государство, превратил Новгород-Московскую Русь в Московскую Русь. Московская Русь стала величаться Великой Русью, что подразумевало её права на цезарианское величие, а новгород-московская русская народность под воздействием этих событий начала превращаться в великорусскую земледельческую народность. Так были заложены главные предпосылки для Великорусской сословной народной революции.

Идея имперского мессианства проникала в духовную ткань бытия боярства, как правящего класса, дворянства и всей московской великорусской народности непросто и не сразу, а по мере проникновения в неё имперского православного сознания. Укоренение идеи имперского мессианства в Московской Руси прямо зависело от борьбы государственной власти за выживание своей традиции государственной организации производительных сил и производственных отношений ради земледельческого освоения огромной территории и зарождения на ней удельно-крепостнической земледельческой цивилизации. Однако жёсткая централизация государственной власти, которая сложилась в века жесточайшей борьбы с родоплеменными традициями общественной власти за воссоединение древнерусских земель и за достижение государственной независимости, служила к накоплению богатств только в Москве, привела только к её процветанию. Ко второй половине XVI века возможности хозяйственного земледельческого развития страны при такой централизации были исчерпаны, что привело к всеохватному общегосударственному кризису. Ибо в сложнейших природно-климатических условиях Восточной Руси для успеха освоения под земледелие даже части территорий страны необходимо было развивать на местах, в местных городах обслуживающее освоение и само земледелие ремесленно-городское хозяйство, поддерживать местные торговлю, товарно-денежный обмен. А на деле происходило наоборот, ухудшение хозяйственного положения бывших столиц Великих княжеств, которые боролись с Москвой и оказались побеждёнными; их возможности воздействовать на развитие местного земледелия существенно уменьшались.

К восшествию на престол Ивана IV Грозного кризис взаимоотношений между боярской, чиновничьей Москвой и остальными землями Восточной Руси, вызванный многократно возросшими надеждами на развитие производительных сил большой страны и старыми, чрезмерно централизованными, неподотчётьными и не правовыми отношениями в организации общегосударственной власти и торговли, вызрел до предела. Он начинал подрывать духовный и политический авторитет столицы. Молодому царю и его близким советникам стала очевидной необходимость решительного усовершенствования государственной власти, передачи значительной доли управленческих полномочий на места и утверждения нового правового поля, приемлемого всем русским землям. Ими разрабатывается Судебник, сборник новых законов и норм государственных отношений, призванных ослабить роль и значение чиновного боярства, и для его утверждения в 1549 году созывается первый Московский Земской собор гласных уполномоченных, избираемых на местах, чтобы выражать местные интересы. Однако им пришлось столкнуться с непримиримым сопротивлением тех родов московского боярства, которые не желали терять прежние привилегии, отказываться от боярской власти, как основы основ государственных устоев.

Сокрушив военными походами Казанское и Астраханское ханства Поволжья, Иван Грозный уничтожил ту опасность, которую эти ханства постоянно нагнетали на восточном и юго-восточном рубежах, что только подлило масла в огонь вызревающих противоречий общегосударственного кризиса, ибо исчезали внешние причины оправдания централизации государственной власти за счёт боярского и чиновничьего произвола. Но намерения твёрдо следовать по пути передачи значительную часть полномочий власти на места вызвали подъём, как местнического и удельного самосознания населения, так и ожесточённого сопротивления князей и боярства, породили угрозу вновь возродить удельную, феодальную междоусобицу на основе традиций родоплеменной общественной власти. Единственный способ удержать власть в таких обстоятельствах Иван Грозный увидел в опоре на дворянство, создав из самых способных поместных дворян орден опричников, наделив его чрезвычайными полномочиями для подавления внутренних противников.

Разгром Ермаком в 1582 году сибирского ханства и завоевание безграничных земель за Каменным Поясом, присоединение Сибири к Московскому государству окончательно надорвали переживающую кризис государственную власть. Устройство прежнего сверх централизованного и произвольного чиновно-боярского управления не в состоянии было переварить столь огромные расширения государственного пространства и рухнуло. Верхи больше не в состоянии были управлять страной по старому, не смогли найти новых способов собственной организации, а у Низов укоренялось нежелание жить, как прежде. На местах возрождались стремления решать свои проблемы независимо, основываясь на традициях родоплеменной общественной власти. Страна сползала к Великой Смуте, которая грозила уничтожить Московскую Русь, как веками раньше княжеская родовая смута уничтожила Новгород-Киевскую Русь, и погубить великорусскую народность, как раньше удельная раздробленность погубила древнерусскую народность.



4. Великая Смута и великорусская Народная революция


Со смертью в 1598 году сына Ивана Грозного, царя Фёдора Ивановича, на Московском престоле пресеклась династия Рюриковичей, родовых потомков основателей древнерусского государства и русской традиции государственной власти, – как их называли «прирождённых государей». С Рюриковичами было связано становление древнерусской, а затем великорусской народности, и смерть царя Фёдора способствовала перерастанию кризиса государственных и народнических отношений Московской Руси в Великую Смуту.

В таких обстоятельствах выделились три центра управляющего воздействия на ход событий. Во-первых, московское боярство. Во-вторых, сосредоточенное в Москве богатое купечество. И в третьих, Собор земских представителей, выражающий настроения немосковских земель огромной страны.

Правящий класс московских бояр превращался в формальную основу государственной власти. Однако боярская Дума, даже избирая из своей среды новых царей, неуклонно теряла способность выступать источником морального права на государственное насилие. В противовес родовитой боярской верхушке растущее влияние на дела в стране стали оказывать несколько сот крупных купеческих семей Москвы, которые за предшествующее столетие хозяйственного подъёма и торговли сделали большие состояния на торговых, ростовщических и иных посреднических сделках. Ярким примером их значения в судьбе Московского государства было покорение и присоединение Ермаком безграничной Сибири. За Каменный Пояс Ермака и его отряд казаков снарядил и направил богатейший род купцов Строгановых. И от имени Строгановых Ермак подарил покорённые в Сибири земли царю Ивану Грозному, что подтолкнуло Московскую Русь к Великой Смуте.

У богатого московского купечества с конца 16 века обозначились собственные, олигархические интересы, и эти интересы они старались навязать, как боярству, вынужденному обращаться к ним за всевозможными займами, так и через подкуп Собору земских представителей. Именно используя поддержку московских купцов, которая оказывалась не одними деньгами, но и подкупом городской бедноты и Собора земских представителей, к царской власти прорвался поднятый Иваном Грозным до боярского сана Борис Годунов, брат царицы Ирины, жены умершего царя Фёдора. Понимая, что без примирения с чиновным боярством ему не справиться с управлением страной, не удержаться у власти, Борис Годунов ради сближения с родами бояр пожертвовал купцами-олигархами, предал самых влиятельных и богатых казни, тем самым, освобождая бояр от долговых обязательств перед ними. Но после казней и подавления влияния крупных московских купцов распадались отлаженные ими торговые связи страны, а засушливые неурожайные годы в таких обстоятельствах привели к резкому росту цен на хлеб, следствием чего стали массовые волнения. Ставшее набирать ещё при Иване Грозном существенное влияние дворянство, в свою очередь, требовало перераспределения церковных земельных владений в свою пользу, что углубляло и обостряло противоречия внутри государственных отношений, ослабляло государственную власть. Раздираемое внутренними склоками, в большинстве недовольное возвышением Годунова боярство не справлялось с управлением в переживающей общегосударственный кризис стране, и государственная власть теряла способность воздействовать на ход событий. В попытках укрепить авторитет своей власти и найти поддержку у церкви, Борис Годунов добился от всех патриархов зарубежных православных церквей признания за Москвой права на собственный патриарший престол. Но и это не помогло. Смерть Годунова, умерщвление боярами его наследника, а затем появление в Польше самозванца Григория Отрепьева, который объявил себя сыном Ивана Грозного, царевичем Дмитрием, окончательно надорвали московскую боярскую власть. В Московской Руси повсюду вырвались на свободу традиции родоплеменной общественной власти и, как буря, разразилась кровавая Великая Смута.

Великая Смута показала, насколько недееспособной в новых исторических условиях была прежняя великокняжеская и боярская государственная власть во взаимоотношениях с местными родоплеменными традициями общественной власти. Московская государственная власть зародилась и развивалась, как ответ на татаро-монгольское иго. Её жёсткая чиновничья централизация и часто жестокие способы борьбы с удельной раздробленностью получали известную поддержку родоплеменных традиций общественной власти, пока оправдывались необходимостью борьбы за этническое выживание объединённых в народность русских племён перед лицом опасностей от соседства с татаро-монгольскими ханствами, пока способствовали объединению усилий ради противодействия хищническому грабежу Руси этими ханствами. Однако после разгрома Казанского и Астраханского ханств Иваном Грозным и Сибирского ханства Ермаком, такая власть сама стала игом для немосковских земель; она содействовала тому, что хозяйственная жизнь в государстве оказалась полностью зависимой от торговых интересов московских купцов, у которых скапливались основные денежные средства страны. Купцы вовлекали в обслуживание своих олигархических интересов московское боярство, то есть управленческую власть, а поскольку сами были далеки от того, чтобы вкладывать свои огромные средства в хозяйственное земледелие, в ремесленную деятельность, постольку и московская власть слабо выражала озабоченность состоянием производственных и социальных отношений страны. Она стала тормозом для развития производительных сил на местах, не отражала поместных земледельческих хозяйственных интересов, а потому не могла налаживать социальные связи великорусского народнического общественного бытия на землях Восточной Руси. Повсеместно зрело недовольство ею со стороны родоплеменного общественного бессознательного умозрения русского этноса. Такая власть теряла способность осуществлять дальнейшее развитие страны, и княжеско-боярская Московская Русь при любом царе на московском троне, рано или поздно, зашаталась бы, распалась от роста внутренних противоречий и вызываемых ими смут.

В хаосе и неимоверных потрясениях Великой Смуты быстро умирала старая система великокняжеской и боярской государственной власти, основанная на уступках великих князей боярскому правящему классу, гибли, исчезали почти все олицетворяющие её боярские роды. Два авантюриста самозванца едва не укрепились на троне благодаря временной поддержке со стороны местной родоплеменной общественной власти ряда земель и пограничного казачества, но сгинули, не найдя средств удержать эту поддержку при неустойчивости народнической формы общественного бытия, которая сама зависела от организующей её силы государственной власти. И всё же земляческая родоплеменная общественная власть, способствуя распаду великокняжеской и боярской власти Москвы, даже в обстоятельствах Крестьянской войны не смогла бороться за возрождение удельной раздробленности, – оказывалось, на это у неё уже не хватало языческих идеологических и моральных сил.

События Великой Смуты показали, что за века внедрения земледельческих удельно-крепостнических отношений языческие родоплеменные традиции были расшатаны православной монотеистической идеологией настолько, что не могли обосновать возрождение местной удельной власти. Традиции родоплеменной общественной власти больше не имели сил возродить удельную раздробленность, не в силах были выдвинуть своих вождей вне идеи великорусской народности. Все вожди самых разных слоёв населения выступали, как народнические предводители, только в таком качестве находили серьёзную поддержку. Таким образом, в условиях Великой Смуты сословная православная церковь во главе с русским патриархом впервые оказывалась способной теснить традиции земляческих родоплеменных общественных отношений без опоры на государственное вооружённое насилие.

Одновременно всё большее значение на события приобретал учреждённый Иваном Грозным Собор гласных представителей русских земель. Он превращался из совещательного учреждения при царской московской власти, каким был первоначально, в политическое собрание. Это собрание заражалось от церкви философской идеей великорусского сословного народа, как единственного пути спасения, и распространяло данную идею по всей стране.

Большая кровь, война всех против всех, дикий разбой и безвластие, иноземная интервенция Швеции и Речи Посполитой поставили великорусскую народность перед историческим выбором.

Либо всякая власть в Московской Руси должна исчезнуть, а с нею погибнуть и великорусская народность. Но тогда земли восточных русских племён были бы захвачены инородной государственной властью, а сами русские племена оказались бы в таком положении, когда выживание русского этноса стало возможным лишь при его историческом откате к временам дофеодальных отношений. То есть восточные русские племена смогли бы выжить только при возвращении к лесному образу существования, в мучительном мировоззренческом и духовном одичании и при постепенном возрождении языческого родоплеменного самосознания и родоплеменной общественной власти как таковой.

Либо великорусская народность должна вдохновиться философской православной идеей народно-коллективного спасения. Для чего надо выработать совершенно новые, общественные договорные отношения в организации государственной жизни, которые позволили бы выстраивать земледельческие общественно-производственные отношения при соучастии всех слоёв великорусского населения, осуществляя восстановление хозяйственной жизни через утверждение государственного общественного порядка, государственного общественного самосознания, приемлемого и выгодного всем землям, всем русским землячествам.

Единственной опорой народно-коллективному спасению была архетипическая склонность к социальной упорядоченности общественных отношений, которая свойственна биологически здоровым наследникам этнических родоплеменных традиций общественных отношений, родоплеменной общественной власти. Предпосылки для предельного подъёма влияния русских этнических традиций родоплеменных отношений сложились в самих условиях жизни во время Великой Смуты. За десятилетия Великой Смуты великорусская народность пережила самую жестокую борьбу за выживание, когда выжить нельзя было по одиночке, вследствие чего произошло её очищение от ублюдизированных, не способных на архетипическое поведение прослоек и индивидуумов. Возбужденные архетипическими инстинктами наследники родоплеменных общественных отношений под воздействием православия претерпевали коренные изменения бессознательного умозрения. А именно такие изменения, которые давали способность соучаствовать в выстраивании великорусского земледельческого общественного самосознания.

Таким образом, великорусская народность ради дальнейшего эволюционного развития русского этноса должна была преобразоваться и, действительно, начала преобразовываться в совершенно новую форму общественного бытия, в народ, что позволило выстраивать совершенно новые отношения русских подданных с государственной властью, как с народной государственной властью. Добиться этого можно было единственно посредством опоры на традиции общественных отношений, которые биологически, естественным отбором сложились внутри родоплеменной общественной власти. На традициях этнических родоплеменных отношений выстраивалось новое, народное социальное взаимодействие, народное разделение труда между разными землями и народное общественное производство, которое существенно углубляло то разделение труда между землями, между земледельцами и городскими ремесленниками, что было достигнуто в прежнем, княжеско-боярском государстве с великорусской народностью. Опора же на традиции родоплеменных отношений становилась возможной по следующей причине. Народные отношения возникали на основаниях этнического монотеистического мировоззрения, этнического христианства, которое за столетия после Крещения Руси частично поглотило языческое мировосприятие родоплеменной общественной власти ради ускоренного формирования государственной властью этнической народности. А этническое христианство признавало необходимость сохранять традицию этнической родоплеменной общественной власти в земледельческих общинах внутри народного сословного бытия. В этом вопросе оно следовало, как опыту возникновения еврейского народа, описанному в Библии, так и опыту становления греческого народа в Византийской империи.

Однако народная форма общественного бытия революционно рождалась из великорусской народности при её диалектическом отрицании, ибо диалектическим образом отрицались прежние антагонистически непримиримые отношения родоплеменной общественной власти с государственной властью. ( Именно диалектическое отрицание великорусской народности народными общественными отношениями заложило предпосылки для последующего вытеснения реформами патриарха Никона староверия, то есть народного этнического христианства философским, уже идеалистическим и космическим греческим христианством, преобразующим русское народное мировосприятие в имперское.) Государственная власть в таких обстоятельствах тоже претерпевала революционные изменения, как бы ощупью отыскивая способы своего примирения с традициями родоплеменных отношений. У неё не было выбора. В эпоху великорусской Великой Смуты попытки различных претендентов на царский престол добиться его прежними средствами, а именно вооружённым насилием, либо келейными соглашениями с боярами, раз за разом проваливались, показывая, что времена изменились самым существенным образом. Героями возрождения государственной власти стали уже не великий князь или бояре, не знать, не самозванцы авантюристы, а представители самой великорусской народности: нижегородский мещанин Козьма Минин и неродовитый мелкопоместный князь Дмитрий Пожарский. Сами того не сознавая, Минин и Пожарский под воздействием церковного православия призвали к коллективному спасению родоплеменных отношений государствообразующего этноса в народной революции и возглавили эту революцию. Иначе говоря, если героем рождения древнерусской государственной власти и древнерусской народности был Рюрик, создатель государственной власти сверху, а его потомки, князья из рода Мономаховичей создали московскую государственную власть и явились основополагающими героями великорусской народности. То героями великорусского народа, первыми созидателями великорусских сословно-народных государственных отношений стали Минин и Пожарский.

Великорусская народность нашла в православном этническом монотеизме духовный стержень для революционно нового вида социальной самоорганизации на основе возрождения в новом, земляческом виде родоплеменной общественной власти, которая преобразовывалась в составную часть народно-государственной власти, как земляческая общественная власть. Благодаря чему и происходило её примирение с государственной властью. Это примирение было тем более основательным, что не княжеско-боярское государство сверху создавало новые отношения народности с властью, а сама народность снизу революционно утвердила новое народно-земляческое государство, новые, народно-земляческие отношения с властью. И именно народность в 1613 году на Земском соборе, соборе представителей всех русских земель выбрала новую царскую династию Романовых в соответствии с этими народно-земляческими отношениями. Новые государственные отношения создавались на основаниях заложенного Земским собором народного Общественного Договора.

Итак, созданная военным насилием великокняжеской и боярской государственной власти Москвы великорусская народность на исходе XVI века едва не погибла в Великой Смуте. Её спасение стало возможным только на пути революционного изменения существа государственных и общественных отношений, на пути перерождения народности в новую форму социального общественного бытия, которая и стала собственно великорусским народом.

Воссозданное библейской народной идеей новое государство больше не могло оставаться Московским государством Великих князей и боярства, а становилось народной Московской Русью, в которой власть царя и Боярской Думы получала легитимность снизу, со стороны выборных представителей всех великорусских земель, посредством сословно-представительного собрания, то есть Земского собора. Сословно-представительное собрание возрождало в новом качестве древнерусские традиции вечевого самоуправления, и тем самым примиряло местную родоплеменную общественную власть, которая в наиболее явном виде сохранялась среди представленного в Земских соборах казачества, с властью царя и московской знати. На местах во всех русских землях складывалась сословно-представительная земская власть, которая унаследовала традиции, как местной родоплеменной общественной власти, так и местного древнерусского вечевого самоуправления, и она стала составной частью системы государственной власти народной Московской Руси.

Сам правящий класс после Великой Смуты уже не ограничивался царской семьёй и обновлённым родовитым московским боярством, а постепенно расширялся до сословного правящего класса за счёт неуклонного возрастания значения в нём вотчинного дворянства всех русских земель страны. Изменялось и православное церковное священство: из землевладельческого церковного сословия, со времён Крещения Руси унаследовавшего сословное самосознание у византийских греков, оно преобразовывалось в великорусское общественное первое сословие. После Великой Смуты в Московской Руси стало складываться сословно-классовое общество великорусского народа, которое навсегда похоронило условия для удельной раздробленности. Общество это развивалось по мере развития диалектического противоборства сословно-классовых противоречий между земельными собственниками и крепостным крестьянством, как первичного по сравнению с противоборством государственной власти и родоплеменной общественной власти, и философии преодоления противоборства сословно-классовых противоречий.

Заслуга церковного православия в революционном рождении великорусского народа была чрезвычайно велика, определяющая. Существенное отличие древнерусской и великорусской народности от великорусского народа выразилось в том, что народность создавалась государственным насилием, военной силой. Тогда как народ в результате Народной революции, которая завершила Великую Смуту, был объединён монотеистическим идеологическим насилием, то есть силой новой духовной и культурной традиции, которая диалектическим образом отрицала прежнюю языческую духовную и культурную традицию философским цивилизационным мировосприятием. В течение Великой Смуты и завершившей её Народной революции в Московской Руси свершилась окончательная политическая победа монотеистического православия над этнической языческой религиозностью, – победа философского нравственного смирения над природными страстями, которые как раз и породили языческое мировосприятие, – победа рационального монотеистического идеализма над религиозным языческим отражением имманентного, внутренне присущего родовым и родоплеменным отношениям, архетипического материализма. Монотеистический идеализм при этом оказывался религией, превращался в религию постольку, поскольку поглощал в себя языческую архетипическую религиозность, которая была следствием и одним из проявлений родового и родоплеменного общественного бессознательного умозрения, необходимого для выстраивания отношений взаимодействия внутри племени.

Победа этнического монотеизма не означала полного уничтожения язычества, она лишь обозначила начало процесса эволюционного отмирания языческих родоплеменных духовных и культурных традиций с бессознательного согласия новых поколений самого русского этноса. И отмирание это происходило по мере смены поколений в эпоху народной Реформацию, которая сменила Народную революцию. Ибо сама по себе Народная революция не могла быстро превратить народность в народ. Она лишь создала условия для ускоренного становления народа в процессе смены поколений, в процессе Народной Реформации. В народных великорусских сказках, которые появились к середине ХVII века и выразили новые, народные духовность и культуру, часто встречались пережитки прежнего языческого мировосприятия. В частности, это проявлялось в самом первом вопросе к молодым героям, который задавали старые люди, помнящие традиции мировосприятия, господствовавшие до Великой Смуты: "А какого ты будешь роду-племени?" Характерно, что сказочный ответ молодых героев имел никак не связанный с сутью вопроса смысл, – молодое народное мировоззрение мыслило уже не собственно родоплеменным, не земляческим происхождением, и даже не родовым, а происхождением сословным и семейным, отражая установление господства семейной собственности. То есть, Народная революция лишь начинала эпоху реформационного становления нового общественного бытия, эпоху, в течение которой уже и родовое общинное самосознание, являясь основанием родоплеменной общественной власти, постепенно вытеснялось у новых поколений семейными отношениями и сословными представлениями, способствуя укреплению народного самосознания, как сословного крепостнического и земледельческого самосознания. Это не значит, что языческое мировосприятие искоренялось полностью. Имеющее языческие корни землячество и влияние родовых общинных отношений, как прямое наследие традиции родоплеменной общественной культуры, которые зародились тысячи и тысячи лет назад с возникновением земледельческой оседлости, в значительных проявлениях сохранялись в России вплоть до семидесятых годов двадцатого столетия, вплоть до полного разрушения великорусской деревни и её культуры. Ибо на них держалось народное земледельческое разделение труда, которое сложилось в первой половине 17-го века.

В духовной основе великорусского народа после Великой Смуты укоренялось философское православие. Именно оно идейно завершило Великую Смуту, переведя её в Народную революцию. Именно оно освятило новую историческую общность, окончательно заменив языческое жречество в родоплеменной традиции общественной власти на сословное священство, обосновало права и обязанности второго и третьего народных сословий, народно-государственные отношения, став тем самым ядром, стержнем великорусского народного мировоззрения и мировоззрения государственной власти. Философское православие было удельно-крепостническим идеологическим насилием, посредством идеалистической философской мифологии освящало общественно-хозяйственные отношения в обстоятельствах, когда производство ресурсов жизнеобеспечения зависело главным образом от производительных сил сельскохозяйственного производства, а главным видом собственности была обрабатываемая земля. Поэтому народно-общественное мировоззрение оказывалось естественно почвенническим, естественно удельно-крепостническим, сословно-феодальным. В этом народном мировоззрении вся хозяйственная жизнь философски идеального, наиболее оторванного от родоплеменных традиций общественных отношений, а потому наиболее подверженного влиянию идеалистических представлений монотеизма города зависела от хозяйственной жизни деревни и по существу через православие была к ней духовно и культурно накрепко привязана.

Народное сословное бытиё резко изменило существо государственных отношений Московской Руси, сделало их устойчивыми на огромных пространствах северной Евразии. Вследствие обретённой устойчивости великорусская государственная власть смогла перейти к действенной внешней политике, а так же к окончательному подчинению порубежных земель с казачьим семейно-родовым хозяйствованием. Под воздействием православия русский народ постепенно проникался имперским мировосприятием, осознавал своё призвание в превращении и других этнических племён в этнические народы, чтобы расширять имперское пространство и делать его устойчивым к любым потрясениям. И главным образом имперское мировосприятие пускало корни в среде военно-управленческого сословия, как оторванного от общинного земледелия, от местных интересов податного сословия. Отличительная особенность русского народного мессианизма от еврейского была вызвана именно этим обстоятельством. Русский мессианизм не замкнутый на себя, не тоталитарный, как у евреев, а имперский, ищущий самоутверждения в авторитете имперского строительства. Это было яснее ясного заявлено в выражении: Москва – Третий Рим, - которое начало прививаться и приобретать особый смысл в московском государстве после падения Константинополя и исчезновения православной Византии.

Имперский идеалистический мессианизм наложил особый отпечаток на самосознание русского народа, который появился после Великой Смуты в Московской Руси. И мессианизм этот изменялся по мере зарождения и развития собственной русской цивилизационной философии, изменяя самосознание русского народа соответствующим достижениям русской философии образом. Так, вследствие развития русской цивилизационной философии, позже, уже в девятнадцатом столетии, оказалось, что формула “Москва – Третий Рим” не верна по существу философского идеализма русского православия, подразумевающего вселенский, космический мессианизм. Она была лишь отражением средневековых понятийных возможностей русского языка объяснять окружающий мир и тех целей, которые тогда ставило московское государство, а именно поглощения опыта и знаний земледельческих цивилизаций Древнего Мира, какими их предлагало видеть церковное православие.



5. Украинская и белорусская Народные революции


Великорусская народность пережила коллективное посвящение в совершенно новое состояние общественных и государственных отношений во время Народной революции, которая после десятилетий тяжёлых потрясений Великой Смуты оказалась единственным средством спасения русского этноса восточных земель Руси, – и только она, Народная революция, смогла завершить эту смуту. Но сама Великая Смута разразилась кровопролитной, сеющей ужас и смерть бурей в результате глубокого общегосударственного кризиса великорусского Московского царства. Поэтому великорусский народ рождался из великорусской народности, как государствообразующий народ, вследствие естественной эволюции противоборства внутренних противоречий между московской княжеско-боярской государственной властью и русскими этническими традициями родоплеменной общественной власти.

Украинский и белорусский народы появились, прошли собственное историческое посвящение в народные общественные и государственные отношения во время потрясений и Народных революций в Польско-литовской державе, общегосударственный кризис которой начался на полстолетия позже кризиса княжеско-боярской Московской Руси, а именно во второй трети 17-го века. И существо общественного самосознания, духовной и политической культуры украинского и белорусского народов определилось тем положением, какое западнорусская народность, создаваемая польско-литовским государством, занимала в составе этого государства.

Древнерусские земли в Речи Посполитой были удельно-крепостническими колониями шляхетской королевской республики. Литовские языческие князья начали захватывать северо-западные княжества Руси сразу после гибели Новгород-Киевского государства, когда древнерусские княжества были разобщены, ослаблены междоусобицами и татаро-монгольским нашествием. Литовские князья разумно разделили власть с местными русскими князьями, воспользовались значительно более развитой древнерусской традицией организации государственной власти и православной монотеистической культуры, возродили её в Великом княжестве литовском, даже управление в котором велось на русском языке киевской Руси. Однако в 14 веке, когда влияние Византии на Восточную Европу существенно ослабело, литовские князья сделали выбор в пользу католической веры, сближения с Польшей и заимствования у неё опыта выстраивания государственных и экономических отношений.

Как Литва, так и Польша в последующие столетия продолжили захват западных земель Древней Руси. В том числе южных степных и лесостепных земель, из которых во время татаро-монгольского нашествия бежали русские князья, вследствие чего местные этнические традиции родоплеменной общественной власти вырвались на свободу. В южных русских землях, лишённых княжеской власти, но на которых в эпоху Новгород-Киевского государства уже получило существенное развитие осёдлое земледелие, историческое самосознание и пустило корни земледельческое православие, единственным способом выживания местного населения было преобразование родоплеменной общественной власти в военно-земледельческое, казацкое представительное самоуправление. Только такое самоуправление на окраинах бывшей Руси смогло противодействовать степным кочевникам, вести борьбу за существование, когда те безнаказанно хозяйничали в Юго-Восточной Европе. Русское казачество стало тем щитом, который защищал Польшу и Литву от набегов орд татаро-монгольских ханств, позволил развиваться польскому и литовскому государствам.

В 1569 году Польша смогла навязать Литве создание единого имперского государства Речи Посполитой. Люблинская уния Польского королевства и Великого княжества литовского стала возможной и необходимой правящим классам двух государств для классового выживания в условиях, когда соседнюю Германию и Скандинавские страны потрясли Протестантские Реформации и религиозные войны. Господство землевладельческой знати и шляхты, как в польском королевстве, так и в литовском Великом княжестве предопределяло политику государственной власти Польши и Литвы. Польская и литовская знать и шляхта выступили непримиримыми противниками буржуазной протестантской Реформации и ярыми союзниками папского католицизма, а папство через католическое сословное священство, через иезуитов стремилось накрепко объединить своих сторонников, чтобы не допустить полной победы протестантов в Восточной Европе.

В образованном с помощью папской католической церкви государстве Речи Посполитой оказались три создаваемые государственной властью народности. Польская и литовская народности с католическим этническим мировоззрением и западнорусская народность с православным этническим мировоззрением. Следствием самостоятельного религиозного и культурного мировосприятия каждой из трёх этих народностей стало то, что польско-литовское государственное образование смогло существовать лишь в виде королевской республики, в которой королевская власть ограничивалась сенатским советом высшей землевладельческой знати и сеймом поместной дворянской шляхты. При этом началось разделение западнорусской народности на две народности, северную белорусскую под управлением литовских гетманов и южную украинскую, которая очутилась под властью польской шляхты.

Населённые казаками земли русской юго-западной Украины в ходе предыдущей истории формально оказались в составе Великого княжества Литовского. Но государственная власть Литвы смогла прочно утвердиться лишь на северо-западе Руси, где сохранилась удельная княжеская власть русских князей, а те превращались в часть относительно немногочисленной литовской знати. Казачий русский юг был важен для Литовского государства единственно в виде протяжённой преграды, в которой вязли грабительские набеги организуемых татаро-монгольскими ханами степных кочевников. Литовское Великое княжество, в котором собственно литовцы являлись меньшинством, мало вмешивалось в местные дела, в дела православной церкви, что и обусловило признание казацкими традициями родоплеменной общественной власти государственной власти Литвы. Но после образования в 16 веке польско-литовского государства Речи Посполитой многочисленная польская шляхта из-за обезземеливания в собственно Польше хлынула на казачий юго-запад бывшей Руси. Польская шляхта не завоевала эти земли, однако, пользуясь подавляющим влиянием на государственную власть в шляхетской республике, узаконивала на них свои права и принялась осуществлять насильственную колонизацию, стремясь закрепостить на своих захваченных наделах местное казацкое население, сделать его ещё более угнетаемым и бесправным, чем польское крестьянство в Польше.

Магнаты, высшая знать полиэтнической шляхетской республики Речи Посполитой не проявляли общей заинтересованности в централизации управления королевской власти, королевская государственная власть была рыхлой и слабой. Страна с трудом преодолевала свойственные средневековью вассальные удельно-крепостнические отношения, которые яростно защищались шляхтой, которая выступала в значении вождей местной родоплеменной общественной власти. Хозяйственная жизнь полностью определялась сельскохозяйственным производством в земледельческих общинах. Однако, из-за отсутствия единого внутреннего рынка земледельческое производство не развивалось в сторону определённой местной специализации, производительность труда в стране была низкой, и доходы воинственной шляхты не соответствовали её запросам.

Тем временем западнее и севернее шляхетской королевской республики, в соседних протестантских государствах Германии и Швеции, которые с победным завершением религиозных войн вырвались из-под власти пап Рима, происходил быстрый подъём городских производительных сил, вызванный развитием ремесленного и мануфактурного буржуазного производства. Буржуазное мануфактурное производство создавало новые потребительские товары, а производительность труда на нём оказывалась много большей, чем в земледелии. Городские товары немецкого и шведского производства, всевозможные изделия на заказ охотно потреблялись в Речи Посполитой. Торговцы и заимодавцы делали на их продаже большие состояния, а самые богатые, главным образом евреи, превращалась во влиятельных олигархов, непосредственно связанных с постоянно нуждающейся в деньгах землевладельческой знатью. В торговле польско-литовского государства с соседними протестантскими государствами нарастал острейший финансовый дефицит. Денег в шляхетской империи хронически не хватало, что указывало на растущую подчинённость экономики олигархическим интересам, на нарастание кризиса производительных сил страны.

Чтобы удовлетворять растущие потребности, шляхта неуклонно усиливала эксплуатацию крестьян, как прямую, так и косвенную, отдавая их за свои долговые обязательства в кабалу еврейским ростовщикам и откупщикам. Особенно откровенно это проявлялось в захватываемых шляхтой в собственность украинских казачьих землях. Тем самым шляхта вносила напряжение в земледельческие производственные отношения, подрывая устойчивость таких отношений. Кризис производительных сил страны неуклонно перерастал в общегосударственный кризис с его характерной особенностью: неспособностью Верхов управлять страной по старому и постепенному осознанию Низами, в первую очередь вовлечёнными в общественные по своей сути производственные отношения, своего нежелания больше жить по старому. Ухудшение условий существования возбуждало бессознательные чувства этнического архетипического самоопределения, пробуждало стремления восстановить местную этническую родоплеменную общественную власть, чтобы, опираясь на неё, восстать против слабеющей государственной власти, к тому же поощряющей олигархические интересы крупных торговых спекулянтов, ростовщиков и откупщиков налогов.

На исходе 16 века в переживавшем общегосударственный кризис московском государстве толчком к началу Великой Смуты и Крестьянской войны послужило завоевание и присоединение Ермаком Сибири. Через полстолетия в Речи Посполитой толчком к Великой Смуте и Крестьянской войне, то есть войне родоплеменной общественной власти земледельческих низов против государственной власти знати, послужили события на Украине.

Стремясь преодолеть общегосударственный кризис усилением центральной власти, часть крупных землевладельцев-феодалов с подачи направляемой иезуитами папской церкви выступила за укрепления роли государственного идеологического насилия. Влиятельные представители сенатской знати объявили католицизм государственной религией и заявили о намерении насильственно распространить его на западнорусскую народность. Эти действия были с воодушевлением поддержаны поместной польской шляхтой. По её мнению, православие в Речи Посполитой объявлялось и ставилось вне закона, что позволяло польской шляхте усилить безнаказанный грабёж подвластной украинской западнорусской народности. Но православная церковь только и сдерживала недовольство крестьянских Низов на Украине и в Белоруссии, только она и примиряла низы с государственной властью Речи Посполитой, видя в ней главного союзника в борьбе с языческими традициями родоплеменного бессознательного умозрения. Действия же наиболее откровенных выразителей взглядов польской знати и шляхты привели к тому, что лишь в самых западных землях Древней Руси, на Галичине удалось навязать западнорусской народности компромиссное православно-католическое униатство. В большинстве же западнорусских земель православная церковь из союзника государственной власти Речи Посполитой стала её противником, превращаясь в религиозно-духовного вдохновителя недовольства западнорусских крестьян. Православные священники из числа самых нетерпимых к новой политике влиятельных кругов польской знати сначала помогли идейно объединить этнические родоплеменные настроения ожесточённого недовольства западнорусских низов для Крестьянской войны, а затем они же преобразовали эту войну в Народную революцию, направленную против католического государства. Организованность, гнев и самоотверженность восставших для борьбы против польско-литовской государственной власти были такими, что воодушевляемые этническими родоплеменными отношениями казачьи и крестьянские войска Богдана Хмельницкого очистили Украину, часть Белоруссии от шляхты и стали угрожать целостности собственно польских земель.

Распад хозяйственных и политических связей с Украиной обострил общегосударственный кризис в польско-литовском государстве, вызвал в нём Великую Смуту. Хаос безвластия, беспорядок и безнаказанные насилия на десятилетия закружили Польшу в кровавом хороводе. На этот раз уже Польша сползала к краю исторической пропасти. Как прежде церковное православие и великорусская Народная революция спасли московское государство посредством выстраивания народно-сословного общества, так и Польшу от гибели спасли церковное католичество и польская Народная революция. Католическая церковь вдохновила поляков преодолеть местнические традиции родоплеменного сепаратизма, начать выстраиваться в польскую сословную общность, в польский народ. При этом священники из римско-католического церковного сословия преобразовались в общественное первое сословие, а католическая этническая культура окончательно вытеснила родоплеменную земляческую традицию языческой духовной культуры. Таким образом, кровавая Народная революция на Украине вызвала и польскую Народную революцию, а затем литовскую и белорусскую Народные революции.

Благодаря Народной революции на Украине произошло появление на основе южной ветви западнорусской народности украинского народа с украинской народно-земледельческой духовностью, началось его уже народное культурное развитие в условиях христианских удельно-крепостнических отношений идеалистического строя. Украинский народ в своём языке и в своей культуре выразил чисто крестьянскую этнопсихологию, что было следствием отсутствия во время Народной революции на Украине собственного украинского правящего класса знати, собственных дворянства и бюрократии, как прослойки между государственной властью и податными слоями земледельцев. В украинском народе именно казачество пограничных окраин выполняло обязанности второго сословия, однако, оно не в состоянии было подняться до значения государствообразующего сословия, и народное бытиё оказалось на Украине слабо восприимчивым к выстраиванию сословных отношений, сохраняло в себе заметное влияние местнических традиций родоплеменных общественных отношений. Поэтому украинский народ предстал последующей истории заметно отличающимся по своему поведению, по своим духовным и культурным проявлениям от великорусского народа. Он родился при тяжелейших испытаниях в чужой государственности и неисчислимыми жертвами выстрадал особое земледельческое самосознание, которое сохраняло его духовную и культурную самобытность, но оказывалось не способным на выстраивание собственного государства. А поскольку православие превратилось в основу его мировосприятия, он неизбежно вовлекался в ту или иную имперскую политику других государств.

По духовной православной культуре и религиозному руководству православными священниками, канонически тяготеющими к московской патриархии, восточное крыло украинского народа стало тяготеть к вовлечению в византийскую имперскую традицию государственной власти, то есть тянуться к переживающей становление Российской империи великорусского народа. А небольшое западное крыло украинского народа, духовным стержнем которого явилось православно-католическое униатство, стало тяготеть к римской имперской традиции государственной власти. Оно соглашалось быть вовлекаемым в католические империи в качестве податного класса земледельцев при господстве инородного правящего класса феодальных землевладельцев. Это послужило в дальнейшем причиной сложных отношений украинского народа с великорусской державной политикой России, примиряемого с ней именно восточным крылом украинского народа, неразрывно связанным с идеей Российской империи духовным стержнем народного самосознания - православным монотеизмом.

Украинская Народная революция особенно отчётливо высветила для Восточной Европы особую роль монотеизма как идеологического насилия в новых исторических условиях завершения эпохи средневековья, когда почти во всей Европе происходили христианские Народные революции, совершалось становление европейских этнических народов, и уже христианские народы вовлекались в процесс становления устойчивых удельно-крепостнических, феодальных империй. Государственная власть Речи Посполитой попыталась заменить у древнерусской народности прежний, православный христианский монотеизм католическим христианством и оказалась перед необходимостью резкого усиления военной составляющей государственного насилия, на которую у средневекового феодального государства, расшатанного всевозможными долгами, местническими интересами и потребительским паразитизмом беспокойной военной шляхты, не было ни материальных, ни организационных ресурсов.

Народные революции и в Белоруссии и в Литве, которые были вызваны всё той же Народной революцией на Украине, происходили в иных обстоятельствах. Значительная часть земельных собственников Белоруссии были древнерусского происхождения, а на становление литовской народности в первые века существования Великого княжества литовского большое влияние в качестве идеологического насилия оказывало древнерусское православие. Великая Смута в польско-литовском государстве возбудила родоплеменную общественную власть и в литовской народности, что поставило её перед историческим выбором, гибели или коллективного спасения в собственной Народной революции. Под духовным руководством католической церкви литовская народность ступила на путь Народной революции, начала преобразовываться в литовский народ, в котором католическое священство окончательно предстало первым сословием, а католическая мифология оказалась духовным стержнем народного общественного бытия, однако не полностью вытеснила изначальное воздействие православной традиции мировосприятия. В таких обстоятельствах одновременная Народная революция в белорусских землях, создавая из северной ветви западнорусской народности белорусский православный народ, проходила мягче, при определённых компромиссах с литовским католицизмом, что отразилось на народном характере белорусов. В отличие от украинского народа, в белорусском народе выделилось собственное дворянское второе сословие, но оно не было государствообразующим сословием. Поэтому и белорусский народ в дальнейшем оказывался вовлекаемым в ту или иную империю в качестве объекта внешней по отношению к нему политики. Но по своему мировоззрению он тяготел к Российской империи, а благодаря завершённому становлению сословных отношений гораздо легче сближался с великорусским народом, встраивался в великорусские народно-сословные и государственные отношения, чем украинский народ.

Итак, после татаро-монгольского нашествия древнерусская народность восстанавливалась государственной властью знати в двух государствах. С одной стороны, как великорусская народность, которая сложилась под воздействием добивающегося независимости от татаро-монгольского ига Новгород-Московского государства, напрямую наследующего Новгород-Киевскому государству. И, с другой стороны, как западнорусская народность в составе Речи Посполитой. За 17 век, по причине происходящих в разных обстоятельствах великорусской, украинской и белорусской Народных революций, она изжила господствующее влияние языческой родоплеменной общественной власти, но распалась на три народа с различными народно-феодальными общественными отношениями. Единственной, но сильнейшей основой сохранения этнического взаимодействия этих народов стало церковное православие, ибо православное священство предстало у них первым сословием, главным столпом духовного самоопределения, направило развитие народных культур по пути восстановления и развития византийской традиции имперского православного пространства. Небольшая часть древнерусской народности, которая стала частью украинского народа, но в которой первым сословием оказалось униатское священство, только помогла осознать определяющее значение церковного православия для сохранения духовных и этнических связей великорусского, украинского и белорусского народов.

Разделение в 17 веке единой древнерусской народности на три народа стало прямым следствием гибели древнерусского государства после татаро-монгольского нашествия в 13 веке и последующего захвата ослабленных удельной раздробленностью древнерусских княжеств чужими государствами. А особая, ведущая роль великорусского народа в дальнейшем ходе сложных исторических взаимоотношений этих трёх родственных народов стала следствием тех причин, что его Народная революция происходила в собственном, московском государстве, которое успело унаследовать и укоренить, в известном смысле спасти древнерусскую традицию государственности.

Народ, в сущностном его понимании, рождается из предшествующего бытия народности, создаваемой и удерживаемой государственной властью знати, благодаря монотеистическому идеологическому насилию и в результате кровавого посвящения Народной революцией. Его рождение совершается при ожесточённой борьбе, как с этническими традициями родоплеменной общественной власти, так и с внешними государствами, которые стремятся его подавить, уничтожить или приспособить под свои интересы. Преодолев тяжелейшие испытания, найдя выход из тупика предшествующего исторического развития этнической народности в воплощении монотеистической идеи народно-коллективного спасения, он становится самостоятельным, народно-феодальным обществом, которое возникает для выживания этноса в новых конкретно-исторических обстоятельствах и в новую конкретно-историческую эпоху. А поскольку народность преобразуется в народ при инициативном прохождении через Смерть носителей этнического архетипического бессознательного умозрения, которые возрождаются к Жизни с новым, монотеистическим умозрением, постольку изменить народный характер, народную духовность и культуру невозможно, не искоренив народ физически или не разрушив его этнический архетип. То есть, раз возникнув, народ будет насмерть стоять за своё самобытное существование, пока новая историческая эпоха не поставит вопрос о его закономерном отмирании и инициативном переходе этноса в иное состояние общественного бытия.

Подчеркнём ещё раз. Отличительные черты великорусского народа закладывались особыми обстоятельствами. Он пережил Народную революцию и народно-коллективное спасение в восстановленной собственной государственности, отстроенной самодержавной властью Великих московских князей и ставшей de facto прямой наследницей государственных отношений Новгород-Киевской Руси. Однако после гибели Византии молодому московскому государству пришлось унаследовать, укоренить и Византийскую имперскую традицию государственной власти, чего Новгород-Киевская Русь не знала! Поэтому великорусский народ после Великой Смуты и Народной революции воплотил в своей духовности и культуре как сознание своей нерасторжимой связи с историей древнерусской государственности, стремление к упорной борьбе за сохранение исторической перспективы для традиции русской государственности, которая и создала его, так и византийскую традицию устремления к выстраиванию православного имперского пространства. Великорусский народ оказался единственным из трёх народов древнерусского корня, который воспринял в своём мировоззрении ответственность за государственную державность как таковую и осознание своего права на имперское духовное лидерство в православной и христианской цивилизации. Это дало ему такую духовную силу и мировоззренческую ясность бытия, целенаправленную устремлённость к свершению исторических деяний, которая позволила России целых три столетия, вплоть до начала ХХ века успешно осуществлять стратегию непрерывного державного развития в субконтинентальную империю, самую крупную идеалистическую империю Евразии.

Началом преобразования Московской народной Руси в Российскую субконтинентальную империю стала середина 17 века. А точнее – война 1554-1669 годов между Московской Русью, Речью Посполитой и Швецией за главенствующее положение в Восточной Европе в новую эпоху, – эпоху господства христианских народных обществ. Эта всеохватная и тяжелейшая война имела для Восточной Европы такое же поворотное историческое значение, какое для Западной и Центральной Европы имела Тридцатилетняя война 1618-1648 годов. В обеих войнах окончательную победу одержали только народные государства, ибо только они смогли выставлять невиданные до этого людские ресурсы и материальные средства, разрабатывать новые способы использования и организации людских ресурсов и материальных средств для затяжных, стратегических войн по всем направлениям. Выдающийся пример чему показала лютеранская Швеция. И как раз по причине того, что у народности социальные связи, социальное взаимодействие были неустойчивыми, а у идеалистического народа наоборот, они оказались чрезвычайно устойчивыми. С того времени единственно народные государства начали диктовать Европе свою волю. И договор Андрусовского перемирия 1669 года между Московской Русью и Речью Посполитой имел такое же значение для Восточной Европы, какое для Западной и Центральной Европы имел Вестфальский мирный договор 1648 года. Две данных войны и два указанных договора закрепили новое положение вещей, – в христианской Европе закончилось господство народнических государств, и дальнейшую судьбу её стали решать исключительно идеалистические народные общества со своим собственным и особым социальным развитием на основе развития социальных идеалистических мировоззрений, социальных идеалистических философий.

Победу Московской Руси в восточноевропейской войне 1654-1669 годов предопределило то обстоятельство, что только Московская Русь и Швеция вступили в неё народными государствами с народными общественными отношениями. В Восточной Европе только в этих государствах закончилась народная Реформация, то есть лишь они смогли выделять большие средства и разрабатывать способы ведения долгосрочных и тяжёлых войн в условиях высокой внутренней устойчивости из-за поддержки государственной власти народными обществами. При этом лютеранская Швеция была десятилетиями одной из главных участниц Тридцатилетней войны в Западной и Центральной Европе, и вследствие данной войны уже превратилась в одну из ключевых держав европейского континента. Но хотя она приобрела огромный военный опыт, создала совершенно новую, народную армию, разработала совершенно новые, неизвестные прежде в мировой истории способы снабжения войск, ведения военных действий с преимущественным использованием огневого оружия, однако надрыв ресурсов был налицо и сыграл в пользу Московской Руси. После успеха военных операций против шведских войск в Прибалтике царская власть поверила в свои колоссальные потенциальные возможности в наступательной внешней политике. И она принялась перестраивать управление, искать необходимые реформы, чтобы подняться до уровня именно лютеранской Швеции. Это, в конечном итоге, подготовило революционные Преобразования Петра Великого, который и завершил превращение Московской народной Руси в самодержавную Российскую империю.







Часть 1. ЧТО ЕСТЬ НАЦИЯ?




Глава IV. ПРОТЕСТАНТСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ. ЕЁ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ГОСУДАРСТВЕННУЮ ВЛАСТЬ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ



1. Церковное и не церковное христианство западноевропейского средневековья


В 476 году н.э. со свержением германскими наёмниками последнего императора Западной Римской империи цивилизация древних римлян прекратила своё существование. На Апеннинском полуострове исчезли коренные римляне, готовые и способные восстановить римскую государственную власть в её сущностном значении. В разграбленном варварами Риме больше не было ни связанной с родоплеменными отношениями родовой знати, ни родоплеменной общественной власти, даже традиции которой исчезли в прошлой истории. Оказалось, само по себе римское гуманистическое юридическое право больше не работало, оно не вдохновляло на восстановление государственных отношений, не связывало и не организовывало местное население. Взять в свои руки светскую власть смог только местный христианский епископ, который вследствие данного шага присвоил себе особый титул папа римский. Этот титул как бы давал ему права не только духовного, но и светского правителя Рима и окружающих земель. В силу столь существенного расширения своих полномочий в сравнении с остальными епископами христианского мира папы римские стали претендовать на особую, а затем и на ведущую роль в христианской церкви.

Поворот к становлению теократической власти римских пап не помог остановить разрушения ни Рима, ни западноевропейской римской цивилизации. Подавляющее большинство населения Апеннин было в поколениях перемешанным, ублюдизированным, не имеющим архетипических бессознательных побуждений к общественному поведению, к общественному разделению труда, к общественной власти на местах. Распад имперского военно-бюрократического государства и исчезновение государственных дотаций только обнажили неискоренимость люмпенских, паразитических особенностей этих людей, их неспособность заниматься ремёслами, вести городское хозяйство. Без имперского государственного управления быстро зачахла морская и сухопутная торговля. Опустели порты. По дорогам прекращалось движение, они зарастали травой. Некогда многочисленные цветущие города, пригородные поместья знати разрушались, в них невозможно было жить, и городские, пригородные жители непрерывно сокращались в численности. Много безлюдных городов, поместий превращались в развалины. Даже площади и улицы Рима, число жителей которого сократилось в двадцать раз, потеряли городской вид, на них среди окружающих каменных руин некогда величественных домов и государственных сооружений, как в деревне, стали сеять хлеб и пасти скот.

В отличие от Восточной византийской империи, где города, а особенно Константинополь, в условиях укрепления христианской государственной власти переживали хозяйственный и культурный подъём, в Западной Европе на протяжении почти четырёх столетий раннего средневековья сохранялись лишь несколько захолустных городков, в основном столиц молодых государств германских варваров. Но сельское хозяйство постепенно восстанавливалось и даже стало развиваться успешнее, чем во времена расцвета Римской империи.

Жестокий естественный отбор в условиях резкого сокращения средств жизнеобеспечения, голод и мор косили ублюдизированное, не способное объединяться для возрождения общественной власти, общественного разделения труда и трудовых обязанностей большинство населения, и оно скоро вымирало. Вымирали, как безродная знать, так и рабы, прослойки торговцев, ростовщиков, а так же потерявшие определённое расовое и этническое бессознательное умозрение колоны. Выживали лишь те, в ком сохранилось природное родоплеменное архетипическое начало представителей северной ветви белой расы, в ком проявились жизненные силы приспособиться к резкому ухудшению условий существования, вернуться к природному общинному образу жизни. Они возрождали земледелие, как основной источник получения средств жизнеобеспечения, и размножались в этнических родоплеменных общинах. Увеличиваясь в численности вследствие общинного разделения обязанностей, общины делились, расселялись и неуклонно расширяли землепользование. Влияние цивилизационной культуры римской империи осталось у них в основном в навыках по изготовлению и использованию передовых орудий земледельческого труда, в способах обработки земли для получения наивысших урожаев, в христианском философском мировосприятии и библейском мифологическом историческом самосознании. С таким цивилизационным влиянием общинный труд, общинная этика при возрождающихся родоплеменных отношениях делали земледелие более производительным, чем оно было при рабовладении, и остаточное рабовладение с течением времени отмирало.

Христианская церковь римских пап боролась за расширение религиозного имперского пространства. Она способствовала тому, что опыт самого производительного общинного сельского хозяйства, которое развивалось в возрождающихся родоплеменных общинах потомков римского населения, распространялся в землях расселения германских варваров, там, куда проникало её воздействие на местную власть, где она приобретала земельную собственность, основывала новые монастыри. Получая всяческую поддержку от новой, варварской государственной власти, она через монастыри обучала местное население римскому земледелию, и это существенно ускоряло хозяйственное освоение всей западной части европейского континента.

Первое государство варваров появилось в Западной Европе в конце V века. Хлодвиг, король-предводитель союза тех германских племён франков, которые поселились на западном берегу Рейна, во время их успешного завоевательного похода в 486 году н.э. в римскую провинцию на юге Галлии выделился из своего племени. С захватом франками плодородных обрабатываемых земель и богатой добычи он стал общим героем для всего союза племён. Роды племенных вождей, чтобы удержать за собой наибольшую часть земельной собственности, объединились вокруг него и принялись создавать государственную власть родовой знати. Так Хлодвиг сделался родовым правителем нового государства, королевского государства Франков. В 496 году он посчитал выгодным принять папское церковное христианство. С одной стороны, церковь объявляла наследственную династическую монархию божьим идеалом земледельческих государственных отношений и выступила сословным гарантом прав его семьи на верховное правление во всех завоёванных землях. А с другой стороны, папа римский был далеко и не мог вмешиваться в текущие дела государственного управления. Хлодвиг убедил креститься сначала дружину, а затем франкских вождей. Некоторые из своевольных вождей, при поддержке родоплеменной общественной власти объявили племенной и своей королевской собственностью значительные земли Галлии, и церковь с помощью централизованного сословного администрирования, опираясь на идеологическое насилие единобожия, на основе провозглашаемого ею феодального права обосновала их подчинённое по отношению к Хлодвигу положение. Она же оправдывала многочисленные убийства Хлодвигом своих родственников и противников в борьбе за установление семейной государственной власти во всей Галлии.

Папская христианизация была тем более важной для будущего королевской государственной власти, что южная Галлия до грабительского нашествия готов и франков была одной из самых хозяйственно развитых провинций римской империи. Однако вследствие завоевания всевозможными германскими варварами ускорился упадок её городов, исчезали торговые связи между разными землями, а сельское хозяйство становилось натуральным. В таких обстоятельствах единственным условием удержания целостности большого государства Франков оказывались удельно-крепостнические, феодальные отношения идеалистического строя, которые освящала и защищала церковь.

В 800 году воинственный захватчик Карл Великий существенно расширил границы франкского государства. С завоеванием Северной и Центральной Италии он вынудил папский престол согласиться на преобразование королевства Франков в Священную Римскую империю, распространяющую феодальные отношения почти на всю континентальную Западную Европу. Но распад империи Карла Великого при его внуках на три крупных государства: Италию, Францию и Германию, – и усиливающаяся удельная раздробленность в каждом из этих государств на многие столетия превратили папский престол в единственный центр подлинной имперской власти в католическом мире. Основой могущества пап и их церкви явилось постепенное вытеснение традиций языческого мировосприятия философским христианским мировоззрением и богатой сюжетами, очень выразительной земледельческой мифологией Ветхого и Нового Заветов.

Христианское мировоззрение сложилось под значительным влиянием греческих философских школ стоиков. Стоики отрицали рабство с точки зрения вселенского мировосприятия, как разрушающее первоначальную идеальную, божественную, предустановленную гармонию мироздания. Они объясняли глубокий духовный и социальный кризис эллинистического мира, а затем и Римской империи разрушением этой гармонии вследствие развития интенсивной капиталистической экономики на основе рабовладения. Поэтому христианская церковь искореняла рабовладение и завоз рабов. Она способствовала очищению Европы от последствий расовой ублюдизации в Римской империи и укреплению общественных производственных отношений. Захватывая земли в родовую собственность, феодалы в таких обстоятельствах стремились закрепостить земледельческие общины крестьян, рассматривая именно их как основной источник получения податей в виде натурального оброка. Так христианская церковь поворачивала молодые государства Европы на путь становления удельно-крепостнических отношений, превращалась в главную опору средневекового феодализма.

Христианство поощряло расовую предрасположенность европейских племён к моногамным семейным отношениям, поддерживало переход от родовой собственности на землю к семейной собственности, в том числе в земледельческих общинах, что вело к разделу пахотных земель общины на семейные пахотные наделы. Это давало феодалам возможность надел за наделом постепенно захватывать общинную землю за долговые обязательства отдельных семей, а затем закрепощать и сами семьи. В исконных землях германских племён, в том числе в Германии переходу к семейной собственности и закабалению общин препятствовало сильное воздействие местных традиций языческих родоплеменных отношений, которое оказывалось на государственные и феодальные отношения. Особенно заметно это проявлялось в северных германских землях. Но в завоёванных франками бывших развитых римских провинциях, в Галлии, в северной Италии местные земледельческие общины сохраняли представления о семейной собственности, какими они были в Римской империи, то есть в значительной мере потерявшими первобытнообщинное языческое содержание. К тому же франкские феодалы являлись завоевателями, которые рассматривали отношения собственности, как призванные обслуживать главным образом их интересы, навязываемые с позиции силы. Поэтому в указанных областях этих стран под влиянием христианства отношения между феодалами и земледельческими общинами приобрели наиболее выраженное удельно-крепостническое содержание. Но удельное крепостничество одновременно порождало самое действенное противоборство личных и семейных интересов общинных низов местным феодалам. Оно привело к самым острым в Западной Европе противоречиям между феодальной, германской по происхождению знатью и земледельческими родоплеменными отношениями местного населения. Внешне это проявилось в строительстве феодалами мощных крепостных сооружений, напоминающих крепости дворцовых государств Ахейской Греции. Феодалы в своих владениях, собственно, и вели себя, как местные государи, сторонники феодальной раздробленности, и от полной независимости действий их удерживала только неприязнь родоплеменных общинных настроений закрепощённого крестьянства и властная христианская церковь, заставляющая хотя бы формально считаться с феодальной лестницей прав и обязанностей сеньоров и вассалов.

Именно в северной Италии и на юге Франции, где местное население в наибольшей мере унаследовало от времён римской империи навыки к семейному сельскохозяйственному производству и обслуживающему земледелие ремеслу, уже в IX веке ремесло на новой ступени исторического развития стало вновь отделяться от земледелия. Там начали возрождаться западноевропейские города, как средоточия ремесленного производства и оживления торговли. Как и в Древней Греции, города средневековой Европы возникали вследствие углубления внутри родоплеменных отношений представлений о моногамной семейной собственности, что предопределило сходства становления их хозяйственного уклада и политического устройства с развитием хозяйственного уклада и политического устройства древнегреческих полисов. Семейная собственность на орудия труда и на урожай, а так же на всевозможные ремесленные изделия давала возможность средневековой крестьянской семье обособляться для занятия тем видом общинного труда, который был наиболее выгодным и для семьи и для земледельческой общины, и передавать от отцов детям приобретаемые навыки совершенствования обособленной деятельности. Ремесленная деятельность постепенно выделялась из земледельческой внутри земледельческой общины, а затем отделилась от неё для дальнейшего развития уже там, где была наибольшая выгода ею заниматься, а именно в местном городском поселении. Для защиты своих интересов ремесленники отстраивали укреплённые города, а в них объединялись в цеха, в которых сохранялись местные этнические традиции родоплеменных отношений в новых, городских условиях существования. Отталкиваясь от традиций родоплеменного самоуправления и родоплеменной общественно-демократической власти, они избирали коллективную городскую власть, призванную защищать их интересы посредством общественно-городского насилия. Такие города были небольшими, поддерживали тесные связи с местными земледельческими общинами, в том числе в вопросах общего противостояния феодальным землевладельцам, которые брали с выстроенных на их землях городов особый оброк изделиями и деньгами. Оброк этот был произвольный и немалый, что противоречило интересам горожан, объединяло их с земледельческими общинами. Пример строительства Венеции беглыми ремесленниками в заливаемых морем ничейных болотах и быстрое достижение этим городом-государством даже в таких неблагоприятных природных условиях сказочного процветания доказывает самым наглядным образом, что значило для горожан угнетающее воздействие зависимости от феодалов.

Ещё в крестьянской общине доходы семьи ремесленника от ремесленной деятельности напрямую зависели от заказов на такую деятельность. Чтобы увеличивать доходы, надо было искать возможности расширения числа заказчиков. Поиски заказов и толкали ремесленника выделяться из земледельческой общины и вместе с такими же ремесленниками, как он сам, создавать особые поселения, которые обустраивались в города и привлекали заказчиков, торговцев из разных мест. Заказы возрастали, если изделиями ремесленника мог заинтересоваться купец, который распространял эти изделия в других городах, землях и даже странах. Поэтому городские ремесленниками втягивались в рыночные товарно-денежные отношения, учились бороться за заказчика, считать свои доходы и расходы, в том числе расходы на закупки продовольствия, необходимого сырья, изделий других ремесленников. От прошлого, деревенского образа жизни они унаследовали крестьянский христианский иррационализм, вероучение о христианской общинной этике и морали. Но в городском поселении у них складывалось рациональное мышление, необходимое при товарно-денежных отношениях, укоренялись оценки окружающего мира, феодальной власти с точки зрения собственных рыночных интересов. Феодал, на земле которого они строили город, был для них врагом. Он мешал их борьбе за существование: как поборами за пользование землёй и произвольно устанавливаемой данью, которую требовал в любой момент, когда срочно нуждался в деньгах, так и грабительскими пошлинами за перемещения купцов и товаров по дорогам на его землях. Рациональное сознание горожанина воспринимало его с позиции христианской этики и морали иррациональным злом, на стороне которого стояла церковь с её собственными поборами десятиной, всевозможными дорогими обрядами, паразитической роскошью жизни высших священников и сытым бездельем монахов. Городское сознание под воздействием таких настроений и оценок склонялось к переосмыслению христианства. Основное направление такому переосмыслению задало богомильство, которое распространилось из Византийской империи к южным границам папского католического мира.

Богомильство зародилось в 10 веке н.э. в Болгарии, в не греческой провинции Византийской империи и представляло собой еретическое вероучение горожан и пригородных крестьян. Греки Византии к тому времени оставили в прошлом кровопролитную эпоху иконоборчества и этнического спасения в Народной революции. Они уже стали народом с земледельческим сословным мировоззрением, народом, который отринул языческую полисную традицию городских еретических вероучений и вдохновился христианским мессианизмом, строил великую христианскую империю. Другое дело западные провинции, населённые южнославянскими варварами. Славянские варвары приняли греческое христианство, но оставались молодыми этническими народностями с сохраняющимися, ещё живыми традициями родоплеменных общественных отношений, родоплеменной общественной власти. Экономическое влияние богатой Византии способствовало развитию в имперских провинциях городского ремесленного и пригородного хозяйства, а традиции родоплеменной общественной власти подталкивали местное этническое население к сопротивлению византийской феодальной власти, к попыткам перенести свои языческие традиции в новый образ жизни и найти обоснование таким попыткам в полисной истории Древней Греции. Стремление горожан рационально обосновать право этнической родоплеменной общественной власти на сопротивление освящаемому церковью феодализму, в условиях господства христианского вероучения вылилось в переосмысление церковных догматов, в подчёркивание в христианстве общинной этики и морали, как его подлинной сущности. Богомильство смогло поднять это переосмысление до уровня особого направления христианского вероучения. Оно оттолкнулось от персидского манихейства и армянского павликианства и перевело их на понятийный язык европейского христианства.

Само манихейство возникло в 3 веке н.э. в Персии. Его основатель проповедник Мани вдохновился языческим зороастризмом, использовал зороастризм для обогащения греческой идеалистической философии религиозного единобожия. Объявив дуализм бытия сущностью мироздания, в котором идёт непримиримая борьба двух субстанциальных начал – с одной стороны, царства света, добра, духа и, с другой стороны, царства тьмы, зла, материи, – манихейство провозгласило, что только в первом царстве господствует бог, а во втором же всё подвластно дьяволу. Каждый человек, будучи двойственным существом, так как душа его есть порождение света, а тело – тьмы, является, согласно учению манихейства, непосредственно вовлечённым в непрерывную борьбу бога и дьявола. Ведя с помощью разума борьбу в самом себе, помогая душе в борьбе с телом, человек помогает свету, богу в борьбе с тьмой, дьяволом. Поэтому дьявол через посредство тела стремится в каждое мгновение развратить, разрушить душу каждого человека. Сопротивляться же дьяволу, обрести посмертное спасение человек может только посредством мысли о боге в каждый момент бытия, через непосредственную связь своего разума с богом. В 7 веке манихейство стало идейным источником появления в Армении еретического движения в христианстве, которое получило название павликианства, и павликианство распространило его в Византии, оказав влияние на иконоборчество.

Уже в другую эпоху Византийской империи болгарский священник Богомил и его сторонники пришли к выводу, что церковь не способна оказать действенную помощь человеку в борьбе за спасение от происков дьявола, особенно тогда, когда человек путешествовал или как-то иначе оказывался за пределами власти церкви. Ведь церковь объявляла самою себя единственной и полномочной посредницей между богом и человеком! Но если церковь не могла помочь, а требовала безмерной покорности и десятины, расходов на дорогие убранства, а её священство вело паразитический, телесный образ существования, то она была не тем, за что себя выдавала. Она сама была хитрым изобретением, ловушкой дьявола, призванной обмануть человека, ослабить его бдительность, разорвать его непосредственную связь с богом, отвратить его от личного и ежесекундного мысленного общения с богом. И та феодальная государственная власть, которую церковь обосновывала и поддерживала, тоже была от дьявола.

При таких выводах оказывалась ненужной, даже дьявольской концепция первородного греха, которой объяснялась история человечества в Ветхом Завете. Да и сам Ветхий Завет мыслился сомнительной подделкой под священное писание, отвергался. Ибо именно Ветхий Завет обосновывал необходимость церкви, как предназначенного для спасения человека посредника, созданного волей самого Бога. Из дуализма манихейства следовало, что не церковь важна для спасения человека от дьявола, не иконы и прочие внешние атрибуты монотеизма, а молитва и искренняя личная вера, которая позволяла ежесекундно обратиться непосредственно к богу.

Именно данные идеи манихейства богомильство развило в христианском вероучении до уровня собственных догм. Богомилы отвергли церковные таинства и обряды. Они выступили против почитания креста, икон и мощей, показывая этим свою духовную связь с уже искоренённым среди греков иконоборчеством. Но сохранили молитву, придав ей существенно большее значение, чем церковь.

Из богомильского манихейства выводилась личная ответственность за свои поступки, что оправдывало личную предприимчивость, лишь бы она соответствовала угодной богу этике и морали. Такое, переработанное в христианском духе, в духе христианской этики и морали богомильское манихейство было близким и понятным средневековому горожанину Европы, который работал на заказ, доходы которого определялись как качеством его изделий, так и личной предприимчивостью при поиске заказов, при привлечении внимания к своим изделиям у рыночных покупателей. Поэтому богомильское манихейство оказалось в это время исторически востребованным в западноевропейских странах.

Богомильство сначала распространилось на византийских православных Балканах. А из Сербии перекочевало в Хорватию, в соседний католический мир. Вскоре оно породило движение катаров, первое крестьянско-городское еретическое течение западноевропейского христианства. Секта катаров не случайно появилась в 11 веке на юге Франции, – как раз в этих местах начинался быстрый подъём городского хозяйства и торговли, проявились собственные интересы ремесленников и пригородных крестьян. А от катаров идеи богомильского манихейства унаследовали все создатели последующих, направленных против католической церкви буржуазно-городских учений и течений христианства, в том числе и богословы, зачинатели протестантской Реформации.

В более широком смысле богомильское манихейство предлагало усовершенствовать языческую общественно-государственную власть. А отталкивающиеся от него учения христианства должны были приходить к выводу о необходимости возрождения общественно-государственной власти в христианском религиозно-духовном пространстве. Если церковь призывала усовершенствовать имперскую государственную власть, только избавить её от господства военщины и чиновничества, господства, которое было свойственным Римской империи и погубило эту империю. Если она, христианская церковь боролась за сохранение имперского пространства усовершенствованием государственной власти сверху, под своим сословным надзором и правлением, отражая интересы землевладельческих верхов государственной феодальной знати. То богомильское манихейство и использующие его учения христианства выражали интересы связанных с традициями этнических родоплеменных отношений низов.

В самом манихействе лишь частично нашла отражение греческая идеалистическая философия, и главным образом философия киников, которая сложилась в греческих полисах в эпоху эллинизма, чтобы защитить свободу гражданской личности отказом от разложения роскошью, от погони за авантюристическими, в том числе военными способами обогащения. Но использующие идеи манихейства христианские учения обрабатывали манихейство евангелическим христианством, которое опиралось на глубокое наследие эллинистической греческой философии, тем самым они углубляли и совершенствовали манихейский диалектический дуализм. Уже богомильство развило идеалистическую философию киников, какой та оказалась в манихействе, до представлений об этическом и моральном аскетизме, так как именно такой уровень представлений был задан евангелическими проповедями Христа, поднимающегося до выводов греческой философии об идеальной социальной этике, нравственности и морали. Вследствие христианского переосмысления манихейства в средневековой Западной Европе столетиями разрабатывался собственный философский дуализм горожан. И как раз собственный дуализм горожан стал способным в учениях Лютера, Кальвина и других идеологов бросить действительный вызов католическому мировоззрению и средневековому феодализму, обосновать протестантскую Реформацию.

Естественно, что всякая церковь решительно отвергала диалектический дуализм субстанциальных начал бытия. Согласно церкви, единственным началом бытия является творящий мир бог, а зло в мире есть следствие первородного греха человека. Человек не достоин того, чтобы подняться до личного общения с богом, до соучастия с богом в борьбе против кого бы то ни было или чего бы то ни было, так как он изначально греховен. Спасение человека единственно в том, чтобы найти оправдание перед богом за своё существование, вымолить у него страданием и раскаяньем личное прощение. Подлинность же раскаяния удостоверяется созданной богом церковью. Церковь единственный посредник не только между богом и человеком, но она постоянно защищает, оправдывает перед богом всё человечество, и вне приобщения к церкви, к её иконам и таинствам спасение человека и человечества как такового невозможно. Церковное священство говорило о коллективном спасении человечества только посредством сословной церкви, тем самым отрицало личную предприимчивость и ответственность человека. Оно обосновывало удельную, феодальную собственность на землю и общинное земледелие, которое не зависело от личной предприимчивости отдельных членов общины, и освящало общинную барщину, общинный оброк. А в тех, кто был вовлечён в рационализм городских товарно-денежных отношений: в предприимчивом ремесленнике, в купце, – оно изначально видело явных или неявных сторонников ереси, опасной для церковных догматов.

Монотеистическая христианская философия была продуктом античного языческого строя в пору его упадка, она обобщила достижения языческого строя и представления о причинах происходившего тогда упадка. А для идеалистического строя она стала исходной точкой, толчком к дальнейшему историческому развитию. Горожане средневековья через христианство восприняли мифологизированную христианством философию языческого строя, но в начале нового витка становления городской демократии, которое происходило уже при идеалистическом строе, при господстве идеи народного идеалистического общества. Тем самым они оттолкнулись от достижений полисного философского мировоззрения греческого эллинистического мира, восприняв эти достижения, как стартовую ступень для начала средневекового городского общественного социально-политического развития. Но эллинистическая философия включала в себя не только этику, вошедшую в христианство, но и общие законы логического мышления, а так же физику, философию физического мировосприятия поздней античности, в том числе эпикурейство, отрицающее божественную первопричину бытия. Следствие было то, что в средневековом городе стал возможен переход к физическому осмыслению окружающего мира, к интенсивному производству на основе научных открытий и технического изобретательства, а затем и к материалистическому выводу о том, что только опыт является критерием истины.



2. Первые народные революции Западной Европы


Церковь создавала имперскую земледельческую цивилизацию и сословные земледельческие государственные отношения, строящиеся на основаниях, с одной стороны, феодальной собственности на землю и, с другой стороны, общинного крестьянского земледелия. Общинное земледелие не нуждалось в хозяйственной личной предприимчивости крестьянина и удельного землевладельца, имело низкую и мало изменяющую производительность труда, зависело от капризов природы. Церковное христианство, его мировоззрение отражало такое положение вещей. Церковь несла ответственность за то, чтобы все участники земледельческих государственных отношений выполняли правила взаимоотношений, предлагаемых мифическим Христом в Новом Завете. Согласно Новому Завету сословные собственники земли не имели права брать с общинных земледельцев больше определённой доли их урожая. Благодаря идеологически узаконенному, строго определённому налогообложению достигалось социальное примирение между земледельцами и землевладельцами и земледельческое цивилизационное развитие, - церковь же приобретала авторитет высшего судьи феодальной государственной власти.

Проблемой было то, что в Новом Завете никак не представлены городские ремесленники, индивидуальные земледельцы, не оговорены их права и обязанности. Их положение оказывается полностью зависящим от царской власти, произвола церкви и удельного землевладельца. Согласно церковному христианству господствующая землевладельческая знать может при желании накладывать произвольные, ничем не ограниченные поборы на ремесленников и индивидуальных земледельцев, отказывать им в праве на справедливый суд и даже отбирать всю семейную собственность, а за сопротивление карать. Такое положение вещей вынуждало ремесленников и семейных земледельцев обособляться в городском поселении и на пригородных землях, выбирать собственную власть на основе традиций представительной родоплеменной общественной власти и строить вокруг городов прочные городские укрепления. Первые городские поселения ремесленников и пригородных земледельцев создавались выделяющимися из среды общинных крестьян семьями из окрестных мест, имеющими близкородственное этническое бессознательное умозрение. Общность традиций родоплеменной общественной власти как раз и позволяла им выстраивать в городе представительную общественную власть семейных собственников, схожую с представительной полисной властью при языческом строе, неосознанно возрождать все особенности полисного самоуправления и его развития от олигархического господства к политической диктатуре связанных с производством средних слоёв имущественных собственников.

С 9-го века хозяйственное развитие в западно-христианском имперском пространстве стало неуклонно поворачиваться к увеличению численности городов и торговли, к росту интенсивного городского производства, к опережающему росту производительности труда городских ремесленников и соответственно их уровня жизни в сравнении с производительностью труда и уровнем жизни общинного крестьянства. Вначале поворот к такому характеру развития совершался на севере Италии и юге Франции, и там же в 9-11 веках возрождалось полисное политическое мировосприятие и самоуправление, но уже в обстоятельствах господства папского христианского мировоззрения.

Интенсивное производство языческого строя Древнего Мира, возникнув на основе семейного рабовладения в классическую эпоху полисных городов-государств Древней Греции, пережило расцвет и упадок в эллинистическом мире и Римской империи. Возродилось оно только при идеалистическом строе в средневековых городах Западной Европы. Но не на основе рабовладения, как было в Древней Греции, а на основе углубления научных знаний и технического развития, отталкивающихся от великих достижений античного мира в познаниях математики, практической механики, изобретательства и систематизации опыта изучения физической природы. Духовные предпосылки этому историческому явлению, столь значительному, что оно изменило ход всей мировой истории, сложились в течение полтысячелетия после гибели Римской империи. А именно тогда, когда в Западной Европе папской церковью укоренялось христианское философское мировоззрение. Поскольку христианство не признавало рабства, постольку поиск способов и мер добиться роста производительности труда ремесленников для увеличения городского производства происходил в направлении изучения самой физической природы, для выявления именно в ней источников интенсификации как собственно хозяйственной деятельности, так и перевоза сырья и товаров. Причина возможности движения в таком направлении была в уникальной многогранности и гибкости древнегреческой философии, лежащей в основании христианства. Ибо в древнегреческой философии этический идеализм вольно или невольно испытывал сильное влияние философии механистического изучения природы, но в особенности философии Аристотеля, что отразилось, например, в идеалистическом эпикурействе, одном из столпов христианского идеализма. Собственно Аристотель и разделил философию на три составные части: физику, логику и этику, – и объявил классификацию и систематизацию знаний посредством разработанных им же законов формальной логики основой познания мира, что имело определяющее значение для перехода к научному и механистическому развитию эллинистической, а потом римской цивилизации.

С развитием средневековых городов в Западной Европе через техническую интенсификацию труда ремесленников у христианской церкви и феодализма появились два серьёзных противника, которые объединялись вокруг основных городских интересов в условиях товарно-денежных рыночных отношений, воплощая диалектические единство и борьбу этих интересов. С одной стороны, создающие городские производственные отношения ремесленники, занятые производством товаров на заказ и для рыночного сбыта туда, где такой сбыт оказывался возможным. Их союзниками выступали семейные пригородные земледельцы. А с другой стороны, обеспечивающие перевозки сырья и товаров торговцы и ростовщики, чьи интересы крутились вокруг получения наивысшей посреднической прибыли от товарно-денежных отношений. И у ремесленников, и у торговцев с ростовщиками доход зависел от личной предприимчивости, а потому те и другие стремились пересмотреть христианство через призму манихейской ереси, но делали это в соответствии с собственными интересами, а потому по-разному.

Ремесленники выражали местные общественно-производственные настроения, но с точки зрения горожан, которые должны защищать свои способы получения средств жизнеобеспечения. В христианстве их устраивала общинная этика и мораль, которая провозглашалась Христом в Евангелие, как единственно угодная богу. Такая этика и мораль позволяла им приспособить христианские земледельческие родоплеменные отношения для развития цехового общинного и городского межобщинного самоуправления, а так же для социологизации производственных отношений, – сначала между мастером и учениками, между хозяином мастерской и наёмными работниками.

Тогда как торговцы и ростовщики стремились изменить христианство космополитическими воззрениями, оторванными от местных связей, от ответственности перед общинами, перед общественными производственными интересами. Им важен был торговый и ростовщический навар на любых сделках. Когда христианская этика и мораль мешала им получать наибольший посреднический навар, она вступала в противоречие с их интересами. В их среде росли настроения разрыва с местными общинными интересами, эгоистического индивидуализма и безродного космополитизма, оправдания размывающей архетипическое бессознательное умозрение всевозможной ублюдизации. И чем большими становились торговые сделки, чем шире оказывался размах торговых связей и обязательств, в том числе с теми странами, где господствовала иная религия и была иной мировоззренческая культура, тем ярче проявлялся космополитизм торгово-ростовщических настроений. Особо отчётливым он был у олигархических семей, сделавших на межгосударственной торговле и ростовщичестве крупнейшие состояния.

До Крестовых походов купцы обслуживали главным образом местных ремесленников, способствовали подъёму их производства. И купцы, и ремесленники были слабы в сравнении с феодалами, и это их объединяло. С началом же Крестовых походов положение изменилось коренным образом. И особенно в портовых городах на приморском юге Франции и на севере Италии. В данных областях Западной Европы торгово-ростовщические слои горожан получили преимущественное влияние. Участвуя в морской перевозке частей крестоносцев на Ближний Восток, в их снабжении, следуя за армиями крестоносцев, они налаживали собственную морскую торговлю и торговые связи на богатом востоке Средиземноморья. Завозя оттуда, особенно из богатой Византийской империи более совершенные и разнообразные товары, они подрывали ремесленное производство и сельское хозяйство в приморских областях Западной Европы, тем самым заставили занятых в производстве направить усилия единственно на борьбу за выживание. Следствием было то, что развитие получала только та ремесленная деятельность, которая непосредственно обслуживала интересы торговли, – кораблестроение, создание оружия, строительство роскошных зданий для богачей, изделий на их потребу. В городах, расположенных на пересечении главных торговых интересов, самые циничные торговцы и ростовщики быстро и баснословно обогащались. Возникали семьи олигархов, чьи огромные состояния были не в золоте и драгоценностях, которые местные феодалы могли бы захватить, отобрать силой. Состояния олигархов оказывались рассредоточенными в разнообразных торгово-ростовщических компаниях, в торговых сделках, в закупаемых и переправляемых товарах по всему средиземноморью и в разных государствах Западной Европы. Не имея возможности отобрать у олигархов богатства силой, нуждающиеся в деньгах феодалы, короли, сама церковь вынуждены были обращаться к ним за займами, вступать в соглашения, давать обязательства, то есть попадать к ним в определённую зависимость. Часть феодалов и церковь начинали перенимать у олигархов способы получения денежной прибыли, так как это давало существенно больший доход, чем получался от феодального землевладения даже там, где феодальная барщина полностью заменялась натуральным оброком. Пример показывал военно-монашеский орден Тамплиеров, созданный безземельными младшими отпрысками феодалов. Занимаясь торговлей и ростовщичеством сначала в Палестине, а затем и в Европе, этот орден благодаря накопленным богатствам достиг таких могущества и влияния, что вследствие знатного происхождения многих его членов стал опасен королям крупнейших западноевропейских государств.

Крестовые походы изменяли представления западноевропейских феодалов и церковного священства об образе жизни. Феодалы и священство познали восточную роскошь, вовлекались в товарно-денежные отношения для удовлетворения новых запросов. В их среде росли космополитические, потребительские настроения, эгоистический индивидуализм, упадок христианской нравственности, а у священников – и сословной морали. Потому-то во Флоренции стал возможен приход к власти рода Медичи, основатели которого во времена Крестовых походов были удачливыми ростовщиками, и благодаря баснословному обогащению, купили герцогское достоинство.

По мере того как в приморских городах юга Франции и севера Италии укреплялось господство слоёв торговцев и ростовщиков, сколачивались огромные торговые и ростовщические состояния, происходило резкое расслоение местного населения по уровням доходов и мировосприятию. В Венеции, в Пизе и в Генуе, которые изначально создавались, как независимые от феодалов городские республики, и в которых обогатившиеся вследствие Крестовых походов купцы и ростовщики установили олигархическое правление, ремесленники отчасти смогли отстаивать свои интересы посредством возрождающихся традиций полисной демократии средних имущественных слоёв гражданства. Но в других городах северной Италии и на юге Франции, где помимо олигархических интересов крупных городских купцов и ростовщиков над ремесленниками довлели феодальные повинности и поборы, шло обнищание большинства горожан и общинного крестьянства. Именно здесь обозначился первый в Западной Европе идеологический раскол разных слоёв горожан. Он выразился в том, что ремесленные слои подхватили завезённую из Византии болгарскую христианскую ересь богомильского манихейства. Быстро распространяющуюся по югу Франции богомильскую ересь назвали ересью катар. От неё отталкивались все последующие, направленные против католической церкви и феодализма течения городского реформаторского христианства Западной и Центральной Европы.

Средневековые города Западной Европы сохраняли тесную связь с местными общинами крестьян, с местными традициями родоплеменных отношений. Поэтому направленное против феодалов и церкви, против феодальной государственной власти христианское манихейство ремесленников и зависящих от их товарной деятельности мелких местных купцов подхватывалось так же и крестьянами. Это превращало городские реформации христианства в мощные, охватывающие целые области движения борьбы родоплеменной общественной власти против государственной власти церкви и феодальной знати. Чтобы противостоять рациональной критике и поддержать падающий авторитет папства, католической церкви потребовались глубокие реформы. Они стали возможными после появления схоластической философии и нищенствующих монашеских орденов доминиканцев и францисканцев, которые перехватывали евангелические этические и нравственные призывы христианского манихейства для беспощадной пропагандистской борьбы с распространителями христианского манихейства: катарами и другими течениями городской ереси.

К середине 13 века уровень развития рационального сознания городских ремесленников стал таким, что папская церковь больше не могла с этим не считаться. Ей уже не удавалось навязывать горожанам догматы с позиции противопоставления веры и разума, ссылаясь на высказывание Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно!», – высказывание, сделанное ещё в 3-ем веке н.э. Потребовалось как-то обосновывать церковные догмы и самую Библию с помощью разума, примиряя веру и разум. Данную задачу решил богослов Фома Аквинский, который революционно расширил философию церковного христианства, добавил к этической философии бессознательной веры логическую философию, разработал подходы обоснования библейского вероучения с помощью формальной логики Аристотеля. Папство поддержало эту философскую революцию церковного христианства, назвав новую, совокупную этическую и логическую философию схоластикой. Схоластика стала «служанкой богословия». Если прежде христианская идеалистическая этика противопоставлялась логике и физике. То с опорой на схоластику, по убеждению папской церкви, этика и логика должны были оказаться вместе противопоставленными одной материалистической физике, тому скептицизму, который физика порождала в отношении веры.

Таким образом, Крестовые походы на Восток породили, как течения западноевропейского манихейства, то есть христианское идеологическое обоснование восстания родоплеменной общественной власти против феодального государства в самом центре католического мира, так и философскую революцию католического мира. Но даже изощрённая схоластика Фомы Аквинского и его последователей не смогла сдержать смуты в умах горожан и семейных землевладельцев. Ибо схоластику учились использовать не только священники папской церкви, но и богословы еретического манихейства. Уже в начале 13 века для спасения церкви и феодализма папство предприняло первый крестовый поход против альбигойцев, то есть христианского манихейства, которое распространялось в Северной Италии, во Франции и в Германии, где создало собственную церковь, объявив её независимой от католической церкви.

С ростом числа и экономического значения городов повсеместно нарастали Смуты, они потрясали и надрывали католический мир. Вместо внешних завоеваний вдохновителю Крестовых походов папству пришлось спасать западноевропейский феодализм от порождённых внешними завоеваниями противоречий. Следствием ослабления власти церкви и роста значения для всех сторон жизни городских товарно-денежных отношений стало то, что в 12-13 веках многие города Западной Европы, так или иначе, добивались независимости от феодалов. Они превращались в самостоятельные республики с полисными политическими противоречиями между необщественными торгово-ростовщическими интересами, с одной стороны, и ремесленными общественно-производственными интересами – с другой. При этом самые крупные купцы и ростовщики, скупая городскую собственность, стремились захватить власть в городе и установить олигархическое правление, склонное идти на примирение с феодалами и церковью. Ибо, предоставляя крупные займы даже папе римскому, королям, финансируя их колониальные войны, городские олигархи были заинтересованы в возврате денег, а потому в устойчивости феодальных отношений, по крайней мере, на время возврата своих ссудных средств и процентов прибыли. А ремесленники отстаивали общественно-производственные интересы и демократическое самоуправление, в наибольшей мере выражали родоплеменные настроения нетерпимости ко всем учреждениям феодальной государственной власти, к сословной церкви и к феодальной знати.

К концу 13 века папство было уже не в состоянии поддерживать внешние завоевания крестоносцев. С падением и исчезновением на востоке средиземноморья государств крестоносцев в Западной Европе резко уменьшались доходы самых богатых семей и кланов олигархов, ослабевало их влияние на государственную власть. Символическим ударом по их всесилию стал успех французского короля Филиппа Красивого в борьбе с рыцарским ростовщическим орденом Тамплиеров. В 1307 году король добился возбуждения против тамплиеров суда возглавляемой нищенствующим орденом доминиканцев инквизиции. Обвинённые в манихействе рыцари ордена во главе с магистром были сожжены на костре, а их огромное имущество поступило в королевскую казну. Уверенно себя чувствовать олигархи не могли и в независимых городских республиках, где возрастало политическое влияние ремесленных слоёв горожан.

Резкое сокращение завоза товаров из городов Ближнего Востока и разграбленного крестоносцами Константинополя оживило городскую ремесленную деятельность в самой Западной Европе. Эта деятельность снова была востребована западноевропейским рынком, а столетия жесточайшей борьбы за выживание в условиях завоза восточных товаров способствовали тому, что цеха ремесленников научились сами производить византийские товары, развивать византийскую культуру в собственном направлении. Цеха ремесленников подняли общественно-производственные отношения до такого уровня социальных этики и морали, при котором поощрялись творческие поиски по интенсификации производства и его разнообразию с помощью новых открытий и изобретений. В городах Западной Европы научились изобретать новые товары, которых не было в Византии, углублять опытные и научные знания для совершенствования потребительских свойств товаров, понижения их себестоимости повышением общей производительности труда мастеров и подмастерьев, что закладывало основания для развития производственных отношений мануфактурного производства. Вследствие Крестовых походов в Западной Европе возродилась древнегреческая традиция интенсивной городской экономики, но на новом социально-политическом основании, которое создавал идеалистический строй с христианским монотеистическим мировосприятием.

Ещё в 13 веке, в обстоятельствах всеохватных Великих Смут, в Италии произошли первые народные революции католического мира. На эти народные революции оказали непосредственное воздействие социально-политические противоречия в городах, где нарастала борьба ремесленников не только с феодалами, но и с обогатившимися во времена Крестовых походов олигархами. В начале 13 века северная часть Италии, за исключением нескольких независимых приморских городов с олигархическим правлением, богатых из-за посредничества в торговле Западной Европы с Востоком средиземноморья, была под властью германского императора Священной Римской империи, на стороне которого стояли местные феодалы. А южнее владений папы римского раскинулись отсталые феодальные государственные образования Юга Италии. Они сложились при феодальной раздробленности в условиях слабого развития городов и за пределами непосредственного влияния германских Франкской, а затем Священной Римской империй. Военные действия многовековой ожесточённой борьбы папства со светскими государями Западной Европы за верховную власть в католическом имперском пространстве велись главным образом на территории самой Италии. Этим обстоятельство пользовались, как местные феодалы, так и независимые торговые города-республики для сохранения феодальной раздробленности, для образования и укрепления собственной, местной государственной власти, которая создавала местные феодальные народности. На Апеннинском полуострове так и не возникло единого центра государственной власти, способного преодолеть феодальную раздробленность и объединить страну. А с 12 века к феодальной раздробленности добавилась и религиозная.

В подвластной германскому императору части северной Италии, где в городах и сельских пригородах помимо феодального гнёта усилился денежный гнёт олигархов соседних торговых республик, распространилась городская ересь альбигойцев. Вдохновляемые манихейством альбигойцы выступили против духовной власти папы, не способной отстаивать евангелическую этику христианства. Напуганные папа римский и германские феодалы вынуждены были отложить распри и объединиться. В совместных крестовых походах внутри католического мира они воспользовались опытом и нравами Крестовых походов на Восток средиземноморья, и так же жестоко, как поступали там, подавляли представителей альбигойской ереси. Но искоренить разбуженный в среде горожан и семейных земледельцев мятежный дух недовольства бессознательных носителей родоплеменных общественных отношений уже не смогли.

В 13 веке в северной Италии разразилась Великая Смута, поводом к которой послужило очередное обострение борьбы папы римского с германским императором. Непримиримую и кровавую вражду, которая вспыхнула между сторонниками папской власти, гвельфами, и сторонниками императорской власти, гибеллинами, породили те же причины, какие несколькими столетиями позже вызвали Великую Смуту на Украине в Речи Посполитой. Отличие было в том, что в северной Италии зачинателями и вдохновителями неповиновения феодалам германского императора выступали италийские горожане, которых поддержало сельское крестьянство. Поддерживая папу, гвельфы выражали настроения родоплеменных общественных отношений низов северо-италийских народностей, а гибеллины являлись феодальными землевладельцами германского императора. Так как германские феодалы оказались не в силах восстановить свою удельно-крепостническую власть, а единого центра объединения страны или, по крайней мере, северной Италии не было, единственный выход из Великой Смуты указали местные религиозные вожди, вследствие чего она переросла в местные народные революции на духовной основе католического мировоззрения. Центрами народной власти становились крупные города, в которых возникали народно-представительные собрания самоуправления, и ими провозглашалось образование местных католических государств с народными сословно-общественными отношениями. В частности, так появилась Флорентийская народная республика. Изгнав феодалов германского императора, горожане не пожелали признать светскую власть папы римского, подчинившись только его духовной власти. Это и определило судьбу Италии на шесть с половиной столетий, как страны с целым рядом местных народных обществ с собственными государственными отношениями.

Народные революции в Северной, а потом и в Южной Италии привели к тому же, к чему столетиями позже привели народные революции на Руси. Они завершили распад единой итальянской народности на отдельные народы с собственными языковыми, культурными традициями, с разными традициями государственных отношений, но с единым монотеистическим мировоззрением и с общей памятью о прошлом единой Италии. Однако в Италии народов оказалось намного больше, чем на Руси, и различия в их самостоятельном экономическом и социально-политическом, культурном и языковом развитии были существеннее. На юге италийские народы развивались при слабом влиянии городских интересов, были феодально-сельскими, с сильными пережитками средневекового феодального мировосприятия. На севере же на мировосприятие италийских народов оказывали сильное влияние хозяйственные и социально-политические отношения городов. Городское ремесленное производство и представительное самоуправление, политическая борьба средних имущественных слоёв горожан с олигархами, – всё это вместе взятое в переходные эпохи Народных Реформаций, эпохи становления собственно народных обществ, дало сильнейший толчок развитию местных народных культур, как испытывающих огромное влияние городского уклада жизни.

Но духовной основой инициатического объединения традиций родоплеменных общественных отношений в общественные отношения северных, – как и южных, – италийских народов было католическое, феодально-земледельческое по своей сути мировоззрение. Со сменой поколений, по мере укоренения католического умозрения в народном бытии повсеместно росло неприятие такого развития городского хозяйства и социально-политических отношений, которое своим рационализмом стало бы угрозой этому мировоззрению. Подарив миру эпоху Возрождения, эпоху расцвета переживающих становление народной городской культуры, народных науки и ремесленных производственных отношений, дав мощный толчок их развитию в Европе, горожане итальянского севера подпадали под растущее влияние папского католицизма на народное сознание. Непреодолимые противоречия между народным умозрением и городским рационализмом привёли к постепенному упадку городского политического самоуправления, городских республик, к преобразованию городских республик в герцогства, как было, например, с Флорентийской республикой после возвращения к власти рода Медичи. ( В Московской Руси после Великой Смуты и великорусской Народной революции подобную инициатическую смерть пережила Новгородская республика.) Как позднее на Руси, в Италии Народные революции в разных местных государствах происходили не одновременно. Процесс италийских Народных революций растянулся дольше, чем на столетие. В Римской папской области Великая Смута, разложение христианской этики и морали папской феодальной власти набрали силу в последней трети 15 века и привели к кризису всю католическую церковь. Следствием этого кризиса стала протестантская Реформация в католическом мире. Но италийские народы севера Италии уже не могли поменять духовную основу своего общественного бытия и не поддержали протестантскую Реформацию. Поэтому после эпохи протестантских Реформаций и папской Контрреформации, которая перевела Великую Смуту в самой Римской папской области, в ряде других государств Западной Европы в католические Народные революции, северо-италийские города стали отставать от прогресса дальнейшего становления западноевропейских городских производственных отношений и городского производства. Этот прогресс подхватили и ускорили протестантские государства.

До эпохи протестантских Реформаций за пределами Италии в Западной Европе произошли две Народные революции, в Чехии и во Франции, и каждая из них оказала огромное воздействие на дальнейший ход истории Европы, на развитие событий в эпоху протестантских Реформаций.

Великая Смута в Чехии, одной из самых хозяйственно развитых стран Европы XIV века, разразилась из-за долго накапливающегося раздражительного недовольства чешского городского населения и мелкого рыцарства засильем немецких феодалов, влиянием немцев на все стороны жизни государства, что вело к подчинению производственных интересов чешских низов торгово-ростовщическим интересам олигархов германской Священной Римской империи. Недовольство чешской народности онемечиванием государственных отношений и поддержкой папской церковью такого положения дел пробудило обострение вражды носителей местных традиций родоплеменной общественной власти к государственной власти германских феодалов в то время, когда сама эта власть переживала глубокий кризис вследствие препятствий, которые она создавала дальнейшему развитию городского хозяйства. Углублению кризиса государственной власти всей Священной Римской империи способствовал и раскол в среде самих германских феодалов из-за обезземеливания и растущих стремлений светских землевладельцев, безземельного рыцарства отнять церковные земли у монастырей.

Чешский священник и богослов Ян Гус выразил те настроения, которые зрели в Чехии, в среде образованной государственным насилием Священной Римской империи чешской народности, в ясных требованиях по коренному, всеохватному изменению государственных отношений и политики церкви. Сутью его требований было преобразование папского имперского пространства, папского католического мира в христианское имперское пространство сосуществующих в нём народов. Ян Гус в своих проповедях ясно показал, что папский престол и сама католическая церковь утеряли изначальный смыл христианского вероучения, как вероучения объединённых в едином имперском пространстве христианских народов. Одобренное папой римским и поддержанное императором Священной Римской империи сожжение Яна Гуса на костре стало искрой, которая разожгла в Чехии Великую Смуту и вызвала гуситские Крестьянские войны. Это произошло по тем же причинам, по каким Великая смута разразилась в 17 веке на Украине в имперской Речи Посполитой, и имело те же следствия.

Гуситские войны 1419-1434 годов разрушили в Чехии основания, на которых держались прежние государственные отношения, призванные насилием германских феодалов создавать этнические народности во всей Священной Римской империи. Выход из состояния гибельного безвластия, в конце концов, стал возможен только через чешскую Народную революцию, которая дала надежду коллективного спасения чешской народности в христианской идее народа, в идеалистическом народе. Начинались гуситские войны, как направленные против католической церкви, их вдохновляли требования пересмотра католического мировоззрения для отражения в нём традиций чешской родоплеменной общественной власти, какой она стала не только в деревне, но и в городе. Лишь после пересмотра католического мировоззрения и замены инородных руководителей церкви на чешских руководителей, церковное священство смогло подняться до значения первого общественного сословия и повернуть гуситские войны в русло Народной революции. Пересмотренное чешскими священниками католическое мировоззрение стало духовой основой чешского народа, сохранив его в католическом пространстве. Его влияние на воззрения и быт чехов существенно усилилось и укоренилось, что определило дальнейшее развитие Чехии. Вытеснив пережитки языческого христианства из народного умозрения в эпоху народной Реформации, эпоху становления чешской народной культуры, католическое мировоззрение превратило эту культуру в народно-феодальную культуру, отчуждённую от интересов городского производства и городских производственных отношений. Именно данное обстоятельство стало причиной последующего отставания чешского хозяйственно-экономического развития от протестантских государств Европы. Но влияние папства на народное общественное и культурное развитие Чехии оказалось ограниченным, папство не смогло вернуть утраченные земли и восстановить монастыри, его доходы в стране значительно сократились.

Одновременно с чешской Народной революцией во Франции происходила французская Народная революция. В отличие от Чехии Франция была самостоятельным государством. И предпосылкой для французской Народной революции стала Столетняя война между Францией и Англией, в течение которой французская королевская власть надорвалась, потеряла способность своим государственным насилием создавать французскую народность. ( Через полтора столетия из-за десятилетий тяжелейших войн, который вёл Иван Грозный, и завоевания Ермаком Сибири точно так же царская власть Московской Руси потеряла способность государственным насилием создавать великорусскую народность, и страну захлестнула Великая Смута.) По всей Франции местные традиции родоплеменных отношений вырвались наружу, чтобы породить Великую Смуту и крестьянские войны. Великая Смута во Франции сделала возможным почти полное завоевание страны англичанами. Как позднее в великорусской Великой Смуте при польско-шведской интервенции символом поворота к Народной революции и народной борьбе с захватчиками стали Минин и Пожарский, которые при упадке царской власти возглавили возбуждённый традициями родоплеменных общественных отношений, гибнущий русский этнос, вдохновили его на борьбу за коллективное спасение в идее великорусского православного народа. Так и во французской Великой Смуте, когда казалось, что Франция погибла, символом поворота к Народной революции и борьбе с англичанами стала представительница низов, рождённая в крестьянской семье Жанна д`Арк. Ею двигало отчаявшееся, предчувствующее гибель родоплеменное архетипическое бессознательное умозрение французского этноса. Именно земледельческая община стала во Франции той средой, в которой пробудилась родоплеменная общественная власть, породившая героиню, только и способную вдохновить французскую народность на коллективное спасение в Народной революции в духе христианского мировоззрения. Поэтому женское начало и католическое мировоззрение определили духовный стержень французского народа, превратив Францию в образцовый пример католического народного феодализма.



3. Воздействие протестантизма на народные революции в Германии


В Германии Великая Смута, обусловленная восстанием родоплеменных общественных отношений против переживающей кризис феодальной государственной власти Священной Римской империи, началась в 1517 году с реформаторских выступлений Мартина Лютера против папства и католической церкви.

Германия так и не преодолела феодальную раздробленность. Этому препятствовала борьба Римского папского престола и императора Священной Римской империи за светскую власть в самой империи. В католическом мире сложилось такое положение дел, когда два находящихся в разных странах центра власти претендовали на главенство в восстановлении имперского пространства античной Западной Римской империи. С одной стороны выступало римское папство, которое стремилось не только сохранить, но и расширить своё имперское церковно-теократическое господство. С другой стороны были германские императоры Священной Римской империи, столетия пытающиеся подчинить церковную власть пап своей светской власти. Уже в 11 веке папство нашло действенное средство ставить на колени германских императоров. Папа Григорий VII отлучил строптивого Генриха IV от церкви и освободил подданных от присяги на верность своему императору. Крупные германские феодалы, опираясь на языческие традиции местной родоплеменной общественной власти, сразу же подняли мятеж против императора. Чтобы спасти трон, Генрих IV три дня приходил в одежде кающегося грешника к замку Каносса в Северной Италии, где тогда находился папа, пока не вымолил у него прощение. С того времени поддержание в Священной Римской империи самостоятельной власти местных феодалов было одной из главных задач папского престола. Крупные феодалы получали благословение папы на такую власть, которая делала их почти независимыми от императора, по существу полновластными князьями в своих землях. Каждый князь империи устремлялся создавать собственную государственную власть, которая объединяла местные племена в местную германскую народность. А поскольку католическая церковь имела в Германии огромные земельные владения, а папский престол своим примером поощрял к совмещению духовной и светской феодальной власти, постольку германские архиепископы сами становились князьями в этих земельных владениях, как самостоятельные правители участвовали в избрании императора, проводя в Священной Римской империи политику Римского папства.

В каждом из множества германских княжеств была своя хозяйственная жизнь. На юге она определялась земледелием, которое оставалось удельно-крепостническим, подчинённым феодальным интересам папского престола и церкви. На севере, где приходилось осваивать земли в существенно более сложных природно-климатических условиях, основой освоения земель под земледелие было непрерывное развитие ремесленной деятельности, которое зависело от рыночного спроса и во многом определялось морской и речной торговлей. Морская и речная торговля осуществлялась, главным образом, Ганзой, союзом купцов независимых немецких приморских городов. Ганза отстаивала свои интересы всеми средствами, в том числе военными, стремясь, где подкупом, займами, а где силой оружия, навязывать их феодальным правителям и королям. Такое могущество купеческого союза показывало, что средневековая феодальная власть не имела на севере того влияния, какое у неё было на юге Европы, расшатывалась торговыми интересами независимых городов, и местные феодальные правители не могли с этим ничего поделать. Большинство из них не видело в папстве силу, способную оказать им действенную помощь в борьбе с Ганзой и независимыми городами.

В 14-15 веках в ремесленных городах средней полосы и северной полосы католической Европы происходил переход городского хозяйства к интенсивному производству на основе технических изобретений, научных знаний и новых производственных отношений. Производство расширялось, усложнялось. Наконец, появились мануфактуры в оружейном деле, в кораблестроении, в изготовлении тканей, а после изобретения Гутенбергом книгопечатания, и в книгопечатании. В мануфактурах впервые в мировой истории складывалось коллективное разделение городского труда с особыми требованиями к социальной этике взаимоотношения участников производства. Это коренным образом изменяло городские производственные отношения в направлении существенного усложнения по сравнению с теми, которые были в ремесленном производстве, – чего не знала история прежних цивилизаций! Такое усложнение было возможным единственно на основаниях архетипического бессознательного взаимодействия, которое свойственно этническим общинам и родоплеменным традициям общественных отношений, то есть после перенесения традиций общинного производственного взаимодействия в городское хозяйствование.

Первые мануфактуры появились не в городах, а в деревнях Англии, где происходило обезземеливание общинного крестьянства. Успехи в развитии западноевропейского товарно-денежного обмена и растущая потребность феодалов в деньгах привели к тому, что в Англии феодалы перешли от натурального оброка к денежному оброку, а затем для них оказалось выгоднее сосредоточиться на овцеводстве, – на производстве шерсти для продажи в другие европейские страны. Они теряли интерес к земледелию, расширяли пастбища, захватывая общинные земли крестьян, и тем самым оставляли множество крестьян без средств к существованию. Купцы, которые устремились скупать дешевую шерсть у английских феодалов, в конечном итоге осознали, что им выгоднее вывозить из Англии не шерсть, а готовые шерстяные изделия. Они стали использовать отчаянье безземельных общинных крестьян, за гроши покупать их труд, распределять между ними заказы на изготовление востребованных в Европе изделий из шерсти. Поскольку общинные крестьяне не были профессиональными ремесленниками, не имели необходимых знаний, постольку наиболее выгодным для купцов оказывалось использовать бессознательную архетипическую способность общинных крестьян к разделению труда, распределять между крестьянскими семьями отдельные и последовательные операции производства изделия. Специализация труда при общинном производстве шерстяного изделия позволяла каждой семье сосредотачиваться на простейшей задаче и, как оказалось, это резко повышало производительность труда не только отдельной семьи, но и всей общины. Община изготавливала определённое количество изделий быстрее и даже качественнее, чем их изготовило бы такое же число отдельных семей городских ремесленников.

Успех общинной мануфактурной деятельности имел важнейшие следствия. Общинную мануфактурную деятельность наёмных работников наиболее целесообразным было переносить в местный город, тем самым уменьшать всевозможные издержки. И именно в местных английских городах получили дальнейшее развитие, как мануфактуры, так и наёмный труд обезземеленных крестьян, носителей бессознательной способности к архетипическому разделению трудовых обязанностей. А быстрый рост производства на мануфактурах увеличивал спрос на сырьё и ускорял обезземеливание, отнятие феодалами общинных земель ради развития наиболее выгодного для феодала пастбищного овцеводства.

Поразительные успехи в товарном производстве, в росте производительности труда ускоряли товарообмен и денежный оборот, превращали товарно-денежные отношения в главный двигатель экономического развития, которое сдерживалось феодальным правом, феодальными границами и привилегиями феодальной власти. Экономические интересы городов всё существеннее зависели от наступательной борьбы против средневекового земледельческого феодализма как такового, и это происходило в то время, когда феодалам и церкви не удавалось соперничать с городами в получении денежных доходов, а деньги превращались в новый вид власти, подчиняющий и определяющий собственным метафизическим насилием поведение множества людей.

На волне подъёма городского производства и товарно-денежных отношений участвующие в них купцы и ростовщики делали крупные состояния, большую часть которых пускали в денежный оборот как капиталы для получения процентной прибыли. Они вовлекали в свои финансовые сделки нуждающихся в деньгах феодалов, королей и папскую власть, давали им займы, и во всей Западной Европе усиливалось влияние надгосударственных олигархических интересов. Повсюду в городах устанавливалось явное и неявное олигархическое правление, заинтересованное в уничтожении всех препятствий движению денег и товаров, в ослаблении государственных отношений и в космополитическом, необщественном, отчуждающемся от родоплеменных отношений индивидуалистическом мировосприятии, в эгоистической необщественной, нехристианской этике и морали. Финансовые власть и влияние олигархов начинали угнетать общественные интересы, подрывать христианские этические устои, на основе которых развивалось производство, они пробуждали возмущение слоёв населения с родоплеменным общественным поведением против встающих на сторону олигархов феодальной государственной власти и церкви.

В католическом мире нарастали признаки всеохватного кризиса средневекового феодализма.

Рост городского населения и численности перемещающихся по Европе людей разрушал местные общинные связи, вследствие чего ублюдизация, безродный индивидуализм способствовали упадку производственных этики, нравов и морали, а феодально-земледельческие догматы католической церкви не объясняли, как с этим бороться. Такое положение дел свидетельствовало о том, что католическая церковь теряла значение исторически прогрессивной силы, сословного руководителя ускоренного цивилизационного развития на основе достижений античного мира. В городах северной части Западной Европы вызрели условия для перехода к собственному цивилизационному и соответствующему общественному развитию, побуждаемому расширением применения науки и технических изобретений для интенсификации производства, чего не знал античный мир. Католическая церковь превращалась в препятствие к становлению новых общественно-производственных отношений, необходимых непрерывному совершенствованию городских производительных сил. В католическом мире наступил духовный упадок, терялся смысл дальнейшего имперского исторического бытия, ширились настроения конца истории, близости конца света, которые толкали многих людей, в первую очередь знать, к бесцельному прожиганию жизни. Нужна была реформа католицизма, которая позволила бы использовать христианскую идею народа, христианскую этику и мораль для поворота к становлению новой имперской цивилизации. Иначе имперское пространство католического мира ожидал неизбежный распад, а весь католический мир – хаос и одичание.

Великие географические открытия конца XV века, торгово-колониальная экспансия португальцев и испанцев в Африке, в Азии и в Америке ещё более усилили влияние торговых олигархических интересов на феодальную государственную власть и церковь, которые потеряли собственное историческое целеполагание. Христианское мировоззрение в Западной Европе отступало под натиском идеологического обоснования потребительских настроений, господства коммерческих интересов и целей олигархических сил по установлению собственного, уже мирового центра финансовой власти. Это идеологическое обоснование зародилось во время итальянского Возрождения в виде общечеловеческого космополитического гуманизма, который отталкивался от эллинистического космополитизма, от античного гуманизма эпохи упадка Римской империи и от укоренённых христианством представлений об общечеловеческих ценностях, переосмысленных индивидуалистическим отрицанием евангелических общинных этики и морали. Стремление к изощрённому индивидуальному потреблению, к вседозволенности ради получения чувственного возбуждения и к помпезной роскоши охватило большинство феодалов и церковное священство Западной Европы, пример которым подавал сам папа римский. Для ведения потребительского образа жизни священству и феодалам нужны были большие деньги, а получить их можно было только у олигархов или участием в торговле всем, чем только удавалось.

Феодалы и церковь перестали заботиться о создании условий для устойчивого долгосрочного земледелия и отказывались следовать евангелическому требованию Христа ограничивать поборы с крестьян десятиной. Ограничение десятиной оброка феодалу и такого же оброка церкви создавало условия для налаживания социального взаимодействия между феодальными землевладельцами и земледельческим крестьянством, оно обеспечивало стратегическую устойчивость государственных отношений и имперского пространства католического мира в прежнюю эпоху средневековья. Но после открытия Америк и превращения торговли и ростовщичества в главное средство получения доходов, господствующие круги феодальной Западной Европы захлестнули сиюминутные интересы быстрого увеличения доходов за счёт соучастия в торговле и ростовщичестве. Феодалы и церковь устремились отбирать у податных крестьян всё, что можно, не считаясь с евангелическими предписаниями Христа. Им оказалось гораздо выгоднее не ждать десятин с ежегодных урожаев, а содрать с крестьян возможно большую дань сейчас, в данный момент, превратить дань в деньги и вложить деньги в купеческое предприятие или отдать в рост ростовщику.

В наибольшей мере разложение феодальных государственных отношений и, как следствие, ответное возмущение низов торгашеским духом церкви, её поисками спекулятивной наживы в союзе с олигархами проявлялось в северных городах Священной Римской империи. Именно там тезисы и воззвания Лютера, направленные против торговли индульгенциями и против церкви, которая выкачивала значительную долю доходов из всех стран католического мира для безнравственных нужд папства, предложения по реформе католического мировоззрения и церковного устройства вызвали наибольший отклик не только в среде горожан и крестьян, но и у князей.

Князья и короли северной Европы воспользовались протестантской реформой Лютера для того, чтобы, опираясь на ремесленные слои горожан, предпринять меры против своеволия олигархов и купеческой Ганзы, сбросить верховную власть папы, отобрать церковные земли и прекратить вывоз доходов церкви из своих земель, подчинив церковную власть светской власти. Но в самой Германии, вопреки намерениям Лютера, разразилась вдохновлённая его идеями протестантская революция, которая вызвала Великую Смуту, а затем крестьянскую войну. Великая Смута и растянувшаяся на десятилетия крестьянская война в Германии были временем вызревания условий для земляческих Народных революций, преобразующих местные народности в народы. В северных княжествах духовным стержнем Народных революций стало лютеранство, следствием чего было возникновение германских протестантских народов и государств, которые окончательно сложились в течение эпох народных Реформаций, сопровождавших лютеранскую идеологическую Реформацию и становление лютеранской церкви. В южных же княжествах Народные революции совершались под воздействием католического мировоззрения ради коллективного спасения в сословно-феодальном общественном бытии, там стали возникать германские народные государства, народы которых религиозным умозрением и сословием священников вовлекались в единое имперское пространство католического мира.

Феодализм и католическую церковь могло спасти только решительное укрепление феодальной государственной власти, осуществимое единственно при условии решительного усиления церкви, разрыва её с олигархами, коммерческим интересом и гуманистической идеологией. Тридентский собор, который длился с 1545 по 1563 год, только с появлением в Испании организации радикально настроенных и готовых к любому действию иезуитов принял необходимые для такого усиления церкви решения. Был утверждён догмат о непогрешимости пап, который позволил начать жёсткую централизацию церковного управления и чистку среди чуждого евангелической морали священства, что стало возможным лишь при повышении требований к моральному и нравственному облику самих пап. Опираясь на этот догмат, папство привлекло на службу католической церкви испанских иезуитов Игнатия Лойолы, предоставило им чрезвычайные полномочия монашеского ордена при папском престоле, сделав их спецслужбой папства, нацеленной на искоренение свободомыслия, как внутри римской церкви, так и вне неё. Новые задачи были поставлены перед тайной инквизицией, судебной структурой папства. Она превращалась в главное орудие борьбы не только с протестантской ересью, но и со слоями населения и с этническими группами, которые выражали торгашеские и ростовщические интересы, выступали с идеологических позиций гуманитарного космополитизма, выказывали признаки ублюдизации и склонность к безродному индивидуализму. В первую очередь инквизиция занялась крещёными евреями и маврами Испании, которые захватили в свои руки торговлю и ростовщичество в испанской колониальной державе.

Такие шаги папства по своему существу были объявлением начала католической контрреволюции. Католическая контрреволюция вдохновила церковь и феодалов перейти в контрнаступление против протестантской Реформации, что вызвало кровопролитную, разрушительную многолетнюю войну между протестантскими и католическими землями. В эпоху сначала католической контрреволюции, затем Контрреформации, всеохватных войн с протестантами папству удалось на большей части бывшего католического мира восстановить способность церкви обосновать укрепление феодальной государственной власти, духовно возглавить Народные революции и народные Реформации. Но коренное усиление католической церкви превратило её в исторически реакционную силу, направленную против развития городского производства, науки и техники. Поэтому и католические народы не смогли оторваться в культурном, историческом развитии от уровня позднего средневековья. В Германии, где возникли, как протестантские лютеранские, так и католические государства и народы, это проявилось самым наглядным образом.

Лютеранство отказалось от сословного священства, осудило имперское папское монашество, обосновав это тем, что не в бегстве от мира и не в посредничестве церкви, а в живой мирской деятельности должен искать человек спасения и служения богу. Оно объявило о священстве всех верующих и праве прихожан вести богослужение на своём родном языке, а не на латинском, как было в католицизме. В учении о двух царствах оно провело разграничение “закона” и “Евангелия”, что революционно расширяло толкование Евангелия, позволяло выводить его за пределы чисто земледельческой цивилизационной религии. В этом учении о двух царствах была признана самостоятельность государственной власти по отношению к лютеранской церкви, которая, подобно Византийской православной церкви, ставилась в зависимость от светских властей, от светской административно-управленческой власти. Государственная власть получала право издавать не евангелические законы, если они служили интересам укрепления и развития государственных отношений, а лютеранская философия обязывалась творчески разрабатывать стратегическое обоснование текущим решениям государственной власти. Иначе говоря, лютеранство вынуждалось творчески развивать философию, отталкиваясь от лежащей в основании христианства древнегреческой этической философии и для этой цели привлекать всех сторонников своего вероучения. Это дало возможность внутри христианского мировоззрения, в условиях конкретного государства наделить городских ремесленников гражданскими правами и обязанностями, которых они были лишены в Библии, и тем самым обогащать христианство опытом древнегреческого полисного развития.

В основе протестантского реформирования христианства лежало положение манихейства о необходимости непосредственного общения человека с богом, минуя сословие церковных священников, то есть первое сословие. А именно церковное первое сословие обосновывало спасение человечества в становлении народно-феодальных сословий в едином имперском пространстве. Поэтому лютеранские протестантские народы и государства вырывались из имперской идеи, из представлений о равенстве перед богом всех этносов, народностей и народов империи, что создавало условия для рыночной экономической и политической конкуренции каждого протестантского народа с остальным миром, обосновывало народный и государственный эгоизм и эгоцентризм. Таким образом, лютеранские протестантские народы разрывали связь с представлениями Платона о единственно сословных общественных отношениях. Их общественная иерархия начала выстраиваться на основаниях развивающегося объединения местных общин и знати в имущественные классы с собственными для каждого класса материальными и соответствующими материальным политическими интересами. Лютеранская церковь сохраняла в себе значение первого сословия, и оказывала господствующее философское воздействие на народное общественное развитие, однако лютеранский народ становился не только феодальным сословным, но и классовым обществом. Протестантские общества стали развиваться, как по причинам становления феодальных сословных противоречий, так и из-за борьбы возникающих вокруг определённых материальных интересов имущественных классов, а так же вследствие стремлений примирить сословные и классовые противоречия посредством административного укрепления государственной власти. Это вызвало быстрый рост существенных различий между протестантскими и католическими германскими государствами в экономических, культурных, общественных отношениях.

Учение Лютера о личной вере в искупительную миссию Христа, как единственном условии спасения, делало ненужным глубокое идеалистическое обоснование католического христианства, понятное немногим богословам мыслителям и учёным. Евангелическое христианство в протестантизме окончательно превращалось в религиозный миф, который вытеснял родоплеменные мифы о языческих богах, воспринимаемых не разумом, а бессознательной религиозно-родовой верой, заменяя языческих богов триединым христианским богом. Протестантское мировоззрение первоначально ограничило разум, чтобы найти опору в языческих родовых инстинктах. Оно увлекало только тех, в ком было от рождения заложено родоплеменное общественное бессознательное умозрение, чьё поведение определялось архетипическими религиозными побуждениями. Поэтому оно объединяло верующих не столько в сословия, сколько в этнические общины, и только этническим общинным поведением человека определялась его подлинная вера.

Протестантское мировоззрение распространяло этнические общинные отношения из деревни в город, создавая в городе предпосылки для развития товарного производства на основаниях общинного разделения труда. Иначе говоря, оно создавало в городе условия для широкого развития мануфактурного производства, для развития таких производственных социальных общественных отношений, которые способствовали бы подъёму мануфактурных производительных сил в самых разных видах городской деятельности.

Протестантское этническое мировоззрение оказывалось чуждым торгашескому, олигархическому гуманитарному космополитизму, безродному индивидуализму. Оно обосновывало этику коллективного общинного разделения труда и обязанностей тех, в ком проявлялись природные наклонности к такой этике, то есть носителей архетипического родового бессознательного умозрения. Господство протестантского вероучения, как народного вероучения, делало невозможным олигархическое правление, в том числе власть купцов в городах. В северной Германии оно нанесло такой удар по Ганзе, который уничтожал этот союз купцов, и подчиняло купеческие интересы и независимые города, как и местное рыцарство, государственной власти народно-идеалистического государства с единым народным правителем.

Однако лютеранство изначально ставило задачу укрепить феодальную государственную власть на местах, в местных условиях, поэтому и нашло поддержку у ряда королей и германских князей. Оно признавало главой местной лютеранской церкви местного короля или князя, тем самым подчиняло интересам местной землевладельческой знати и дворянства интересы собственников городского производства, обеспечив верноподданническую лояльность последних вследствие того обстоятельства, что за горожанами сохранялись безусловные и узаконенные права на личную свободу и определяемые законами же обязанности. Когда же королям или князьям выгодно было укрепление народного крепостного земледелия, подчинённая им местная лютеранская церковь оправдывала государственное крепостничество. Поэтому после протестантских Народных революций крепостное право распространилось на восточных землях Эльбы, где прежде многие крестьяне были лично свободными.

Поощряя личную ответственность и предприимчивость, выступающее в качестве государственной народной религии лютеранство в то же время не позволяло купцам и ростовщикам добиваться самостоятельного экономического и политического значения. Оно поддерживало необходимость ограничивать рыночные товарно-денежные отношения чиновно-полицейским надзором и управлением со стороны народно-феодального государства, что мешало становлению коммерческих капиталов и появлению капиталистических предприятий, сдерживало и ограничивало общее развитие рыночной экономики, рыночного производства и классовых имущественных интересов.

Иным было положение дел там, где Народные революции произошли при идеологическом руководстве сторонников кальвинизма, а именно в Нидерландах и в Англии.



4. Народно-буржуазные революции в Голландии и в Англии


В наиболее хозяйственно развитых городах и областях Западной Европы получило распространение протестантское вероучение Жака Кальвина, которое он проповедовал и воплощал в жизнь в Женеве. Дополнив лютеранство учением о предопределении, Кальвин философски обосновал избранность богом к спасению только тех, кто успешно вёл своё рыночное хозяйство, одновременно подчиняя личное поведение евангелической общинной этике и морали. Согласно Кальвину и его последователям кальвинистам успех в делах и благополучие при городских рыночных отношениях даются богом лишь тому, кто нашёл своё угодное богу мирское призвание и подчиняет потребности, свою плоть мирскому аскетизму, то есть, в соответствие с манихейством, – подчиняет соблазняемое дьяволом тело тянущейся к богу душе. Для таких людей бог создаёт “царство божье” уже на земле, показывая, что они на верном пути к спасению. В учении о предопределении отразились свойственные родоплеменному язычеству религиозно бессознательные представления о судьбе, которую никакими делами, в том числе и добрыми, нельзя изменить. Тем самым кальвинизм делал ещё один шаг к тому, чтобы ослабить связь христианского вероучения с рациональной греческой философией, с необходимостью отстаивать христианскую веру перед лицом ширящейся в поздние Средние века рациональной критики Библии сторонниками космополитического гуманизма и скептицизма. Он откровеннее, чем лютеранство, обращался к религиозным архетипическим побуждениям, чтобы использовать их для управления людьми ради их коллективного спасения в библейской идее народа. Только так оказывалось возможным вывести наиболее развитые города и области Западной Европы из хаоса и упадка, которые нарастали вместе с расширением товарно-денежных отношений в условиях кризиса феодально-земледельческой духовной и светской власти, феодально-земледельческих государственных отношений.

Учение кальвинизма о предопределении существенно изменяло идею библейского земледельческого народа. Народное бытиё в кальвинизме складывалось из объединённых верой в единобожие родоплеменных общин, вне зависимости от того, где они возникали, в городе или на селе, – общин, которые упорядочивали поведение людей посредством традиционного для родоплеменных отношений представительного самоуправления. А сами общины объединялись и упорядочивали свои отношения через республиканское политическое самоуправление и имущественные классовые интересы. Поскольку общины невозможны вне этнических архетипических отношений, постольку кальвинизм, вольно или невольно, обосновывал разделение горожан и земледельцев по этническому признаку. В существе своём кальвинизм обещал возможность личного спасения только тем, кто отличался этническим архетипическим поведением. А народное коллективное спасение он видел в постоянном отделении носителей этнического архетипического начала от тех, кто его не имеет, рассматривая именно таких носителей этнического архетипического начала избранными богом к спасению. Так кальвинизмом создавались идеологические и политические препятствия для разложения народных производственных отношений коммерческим интересом, торгашеством и ростовщичеством, ублюдизацией и безродным индивидуализмом, общечеловеческим гуманистическим космополитизмом. Идеологическое и политическое господство кальвинизма позволяло объединённым в народное общество общинам сосуществовать с городским коммерческим интересом, использовать коммерцию для развития рыночных производственных отношений, мануфактурного производства. По этим причинам кальвинизм был самым городским, самым антифеодальным течением протестантизма, и он нигде не утверждался сверху, королевской или княжеской властью, а распространялся, побеждал лишь снизу.

Первой страной, в которой Народная революция произошла при духовном руководстве сторонников кальвинизма, были Нидерланды. И Народная революция в этой стране под влиянием кальвинизма приняла характер первой буржуазной революции, привела к появлению первого народно-буржуазного государства.

В середине 16-го века Нидерланды находились под властью феодальной земледельческой Испании, в которой главной опорой государственной власти были католическая церковь и набираемая из общинных земледельцев армия. Без поддержки папства феодальная государственная власть Испании не смогла бы удерживать огромные колониальные завоевания в Америке, в Азии, имперские владения испанского короля в Южной Италии и в Нидерландах, и это определило судьбу Испании после начала протестантской Реформации. Испанская знать стала самой непримиримой защитницей католицизма, именно Испания породила Игнатия Лойолу и орден иезуитов.

Могущественная мировая империя Испания не позволяла подданным других государств торговать в своих громадных заморских колониях на нескольких континентах. Поэтому в самых хозяйственно развитых в Европе приморских провинциях Нидерландов, которые насильственно входили в состав Испании, сложились благоприятные условия для налаживания посреднической торговли между европейскими странами и испанскими колониями. В прежние столетия успехи экономического развития Нидерландов были связаны с производством и трудолюбием местного населения, с возникновением многих городов ремесленников. Но уже в первой половине 16-го века крупный портовый город Антверпен превратился в центр мировой торговли и мирового ростовщичества. Основную долю доходов испанской королевской казны в Нидерландах отныне составляли налоги и пошлины на купцов и ростовщиков. Получая из Нидерландов в четыре раза больше денежного дохода, чем из своих огромных и богатых сырьём, плодородными землями колоний за океанами, испанская королевская власть сквозь пальцы смотрела на то, что в Антверпене стали складываться мировые олигархические интересы. Королевскую власть в Мадриде не беспокоило даже то, что олигархические интересы в Нидерландах развращали местных феодалов, повсеместно вели к упадку христианкой этики производственных отношений и само производство.

Быстрое увеличение богатств у торговцев и ростовщиков, отток денег в коммерческие сделки с заморскими колониями Испании делали производственное предпринимательство в Нидерландах невыгодным. Владельцы местных мануфактур закрывали предприятия, в городах и сёлах провинций росло число безработных, нищих и голодных. Поскольку такое положение дел поддерживала и освящала католическая церковь, которая сама стремилась получать доходы на основе торгашеского посредничества, а собственной государственной власти, способной сверху ввести лютеранство, в Нидерландах не было, в этой стране с большим числом городов и городских жителей стало снизу распространяться кальвинистское вероучение. Оно пробуждало и возбуждало местные родоплеменные традиции общественной власти, направляло их против чужеродной испанской феодальной государственной власти и поддерживающей её католической церкви. В 1566 году в Нидерландах вспыхнуло восстание носителей традиций местной родоплеменной общественной власти, которое оказалось началом Великой Смуты. Однако с помощью войск и местных феодалов, применением жестоких карательных мероприятий испанская королевская власть смогла удержать в своём подданстве только северные, феодально-земледельческие провинции, где Великая Смута переросла в народную революцию на основе католического мировоззрения. А в приморских провинциях, где морским и лесным гёзам вместе с войсками Вильгельма Оранского в течение кровопролитной войны удалось изгнать испанцев, духовной основой перерастания Великой Смуты в Народную революцию стал кальвинизм. Под влиянием кальвинизма местная производственная буржуазия после гибели вождя дворян и местной знати Вильгельма Оранского начала выстраивать государственную народную власть в виде республиканского союза семи добившихся независимости провинций, который получил название Голландской республики. Каждая из провинций политически объединялась вокруг своего главного города, и таким образом возрождала в новых исторических обстоятельствах полисные государственные отношения, что отразилось в тот, что местные политические силы провозглашали провинции штатами, то есть государствами. Но мировоззренческой идеологией в этих штатах было переработанное кальвинистами христианство с его идеей этнического народа. И данная идея в эпоху народной Реформации, эпоху укоренения в новых поколениях народного общественного сознания толкала провинции к выстраиванию общего, совместного политического самоуправления, как представительного республиканского самоуправления нидерландского народа. Так вдохновлённая кальвинизмом Народная революция оказалась одновременно и революцией городской буржуазии, то есть городских семейных собственников средств производства, а народная Реформация стала и буржуазной Реформацией, направив Голландию по пути раскрепощения народно-буржуазных рыночных капиталистических отношений в условиях становления народно-республиканского государства.

Если Нидерланды были вовлечены в мировую морскую торговлю испанской колониальной державой, то островная Англия с сильной самостоятельной традицией государственной власти после Великих географических открытий оказалась на пересечении новых, атлантических торговых путей западноевропейских стран с приморскими колониями и странами в Америке, в Африке и в Азии. К этому времени в Англии вызрели предпосылки для того, чтобы наилучшим образом воспользоваться столь благоприятными обстоятельствами для рыночного экономического развития. И это успешное рыночное капиталистическое развитие повлияло на характер английской Народной революции.

Ещё покорение нормандским герцогом Вильгельмом Завоевателем королевства Англии, захват им королевского трона вызвал резкое обострение борьбы местной родоплеменной общественной власти англосаксов против государственной власти, которая оказалась в руках нормандской феодальной знати. Нормандская знать поделила всю землю страны, получив права на уделы на основании вассальной зависимости от нового короля. Но чтобы удержать свои уделы, ей пришлось долгое время вести войну с местными родоплеменными общинами англосаксов, для собственного выживания строить и многими столетиями поддерживать в пригодном к военным действиям виде неприступные крепости. В таких условиях барщина и крепостное право не давали устойчивых доходов, и феодалы должны были искать иные способы принуждения крестьян к труду. После того, как Крестовые походы на восток средиземноморья подняли в Англии, как и в остальной западной Европе, значение товарно-денежных отношений, этой задаче лучше отвечал натуральный оброк. Затем выгоднее стал денежный оброк. А потом наибольший доход получался от предоставления крестьянам и общинам крестьян возможности выкупа из крепостной зависимости и от выделения самым трудолюбивым из них наделов земли во временное пользование на правах денежной аренды. Уже к концу 15-го века почти все английские крестьяне выкупились на волю и стали лично свободными.

Быстрому завершению исторической эпохи английского крепостничества способствовало и то обстоятельство, что крупные феодалы нормандцы не могли опереться на традиции родоплеменной общественной власти англосаксов при своей междоусобной борьбе. И феодальная раздробленность в Англии не достигла такого разрушительного размаха, как в странах континентальной Европы, где возникали независимые враждебные княжества, герцогства и графства. Захваченной нормандской феодальной знатью Англии не пришлось пережить столетий борьбы за восстановление единой государственной власти. Чтобы превращать феодалов из врагов королей в правящий класс крупных земельных собственников, в 13 веке родовой королевской властью был учреждён парламент, постоянно действующий при королях совещательный совет крупных феодалов. А в следующем веке парламентская палата лордов, палата знати нормандского происхождения и церковных иерархов, дополнилась нижней палатой общин, палатой англосаксонской народности, что позволило королю получать поддержку горожан и мелкопоместного рыцарства, как для противоборства с феодалами, так и в противостоянии с традициями местных родоплеменных отношений, вовлекаемых посредством парламента в государственные отношения. Поэтому вспышки ожесточённой борьбы феодалов между собой, их внутренние войны, хотя и создавали сложности для хозяйственной деятельности, главным образом в земледелии, но не останавливали осуществляемого англосаксонской народностью поступательного экономического развития, которое крепило её социальное взаимодействие, расшатывало основания средневековых феодальных отношений в этой стране.

Великие географически открытия подтолкнули английское производство в сторону коренного изменения городских и сельских производственных отношений, повышения значения средних имущественных слоёв семейных собственников и технического совершенствования орудий трудовой деятельности. Освоение европейцами заморских колоний и уничтожение посредничества арабов в торговле с Индией и странами Юго-Восточной Азии обусловило рост доходов и потребления в западной Европе. Повсюду повышался спрос на сукно. А главным производителем сукна стала Англия, и это явилось причиной появления в Англии первых капиталистических предприятий, мануфактур с наёмными работниками. В английском сельском хозяйстве выгоднее стало заниматься не земледелием, а овцеводством, дающим шерсть для суконных мануфактур, что привело к захвату общинных пастбищ втянутыми в товарно-денежные сделки поместными дворянами, вытеснению ими общинных крестьян из землепользования ради увеличения поголовья овец. Безземельные крестьяне искали средства жизнеобеспечения везде, где могли рассчитывать продать свой труд, и в стране возник рынок наёмных рабочих. Из-за перемещения безработных по всей стране и распада в их среде традиций крестьянской общинной этики и морали в их среде происходило постепенное разложение традиционных родоплеменных отношений. Росла численность носителей настроений безродного индивидуализма, люмпенства, что способствовало усиления влияния асоциальных коммерческих интересов на внутреннюю жизнь Англии, в том числе на католическую церковь.

Эпоха протестантских Реформаций показала, что в Англии не угасало противоборство традиций родоплеменных отношений англосаксов с государственной властью потомков нормандской знати. Король и роды аристократов в условиях острой нехватки земли воспользовались протестантской Реформацией для того, чтобы вырваться из власти папства, захватить земли церкви. Они провозгласили создание подчинённой только королю англиканской церкви, которая сочетала католический догмат о спасающей силе церкви с лютеранским учением о спасении личной верой. По культу и устройству англиканская церковь меньше отличалась от католической церкви, чем другие протестантские церкви, её внешняя обрядность подверглась лишь незначительному реформированию. Англиканская церковь ещё основательней приспособила лютеранство к феодальной государственной власти, чем это было в Германии. Она обосновала королевский абсолютизм, не считаясь с настроениями горожан и мелкого англосаксонского дворянства Англии, которые потянулись к радикальному кальвинизму, лучше отвечающему традициям родоплеменных отношений. Следствием стало то, что в Англии набирали влияние самые разные направления протестантизма, которые отражали разные настроения, скрытые за ними имущественные интересы, зарождающиеся при непримиримом противоборстве государственной власти и местных традиций родоплеменной общественной власти.

Англиканская церковь не препятствовала земельной аристократии втягиваться в сделки с крупными торговыми компаниями, которые возникали на волне непрерывного расширения заморской торговли, особенно ускоренного после побед английского флота в 1588 году в сражениях с испанской “непобедимой армадой”. Аристократы Англии становились акционерами доходных компаний, в первую очередь самой богатой, Ост-Индской. Единственно данной компании правительство аристократии дало право торговать в древних странах, расположенных по берегам Индийского и Тихого океанов. И королевская власть, и англиканская церковь поддерживали рост влияния в стране коммерческих и олигархических интересов, которые разлагали христианскую производственную этику и мораль, ухудшали положение дел с денежным обращением в производстве, где было занято подавляющее большинство населения. Десятилетия такой политики королевской власти привели к тому, что производство оказалось в состоянии спада, а живущие только продажей своего труда очутились на грани нищеты и голодной смерти. Взяточничество и потребительские настроения расшатывали государственную власть, она теряла поддержку горожан и дворянства. Пробуждающаяся раздражительным недовольством низов местная родоплеменная общественная власть англосаксов подталкивала их к объединению вокруг радикальных течений кальвинизма, которые призывали заменять феодальную государственную власть республиканской.

В 1640 году король Карл I созвал парламент, чтобы тот одобрил увеличение налогов на население в условиях кризиса хозяйственных и государственных отношений в стране. В парламенте наибольшее влияние оказалось у пресвитериан, представителей крупной производственной буржуазии и “нового”, занимающегося рыночным хозяйством дворянства, которые были сторонниками пресвитерианского кальвинизма. Вместо обсуждения налогов пресвитериане выступили против королевского абсолютизма и англиканской церкви с позиции республиканского переустройства государственной власти. Их непримиримые требования ограничить королевскую власть, поставить её под надзор парламента, устранить феодальные права и привилегии короля и аристократии вызвали войну парламента с королём, явившуюся началом английской Великой Смуты. Эта смута в конечном итоге переросла в Народную революцию под идеологическим руководством радикальных общинных кальвинистов пуритан, которые называли себя индепендентами и выражали интересы средних и мелких имущественных собственников, как в городе, так и на селе. Индепенденты подчинили своему влиянию революционную армию, добились казни Карла I и привели к диктаторской власти в стране своего главного военачальника Кромвеля. Так Народная революция в Англии стала и буржуазной революцией.

Однако в Англии того времени подавляющим большинством населения были лично свободные, но безземельные крестьяне, интересы которых не совпадали с имущественными интересами городской буржуазии и нового дворянства, а мировоззрением они тяготели к традиционному земледельческому христианству. В основном крестьянской была и армия, главная опора диктатуры Кромвеля и индепендентов. В крестьянской среде преобладали настроения озабоченности только распределением земли. Эта среда желала возврата к привычной для земледельцев и отражённой в Библии королевской власти, к примирению более понятной им англиканской церкви с кальвинизмом индепендентов, лишь бы королевская власть и англиканская церковь признали их права на землю. Но попытки Кромвеля провозгласить себя королём с учётом таких настроений крестьянства армии пресекались его ближайшим окружением индепендентами, которые боролись за установление в стране народно-буржуазной республики. Противоречия между индепендентами и крестьянством армии частично разрешались завоевательной внешней политикой, проводимой ради предоставления солдатам земельных наделов за пределами Англии. Когда диктатура Кромвеля и индепендентов решила задачу восстановления в Англии политического господства англосаксонских родоплеменных отношений и интересов производителей, она сама вступила в противоречие с разбуженной на местах родоплеменной общественной властью и интересами завязанных на производство горожан и земледельцев, не находящих возможностей защищать свои интересы через представительное самоуправление. Для всеохватного подъёма производства нужны были политические свободы и раскрепощение рыночного товарно-денежного обмена, а диктатура индепендентов ограничивала политические свободы, установила жёсткий надзор за рыночными отношениями для отстаивания идеологических республиканских воззрений средних имущественных слоёв горожан и нового дворянства. Поскольку она не могла сделать средние слои горожан и новое дворянство большинством населения, чтобы затем произвести демократизацию государственных отношений для выстраивания республиканской государственной власти, постольку она заводила страну в идеологический и политический тупик. Смерть Кромвеля сделала невозможной продолжение такой политики. Его преемник генерал Монк осуществил свержение теряющего массовую поддержку режима индепендентов ради примирения с прежней королевской властью и аристократией, Условиями примирения стало установление конституционных ограничений на политику королевского двора и независимость представительного парламента, призванного, как отстаивать и развивать конституцию, так и законодательно узаконивать права и обязанности городской буржуазии.

Реставрация королевской власти и господства англиканской церкви происходила в эпоху народной Реформации. Народная Реформация сопровождалась острой идеологической и политической борьбой королевской власти за изменение существа народно-буржуазных отношений и её настойчивыми попытками вырваться из влияния таких отношений, вернуться к прежним дореволюционным порядкам. В Англии начались преследования убеждённых последователей республиканского кальвинизма, и пуритане были вынуждены покидать страну, перебираться в северные американские колонии, оставляя страну без значительной части наиболее деятельных средних имущественных слоёв семейных собственников. Только в третьем поколении после Великой Смуты, когда завершалась эпоха народной Реформации, в Англии необратимо сложилось англиканское народно-буржуазное бытиё низов. Как следствие, “славная революция” 1688 года окончательно подчинила королевскую власть народно-буржуазному развитию страны при сохранении особой сословно-управленческой роли феодальной земледельческой аристократии в государственной власти и в государственных отношениях. Став духовной основой английского народа, англиканское христианство поглотило умеренные течения буржуазного кальвинизма, признав их право на существование, но оно не смогло полностью сгладить противоречия интересов королевской власти и феодальной знати, с одной стороны, и народно-буржуазных низов – с другой. В государственной англиканской церкви сложились три церкви. Высокая, наиболее близкая к католицизму, выражала умозрение знати нормандского происхождения, вместе с земельной аристократией сохраняла связи с самыми богатыми торговцами и финансовой олигархией. Низкая, близкая к пуританизму, выражала архетипические настроения сторонников англосаксонских традиций родоплеменных общественных отношений, защищала производственные интересы. И широкая – господствующее направление, стремящееся объединить все христианские вероучения, примирить производственные интересы и обслуживающие их коммерческие интересы мелких и средних купцов идеей христианского народа. Однако сама идея народа при этом претерпевала существенные изменения.

Народно-буржуазные революции в Нидерландах и в Англии впервые в мировой истории создали условия для того, чтобы городское капиталистическое производство разорвало зависимость от производственных отношений конкретного, определённого города. Прежде городское производство и городские производственные отношения развивались в каждом городе самостоятельно, они были нерасторжимо связаны только с местными родоплеменными отношениями, с местническими интересами. Города были независимыми от остального мира в политическом устройстве, в развитии культуры, в выборе социальной этики и морали, их могли захватить, покорить, вовлечь во внешние государственные отношения. Но в историческом существовании каждое городское сообщество имело собственные традиции, собственные интересы и собственное мировосприятие. Но уже после народно-буржуазной революции в Нидерландах производственные отношения и производительные силы всех городов Голландской республики стали развиваться взаимозависимо, подчиняясь народно-буржуазным общественным отношениям, в обстоятельствах становления общей народно-буржуазной культуры государственных и политических отношений. В Голландской республике складывались условия для развития производственного взаимодействия в разных городах народно-буржуазного государства на основе становления единых социальных производственных отношений, единой этики, единой культуры товарного производства. В народно-буржуазном государстве появилась возможность осуществлять разделение труда между расположенными в разных городах производственными предприятиями. Следствием стало то, что городское производство превращалось в народно-буржуазное производство. И как таковое оно приобрело совершенно новые перспективы для развития, для роста производительности труда на основе буржуазной социологизации народных общественных отношений, которая создавала предпосылки для перехода от мануфактурного производства к следующей ступени качественного усложнения городских производительных сил, к возникновению народно-городского промышленного производства.

Особенно ярко это проявилось в Англии. Становление английского народно-буржуазного общества качественно усложнило социальное взаимодействие участников городского производства, в том числе мануфактурного производства всех городов страны. Разделение труда при производстве изделий стало возможным уже не только на отдельно взятой мануфактуре конкретного города, но и между разными мануфактурами в разных городах страны. Возникли предпосылки для изобретения и изготовления очень сложных изделий. Одна мануфактура с наёмными рабочими могла сосредоточиться на производстве определённой части этого сложного изделия, другая – на другой, третья – на третьей, а четвёртая – на сборке из составных частей собственно готового изделия. Иначе говоря, народно-буржуазное, а вернее, народно-городское социальное взаимодействие позволило осуществлять изобретение и проектирование технически сложных изделий и товаров, а затем их изготовление по частям во всех городах Англии. Это был колоссальный прорыв в развитии социального производственного взаимодействия, производственного разделения труда и служебных обязанностей, который в конечном итоге привёл к изобретению и изготовлению парового двигателя и к великой английской Промышленной революции.

Под воздействием протестантского мировоззрения и рыночного капитализма зарождение и становление в Нидерландах и в Англии народно-городских промышленных производственных отношений коренным образом меняло само народное общественное бытиё. Оно всё меньше напоминало земледельческое бытиё, каким являлось в библейском христианстве. Земледелие в этих странах перестало быть общинным, его вытесняло фермерское земледелие, никак не представленное в Библии. И уже фермеры и средние слои городских семейных собственников, наёмные работники мануфактур объединялись общинными традициями родоплеменных общественных отношений, выстраивали собственное представительное общинное самоуправление в пределах народно-буржуазных государственных отношений. А философы протестантизма искали идеалистическое обоснование таким изменениям христианского бытия, которое преобразовывало их сознание, чтобы через философское, обобщающее обоснование изменений сознания развивать, преобразовывать народное общественное бытиё.

Промышленное капиталистическое производство из своих потребностей расширения видов рыночных товаров и повышения их потребительских свойств подталкивало развитие естественнонаучных познаний, которые расшатывали основания христианского вероучения с его идеей христианского народа, подрывали идеологические обоснования сохранения традиций феодальных государственных отношений. Преобразуемое воздействием промышленного производства народное общество приобретало такие неизвестные в прежней мировой истории цивилизаций существенные особенности, что понадобилось ввести новое понятие для имеющего эти особенности общественного бытия. И таким понятием позднее стало понятие нация.

Однако, как показала история Нового времени, народно-буржуазные общества Голландии и Англии, подготовив появление промышленной цивилизации и национальных обществ, сами так и не смогли вырваться из состояния господства народного феодального умозрения, не смогли существовать без народно-феодального устройства государственной власти. И до сих пор они остаются промежуточными, народно-национальными обществами идеалистического строя.

Народно-буржуазные революции в Нидерландах и в Англии условно разбили эру идеалистического строя на два самостоятельных исторических периода. До этих революций в христианском мире безраздельно господствовал удельно-землевладельческий и крепостнический, феодальный подстрой идеалистического строя. А после указанных революций началось становление уже буржуазно-капиталистического подстроя того же, идеалистического строя.



5. Отношения русского народа с западноевропейскими народами


В начале 17-го века, после Великой Смуты и великорусской Народной революции, в Московском государстве началось становление великорусского народного самосознания, как самосознания идеалистического, то есть такого, в котором мировоззренческий идеал общественного устройства стал определять общественное бытиё, само общественное устройство. В этом коренном изменении характера диалектического взаимодействия общественного сознания и бытия проявилось сущностное отличие народного общества от народнического общества, в котором природное бытиё определяло представления государственной власти о наиболее целесообразном устройстве народнических общественных отношений. Чтобы осознать всю глубину значения этого переворота в истории общественного развития человечества вообще и русского этноса в частности, надо вернуться к истокам философского мировоззренческого идеализма.

В цивилизациях Древнего Египта, Древней Греции и Древней Индии на высшей ступени развития языческих народнических отношений зародилось отвлечённое философское познание, которое поставило вопрос о тождестве мышления и бытия. Но только Сократ в Афинах впервые сделал ясные выводы о том, что определённым образом упорядоченное разумом мышление о наиболее целесообразном человеческом поведении изменяет проникающегося таким мышлением человека, начинает определять связанное с ним бытиё, в том числе и в государственных отношениях. А ученик Сократа философ Платон распространил данные выводы на общественные отношения. Платон разработал учение о том, что идеальный миропорядок, каким его может представить и выстроить философское мышление, способен и должен определять порядок общественных отношений и устройство общественных связей и обязанностей членов общества. Если до Сократа в философии господствовали течения, в которых бытиё определяло сознание, то после него стали набирать влияние философы, которые искали способы выводить страны и общества языческого строя из состояния духовного, религиозного кризиса на основе представлений, что сознание определяет бытиё.

В действительности положения “сознание определяет бытиё” и “бытиё определяет сознание” имеют смысл лишь тогда, когда подразумевается диалектическое противоборство определяющего и определяемого, при котором определяющее задаёт направление развития от простого к сложному. Что следует понимать под положением “сознание определяет бытиё”? То, что изменяемое сознанием бытиё в свою очередь само воздействует на сознание, подправляя его в сторону усложнения, но это воздействие бытия на сознание оказывается вторичным, производным от самого сознания. Усложнённое же сознание усложняет и бытиё, которое обратной связью опять воздействует на сознание, переводя его на следующий уровень усложнения. И так далее. При этом сознание всё время остаётся центром управления бытиём. А в исторические эпохи зарождения государств и народностей, когда “бытиё определяло сознание”, определяемое бытиём сознание воздействовало и на само бытиё, однако это воздействие являлось вторичным, производным от бытия, обусловленным развивающейся обратной связью, необходимой для развития социальных народнических государственных и общественных отношений.

Народническое общество в своей сущности было материалистическим, ещё не разорвавшим «пуповину» составляющих его членов с их природным, животным происхождением. Родоплеменное бытиё в нём определяло коллективное и индивидуальное сознание. Это и делало народность неустойчивой в своём существовании без постоянного насилия государственной власти над традициями родоплеменной общественной власти, без стремления государственной власти расшатать устои родоплеменной общественной власти. Однако расшатывание устоев родоплеменной общественной власти подрывало способность государственной власти определять коллективное и индивидуальное сознание народности, подчинять инстинкты индивидуального самосохранения архетипическим инстинктам родоплеменного самосохранения, то есть подчинять индивидуальное сознание общественному бытию, общественно-производственным связям и отношениям. Кризис народнического общества, который не удавалось преодолеть государственной власти языческого строя, был кризисом господства природного бытия над индивидуальным сознанием большинства членов народности. Это был кризис господства архетипических бессознательных побуждений к разделению общественных обязанностей над достигшим определённого уровня развития индивидуальным разумом, который стал рассматривать мир с точки зрения безродного эгоизма и эгоцентризма, видеть в мире только средство для удовлетворения плотских инстинктов потребления. Проблема усугублялась тем, что у человека с распадающимся, ущербным архетипическим умозрением и определённым развитием разума индивидуальное потребление становилось болезнью, с помощью разума приобретало самые изощрённые и извращённые проявления. Это вынуждало мыслителей, социальных философов поставить вопрос о способах выхода из такого гибельного для общественных и государственных отношений устремления человека к безмерному индивидуальному потреблению посредством поворота к идеализму. То есть поворота к такому положению дел, при котором само государствообразующее мышление стало бы определять общественное бытиё, поддерживать архетипическое общественное бессознательное умозрение посредством разрыва непосредственной связи человека с его индивидуальной биологической сущностью, разрыва зависимости разума от индивидуальных инстинктов потребления. Следствием было то, что у индоевропейской расы появились архетипические религиозные учения о человеке, как существе, состоящем из разума, души и плоти. Имеющая божественное происхождение душа принадлежит идеальному царству света, а плоть имеет материальное происхождение, и для спасения человека в боге, в самодовлеющей воле бога необходимо, чтобы душа посредством разума управляла плотью, навязала плоти аскетизм в поведении, в отношении к окружающему миру.

На основаниях развития идеалистической философии в античном мире происходили поиски мировоззрения, способного заменить народническое материалистическое, языческое мировоззрение, а так же поиски отвечающей целям философского идеализма религиозной мифологии, способной заменить народническую языческую мифологию. И лишь тогда внимание мыслителей эллинистического мира привлекло историческое развитие евреев Палестины на основе следования учению о едином боге, который создал мир и человека, а потому, как демиург, требует подчинения языческих родоплеменных отношений неязыческим общественным отношениям. Именно опыт становления еврейского народа оказался первым и очень наглядным примером успеха идеалистического способа управления общественным развитием, когда библейское сознание определило историческое бытиё еврейских племён, с течением времени превращая их в идеалистический народ. Мифология исторического становления еврейских племён в избранный богом народ, переработанная с помощью идеалистических философских мировоззрений древних греков эпохи имперского эллинизма, и легла в основу принципиально нового религиозного мировоззрения Римской империи, которым стало христианство.

Однако идеалистическое мировоззрение не побеждает языческое умозрение без постепенного накопления своего влияния на духовный строй жизни народнического общества, в котором бытиё определяет сознание. Как раз это показывала библейская история евреев, народные отношения у которых стали складываться лишь после вавилонского пленения. Идеалистическое мировоззрение побеждает, когда количественное накопление его влияния подготавливает народную революцию, скачкообразный переход в новое состояние общественного бытия, в новое состояние общественных социальных отношений. И материальные условия жизни, которые сложились накануне народной революции и воздействовали на сознание народности, заставляли духовных руководителей народных революций подправлять идеалистическое мировоззрение для соответствия этим условиям жизни, то есть предреволюционному бытию. Таким образом, само народническое бытиё накануне народной революции, подправив монотеистическое мировоззрение, определяло мышление послереволюционного народного общества, то мышление или сознание, которое затем начинало определять бытиё этого народа во время его становления и развития. И таким образом неустойчивое, зависящее от насилия государственной власти знати социальное взаимодействие народности превращается в устойчивое социальное взаимодействие идеалистического народа.

Так было и в Московской Руси в 17 веке после великорусской народной революции, которая произошла в самом начале этого века.

Определяемое православным мировоззрением становление народного великорусского общества и государства в течение десятилетий народной Реформации происходило под влиянием того бытия, которое сложилось накануне Великой Смуты. А в Московском государстве накануне Великой Смуты так и не развилась этика ремесленного труда и цеховых корпораций, предпосылки к которой появились ещё в городах Новгород-Киевской Руси. К тому же в Московской Руси у церкви никогда не было серьёзных противников из слоёв представителей городских интересов. Гибель древнерусского государства в тринадцатом веке и последующий надрыв производительных сил восточных княжеств Руси хищническим татаро-монгольским игом несколько столетий препятствовали развитию в них городского ремесла и феодального земледелия, и в Московском государстве перед началом Великой Смуты были относительно слаборазвитыми городские и земледельческие производительные силы и соответствующие им производственные отношения. В стране была крайне низкой общая культура правящих кругов, обусловленная их неграмотностью или отсталой, бессистемной образованностью, а так же низким интеллектуализмом русского православия, полным отсутствием и традиций связи русского богословия с рациональной философией, и университетов по подготовке боярской знати и дворянства к управлению православным государством на основе знаний. Эти обстоятельства оказали гнетущее воздействие на русское народное умозрение. Оно стало архаично библейским, земледельческим и насквозь феодальным, определяя изменение бытия страны в соответствующем направлении.

Народное сознание лишь подправлялось проблемами нового бытия, в котором помимо внешних опасностей, как со стороны европейских государств Речи Посполитой и Швеции, так и со стороны азиатских Оттоманской империи и кочевых племён в лесостепном пограничье, были и серьёзные внутренние опасности, обусловленные неустойчивым положением новой царской династии Романовых. Чтобы укреплять государственную власть, первые цари новой династия должны были широко опираться на соборное представительство всех русских земель и на духовный авторитет церкви, выступающей в роли руководящего сословия при светской власти. Уже при первом царе новой династии, Михаиле Романове, действительным правителем страны являлся его отец, патриарх Филарет. А поскольку напряжённая борьба за коллективное выживание великорусских племён в идее становления народных общественных отношений происходила в подобных обстоятельствах, при духовном и политическом руководстве православной церкви, её сословный авторитет в народном умозрении стал очень высоким.

По мере того, как социальные народные общественные отношения окончательно вытесняли пережитки народнических отношений, а постоянно возрастающее сословное самосознание народного дворянства теснило боярство, сделав немыслимым его удельно-местническое своеволие, внутренняя устойчивость и организованность населения и власти превращали Московскую Русь в совершенно новое по силе и влиянию государство в сравнении с азиатскими соседями. На огромной территории исчезли местные пошлины; военное строительство переместилось к границам; на местах быстро налаживалась хозяйственная жизнь и торговля на основе сословного разделения обязанностей, что способствовало специализации местного производства и непрерывному росту товарно-денежных отношений. Устойчиво увеличивались налоговые поступления в царскую казну. Народное общество, выстроенное идеалистическим православным мышлением, явило себя неизмеримо более сложным и производительным, чем были кочевые племена и исламские народности. Оно стало способным создать и организовать непреодолимые для них протяжённые границы, так как все города и земли страны подчинились царской власти народного сословного государства.

Положительным было и то, что народные сословные отношения не позволяли купечеству и ростовщикам вновь наращивать огромные денежные состояния в столице и воздействовать на власть с позиции спекулятивных олигархических интересов. Купеческие состояния в Москве, как столице народного государства, не шли ни в какое сравнение с теми, какими они были в Москве при Иване Грозном, тогда столице царско-боярского государства. Торговля в народном государстве была поставлена в условия, когда она стала обслуживать земледельческое производство по всей стране, а не подрывать его. Но она слабо способствовала развитию городского производства, так как русское народное умозрение, русское народное сознание, которое окончательно сложилось в середине 17 века, стало крепостническим и земледельческим. Это умозрение было непригодным для осуществления поставленной Великим князем Иваном III цели превращения Московской Руси в Третий Рим, в наследницу великодержавного величия Византии, ибо оно не могло противостоять материальным и организационным ресурсам, которые создавались быстро наращивающими городское производство западноевропейскими, а в особенности протестантскими государствами и народами.

С одной стороны, в окружении царей постепенно нарастала тревога от непрерывного, в течение ста лет, роста материальной, военной и финансовой мощи небольших протестантских государств северной и центральной Европы, в которых бурно складывались совершенно новые, мануфактурные и промышленные производительные силы, совершенно новая цивилизационная этика буржуазно-общественных отношений. А с другой стороны, умозрение русского православного священства, значительной части правящих кругов землевладельцев и податного класса земледельцев государствообразующего народа не воспринимало западный мир реально. Русский народ смотрел на соседнюю христианскую Европу сквозь очки православного мировоззрения, у него православное сознание господствовало над бытиём. Он не в состоянии был осознать необходимость развивать отвечающие духу времени городскую культуру и городские производственные отношения как таковые. Великорусское народное мировоззрение оказалось чуждым восприятию интеллектуальной культуры западноевропейского буржуазного рационализма, в том числе инженерных знаний и естественной науки, так необходимых самостоятельному цеховому ремесленному и, тем более, мануфактурному и промышленному производству.

Ослабление к середине 17 века Польско-Литовского государства и Швеции, Великая Смута на Украине подтолкнули царскую власть при втором царе династии Романовых, Алексее Тишайшем, искать одобрения Земского собора народного государства на вступление Московской Руси в войну за расширение своих владений и влияния в Восточной Европе. Такое одобрение Земского собора было получено в октябре 1653 года. Но начало войны, хотя и было успешным, показало, что народное государство не выдержит длительного противоборства с западными соседями, если не произведёт решительный поворот к налаживанию городского военно-промышленного производства и переустройству вооружённых сил на основе передовых западноевропейских опыта и знаний. И царская власть, принуждаемая обстоятельствами использовать любые средства для укрепления материальных и организационных сил народного государства, вынуждена была идти на противостояние с великорусской народной духовностью. Царской власти приходилось делать непопулярные среди русского народа и православного священства шаги по привлечению из западноевропейских государств множества знающих передовое ремесло людей для создания заводов и производства оружия, для проведения военных реформ и для налаживания рыночных товарно-денежных отношений внутри Московской Руси и с другими странами. Но и таких шагов было недостаточно для решения жизненно важных проблем московского государства. Перед царской государственной властью встала задача найти способы изменения русского народного сознания таким образом, чтобы оно стало воспринимать городские производственные отношения, которые развивались у западноевропейских народов. Осуществление подобной задачи не мог поддержать Земской собор и выражающий интересы церкви патриарх. Её решение искать надо было сверху, волей царской власти заимствуя западноевропейское бытиё для изменения сознания влиятельных управленческих слоёв великорусского народа, в первую очередь, боярской знати и дворянства. Бытиё каких же западноевропейских народов могло быть использовано для этой цели?

На исходе Средних веков народные революции происходили во всей христианской Европе, подводя этим векам своеобразный итог. Русь отнюдь не плелась в хвосте европейского исторического развития. К примеру, великорусская Народная революция разразилась вследствие Великой Смуты на полстолетия раньше польской, и даже раньше английской! Но в Западной и Центральной Европе народные революции были следствием распада теократической власти католической церкви, который начался после Крестовых походов, а ускорился после открытия Колумбом американских континентов и становления испанской мировой торговли. Морская мировая торговля вызвала рост численности и влияния приморских городов, а завоз испанцами в Европу большого количества золота и драгоценных камней способствовал смене феодальной ренты с натурального оброка на денежный оброк, а в Англии – к окончательному переходу на арендное землепользование, на сдачу феодалами земли в аренду безземельным крестьянам. Это расшатало устои западноевропейского феодализма и привело католическую церковь к моральному и нравственному разложению, частным проявлением которого стала поощряемая папством торговля индульгенциями. Неудержимый упадок феодальной государственной власти в католических странах стал причиной протестантской Реформации и ответной Контрреформации католицизма. Протестантская Реформация и католическая Контррреформация столкнули Западную и Центральную Европу в пучину хаоса, Великих Смут и религиозных войн. Продолжающиеся десятилетиями кровопролитные и разрушительные потрясения переросли в целый ряд народных революций, которые создали народные этнические государства, способные постепенно восстанавливать устойчивость центральной государственной власти благодаря становлению, с одной стороны, сословно-классовых протестантских и, с другой стороны, сословных католических народных обществ. Именно протестантизм и подвергшийся контрреформации католицизм стали идеологическими основаниями для духовного и культурного самосознания этнических народов, которые возникали в Западной и Центральной Европе в это время.

Переносимые протестантизмом в города традиции родоплеменной общественной власти разрушили в протестантских государствах теократический дух средневекового католического мировоззрения, придали разработчикам философии протестантизма направление в сторону идеологического обоснования раннего христианского общинного взаимодействия и разделения обязанностей и становления классового политического самоуправления. Буржуазно-представительное самоуправление в протестантских городах развивалось, как основывающееся на этнических общинах со священством всех верующих, что было свойственно и языческим общинным отношениям. А для того, чтобы протестантская община была высокоорганизованной, способной вести жёсткую политическую борьбу с феодальной государственной властью и другими общинами за свои коллективные материальные интересы, стала возрождаться и культивироваться традиция родовой ответственности всех представителей рода за каждого своего члена, преобразуя католические семейные отношения в протестантские семейно-родовые отношения. На таких основаниях выстраивались и правовые отношения в протестантизме, включая отношения к собственности, морали и нравственности. Их развитие воспитывало жёсткий корпоративизм поведения всей городской общины, свойственный только родоплеменным отношениям.

Кризис западноевропейского средневекового феодализма и средневековой организации Римской церкви отчётливо проявился при протестантских Реформациях, – он подвёл католицизм к границе, за которой был крах папства. Чтобы выжить в качестве сословия носителей идеологического насилия хотя бы в самых крестьянских, с самыми глубокими традициями феодализма земледельческих государствах прежнего католического мира, священству папской католической церкви пришлось приспосабливаться к новой эпохе. Контрреформация как раз и стала рациональной реакцией католической церкви на буржуазную протестантскую Реформацию. Контрреформация была вынужденной. Её сторонники выразили намерение папской церкви любой ценой обеспечить выживание традиции теократической имперской власти через примирение католицизма с бюргерским самоуправлением в едином народном государстве, однако не отказываясь от стремления подчинить бюргерство идеалистическим феодальным традициям земледельческих общественных отношений.

В Московской же Руси великорусская народная революция стала следствием завоевания царём Иваном Грозным Казанского и Астраханского ханств, покорения Ермаком и присоединения к московскому государству Сибири. Эти исторические по своему значению события опрокинули народническую государственную власть и обрекли страну на Великую Смуту в отсутствии сколько-нибудь серьёзной поддержки идеям городской реформации православия. Нельзя сказать, что таких идей в Московской Руси не было. Наоборот. Они появлялись и имели страстных сторонников ещё в 15 веке. Но идеи реформации православия в интересах городских родоплеменных общественно-производственных отношений были слабо разработанными и серьёзно проявились лишь в двух городах огромной страны: в Новгороде Великом и в столице Москве. Эти идеи были прозваны русской православной церковью новгородско-московской ересью или ересью жидовствующих, и с одобрения нескольких соборов их носители подверглись преследованию и с помощью великокняжеской государственной власти жестоко наказаны, а многие казнены. Ещё проще закончилось противоборство православных церквей с идеями городского реформизма в других странах Восточной и Юго-восточной Европы, в том числе в древнерусских землях Речи Посполитой, где не было крупных хозяйственных и торговых городов.

Народная общественная духовность и культура в каждой стране вольно или невольно отображала то мировоззрение, которое направляло народную революцию и народную Реформацию. В частности, это проявлялось в народных сказках, которые показывали народное умозрение в самом наглядном виде. Сказки протестантских народов, например, являлись бюргерскими по форме и содержанию, они выражали именно бюргерское мировосприятие. В сказках же католических народов было сочетание мотивов городских ремесленных интересов и феодально-земледельческих отношений при полном подчинении первых последним. Тогда как русские народные сказки были удельно-крепостническими и сословно-земледельческими по существу мировосприятия, в них полностью отсутствовали среда городских цеховых корпораций и городской рационализм имущественных отношений.

Существование всякого народа определено религиозным идеалистическим мировоззрением, под духовным руководством которого происходила народная революция и народная Реформация. При отсутствии непосредственных материальных связей между множеством племён в разных землях государства, миллионы представителей государствообразующего этноса воспринимают своё особое единство лишь в идеальном мировосприятии, в сознании, определяющем их бытиё одним и тем же образом. Именно потому, что у народа “сознание определяет бытиё”, а не “бытиё определяет сознание”, воздействовать на мировосприятие народа, на его культуру через внешнее изменение бытия очень сложно. В бессознательном умозрении, в бессознательной памяти народа запечатлено то, что именно в определённом религиозном мировоззрении его предки, носители родоплеменного архетипа увидели единственный выход из Великой Смуты и коллективное этническое спасение. Как раз основополагающая связь самых глубоких бессознательных инстинктов, инстинктов этнического родового самосохранения, делает спасшее этнос мировоззрение духовной основой народного бытия, которую невозможно поменять в среде самих родоплеменных отношений. С этим и столкнулась царская власть народного государства Московская Русь, когда начала предпринимать попытки внедрять в стране городской образ жизни, городскую культуру западноевропейских народов ради спасения традиции государственной власти в складывающихся тяжелейших внешних обстоятельствах. Ей пришлось выбирать, какое же городское бытиё других христианских народов является наименее отторгаемым русским народным сознанием и позволит осуществить необходимые реформы для ускоренного развития городского производства.

Самым близким русскому народу и наиболее понятным русскому правящему классу было сословно-феодальное бытиё католических народов. За ним стояло лютеранское народное бытиё, так как лютеранство обосновывало развитие городского хозяйства и классовых имущественных отношений, но в пределах народного феодализма. И полностью неприемлемым являлось буржуазно-капиталистическое бытиё кальвинистских народов, – хотя важно заметить, именно к такому бытию тяготел царь Пётр Великий.

Постепенно крепнущее во второй половине 17-го века стремление царской власти навязать русскому народу западноевропейское городское бытиё, городскую культуру производственных отношений способствовало обособлению царского самодержавия от народа, неуклонному разрыву царизма с великорусским народным государством ради перехода к выстраиванию цезарианской государственной власти Российской империи. Этот разрыв проявлялся в постепенном оттеснении Земских соборов народных представителей на периферию государственных отношений, а затем и отказе царского самодержавия от созывов таких соборов, то есть отказе опираться на этнические традиции родоплеменной представительной общественной власти.



6. От народного государства к самодержавному абсолютизму


В Московской Руси эпоха рождения этнического народного государства завершилась в середине 17 века, когда истекала первая половина срока правления второго царя династии Романовых, Алексея Михайловича Тишайшего. Великорусская народная Реформация закончилась, и присущие такой Реформации самодовлеющие противоречия между нарождающимися поколениями с народным умозрением и отмирающими поколениями с народническим мировосприятием перестали определять внутреннюю и внешнюю политику государственной власти. Стратегия построения народного общества и народного государства, которая до середины 17 века диктовалась государственной власти предметными причинами и обстоятельствами острого противоборства нового общественного бытия со старым, исчерпала себя. К этому времени народная государственная власть укрепилась внутри страны настолько, что главными вопросами, которые в первую очередь должны были решать царь, боярская дума и сословно-представительные соборы, всё чаще оказывались вопросы отношений государства и великорусского народа с внешним миром. В среде правящего класса начался поиск новых долгосрочных целей, необходимых для дальнейшего развития государства. Основными требованиями к таким целям были требования обеспечить укрепление значения великорусской государственной власти в отношениях со всеми соседями: государствами, а так же степными кочевыми племенами в южном и восточном приграничье.

Окружающий Московскую Русь мир был чрезвычайно сложным, одновременно и европейским и азиатским. За западными границами он был более развитым, а за восточным и южным азиатским пограничьем крайне отсталым. Великорусское народное государство за полвека своего становления после Великой Смуты и Народной революции совершило такой огромный скачок в историческом развитии, что коренным образом изменилась расстановка сил между русским этносом, осознавшим себя идеалистическим народом, и этносами кочевников. Несмотря на то, что великорусское народное общество являлось архаично земледельческим, ибо под влиянием средневекового православия идеалом для него служило ветхозаветное израильское народное царство, сама сословная народная форма общественного бытия делала его исторически прогрессивным. Она выводила хозяйственные и государственные отношения новый уровень усложнения. Народное сословное самосознание русского дворянства позволяло наладить такую управляемость военными и хозяйственными ресурсами огромной страны, что хищные набеги кочевников в московское государство сделались невозможными. Последнее нашествие степняков вглубь Московской Руси произошло накануне Великой Смуты, во времена непродолжительного царствования Бориса Годунова, – тогда крымский хан совершил страшное опустошение страны, дошёл до Москвы. Но после великорусской Народной революции даже крымские ханы были неспособными захватить ни одного приграничного городка Московской Руси, и степные племена и народности вынуждены были смиряться с этим, привыкать к новому своему положению относительно великорусского народного государства. С ними царской власти приходилось до поры до времени считаться, от них приходилось откупаться подобием дани, чтобы они не опустошали селения пограничных областей, не захватывали там русских людей для продажи в рабство, но время работало против степняков. Иное состояние дел было с западноевропейскими народными государствами, которые существенно превзошли Московскую Русь развитием городских производительных сил. В основном это касалось протестантских народных государств, – они к середине 17 века перестраивались для коммерческой капиталистической экспансии по всем континентам планеты, для колониальных войн и разработки мировой политики, долженствующей обслуживать их торговые и рыночные производственные интересы.

Протестантские народы по своему мировоззрению оказались самыми приспособленными к представлениям о городской корпоративности поведения участников производства и к рациональной социологизации общественных отношений в условиях городского образа жизни. У них развивалось городское общественное сознание и социально ответственное поведение горожан при самых широких рыночных свободах на знания, на сведения о товарно-денежных сделках и новых товарах, на перемещения в торговых пространствах. Они проявили наибольшую предрасположенность к общественному труду в условиях городских рыночных отношений, к разделению труда в городском общественном производстве, вследствие чего в кальвинистских протестантских странах стало возможным непрерывное усложнение мануфактурного производства и зарождение промышленного заводского производства, изначально полностью городского, полностью оторванного от земледельческого производства. Именно кальвинистские протестантские народы начали развивать мануфактурные и промышленные заводские производительные силы, приспосабливая их к мировым рыночным отношениям, которые выстраивались коммерческими интересами и растущими коммерческими капиталами. Именно этими народами внутри переживающего становление западноевропейского меркантильного капитализма создавались предпосылки для появления совершенно нового вида хозяйственной деятельности в мировой истории, каковым стал промышленный капитализм, и совершенно новых товаров, какими стали промышленные товары. Протестантский промышленный капитализм порождал промышленную цивилизацию, принципиально отличающуюся от земледельческих цивилизаций прошлой истории человечества. Он стал перестраивать весь образ жизни, менять состав и соотношение социальных слоёв кальвинистских государств, характер внутренней и внешней политики всех стран, в которые проникало его влияние.

Католические народы, оставаясь феодально-земледельческими по мировоззрению, со времён католической Контрреформации, народных революций и раздела Западной Европы на католические и протестантские народные государства приспособились сосуществовать с протестантскими государствами, с их растущей экономической и военной мощью. Усиление централизации папского церковного правления и дворянского сословного государственного управления, а также узаконивание сверху налоговых прав и обязанностей участников цехового ремесленного производства давали им определённую историческую перспективу развития. Православные же народы Востока Европы сохраняли духовность и культуру феодальных отношений, какими эти отношения сложились при отсутствии цехового ремесленного производства, и они видели своё бытиё только в феодально-земледельческих производственных отношениях. Умозрение православных народов воинственно отрицало зарождающийся в кальвинистских протестантских странах городской мануфактурный и промышленный капитализм. Но оно не могло, как умозрение католических народов, опереться на собственную городскую культуру социальных отношений цехового ремесленного производства, а потому у православных государств было меньше возможностей противодействовать протестантским государствам материальными средствами ведения межгосударственной борьбы.

Если не имеющие государственной независимости православные народы в составе католических империй могли занять феодально-сельскохозяйственную нишу в системе имперских производительных сил и имперского разделения труда, сохраняя при этом земледельческую культурную и духовную самобытность, то у великорусского народа в Московской Руси положение было в корне иным. Московская Русь сама была государством, и великорусский народ воспринимал себя наследником не только древнерусской киевской державы, но и византийской православной традиции организации жизненного пространства государствообразующего народа через строительство империи. К тому же, Московская Русь оказалась в эпоху христианских народных революций единственным православным государством, а потому центром надежд всего православного мира на оправдание своей духовной и культурной традиции, на воссоздание православного имперского пространства.

Поэтому царская власть династии Романовых, первый царь которой был выбран сословно-представительным собором вследствие великорусской народной революции, весь 17 век напряжённо искала способы сближения укореняющегося в стране народного православного мировосприятия и представлений о необходимости использования западноевропейского опыта социальной организации городского производства для усиления и укрепления государственной власти. Ибо вопрос всё очевиднее вставал о выживании самой этой власти в новых обстоятельствах, когда со стороны соседней протестантской Европы нарастало материальное давление новых средств и способов ведения войны, в перспективе несущее неотвратимую угрозу независимости Московской Руси.

Основная сложность была в том, что страна первую половину семнадцатого столетия переживала мучительное рождение великорусского народного государства, и процесс этот был привязан к независимому от царской власти исторически объективному развитию великорусского народного самосознания, направляемого сословно-представительными соборами и православной церковью. Для этого сознания героями народной революции были не цари, а Минин и Пожарский, первые вожди зарождавшегося народного самосознания. Затронув этническое родоплеменное бессознательное стремление русского этноса Московской Руси к самосохранению, Минин и Пожарский указали ему направление единственного пути коллективного спасения из хаоса Великой Смуты в становлении народных общественных отношений и сословно-представительного народного государства.

Сословно-представительные соборные съезды местных уполномоченных в Московской Руси семнадцатого столетия имели то же значение, какое в крупных народных государствах на Западе Европы, таких как, к примеру, Англия или Франция, после эпохи христианских народных революций стали иметь сословно-представительные парламенты. Сословно-представительные съезды местных уполномоченных были второй ветвью власти, главной опорой народной государственной власти в её борьбе с сохраняющимися пережитками прежней формы общественного бытия государствообразующего этноса, какой была склонная к родоплеменному местничеству этническая народность. Пережитки народнического бытия оставались главной внутренней опасностью народной государственной власти, они мешали устойчивости народных общественных отношений, так как хранили память о традициях родоплеменной общественной власти и о местных мифах и героях времён феодальной раздробленности. Сословно-представительная власть являлась в подобных обстоятельствах определяющей внутреннюю устойчивость ветвью государственной власти в течение всего времени, пока происходили народные Реформации. То есть сословно-представительные съезды государствообразующего этноса определяли внутреннюю политику все те десятилетия, в течение которых со сменой поколений укоренялось народное самосознание, заменяя умирающее со старшими поколениями самосознание народности, и складывались совершенно новые традиции сословного народного мировосприятия.

При столь высокой значимости сословно-представительных соборов, поиск нового целеполагания развитию государственной власти Московской Руси после завершения народной Реформации, а именно с середины 17 века, возглавила русская православная церковь. В народном государстве она стала главной политической силой, ибо являлась высшим духовно-идеологическим авторитетом для второго и третьего сословий, которые усиливали противоборство из-за разных отношений к земельной собственности. Второе сословие землевладельцев, с одной стороны, и податное сословие крестьян и связанных с земледельческими интересами горожан, с другой стороны, возникли на духовно-идеологическом стержне православного монотеистического мировоззрения, которое их объединяло в народное общество. Поэтому русская православная церковь выступала во взаимоотношениях с другими сословиями в качестве третейского судьи, была последней инстанцией при утверждении тех или иных государственных решений. Она сама часто вырабатывала политические предложения, которые становились обязательными для обоих сословий, после чего неукоснительно осуществлялись государственной властью. А руководители церкви, московские патриархи, с первых лет восшествия на трон первого царя династии Романовых, Михаила Фёдоровича, были признанными соправителями народных царей, порой более влиятельными, нежели сами цари.

Наивысшего влияния русская православная церковь достигла в 1652 году, после избрания московским патриархом Никона. Тогда она вдохновилась намерениями Никона разработать новое целеполагание развитию государственной власти на идее превращения Московской Руси в духовно-политический центр православного мира, вокруг которого начнёт восстанавливаться византийское имперское пространство. В конкретно-исторических условиях середины 17 века Московская Русь была единственным православным государством, но страна не имела опыта и сил для наступательных военных и дипломатических действий против Оттоманской империи и Польско-Литовского государства, которые поработили другие православные народности. Поэтому Никон и его сторонники утверждали, что московская государственная власть сможет действенно влиять на православный мир, использовать его для укрепления своих позиций и затем расширять свои границы, превращаться в империю только с превращением страны в теократическое государство. С их точки зрения теократическое государство должно будет встать над интересами народного государства и светской царской власти, отрицая задачу служения только народному государству и царской власти. Первым шагом к имперскому теократическому правлению служило очищение русского православия от прежних уступок русскому этническому язычеству, от влияния русских языческих традиций родоплеменной общественной власти, для чего началось осуществление перевода церковного богослужения на греческие византийские каноны. Восстановление греческих канонов церковного богослужения обосновывало централизацию государственной власти, как власти, ответственной лишь перед богом, которой больше не нужна и даже нетерпима, унизительна ответственность перед сословно-представительным собором. Царская власть увидела в таких намерениях церкви отражение собственных стремлений укрепить самодержавное управление страной, а потому поддержала реформы патриарха Никона. Но данные реформы обострили идейную борьбу, привели к расколу великорусского народного общества и стали первым шагом к разрушению внутреннего единства народного государства.

Старообрядчество не признало реформы патриарха Никона и, как следствие, оказалось главным идеологическим и политическим противником имперской теократии и централизованного самодержавия. Старообрядцы предстали ветвью великорусского народа, которая сохраняла связь православного монотеистического мировоззрения с русскими традициями родоплеменной общественной власти. Сторонники старообрядчества, а так же пограничное казачество, хотели остаться прямыми наследниками древнерусского этнического самосознания, древнерусских этнических духовных традиций родоплеменных общественных отношений и общественного разделения труда, родоплеменных этики, нравственности и морали. Отличие старообрядцев от казачества было в том, что старообрядцы хранили верность идее великорусского народного государства, тогда как казачество восстанием Степана Разина показало стремление насмерть бороться за местные традиции родоплеменной общественной власти как таковые. Если старообрядцы были политически разгромлены, ибо они не предложили и не могли предложить никакого целеполагания дальнейшему развитию народного государства, не желали считаться с внешнеполитическими обстоятельствами, которые тогда сложились вокруг Московской Руси. То пограничное казачество, несмотря на поражение движения Разина, добилось права в определённой мере сохранять традиции родоплеменной общественной власти на условиях особых отношений с самодержавной государственной властью. У московской государственной власти не было иного выбора. Казачьи пограничные поселения своими устоями жизни на основе традиций родоплеменной военной демократии лучше сдерживали хищные набеги степняков на земледельческие области и удерживали Сибирь, чем царские войска. И они успешно осваивали спорные степные земли, расширяя влияние Московской Руси в восточном и южном направлении.

Показав в деятельности патриарха Никона своё намерение, подчинить государственную власть теократическому правлению, православная церковь так и не дала ответ на вопрос, какими же материальными средствами Московская Русь станет восстанавливать православное имперское пространство. Церковь не ставила и не могла ставить целей добиться ускоренного развития городских производительных сил, городской культуры мышления, необходимых для повышения действенности управления страной и для материального усиления государственной власти. А первая же наступательная война народной царской власти за возвращение древнерусских земель, предпринятая против Швеции и Речи Посполитой, война, к которой подтолкнула Великой Смута на Украине, показала, насколько важной становилась именно материальная и управленческая сторона вопроса о средствах обеспечения защиты и продвижения жизненных интересов государства как такового. Именно во время этой войны проявилась слабость русской православной церкви, её неспособность соответствовать новым историческим условиям, которые сложились после народной Реформации. Это в конечном итоге привело к низложению Никона царской властью, а вернее сказать, к оттеснению от власти первого сословия церковных священников вторым, дворянским военно-управленческим сословием.

Представители военно-управленческого служилого сословия стали разрабатывать другое целеполагание развитию государственной власти. Они поддерживали такую централизацию светского управления страной, которая превращала царскую власть в чиновно-дворянскую самодержавную власть, в абсолютную светскую власть, полностью подчиняющую себе великорусское народное общество. Только такая власть способна была навязывать народу направление развития государственных отношений, не соответствующее духовному умозрению народа. Они подготовили обоснование необходимости замены народного государства самодержавным государством, превращения великорусской народной государственной власти в самодержавную царскую власть.

Преобразование великорусского народного государства в государство самодержавного царского абсолютизма было закономерным. К подобному абсолютизму светской феодальной власти приходили все католические народные государства после завершения в них народных Реформаций. Классическим примером абсолютизма светской феодальной власти католического народа стала королевская власть во Франции. Как и православная церковь, католическая церковь видела историческое целеполагание в создании христианского земледельческого народа с народно-феодальной государственной властью. Поскольку завершение православной (или католической) народной Реформации окончательно преобразовывало народность в народ, постольку для этого народа православная (или католическая) церковь теряла способность указывать новые цели общественного развития. Для этого народа церковь могла предложить только одну политику – вовлечение в мировоззренческое имперское пространство. Но чтобы подавлять противников становления имперского пространства народов, как раз и нужно было наладить городское производство средств ведения войн, поднимать городскую культуру военного строительства, чего церковь не в состоянии была сделать. Поэтому она не могла больше выступать сословно правящей силой со стратегической целью развития, теряла влияние на государственную власть, превращалась в тень занимающейся вопросами управления светской власти, попадала во всё большую зависимость от светской власти.

Светская власть в народном государстве выстраивалась по мере того, как поместное служилое дворянство превращалось в народное военно-управленческое сословие. А это, объединяемое монотеистическим мировоззрением второе сословие было заинтересованно в административной централизации государственного управления, замыкающейся только на монархе и его занятом вопросами текущего управления правительстве. Когда церковь после завершения народной Реформации в конкретной стране не смогла больше ставить перед дворянским сословием исторические цели общественного развития, под которые надо было бы подстраивать государственное управление, народное дворянское сословие само начало искать цели, соответствующие разрешению задач преодоления внешнеполитических и внутриполитических противоречий своей страны. Кризис целеполагания православной или католической церкви как раз и приводил к тому, что на светское управление перекладывалась главная ответственность за удержание устойчивости народной государственной власти. Такое положение вещей становилось причиной превращения светской феодальной власти народного государства во власть абсолютную, военно-чиновничью, позволяющую разорвать зависимость от церковных сословий и сословно-представительных народных собраний, с определённого уровня военно-управленческой централизации монархической власти не созывать такие собрания.

В лютеранских народных государствах власть феодальных правителей, хотя и воплощала господство феодальных отношений над бюргерскими, не могла стать абсолютной. Её стремление к полной централизации управления сдерживалось общинным мнением горожан, их местным политическим самоуправлением, которое обосновывалось в лютеранстве священством верующих, их правом на личную связь с богом, то есть на личное отношение к государственной власти. Там же, где народные революции происходили под знамёнами кальвинизма, феодальный монархический абсолютизм становился вообще невозможным. Кальвинизм провозглашал новое целеполагание развитию христианского государства и христианского общества – становление народно-буржуазного государства и народно-буржуазного общества, состоящего из городских и сельских общин с представительным политическим самоуправлением. А так как кальвинизм наиболее решительно отстаивал священство каждого верующего, в государствах, где возрастало идеологическое влияние кальвинистов, у горожан складывались представления об имущественных классах и классовых интересах, как основных общественных интересах. Народно-представительные собрания в таких государствах переставали быть сословно-представительными. Они становились классовыми, в них возрастало политическое противоборство классов, каждый из которых желал наилучшим образом использовать народно-буржуазную государственную власть в своих классовых интересах. В полной мере это проявилось в Голландской республике. Но и в Англии кальвинизм, который сделал английскую народную революцию народно-буржуазной революцией, а в эпоху народной Реформации оказался преследуемым реставрационной королевской властью, всё же пустил среди населения достаточные корни, чтобы не позволить реставрационной монархической власти опереться на католическую церковь и дворянское сословие для установления королевского абсолютизма. Течения кальвинизма, в том числе в англиканской церкви, после “славной революции” 1688 года окончательно узаконили народно-представительный парламент, необратимо утвердили в стране конституционную монархию и народно-буржуазные общественные отношения. Они создали условия для противоборствующего сосуществования сословных и политических классовых интересов, тем самым, навсегда похоронив надежды сторонников английского королевского абсолютизма повернуть историю вспять.

В Московской Руси переход к самодержавному абсолютизму начался с середины 17 века. Именно в это время, как отражение исторического процесса завершения становления сословий великорусского православного народа, в правящие круги государственной власти, прежде состоящие исключительно из московской родовой знати, стали при поддержке царя Алексея Тишайшего один за другим проникать представители дворянских родов других земель. И они не просто проникали во власть, а добивались огромного влияния, потому что показывали новое, народное, более широкое понимание государственных интересов, чем было то великокняжеское и боярское представление о них, которое исторически сложилось в Москве. Показательной была карьера псковского дворянина А.Н.Ордин-Нащёкина, личности исключительной. Он создал Посольский приказ, то есть постоянную службу иностранных дел, стал первым в Московской Руси руководителем правительства и идеологом западничества. Им была подготовлена и издана первая русская газета, построен первый русский многопушечный корабль «Орёл», создавались первые судостроительные заводы, и он же разработал целостную программу по преобразованию страны в балтийскую морскую державу, нацеленную на сближение с протестантскими странами Европы, – программу, которую позже осуществил Пётр Великий. Его отличие от Петра Великого было в том, что он в духе своего времени рассматривал развитие Московской Руси как великорусского народного государства. Тогда как царь Пётр повернул страну на путь развития военно-чиновничьего имперского государства. Единственным соперником Ордин-Нащокина во влиянии на внешнюю политику страны при царе Алексее Тишайшем выступал другой выходец из чуждых московской знати дворянских низов, стрелецкий полковник А. Матвеев. Матвеев был вдохновителем войны с Польско-Литовским государством за возвращение древних русских земель Украины и Белоруссии под самодержавную власть единого правителя всей Руси, каковым считал московского царя. Согласно Матвееву, именно такой шаг должен был стать началом борьбы за возрождение московскими царями Византийской цезарианской империи. Эти два выделившихся личными заслугами и новым, народным дворянским умозрением человека определили на столетия главные цели государства, как связанные с европейскими делами, с превращением Московской Руси в европейскую державу.

Однако воплощение в жизнь планов Ордин-Нащокина и Матвеева требовало предварительной перестройки духовного мировосприятия хотя бы части дворянского сословия, чтобы передовое дворянство могло поддержать царскую власть в намерении сверху налаживать военно-промышленное городское производство, морское кораблестроение и соответствующее таким планам государственное управление. А для этого надо было разорвать зависимость царской власти и дворянского военно-управленческого сословия от великорусского народного умозрения, от народно-представительного и церковного надзора за государственной властью, то есть утвердить, укрепить в стране светский самодержавный абсолютизм в его самом крайнем выражении.



7. Уничтожение народного государства имперской государственной властью


В середине 17 века восстание родоплеменной общественной власти украинской ветви древнерусской народности на Украине вызвало Великую Смуту во всей Речи Посполитой. Под воздействием православной церкви Великая Смута на Украине переросла в украинскую народную революцию и в непримиримую религиозную войну внутри Польско-Литовского государства. Украинское народное самосознание, едва зародившись, потребовало религиозной и государственной независимости, а государственная власть знати и шляхты Речи Посполитой, спасённая и преобразованная католическими народными революциями поляков и литовцев, не желала этого допустить. В обстоятельствах наступления эпохи народных Реформаций, то есть распада народнических отношений и постепенного зарождения устоев народных отношений, ни одна из этнических воюющих сторон не имела сил и организационных возможностей добиться своих целей самостоятельно, – каждая стала искать и привлекать внешних союзников. События вынудили царскую власть отозваться на призывы о помощи посольств гетмана Богдана Хмельницкого, героя украинской народной революции, и вступить в тяжёлейшую войну с Речью Посполитой. Расходы на эту войну сословно-представительный собор великорусского народа одобрил постольку, поскольку она обосновывалась стремлением оказать помощь православным единоверцам и вернуть древнерусские земли под единую государственную власть Московской Руси.

Вместе с православным московским государством Восточную Европу в это время делили три державы: Шведская лютеранская, Польско-Литовская католическая и Оттоманская исламская. Равновесие сил, которое сложилось между ними за предыдущее столетие, с кризисом государственной власти в самой большой восточноевропейской державе того времени, Речи Посполитой, было нарушено, и три остальные державы оказались вовлечёнными в военные действия за передел сфер влияния. Военные настроения внешних участников религиозной войны в польско-литовском королевстве вдохновлялись вдруг пробудившимися надеждами установить над всей Восточной Европой господство одной державы, одной мировоззренческой идеологии. Это стало причиной начала долгосрочной борьбы за подчинение данной огромной части европейского континента одной государственной власти. Из четырёх держав Восточной Европы самой слабой по военным и хозяйственным ресурсам, по причинам суровых природно-климатических условий была Московская Русь. Чтобы вести и выигрывать долгосрочную напряжённую войну за выживание собственной государственной власти, ей требовалось за короткий срок изменить соотношение сил в свою пользу. То есть, ей понадобилось срочно создавать мощную и современную армию, быстро поставить на ноги военную промышленность на основе выстраивания необходимого для развития военной промышленности государственного управления и подъёма соответствующей городской культуры. Однако православная церковь народного государства никак не могла поставить, обосновать и, тем более, решать такую задачу.

Война со Швецией за выход к Балтийскому морю и с Речью Посполитой за Украину затянулась и оказалась очень тяжёлой. Она заставила царскую власть ускорить самодержавную централизацию дворянского чиновничьего управления, которая позволяла всё меньше считаться с сословно-представительными соборами и православными настроениями великорусского народа. Вопреки народным православным настроениям царской властью выделялись значительные средства на расширение привлечения из западноевропейских стран промышленных предпринимателей и мастеровых людей, полезных военных наёмников. Нужда в них становилась вместе с ходом войны долгосрочной и всё большей, и им создавали условия для привычного образа жизни, позволяя селиться кучно, иноземными слободами. Не вмешиваясь в церковно-политические проблемы и собственно народные общественные отношения, западноевропейские иноземцы входили в постоянные взаимоотношения с военно-управленческими кругами великорусского народного государства. И по мере роста необходимости царской власти в знаниях и навыках, которые приносились ими из Западной и Центральной Европы, их влияние на царскую власть устойчиво возрастало.

Для ведущих войну господствующих кругов военно-управленческого сословия Московской Руси, вынужденных иметь дело с иноземными промышленными предпринимателями, мастерами и военными наёмниками, волей или неволей воспринимать их знания, идеалом уже становилось не земледельческое ветхозаветное израильское государство в духе воззрений средневекового православия, а современное им западноевропейское государство с рациональной городской культурой государственных отношений. Передовые военно-управленческие круги московской Руси начинала увлекать мысль усовершенствовать государственную власть в соответствии с такой культурой. Вопрос вставал лишь о том, какой же пример народного западноевропейского государства приемлемее для подражания в сложившихся условиях ? более понятный великорусскому народному умозрению феодально-католический и ремесленный или же протестантский буржуазно-капиталистический, мануфактурный и заводской промышленный.

После смерти царя Алексея Тишайшего престол унаследовал его старший сын Фёдор. Укрепив самодержавный абсолютизм, молодой царь начал проводить реформы в соответствии со своими увлечениями польским образом жизни, которые поддерживала часть чиновничьего боярства Боярской Думы. Его сторонники бояре и разработали проект обновления устройства государственных отношений на основе новых отношений собственности, – они взяли за образец польско-литовскую империю, в которой господствовали крупные наследственные земледельцы-магнаты и воинственная шляхта, определяющая решения представительного сейма, то есть земледельческая аристократия и политически активное дворянство. Однако православная церковь и лично патриарх Иоаким воспротивились созданию самостоятельной земельной аристократии, увидев в её появлении опасность возрождения удельных местнических смут, вроде тех, что происходили в самой Польше. Не нашли бояре поддержки и у служилого народного дворянства, которое в соответствии с православным народным умозрением было заинтересовано в том, чтобы продолжалось укрепление цезарианского царского самодержавия. Набирающее влияние дворянское сословие не видело, чем навязывание стране католических государственных и землевладельческих отношений поможет усиливать военную составляющую государственной власти и управления.

Царствование Фёдора было непродолжительным. Смерть этого царя позволила прийти к самодержавной власти его сводному брату Пётру I, младшему сыну Алексея Тишайшего. Личность Петра гораздо больше тяготела к ремесленной производственной деятельности и военным интересам, и с юношеских лет он попал под влияние протестантского образа жизни кругов наёмников из кальвинистских стран, который те вели в московской иноземной слободе. Природные задатки, детские увлечения и влияние иноземной слободы определили представления царя Петра о глубине необходимых изменений государственных отношений в крестьянской стране со средневековым народным умозрением. Эти представления оказались понятными и приемлемыми части самого деятельного молодого дворянства, которое стремилось расширить своё сословное влияние на государственную власть, на принятие военных и управленческих решений.

При опоре на близкий ему по духу и мировосприятию слой дворянства Пётр I разрубил гордиев узел, связующий государственную власть с народными общественными отношениями, с сословно-иерархическим умозрением великорусского народа и с церковными идеями о восстановлении православной империи в духе Византии. Чтобы государственная власть могла рассчитывать выжить, победить могущественных врагов и установить господство в Восточной Европе, где появлялись народы с разными христианскими верованиями, надо было отказаться от её подчинения цели возродить православное имперское пространство. И Пётр I решительно пожертвовал церковной и народной поддержкой царской власти ради коренного, поистине революционного усиления государственной власти превращением её в сословную феодально-бюрократическую имперскую власть, которая поглощала в военно-управленческое сословие всех, кто готов был ей служить, в том числе иноземцев. Тем самым он разорвал народный Общественный Договор, на основании которого был избран на царствование Земским собором его дед, Михаил Романов, и окончательно похоронил, как влияние на самодержавие со стороны сословно-представительных Земских соборов великорусского народа, так и нужду в их поддержке царских решениям. Иначе говоря, он разорвал зависимость царской власти от традиций местной родоплеменной общественной власти великорусского народа. Ибо эти традиции, сохраняясь на местах в земледельческих общинах, а так же в живущих обслуживанием земледелия городах, отражались в деятельности сословно-представительных соборов всех русских земель, которым местная родоплеменная общественная власть как бы передавала права выражать и защищать её интересы.

Обстоятельства ожесточённой внешней и внутренней борьбы за спасение государственной власти как таковой, волей или неволей, заставляли царя Петра выстраивать и усовершенствовать на русский лад западноевропейский феодально-бюрократический абсолютизм католических держав. Таким феодально-бюрократическим абсолютизмом он принялся загонять великорусский народ в городскую протестантскую цивилизацию, превратив служение идее протестантской европеизации государства в вид своеобразного целеполагания развитию страны. Поскольку именно православие, являясь идеологическим насилием Московской Руси, давая государствообразующему народу смысл народно-общественного бытия, отрицало протестантскую цивилизацию, как проявление сатанинского Зла, он вынужден был железными рамками государственного надзора подчинить мировоззрение и свободу православной совести великорусского народа жёсткому и беспощадному управлению со стороны военно-бюрократического насилия имперского правящего слоя. Он отстранил великорусский народ от участия в политическом развитии удельно-крепостнических и сословных отношений, противоречия которых сглаживались совместной, коллективной народно-православной Совестью ради коллективного, народного спасения. И принялся силой административной власти осуществлять прямое навязывание самодержавного крепостничества лишаемому политических прав земледельческому крестьянству податного сословия во имя всеобщего служения имперской государственной власти, подменив Абсолютный Авторитет философского идеалистического Бога Абсолютным Авторитетом идеи имперского патриотического государства.

Чтобы лишить священников и бояр возможностей использовать на местах раздражение народных масс такими нововведениями, царь Пётр отменил патриаршество и все учреждения воевод. В прежнем, народном государстве воеводы, избираемые из представителей московской боярской знати, подобно римским проконсулам, направлялись на определённый срок в разные области государства, где являлись полновластными наместниками; а отчитывались они за свою деятельность, главным образом, перед Боярской Думой. Пётр Великий заменил воевод чиновниками, которые по всей стране следили за точным исполнением царских указов и распоряжений, а народную Боярскую Думу – чиновным сословным Сенатом империи. Не считаясь с церковными канонами, он подчинил православную церковь напрямую подотчётному императорской власти Священному Синоду. И народная Московская Русь стала превращаться в военно-бюрократическую Российскую империю, в которой всячески умалялась историческая память о прошлом великорусского народа, а сословные общественные отношения подчинялись самодержавной дворянской бюрократии и устанавливаемым ею сословно-классовым отношениям, которые складывались вследствие появления в городах классовых земельно-собственнических, имущественных производственных и торговых интересов.

О преобразовании Московского государства в Российскую империю Петр Великий провозгласил в 1721 году, и с этого времени православная церковь была окончательно лишена дворянским военно-управленческим сословием и чиновничеством прежнего непосредственного и самодовлеющего влияния на государственную власть. Самодержавный имперский абсолютизм принялся расчётливо навязывать стране европейскую протестантскую цивилизацию через культурную, духовную ассимиляцию протестантского рационализма и самих протестантских этносов, через утверждение в новой столице с немецким названием буржуазных производственных отношений. Как нигде в остальной Европе созданный гением Петра Великого российский абсолютизм оказался без поддержки церкви и идеологического насилия монотеизма, без опоры на традиции родоплеменной общественной власти государствообразующего народа. Из допетровского преклонения перед ролью православия в государственной жизни имперский правящий слой опустился к циничному свободомыслию и преклонению перед одной лишь материальной и рациональной силой военно-чиновничьего надзора за страной, в которой подавил великорусское народное самосознание, низвёл его до положения колониального и рабского.

Преобразования Петра Великого, чрезвычайно укрепив государственную власть, превратили её в имперскую государственную власть, способную решать широкий круг внешнеполитических проблем. Но они же лишили великорусский народ возможности развития общественного народного самосознания и народного самоуправления, а имперскую государственную власть опоры на народное общественное сознание. Если великорусские народные сказки допетровской эпохи отражали прямое взаимодействие царской власти и податного сословия, царя с его окружением и представителей среды крестьянства. То после Преобразований Петра Великого новые сказки отражали лишь местнические взаимоотношения крестьян и барина. Говоря иначе, русское этническое общественное бессознательное было отброшено от становления великорусского народного бытия до уровня местного родоплеменного бытия, полностью поднадзорного полиции и чиновничеству. Но тем самым были уничтожены предпосылки для развития философии православного мировоззрения, для появления городского православного богословия и схоластической рационализации православной пропаганды, то есть для реформирования православия таким образом, чтобы оно через православное сознание развивало народное бытиё, приспосабливало его к городскому образу жизни.

Поэтому именно среди великорусского народа сложилось крайне противоречивое отношение к личности Петра Великого. Как только в последующие столетия имперская государственная власть России слабела и вынуждена была уступать подъёму великорусского народного самосознания, сразу начинала множиться критика деяний царя Петра, ширились обвинения ему в том, что он уничтожил возможности развития политической культуры общественного самоуправления великорусского народа.

Сам Пётр Великий тяготел к голландскому образу жизни, к голландскому народно-буржуазному бытию и стремился навязать его в своей столице Санкт-Петербурге. В этом смысле он сверху закладывал воистину революционные Преобразования оснований, на которых должно было строиться обновлённое им государство, – ибо голландское народно-буржуазное бытиё было самым передовым на то время, оно складывалось вследствие кальвинистской народно-буржуазной революции. Но всякие революционные изменения в целеполагании государственного развития порождают эпоху реформационных изменений государственных отношений, когда устои прежних государственных отношений, сложившиеся во времена предыдущей истории данного государства, подстраиваются под новое целеполагание, приспосабливаются к нему по мере смены поколений государствообразующего этноса. И прежние устои могут существенно препятствовать воплощению революционных замыслов в их первоначальном виде.

Предыдущая история Московской Руси была такова, что главные участники государственных отношений: православная церковь, податное великорусское сословие и тесно связанное своим образом жизни с крестьянскими общинами большинство великорусского поместного дворянства, – по своему религиозному умозрению не воспринимали кальвинизм. Православная церковь покорилась самодержавной власти Российского императора, потеряла своё сословное значение, превратилась в духовную полицию при самодержавии, но она не могла отрицать самую себя. Податное сословие со своей стороны было носителем местных традиций родоплеменных отношений, которые на бессознательном уровне воспринимали религиозное православие, как вероучение, обеспечившее великорусским племенам коллективное спасение в идее православного земледельческого народа. Оно на бессознательном уровне не воспринимало Преобразований Петра Великого. Так что единственным сословием, на которое могла рассчитывать царская власть в деле Преобразований, являлось дворянство. Самодержавный царь был собственником и хозяином Земли Русской, и дворянство получало землю и крепостных крестьян во владение за беспрекословное повиновение на царской службе. Но и русское дворянство было народным сословием, объединяемым народным самосознанием, чуждым буржуазному мировосприятию, оно лишь смирилось с необходимостью следовать целеустремлённой воле Петра Великого, самоотверженно стремящегося любой ценой укрепить, предельно осовременить государственную власть ради её выживания. Таким образом, увлечения царя Петра голландскими народно-буржуазными отношениями не находили опоры в русских народно-земледельческих устоях и после его смерти не были подхвачены снизу. Не заразились ими и его преемники на троне.

Завоевание Петром Великим и включение в Российскую империю прибалтийских земель с лютеранскими народами и немецкой землевладельческой знатью дало возможность именно немецкой землевладельческой знати и немецкому лютеранскому дворянству массово войти в правящий слой империи. И не просто войти, а после смерти Петра Великого начать оказывать огромное влияние на реформационное становление государственных отношений в духе лютеранского феодализма. Такой феодализм был всё же понятнее столичному русскому дворянству, чем голландские и английские народно-буржуазные отношения. Но и он вызвал противодействие поместного русского дворянства, которое стремилось приспособить империю к своему народному православному умозрению. Поскольку православное умозрение не позволяло развивать городское военное производство, строить европейскую армию и не могло предложить собственного пути развития России, постольку оно было гибельным для империи. В среде русского дворянства нарастало противоборство, подобное тому, которое имело место в Западной Европе после протестантской революции. Столичное русское дворянство склонялось к рациональной готовности вынужденно осуществлять изменение своего мировоззрения в сторону протестантизма, тогда как поместное дворянство, живущее в непосредственном взаимодействии с местным русским крестьянством, с его общинными отношениями и православным мировоззрением не принимало такой готовности. Проблемой столичного русского дворянства было то, что оно не вдохновлялось отталкивающейся от православия религиозной философской реформацией, оказывалось морально слабым в сравнении с поместным дворянством. И оно отдало инициативу борьбы с поместным русским дворянством и православным народным мировоззрением немцам лютеранам.

Фаворит императрицы Анны Ивановны герцог Бирон, так или иначе опираясь на столичное русское дворянство, поддержанный аристократией казнил или сослал в Сибирь тысячи и тысячи поместных русских дворян за выступления против “онемечивания”, а по сути против протестантской реформации столичной государственной власти Санкт-Петербурга. Столичное русское дворянство в отличие от поместного быстро поглощало знания и опыт лютеранского способа феодального управления и до поры до времени не видело альтернативы такому положению вещей. Но и оно осталось чуждым духовной основе лютеранского феодализма. Посадив на трон дочь Петра, Елизавету, оно провело чистку государственной власти от немцев-лютеран, и охотно поддалось увлечению новой императрицы светским, отчасти атеистическим французским абсолютизмом и итальянским классицизмом, которые были русскому дворянству ближе и понятнее, чем лютеранский феодализм с его мрачноватой культурой самоконтроля и аскетизма. На основе французского абсолютизма, его подчёркнуто светской и даже материалистической культуры дворянского сословия и происходило духовное примирение всего сословия служилого русского дворянства с протестантскими Преобразованиями Петра Великого. Следствием было то, что мировосприятие русского дворянства становилось рационально материалистическим. Однако в отличие от французского рационального материализма, оно складывалось в обстоятельствах столь стремительных количественных изменений получаемых из Западной Европы знаний в новые качественные представления об окружающем мире, что быстро восприняло философию диалектического материализма, которую начал разрабатывать М.Ломоносов. Это определило дальнейшее развитие России, русской городской культуры, а с ней и всего русского государствообразующего этноса.

Императрица Елизавета Петровна имела привычки московской барыни-царицы, лишь увлекающейся заграничными веяниями, и поддерживала соответствующие нравы. Но именно при ней завершилась реформация государственных отношений на европейский лад, так как появилось уже третье воспитанное в условиях петровской империи поколение русских дворян, и это поколение имело смутные представления о народных государственных отношениях в Московской Руси. Сплотившись в её царствование вокруг имперской идеи, русское дворянство потребовало сословной имперской политики, подтолкнуло Елизавету начать имперские войны. Однако внятно она имперскую политику так и не выразила, – императрицей Елизавета была больше по званию, чем по мировосприятию. Новое сословное значение и положение русского дворянства стало понятным после её смерти. Именно русское дворянство не потерпело попытки выбранного ею своим наследником Петра III вернуться к политике навязывания стране лютеранского феодализма, на этот раз прусского образца, и оно же ясно выразило желание получить европейские дворянские права земельной собственности и вольности, возможности выбора служить или заниматься хозяйством. Их русское дворянство и получило от Екатерины Второй за поддержку в государственном перевороте, направленном на свержение Петра III, её увлечённого прусскими порядками мужа.

Преобразования Петра Великого в конечном итоге многократно усилили государственную власть Московской Руси, так как превратили её в имперскую власть европейского по мировосприятию военно-управленческого сословия. Под воздействием петровских Преобразований великорусское военно-управленческое сословие постепенно разрывало духовную связь с создавшим его православным религиозным мировоззрением и с великорусскими народными традициями родоплеменных отношений. Оно стало осознавать самоё себя светским сословием с рациональным городским мировосприятием и классовыми интересами земельных собственников, – сословием, которое упорядочивает свои сословные отношения и объединяется для отстаивания своих интересов посредством сословно-классовой дворянской демократии. Именно оно, под воздействием примера и деяний Петра Великого, заложенной им дальнейшей программы укрепления имперской государственной власти посредством становления великодержавной военно-промышленной мощи, организовало новое для Руси мануфактурное и заводское промышленное производство, дало ему такое развитие, которое превратило Россию уже к концу 18 века в самую могущественную промышленную державу мира. Русское дворянское военно-управленческое сословие научилось использовать западноевропейские буржуазно-кальвинистские знания и способы организации капиталистического производства, отталкивающегося от рынка наёмного труда, для создания крупных мануфактурных и заводских промышленных производств на основе крепостного труда общинных крестьян. Русские общинные крестьяне переселялись к местам, где государственной властью закладывались производства. Там закреплялись за этими производствами, получали участок земли для собственного пропитания и становились малоквалифицированными участниками цепочек изготовления всевозможных изделий благодаря бессознательной способности к общинному разделению труда. Каждый заводской или мануфактурный крестьянин обучался навыкам простой операции по изготовлению нужного изделия, а из последовательности простых операций, осуществляемых цепочкой крепостных рабочих, и создавалось готовое изделие. Таким образом, дворянским сословием в среде русских крепостных крестьян закладывались традиции развития сложных промышленных производственных отношений, которые и позволили создать самые мощные для своего времени промышленные производительные силы.

Русское дворянское сословие оказалось способным рационально воспринимать и развивать самую передовую европейскую городскую культуру в условиях русской действительности, использовать эту действительность для укрепления возможностей государственной власти вести наступательную внешнюю политику. В течение одного лишь 17 века Российская империя своими военными и дипломатическими победами низвела Шведскую лютеранскую державу до положения второстепенного скандинавского королевства, поглотила наибольшую часть Польско-Литовской католической империи, уничтожив самоё польско-литовское государство, и оттеснила Оттоманскую исламскую империю на Балканы. И предстала единственной империей Восточной Европы!

Расцвет русской сословно-классовой дворянской демократии пришёлся на царствование Екатерины Второй. Именно сословно-классовая дворянская демократия создала условия для наращивания промышленной и военной мощи страны, превратила царствование Екатерины Великой в Золотой век могущества Российской империи, знаменитый как в истории самой Российской империи, так и в истории Европы. Она дала государственной власти самосознание и опыт мировой державы накануне мировых социально-политических потрясений, вызванных Великой французской революцией 1989 года.




Глава V. НАЦИЯ РОЖДАЕТСЯ ИЗ НАРОДА, КОГДА НАРОД ОТРИЦАЕТСЯ ГОРОДСКИМИ ОТНОШЕНИЯМИ СОБСТВЕННОСТИ



1. Возникновение представлений о национальном обществе в эпоху французского Просвещения


Со времён образования государства Франков, столицей которого стал Париж, территория Франции на многие столетия оказалась средоточием основных противоречий католического мира. Наряду с классическим феодальным земледелием во французских землях успешно развивалось ремесленное производство, росла торговля, и возникало много средневековых городов. Средиземноморские города юга Франции вместе с портовыми городами севера Италии пережили бурный подъём торговой и хозяйственной деятельности в эпоху Крестовых походов в Палестину. Именно в этих городах появилось учение катар, первое манихейское учение в католическом мире, и зародились направленные против римской папской церкви движения средних имущественных слоёв горожан и пригородных семейных собственников земледельцев. Данные движения вызвали ответные действия папского престола и феодалов, первые кровавые, очень жестокие крестовые походы в самой Западной Европе. Однако манихейская ересь бюргеров и мелкого дворянства пустила на юге Франции глубокие корни, которые не удалось вырвать никакими мерами.

Французская Великая Смута и католическая народная революция, главной героиней которой стала Жана Д`Арк, происходили в землях центральной и северной Франции, где господствовали феодальные земледельческие отношения. В последующую эпоху национальной Реформации становление французского сословно-народного государства совершалось тоже в центральной и северной Франции, где укоренение народного социального самосознания шло посредством опоры королевской власти на сословно-представительные Генеральные Штаты. Оно привело к качественному укреплению государственной власти и позволило начать наступательную и экспансионистскую внешнюю политику. С победным завершением Столетней войны англичане были не только изгнаны на Британские острова, но и окончательно поглощена Нормандия на северо-западе страны, из-за споров о принадлежности которой и велась данная война. А затем государственная власть Франции принялась военной силой возвращать свои южные исторические земли. То, что происходило в Московской Руси в 17 веке после Великой Смуты и великорусской народной революции, ничем существенным не отличалось от хода этих процессов и событий во Франции второй половины 15 века и начала 16 века.

Проблемой народной Франции оказалось то, что в захваченных на юге землях с большим числом ремесленных городов ещё не произошло народной революции, и французское народное государство стало насильственно выстраивать там народнические социальные отношения. Среди местного населения сохранялось сильное влияние традиций родоплеменной общественной власти, особой субэтнической культуры и феодальной раздробленности. А потому местная знать, местное дворянство в ответ на внешнее насилие охотно поддержали буржуазный протестантизм: сначала лютеранство, потом кальвинизм. Больше того, они возглавили движение гугенотов, сторонников кальвинизма, не приемлющих папскую церковь и католическое вероучение, и получили действенную финансовую и военную поддержку от Англии и протестантских князей Германии. По мере того, как Великая Смута охватывала южные земли и постепенно перерастала там во вдохновляемую кальвинизмом народно-буржуазную революцию, французское народное государство погружалось в тяжелейшую и растянувшуюся на десятилетия религиозную войну народных католиков с постепенно становящимися народом гугенотами. В течение религиозной войны во Франции помимо французского земледельческого католического народа появился ещё и народ с гугенотским манихейским вероучением. Однако французское народное государство не позволило народу с гугенотским вероучением выделиться в отдельное народно-буржуазное государство, и гугеноты обособлялись в целом ряде провинций, развивали свои вооружённые силы, самостоятельную внешнюю политику, вырабатывали собственную, буржуазно-представительную власть на местах и по всей стране, по сути, создавая государство в государстве. Такое положение вещей оказало сильное воздействие на становление французского абсолютизма.

В истории Франции религиозные войны католиков с гугенотами, которые охватили страну во второй половине 16-го века, были одновременно борьбой земледельческого католического французского народа, населяющего центральные области страны, за сохранение сословно-представительного народного государства. Папская церковь в это время стремилась привести французский народный католицизм в соответствие с папским имперским католицизмом для установления сословного господства католической церкви во всей Западной Европе. В этом цели патриарха Никона в Московской Руси 17 века была похожими на цели итальянских кардиналов при дворе Екатерины Медичи во Франции 16 века. Как и в Московской Руси второй половины 17 века, такая политика порождала во Франции 16 века обострение противоречий религиозных расколов. Эта политика приведения догматики и обрядности католической церкви во Франции в соответствие с единообразными требованиями римского папского престола вызвала недовольство, как гугенотов, так и французского сословного дворянства. Недовольство французского дворянства накапливалось и, наконец, переросло в борьбу за государственную власть и самостоятельность страны с сословием католических священников. Если в России подобная борьба привела к лишению Никона патриаршего сана, а русскую православную церковь поставила в полную зависимость от царской власти, которая в конечном итоге упразднила патриаршество, заменив его Священным Синодом, а представления о православной империи представлениями о самодержавной военно-административной империи. То во Франции её следствием явилось вынужденное согласие папского римского престола на избрание кардиналом поневоле ставшего епископом французского дворянина Ришелье, который яростно защищал интересы церкви, однако подчинял их интересам государства. Ришелье возглавил правительство и совершил в стране преобразования, подобные тем, какие позднее, в Московской Руси совершал Пётр Великий. Ришелье завершил поворот государственной власти Франции к выстраиванию королевского абсолютизма и становлению сословной дворянской демократии. Именно при нём окончательно перестали созываться сословно-представительные Генеральные штаты, что было внешним выражением отмирания французского народного государства. Народное государство выполнило свою задачу. Оно уничтожило основания для поддержки феодальной раздробленности снизу: ибо в католическом народном сознании, как и в православном, в согласии со средневековым христианским мировоззрением было место только для одного царя, только для единственного феодального правителя с правом родового наследования власти над всей территорией страны.

В борьбе за становление королевского абсолютизма Ришелье столкнулся не только со сторонниками сохранения французского народного государства, но и с гугенотами. Среди гугенотов к этому времени завершалась народно-буржуазная Реформация, они необратимо становились народом, имели сильных сторонников в городах и мощный военный потенциал. Красному кардиналу Ришелье своей целеустремлённой решительностью и беспощадной жестокостью удалось сокрушить военное сопротивление гугенотов. Но он признал их права и закрепил с ними договорные отношения на условиях общего подчинения французским государственным отношениям и французским государственным интересам. Ришелье стал использовать хозяйственные способности гугенотов для получения с них денежных налогов, чтобы с одной стороны, активно снабжать деньгами всех участников Тридцатилетней войны, выступающих непримиримыми противниками враждебного Франции дома Габсбургов и особенно Габсбургов Испании. А с другой стороны, чтобы удерживать Францию от участия в этой войне до поры, когда воюющие страны истощат свои ресурсы. Благодаря политике Ришелье, Франция после Вестфальского мирного договора 1648 года оказалась главной победительницей и превратилась в самую сильную и влиятельную державу Западной Европы. А приобретя европейское могущество, Франция короля Людовика XIV смогла сосредоточиться на окончательном повороте к всеохватному абсолютизму, который толкал страну к превращению в главное земледельческое чиновно-бюрократическое государство Западной Европы.

Отмирание французского народного государства, его вытеснение королевским абсолютизмом создало условия для отмены в 1685 году Нантского эдикта, который позволял сосуществовать католикам и гугенотам. Попытка насильственного обращения гугенотов в католицизм привела к тому, что двести тысяч трудолюбивых горожан и земледельцев бежали в соседние протестантские государства: в Швейцарию, в Нидерланды, в Англию и в княжества Германии, – где способствовали подъёму торговли и промышленности. И всякие последующие ужесточения политики государственной власти в отношении гугенотов вызывали массовую эмиграцию средних имущественных слоёв горожан, всё более превращали страну в католическое дворянское государство. Однако в соседнем с Францией протестантском мире, в самой французской столице возрастало влияние на образ жизни, на экономические и военные отношения городского производства, городской культуры поведения, и для выживания дворянской государственной власти ей потребовалось вырваться из ограничений католического земледельческого мировосприятия. Деревенские крестьянские общины, представляя подавляющее большинство населения страны, и не могли, и не желали изменять своё католическое мировоззрение, которое указывало им путь коллективного спасения в идее земледельческого народного бытия. Поэтому дворянская государственная власть имела возможность ослабить зависимость от католического мировоззрения, гибельного для самой государственной власти, только на пути светской рационализации сознания военно-управленческого сословия, то есть самого дворянства, при постепенном вытеснении дворянским сословием из государственной власти сословия церковных священников и народного податного сословия посредством укрепления военно-чиновничьего управления. Что и происходило на самом деле. Ещё кардинал Ришелье, по своему сану подотчётный папе римскому, поднимал значение светского дворянства, как главной опоры государственной власти Франции. Считая дворянское сословие нервом государства, он тем самым уменьшал возможности папского престола влиять на короля, на королевскую внутреннюю и внешнюю политику.

Подобно тому, как это было позже в самодержавной Российской империи, французский абсолютизм, с одной стороны, был вынужден совершенствоваться под воздействием протестантизма, использовать его для развития городских производств. А с другой стороны, он позволял собирать все доходы большой западноевропейской страны в столице, создавать в ней условия не только для удовлетворения всевозможных запросов королевского двора и знати, но и для развития передовых средств усиления власти. Государственное чиновничество превращалось в главного заказчика изделий военно-промышленного производства и связанных с обслуживанием производства научных знаний, поощряло и регламентировало их развитие. От него же зависели торговля и колониальная политика на других континентах, оно посылало корабли для участия в географических открытиях. Широкие познания становились условием успешной карьеры на государственной службе. Поэтому светская образованность волей или неволей распространялась в среде столичного чиновничества, а дворянская демократия на основаниях этой образованности создавала сословное мнение и культурные запросы дворянской среды, способствуя раскрепощению в ней светского творчества, которое развивалось, как в столице, так и в других городах страны. Выдающиеся успехи были достигнуты не только в художественном творчестве Франции этого времени. Именно в абсолютистской Франции получила значительное развитие наука, появилась научная Академия, и стать членом Академии означало добиться почёта и уважения в светских кругах главных городов страны. Французская дворянская культура в течение короткого исторического времени пережила такой расцвет, что ей стала подражать знать во всех европейских государствах, а французский дворянский язык превратился в разговорный язык дипломатов и знати всей Европы. И не случайно, особое влияние всё французское имело в столь схожей с Францией Российской империи, главной державы Восточной Европы.

В 17 веке дворянское светское образование стало проникать в различные податные слои французских горожан. Среда городских разночинцев, устойчиво возрастая в численности, приобретая всё большее значение для развития экономики и для устойчивости государственной власти, и породила эпоху французского Просвещения. Главной особенностью этой эпохи, которая сделала её всемирно историческим явлением, было стремление французских образованных горожан осмыслить устройство мира, человеческую историю и государственные отношения без опоры на народное христианское мировоззрение. Приблизительно со второй трети 18 века в философских трудах знаменитых просветителей и энциклопедистов из разночинских кругов и стали складываться представления о нации, как о новом идеале общественного бытия, который не нуждался в христианском вероучении, в библейском идеале народного монархического государства. Просветители и энциклопедисты Франции находились под воздействием сохраняющих в городах значительное влияние гугенотов, а через них древнегреческого полисного рационализма. Просветители и энциклопедисты осмысливали опыт становления политически независимых городов-государств с капиталистическими интересами в Италии в эпоху Возрождения и народно-буржуазных обществ в Нидерландах и в Англии и прочувствовали приближение совершенно нового исторического времени в развитии французского общества. В передовых идеях по переустройству общественных отношений они отразили и выразили коренные материальные и социальные интересы и политические цели главных движущих сил этого нового времени. Они отметили, что в третьем буржуазно-городском сословии Франции, которое усиливало своё экономическое влияние, но не имело никаких политических прав, зарождались светские представления об окружающем мире, и представления эти отрывались от монотеистического мировоззрения народно-феодального земледельческого общества.

В чём была сущность светских представлений об окружающем мире в среде французского буржуазно-городского сословия?

Она оказывалась разной у тех, кто был связан с производственной деятельностью, с одной стороны, и у торговцев – с другой. Торговцы приморских городов западного побережья страны после Великих географических открытий ринулись, насколько им позволяла королевская власть, создавать материальные средства для ведения мировой торговли, организовывать мировую торговлю. Их сознание неизбежно вырывалось за пределы христианского видения истории и мира, так как на других континентах они сталкивались с иными религиозными воззрениями, с иными культурами и традициями государственных и общественных отношений, устройств власти. Светское образование 18 века завершало раскрепощение их мировосприятия. Без сдерживающего воздействия христианства их поведение стали в полной мере определять интересы получения наибольшей коммерческой прибыли, которые толкали торговцев к выводам, что им нужна полная свобода от всяческих ограничений любой государственной власти на перемещения товаров и коммерческих капиталов по всей планете. Целостное обоснование таких выводов мыслителями эпохи французского Просвещения завершило оформление либерального мировоззрения, которое отталкивалось от эллинистического космополитизма, от гуманизма времён упадка Римской империи и от разрозненных либеральных идей английского Просвещения и итальянского Возрождения, в наиболее целостном виде представленных гуманистами того времени. Если эллинистический космополитизм и древнеримский гуманизм, английские и итальянские идеи о либеральных ценностях порождались интересами средиземноморской торговли, средиземноморского ростовщичества, несли на себе отпечаток замкнутого на средиземноморских отношениях мировосприятия. То либерализм французского Просвещения отталкивался от тех изменений в мировосприятии и коммерческих интересах, которые в Западной Европе произвели Великие географические открытия и становление мировой торговли. Французский либерализм впервые в мировой истории стал все континенты планеты воспринимать в качестве единого рынка товарно-денежного обмена, в котором надо убрать все препятствия для товарно-денежных сделок.

В отличие от торговцев и ростовщиков, те, кто во Франции занимались развитием мануфактурного и зарождающегося заводского промышленного производства, должны были искать способы получения наибольшей прибыли от вложенных средств в эти виды хозяйственной деятельности. Расчётливая заинтересованность в достижении прибыльности капиталоёмкого производства изменяла и их воззрения на мир; они неизбежно становились рациональными прагматиками и, в той или иной степени, материалистами. Этому способствовала зависимость промышленного производства от расширения знаний и исследований учёных естественников и изобретателей, общественный престиж и влияние которых в светской дворянской Франции постоянно возрастали. Расчётливый подход к вложению средств вынуждал их на практике признать зависимость хозяйственной деятельности от культуры производственных отношений, которая создавалась данной государственной властью, была исторически обусловленной, имела непосредственную связь с судьбой данного государствообразующего этноса. И они же видели зависимость благополучия своих предприятий от государственных заказов. Их интересы так и не нашли мировоззренческого выражения в работах просветителей и энциклопедистов французского Просвещения из-за того, что основные доходы во Франции получались от труда народного общинного крестьянства с его католическим мировоззрением, а промышленное производство рассматривалось, как придаток к земледельческому производству. Однако именно на основе их интересов у просветителей и энциклопедистов возникли смутные представления о национальном обществе, как отрицающем народное общество.

Потребность в политическом самосознании и у коммерсантов, и у предпринимателей, связанных с мануфактурными и промышленными производительными силами, росла по мере первоначального накопления капитала и скупки ими собственности у главных собственников королевского абсолютизма: у аристократии и дворянства. Они ужесточали борьбу с правящим дворянским сословием за свои интересы получения наибольшей капиталистической прибыли, для чего им было необходимо избавиться от регламентации своей деятельности чиновничеством, заменить идущее сверху, от королевской власти вмешательство чиновников господством городских рыночных отношений. Феодальные правящие сословия дворянства и церкви вынуждены были уступать. Королевский абсолютизм был удобен и выгоден для сбора налогов с земледельцев, но становился препятствием для роста прибыльности городского производства и межконтинентальной торговли. Пока налоги с земледельцев были большими, позволяли за счёт них покрывать издержки регламентации мануфактурного и промышленного производства правительственными заказами, собственники городского производства смирялись с таким положением дел. Однако рост самого городского производства во второй половине 18 века сделал невозможным продолжение подобных хозяйственных отношений.

Старые хозяйственные отношения были экстенсивными, поддерживались увеличением налогообложения крестьянства, его предельной эксплуатацией и со стороны королевской государственной власти и со стороны местной аристократии и дворянства, владеющих землями и прикреплёнными к ним крестьянами. Когда дальнейшее увеличение налогообложения крестьян стало подрывать само земледельческое производство, привело к сокращению сумм получаемых налогов, тогда мануфактурное и промышленное производство стало переживать углубляющийся кризис, выход из которого оказывался возможным единственно через переход к рыночным, интенсивным производственным отношениям на основе рынка труда, только и позволяющим уменьшать себестоимость товарных изделий. Для перехода к рыночным производственным отношениям необходимо было раскрепостить, избавить от бюрократического регламентирования рынок наёмного труда и торговлю, что подрывало устои королевского абсолютизма. Этого не желали господствующее сословие дворянства и католическая церковь, которые в условиях абсолютной монархии, то есть в условиях абсолютной победы над народным податным сословием земледельцев, победы, обеспеченной безмерным раздутием бюрократического аппарата управления, добились для себя и узаконили множество привилегий. Больше того, несмотря на уменьшение собираемых налогов, они требовали всё новых и новых привилегий, используя феодально-бюрократическое государственное насилие в своих корыстных интересах, в том числе привилегий на произвол в отношении буржуазных собственников, что обосновывалось традиционным произволом по отношению к гугенотам.

В последние десятилетия королевского абсолютизма хозяйственный кризис во Франции стал очевидным и непрерывно углублялся. Крестьянские народные массы, сохраняющие традиции родоплеменных общественных отношений в земледельческих общинах, были объединены и организованны в народ католическим мировоззрением и не знали другого мировоззрения. Поэтому в условиях хозяйственного кризиса они выступали не против феодальных отношений как таковых, а против сложившегося при абсолютизме содержания этих отношений. Они хотели возвращения к народно-феодальным общественным отношениям, которые имели место в эпоху народной Реформации. В ту эпоху, когда христианская католическая этика и власть позволяли через сословно-представительное собрание, то есть через Генеральные Штаты, согласовывать интересы податных земледельческого и городского сословий, с одной стороны, и сословий феодальных землевладельцев  с другой. Крестьянству хотелось возвращения времени, когда представляющие городскую буржуазию слои ремесленников и местных торговцев небольших городов были выходцами из крестьянской среды, сохраняли с нею непосредственную связь, Тогда, объединяемые и организуемые на местном уровне традициями родоплеменных общественных отношений, крестьянские податные массы были более влиятельны, чем горожане, и определяли общую позицию всего податного сословия народного государства, даже несмотря на то, что сами не были представлены в Генеральных Штатах. Иначе говоря, они хотели восстановить народное феодальное государство, каким оно в сказочном виде осталось в памяти крестьянства с эпохи народной Реформации.

Городская буржуазия поддерживала идею возрождения сословно-представительного собрания, как способа решения спорных вопросов по налогообложению с господствующими привилегированными сословиями, надеясь превратить такое собрание в законодательное. Однако её положение коренным образом изменилось с эпохи народной Реформации, и она уже не представляла себя подголоском крестьянских народных масс в вопросе о существе государственных отношений. Ей уже была чужда мечта о возврате к народному государству, к народно-феодальным общественным отношениям, она не желала возрождения прошлого, но наоборот, ставила передовые экономические задачи, опиралась на свои собственные стратегические интересы укрепления рыночных капиталистических методов хозяйствования и приобретения необходимой этому собственности у правящих феодальных сословий. Именно эти настроения выразили передовые мыслители французского Просвещения, связанные с городской буржуазией своими происхождением и жизненными связями, когда создавали системы взглядов и умозрительные мифы о новых идеальных общественных и политических отношениях. На основаниях этих взглядов и мифов постепенно рождалась политическая самоорганизация буржуазии во всей стране.

Установление гражданского равенства всех перед законом, свобода выражения социальных интересов, упрощение прав приобретать и распоряжаться любой собственностью в соответствии с рыночным спросом и предложением, в том числе собственностью на идеи, ? такие требования становились краеугольными в представлениях лучших мыслителей французского Просвещения о новом идеальном обществе. Но осуществление таких представлений самым непосредственным образом отрицало феодальные отношения королевского абсолютизма, приспособленные для отстаивания прав на привилегии со стороны относительно малочисленного класса владельцев земельной собственности и государственного чиновничества. Оно отрицало бы всё устройство государственной власти, как власти вызывающе феодальной, защищающей только интересы абсолютного меньшинства наследственных потомков некогда поделивших землю страны феодалов, дворянства и церкви. Иначе говоря, осуществления таких представлений нельзя было добиться без революционного низвержения существующей государственной власти. А единственным средством низвержения государственной власти королевского абсолютизма было пробуждение родоплеменных традиций общественной власти французского этноса, что неосознанно чувствовали мыслители Просвещения. Использовать это пробуждение бессознательного возмущения в среде связанных с производством низов можно было только поиском нового идеала общественного устройства, который бы лучше учитывал кровные интересы родоплеменной общественной власти в новых исторических обстоятельствах, чем народный католический идеал.

В царящей обстановке произвола власти привилегированных сословий, гнетущего и возмущающего буржуазный здравый смысл и раскрепощённый научными познаниями светский разум, неприемлемого для практического и философского рационализма городских слоёв населения, передовые мыслители горожан требовали уничтожения прежнего государства. Они хотели создания нового государства с разумным конституционным управлением государственными отношениями и с такой властью, которая упорядочивала бы гражданское общество в совокупных интересах всех граждан этого общества.

Никакого сокрытия и оправдания привилегий абсолютного меньшинства, вот что отвечало коренным интересам буржуазного податного сословия и нашло отражение в главных политических идеях всех мыслителей французского Просвещения. А раз привилегии оправдываются религиозным идеологическим насилием, религиозным идеалистическим иррационализмом, большинство французских мыслителей объявляли себя материалистами или деистами и не желали признавать и терпеть католицизм ни под каким видом. Они видели в католицизме идеологическую опору феодально-бюрократического правящего класса, рассматривая католическую церковь в качестве прямого противника в предстоящей ожесточённой и бескомпромиссной борьбе за революционное отрицание феодального государства. Отталкиваясь от традиций отрицания католического феодального государства гугенотами, они доходили до отрицания, как христианского вероучения, несущего в библейской мифологии обоснование только такого государства, так и от библейской идеи народного общества. В конечном итоге они доходили до отрицания идеалистической философии и начали разрабатывать новую, материалистическую философию, ведущую непримиримую борьбу с идеалистической философией. Иначе говоря, они заложили основания отрицания идеалистического строя, то есть целой эры в истории человечества.

Такое же отношение к монотеизму, к церкви, к религии вообще стало складываться и у возникающих политических течений, которые выражали интересы французских горожан. Но отрицание католического мировоззрения в качестве религиозного основания государственной власти, а католического священства в качестве первого сословия общественных взаимоотношений прямо означало, что новая идеальная форма общественного бытия уже не будет народом. Свободное от их воздействия общество мыслилось в идеале уже собственно буржуазным обществом, построенном на хозяйственных и политических интересах горожан, и для этого общества потребовалось новое политическое название. Такое общество вслед за мыслителями и политики стали называть нацией. О новом идеальном национальном обществе, как отрицающем христианское народное общество, грезили передовые умы Просвещения и сторонники политического действия накануне Великой буржуазной революции. Они и подготовили первую в мировой истории собственно буржуазную революцию.

Однако представления о столь новом, национальном обществе оказывались ещё слишком умозрительными, не проверенными исторической практикой. Та часть мыслителей, которая, осознанно или нет, отражала в первую очередь интересы коммерческого капитала, делала упор именно на гражданские права, ставя их выше общественных, и расширяла представления об идеальном национальном обществе до некоего общемирового общества, отстаивая главный лозунг либерализма: "Свобода, равенство, братство",  с позиции вымышленного общечеловеческого общежития. А поскольку либерализм был несравненно глубже разработан и опирался на многовековой опыт пропаганды, утвердил собственную догматику, постольку он приобретал преобладающее влияние в политической борьбе с христианским феодализмом.

Требования продвижения к идеально справедливому и разумному национальному обществу объединили большинство представителей буржуазии в созванных королём Генеральных Штатах, то есть в сословно-представительном собрании, которое должно было искать пути межсословного взаимопонимания в обстоятельствах острого хозяйственно-экономического и политического кризиса Франции 80-х годов восемнадцатого столетия. Представители городской буржуазии, объединённые и организованные нечёткими, а потому всем приемлемыми идеалами о новом обществе с рыночными свободами, отстаивали эти идеалы, видя в них единственный выход из кризиса. Но такие идеалы были неприемлемы сторонникам сохранения дворянского королевского абсолютизма, которые решение всех проблем видели в согласии буржуазии на узаконенное, а не произвольное увеличение налогообложения третьего сословия, считая уже это своей существенной уступкой, дающей право требовать ответных уступок. Противостояние сословных взглядов и интересов было по существу непримиримым и быстро завело в тупик работу Генеральных Штатов, чему способствовало крестьянство, которое своими мятежами повсеместно показывало, что оно на стороне буржуазии. Ощущая их поддержку и вдохновляемые собственным идеалом национального общества, представители буржуазии не желали идти на уступки дворянству и церковному сословию, и противоборство в Генеральных Штатах принимало вид политической войны, которая могла закончиться лишь полной победой одной стороны над другой. Но превращение представителей буржуазии в политических вождей всех недовольных привилегиями, какие отстаивали для себя феодальные сословия, указывало на то, что именно буржуазия превращалась в выразительницу главных интересов податного большинства населения страны.

В таких обстоятельствах в политическую борьбу вмешался многочисленный столичный плебс Парижа. Плебс был особым, пролетарским социальным слоем столичной жизни, который появился при французском королевском абсолютизме. Его составляли бывшие крестьяне, вытесненные обезземеливанием в города, в которых королевской властью развивалось мануфактурное и промышленное производство, и вовлечённые в это производство. Образ жизни и производственные отношения плебса-пролетариата определялись, устанавливались королевским чиновничеством, а потому недовольство своим материальным и социальным положением у него было прямо направлено против олицетворяемой чиновничеством государственной власти. У пролетарского плебса сохранялись общинные представления о христианской евангелической этике поведения, о народном патриотическом бытии. И хотя в условиях города католическое мировоззрение бывших крестьян постепенно размывалось светским мировосприятием, видение национального идеала, о котором данный слой узнал от буржуазии, в корне отличалось от буржуазного. Это видение несло в себе память о народном евангелическом мировоззрении, в котором был остро поставлен вопрос о необходимости социальной справедливости для общинных низов, и с буржуазией плебс объединяло только неприятие дворянской королевской власти и сословия католических священников. Именно у той части плебса, на сознание которой перестал воздействовать церковный католицизм, обвинения буржуазией королевского абсолютизма в ухудшении условий существования всех слоёв горожан вызвали наибольший отклик и потребность действовать, пробудили бессознательные побуждения бороться с государственной властью феодальной знати за традиции родоплеменной общественной власти.



2. Либерализм – идеология обслуживания коммерческого интереса


В 1789 году городская буржуазия превратилась в главную идеологическую и политическую силу Франции. Под воздействием её революционных требований экономических и политических свобод разразилась Великая французская революция, произошло всемирно-историческое по своим последствиям уничтожение крупнейшего в Западной Европе военно-бюрократического феодального государства. Французская буржуазная революция потому и вошла в мировую историю в качестве Великой, осуществившей коренной перелом в ходе цивилизационного развития человечества, что возглавляющая её французская буржуазия впервые объявила своей главной политической целью борьбу за светскую Свободу общества от идеологического насилия монотеизма как такового. Новая, идеальная, но уже основанная не на религиозно-монотеистическом идеализме, самоорганизация буржуазно-гражданского общества, к которой устремились провозвестники и герои революции, за появление которой они готовы были жертвовать своими жизнями, названа была ими французской нацией. А себя они увидели отцами рождающейся нации.

На волне повсеместного пробуждения традиций родоплеменной общественной власти французских земледельцев и горожан, в первую очередь у горожан-гугенотов, требования свобод были дополнены призывами к свойственным родоплеменным отношениям равенству и братству. Избранный под влиянием таких настроений народно-представительный Конвент податного сословия превратился в руководящий центр революционного неприятия государственной власти королевского абсолютизма. Доверие к нему со стороны большинства населения обуславливалось тем, что он отражал традиции родоплеменного представительного самоуправления. Но данные традиции оказывалось непримиримыми к государственным отношениям, выстроенным чиновно-административным королевским абсолютизмом. Принятые Конвентом законы о политическом запрете на деятельность католической церкви, которая обосновывала феодализм и создала феодальные государственные отношения Западной Европы, и об отказе признать за военно-бюрократическим насилием дворянского сословия право на управление страной, – то есть уничтожение главных оснований прежней государственной власти, – вызвали распад этой власти.

Вдохновляя бессознательные родоплеменные побуждения низов для борьбы с феодальной государственной властью, вожди буржуазной революции в то же время высвободили такую стихию самых разных страстей и всевозможных интересов, которая, подхватив их самих, начала рвать взаимодействие разных провинций и городов, тем самым расшатывать основания производительных сил страны. В особенности тяжёлыми оказались последствия для промышленного и мануфактурного производства, в котором и возникали социальные, обусловленные производственными отношениями предпосылки для развития представлений о национальном обществе. Прежний королевский абсолютизм способствовал появлению взаимосвязанного производства в разных городах страны, обеспечивал надзор за поставками сырья для хозяйственных нужд, в том числе из колоний, помогал сбыту товарных изделий. Вследствие такого положения дел, для производительной деятельности крупных предприятий Франции был необходим управляемый из единого центра порядок, – а он рушился с разрушением королевского абсолютизма. В обстоятельствах революционного уничтожения прежней государственной власти, которая только и поддерживала во всей стране общие для всех народные производственные отношения, оказалось, что идея нации сама по себе не налаживает новые общественные и производственные отношения. Убеждения мыслителей эпохи Просвещения, что достаточно создать разумные учреждения представительной власти, в этих учреждениях принять разумные законы и тогда сами собой сложатся справедливые общественные отношения, а рыночные свободы обеспечат рост производства для удовлетворения всех нужд людей, не оправдались в действительности. Первые законы Конвент принимал под влиянием воззрений мыслителей Просвещения, но законы эти работали не так, как ожидалось депутатам Конвента. В революционной Франции у разных слоёв населения проявились разные представления об идеальных отношениях собственности и под словом нация они понимали разные общественные отношения, и каждый слой принялся добиваться политического господства собственных интересов, бороться за собственное видение нации, расшатывая прежнее народное общественное единство французов.

Крупные собственники производства и большинство собственников в городах провинций хотели лишь постепенной замены королевского абсолютизма конституционной монархией, вроде той, что была в Англии, так как лавинообразно нарастающий политический хаос пугал их, – он разрывал отлаженные управленческие связи, производственные и торговые цепочки, лишал главного заказчика в лице чиновников королевских министерств. Конституционная монархия устроила бы и крестьянство, получи оно арендуемые у знати наделы земли в свою собственность. Поэтому городским собственникам и крестьянству хотелось видеть в новом понятии нация существующее старое народное общество, постепенно приспосабливающееся к конституционной монархии, то им хотелось, чтобы нация эволюционно заменяла народ, а не отрицала его революционным насилием. Однако без церкви и при законодательном запрете Конвента на сословную деятельность священников народный патриотизм крестьянства отступал перед духом поднимающегося земляческого патриотизма, который был понятнее местным традициям родоплеменной общественной власти. Традиции родоплеменной общественной власти позволяли создавать местную и земляческую выборную власть, которая налаживала управление в провинциях в соответствие с представлениями о перенесённой на места конституционной монархии. Движение в этом направлении усиливалось по мере того, как наблюдался рост политической неустойчивости столичной власти. Королевский абсолютизм привёл к тому, что Париж по образу жизни, по хозяйственному и политическому развитию, по разнообразию социальных слоёв, интересов и идей существенно отличался от провинций. Поэтому главные противоречия и главная политическая борьба вызревали в столице, где с каждым месяцев влияние на ход событий набирали парижский плебс и мелкая буржуазия, которые искали в идее национального общества новый, революционный смысл.

Парижский плебс и мелкая буржуазия были неоднородным явлением. Частью они состояли из тех слоёв горожан, которые родились и выросли в условиях большого города и потеряли связи с традициями земледельческих родоплеменных отношений, ублюдизировались или деклассировались, превратились в чуждых общественным интересам люмпенов. То есть поведение таких слоёв перестали определять бессознательные архетипы родоплеменного общественного взаимодействия и распределения трудовых и иных обязанностей. Данные слои являли собой неуправляемую толпу, у которой преобладали стремления к паразитическому потреблению. Их настроения лучше всего передавало древнеримское выражение: Pacem et circensus! – Хлеба и зрелищ! Королевский чиновно-административный абсолютизм держал их под надзором и оттеснял за пределы сословных государственных отношений, а потому вызывал недовольство, – недовольство, никак не связанное с буржуазно-капиталистическими интересами. Им были чужды и непонятны идеи буржуазно-рациональной представительной общественной власти и социальной ответственности, но с крушением королевской власти именно они первыми захватили улицу и вначале оказывали наибольшее воздействие на ход событий. К изумлению и ужасу идеологов нового свободного общества люмпенская среда столичных горожан в своих страстях не желала рациональных ограничений, не хотела признавать рациональную необходимость этики социального труда и социального порядка. Она выдвигала и поддерживала популистов, демагогов, щедро раздающих обещания, которые нельзя было воплотить в жизнь. Её то и дело приходилось ограничивать и вразумлять революционным насилием, революционной необходимостью, что делало политическую обстановку крайне неустойчивой, потрясаемой частыми сменами лидеров и политическими переворотами внутри буржуазно-представительного Конвента.

В таких политических условиях столичной жизни рвались производственные связи мануфактурных и промышленных предприятий, и производство по всей стране ускоренно приходило в упадок. Сокращение производства товаров первой необходимости, перебои с поставками таких товаров вызывали безудержную спекуляцию, и спекуляция стала причиной быстрого накопления денежных средств и всяческих ценностей у наиболее алчных и беззастенчивых торгашей, которые принялись превращать деньги и ценности в собственность. Собственность бывших феодалов и короля переходила в руки относительно узкого слоя крайне корыстных дельцов: спекулянтов, ростовщиков, казнокрадов, грабителей, чиновных взяточников. Скупаемая за гроши и разворовываемая собственность возрастала в цене от всяческих спекулятивных сделок и быстро порождала в среде этого слоя особое политическое сознание, обусловленное коммерческим интересом, коммерческим мировосприятием. Слой нуворишей становился самым циничным, самым чуждым общественным и производительным идеалам и любой морали, и в этом был близок люмпенским слоям горожан, видел в них причину своего возвышения. Взгляды либералов оправдывали его поведение безудержного эгоизма, а потому осознанно и неосознанно поддерживались им, обнажая то, какие интересы породили либерализм как мировоззрение и политическую идеологию. Для обеспечения своим спекулятивным и часто криминальным способам обогащения, своему материальному положению такой политики, которая защищала бы его приобретения, была бы максимально выгодной для продолжения захвата собственности и роста спекулятивных капиталов, слою нуворишей понадобилась политическая власть. Вследствие чего либерализм стал преобразовываться в политическую идеологию, обосновывающую необходимость проникновения во власть именно выразителей коммерческого интереса. Скупка печатных изданий, подкуп журналистов, депутатов Конвента и местных собраний позволяли им неуклонно усиливать своё влияние, как на местную, так и на центральную буржуазно-представительную власть. Когда Конвент начал создавать исполнительные комиссии и учреждения для воплощения в жизнь своих постановлений, зарождающаяся исполнительная власть непосредственно столкнулась с нуворишами, ибо только они могли на первых порах оказывать ей помощь в действительном осуществлении принятых Конвентом решений по финансовым вопросам и вопросам становления рынка распределения и обращения товаров. Слабая исполнительная власть, не имеющая отлаженных учреждений получения налоговых поступлений, быстро попала в зависимость от коммерческих интересов новых богачей, вынуждалась поддерживать их способы сосредоточения денежных средств и собственности. Но хищный эгоизм спекулянтов и ростовщиков порождал гиперинфляцию, обнищание подавляющего большинства населения, и, как следствие, взращивал ответное политическое недовольство народных низов, которое возглавил пролетарский плебс Парижа.

Больше всех от спекуляции и упадка производства страдали именно пролетарские слои плебса столицы революционной Франции. Они были большинством среди столичного плебса и состояли из обезземеленных французских крестьян, которые при королевском абсолютизме в поисках заработка попали в Париж, где нанимались на производственные предприятия. По мере упадка столичного производства и роста произвола выразителей спекулятивно-коммерческого интереса, который ставил их на грань голодной смерти, в их среде стали пробуждаться бессознательные желания возродить родоплеменную общественную власть для борьбы за собственное выживание. Сознание пролетарского плебса в условиях большого города со светской культурой освободилось от католического мировоззрения, и пролетарский плебс больше не воспринимал монархическую власть, как необходимый стержень государственной власти. Его вдохновляли архетипические инстинкты, представления о природной этике первобытно-родоплеменных общественных отношений: равенстве между членами таких отношений, общей собственности и родовом братстве. Пролетарский плебс шёл за теми харизматическими личностями, в которых почувствовал своих природных вождей. Однако бессознательное народное умозрение, закреплённое за столетия господства во Франции народных отношений, не позволяло пролетарскому плебсу распадаться на родоплеменные общины, как это было прежде в странах, где совершались народно-протестантские революции и Реформации, то есть в Нидерландах и в Англии. Он был по своему умозрению народным пролетариатом, который под воздействием народного умозрения, исторической памяти о народном государстве стремился объединиться на основе социального видения идеальных государственных порядков, но отражающих социальную справедливость в духе первобытнообщинного взаимодействия, общинной справедливости. Созданная в округах рабочих кварталов общественная власть пролетарского плебса позволила выделиться её вождям, которые затем объединились в представительный совет Парижской Коммуны. А Парижская Коммуна принялась выстраивать собственную исполнительную власть, которая оказалась для столицы более дееспособной, чем власть Конвента. Исполнительная власть Парижской Коммуны, возникнув для объединения общественной власти пролетарского плебса рабочих округов всей столицы, стала первым проявлением зарождения новой государственной власти, государственной власти горожан Франции.

Отражением ужесточения политической борьбы между слоем всяческих спекулянтов, грабителей и взяточников, с одной стороны, и социальными интересами пролетарского плебса, с другой стороны, было неуклонное возрастание влияния Парижской Коммуны на ход событий. В условиях нарастающего хаоса, начала гражданской войны и иностранной интервенции именно Парижская Коммуна возглавила восстание народного пролетариата в столице и привела к руководству исполнительной властью Конвента Робеспьера и других якобинцев, чтобы те выразили в Конвенте настроения пролетарского плебса. Тем самым Парижская Коммуна превратила собственную государственную власть в столице в государственную власть страны, – как бы собственной государственной властью захватив страну изнутри неё самой. Однако многочисленный в Париже, пролетарский плебс представлял собой небольшой слой населения всей Франции. Подавляющее большинство французов были крестьяне, а земледельческие и землевладельческие интересы господствовали в провинциях. Поэтому для отстаивания своих интересов вожди плебса должны были установить в стране политическую диктатуру меньшинства, что стало причиной перерастания политической диктатуры якобинцев в авторитарную и тоталитарную диктатуру Робеспьера с кругом его единомышленников.

Опираясь на Парижскую Коммуну, якобинцы принялись создавать первую послереволюционную государственную власть Франции, с помощью которой попытались осуществить идеал национального общества, каким идеал этот виделся пролетариату и той части мелкой буржуазии, которая выражала интересы участников городских производственных отношений. Идеалисты либерального национального общества вынуждены были сойти с политической сцены. Они не смогли предложить политики, альтернативной политике якобинцев, то есть политике подавления посредством подъёма родоплеменного общественного самосознания и духа патриотизма городского народного пролетариата, как сторонников восстановления прежней, феодальной государственной власти, так и антиобщественного эгоизма выразителей коммерческого интереса. Политикой Террора в защиту буржуазной революции якобинцы по сути de facto показали неспособность самой буржуазии развить идеи эпохи Просвещения о буржуазном национальном обществе в конкретные политические идеологии и создать политические организации, готовые бороться за становление буржуазной государственной власти.

Понимая, что политика Террора не может продолжаться долго, что она основывается на использовании властью грубого физического насилия, которое отбрасывает Францию в состояние варварства, тупиковое и гибельное для революции, и не находя организованной поддержки в среде деморализованных городских собственников производства, вожди якобинцев принялись искать иные средства управления страной. Им нужно было любой ценой расширить социальную опору своего режима. Единственный путь, на котором это было возможным, являлся путь уступок традициям земледельческих родоплеменных общественных отношений, путь пробуждения патриотического самосознания у становящихся мелкими собственниками земельных наделов крестьянских масс, чтобы под руководством парижского пролетарского плебса включать народное крестьянство в процесс революционного построения нового общества, отрицающего обосновываемый католицизмом средневековый феодализм Западной Европы. Но для осуществления такой политики якобинцы вынуждены были искать идеологию, которая позволила бы воспользоваться традицией организации феодальной государственной власти, понятной народным массам, для построения буржуазной государственной власти, способной подавить, как коммерческий космополитизм спекулянтов, ростовщиков, грабителей и казнокрадов, так и люмпенские слои горожан. Этот поиск привёл их к деизму Руссо, главного идеолога мелкой буржуазии эпохи французского Просвещения.

Руссо возродил во Франции дух социально-политических воззрений Аристотеля. Он признавал существование бога как существа, которое приводит в движение Вселенную и управляет миром. Но при этом отверг церковное учение, как о сотворении богом природы и правления демиургом общественным развитием человечества, так и о божественном характере монархической власти и феодальных привилегий. Руссо, следуя за критикой Аристотелем учения Сократа и Платона, выступил с резкой критикой феодально-сословных государственных отношений и объявил причиной неравенства людей появление и развитие частной собственности. Потребовав уничтожения крупной собственности, он предлагал оставить мелкую собственность, поскольку интересы мелкого собственника легче подчинить общественным отношениям, которые устанавливаются Общественным Договором и буржуазно-демократическим самоуправлением. Идеалом общественных отношений Руссо считал первобытнообщинные родоплеменные отношения, что было понятно крестьянским общинам и пролетарскому плебсу, позволяло привлечь их на сторону мелкой буржуазии при её борьбе за право на участие в выстраивании государственной власти. Для осуществления своих взглядов о государственных отношениях, которые должны развиваться на основе буржуазно-демократического Общественного Договора, Руссо предложил заменить христианство деизмом, ибо, по его мнению, государственная религия всё же необходима для народа. То есть он предложил отказаться от городского, светского идеала национального общества ради использования мелкой буржуазией в своих интересах сложившихся при феодализме идеалистических народных традиций родоплеменных отношений крестьянства, ради подчинения народного крестьянства руководству со стороны мелкой буржуазии.

Обращение Робеспьера к воззрениям Руссо не было случайным. Для сохранения своего политического господства за счёт опоры на пролетарские и народные массы якобинцам срочно понадобилось идеологическое насилие, способное учитывать как интересы земледельческих народных масс, так и задачи буржуазной революции, связанные с рационализацией общественного сознания, что было необходимо для развития городских производственных отношений, повышения уровня жизни участников городского производства. Социальным слоем, который мог в самом себе отражать интересы народного крестьянства и одновременно учитывать задачи буржуазной революции в развитии городских производственных отношений, и был слой наёмных работников мануфактурного и промышленного производства или народный пролетариат, который привёл якобинцев к власти. Оторвавшись от земледельческих народных отношений, пролетариат перенёс социальную культуру этих отношений в городские районы, где был обречён на полунищенское существование вследствие своего полного политического бесправия. Его бесправие объяснялось тем, что он был продуктом католического мировоззрения и в то же время никак не упоминался в этом мировоззрении, а потому не мог быть встроенным в народно-феодальные общественные отношения, сложившиеся на основаниях католицизма, то есть на основаниях воздействия католического сознания на бытиё. Пролетариат при феодальном военно-бюрократическом абсолютизме был изгоем, безжалостно эксплуатируемым в силу своей идеологической и политической неорганизованности, тем большей, чем основательнее он отрывался от местных земледельческих традиций родоплеменных отношений. Из этого вытекали его настроения полного неприятия военно-бюрократического абсолютизма и монотеизма, склонность к революционному анархизму и готовность к бескомпромиссной борьбе с угнетающей его феодальной государственной властью, – так как терять ему, по существу, было нечего. Лидерам якобинской диктатуры показалось, что приведший их к власти пролетариат готов был воспринять основанную на деизме идеалистическую идеологию, а затем навязать её крестьянству.

Властное введение Робеспьером и его единомышленниками республиканской религии, в основе которой был культ Верховного существа (измышления воспитанного на мелкобуржуазном рационализме сознания!), призванного стать заменой католическому Высшему авторитету, христианскому Богу, было отражением настоятельной потребности идейно объединить мелкую буржуазию, городской пролетариат и крестьянское население Франции. Культ Верховного существа был порождением обстоятельств ожесточённой политической борьбы с противниками режима и являлся ни чем иным, как попыткой наспех разработать на основе философского деизма Руссо некое подобие мировоззрения, способного стать новой городской реформацией католицизма. Сторонники Робеспьера ради спасения государственной власти и своего положения во власти намеревались с помощью нового культа примирить светский буржуазный рационализм и народно-феодальный католицизм, город и деревню, новое и старое.

Культ Верховного существа не имел метода анализа исторических процессов, целостной философии видения Вселенной. Он был наспех скроенной уступкой народно-феодальному мировосприятию. Его введение было попыткой использовать это традиционное для большинства французов мировосприятие для создания идеологии, контрреволюционной с позиции буржуазной революции, но одновременно идеологии прогрессивной социальной революции для народа. Главной целью данной идеологии якобинцев было учесть и выразить городские социальные интересы народного пролетариата, обосновать ведущую роль пролетарского плебса и связанной с ним мелкой буржуазии в создании новой государственной власти. Культ должен был примирить мировосприятие народа с рациональным материализмом, необходимым городским производственным отношениям, – примирить, не умаляя народного самосознания, а усиливая это самосознание поддержанием в городе духа французского народного патриотизма и имперского мессианизма! Ожидание возбуждения духа французского патриотизма имперским мессианизмом вытекало из предположения, что новый культ будет распространяться для подобных целей и в других странах.

Введение Робеспьером культа Верховного существа было следствием и отражением кризиса идеалов французского Просвещения. Оно было признанием буржуазно-представительной власти, что та не может сохранить рычаги управления страной без отказа от буржуазных идей о неидеалистическом национальном обществе, без отхода от либерализма и самого буржуазного характера революции. По политическому существу дела это была контрреволюционная попытка спасения страны от опасности возрождения ещё более контрреволюционной государственной власти феодального абсолютизма, от всеохватного разложения устоев жизни французов потребительским паразитизмом и коммерческим эгоизмом, от тенденций, влекущих массы горожан к люмпенизации и вырождению, а Францию – к исчезновению. Но культ Верховного существа не задал нового целеполагания развитию общественных производственных отношений, развитию экономики на новых, рыночных основаниях! Он предполагал только сохранить культуру социальной этики труда в промышленном производстве и в организации французских производственных отношений, которая была достигнута за последние десятилетия существования прежнего режима феодально-государственной власти, режима военно-бюрократического абсолютизма. Наспех придуманный, культ не мог стать перспективным мировоззрением, идеологически обосновать и предложить средства постепенного раскрестьянивания и обуржуазивания народа. Это и привело к провалу данную затею якобинцев.

С течением времени режим якобинцев стал терять сторонников и заставлял противников объединяться под единым лозунгом восстановления политических свобод. Ибо без опоры на идеологию Террор стал отрицать саму рациональную политическую борьбу, как основу основ придания законности представительным органам власти и проводимой ими политике, и, тем самым, делал исполнительную власть якобинцев и осуществляемый ими Террор политически незаконными. Без объясняющей их действия идеологии якобинцы не знали, не могли объяснить, когда и как политика Террора выполнит свою задачу и будет отменена. Это надорвало веру радикальных якобинцев в свою правоту, деморализовало их, привело к духовному и политическому кризису, что выразилось в поведении их идейного вождя Робеспьера, который впал в моральную депрессию.

Заслугой режима было то, что якобинцы выстроили основы нового государственного управления Франции. Именно государственная власть якобинцев создала исполнительную власть Конвента и новую армию, с которой началась история вооружённых сил буржуазной Франции; якобинцы поставили на ноги другие силовые учреждения, в том числе полицию. Удалось им это совершить по следующей причине. Они пришли к власти благодаря Парижской Коммуне, которая после хаотического распада старой, феодальной государственной власти поневоле стала создавать полисную государственную власть пролетарского плебса и мелкой буржуазии Парижа на волне возбуждения у них родоплеменного бессознательного умозрения. Ибо именно в огромном Париже хаос безвластия ставил большинство горожан на грань смерти, вызывал ожесточённую борьбу за существование. Парижская Коммуна была представительной властью районных вождей, которая возникла для насильственного объединения парижского пролетарского плебса и мелкую буржуазию в социальное городское общество на основе традиций полисной демократии. Тем самым она превращала Париж в самостоятельное государство внутри Франции, которое отчуждалось от остальной страны. Но Робеспьер же и его сторонники якобинцы были депутатами Конвента, то есть представительного собрания всей Франции. Поэтому они вынуждены были искать способ объединить Парижскую Коммуну с остальной страной посредством распространения государственной власти Парижской Коммуны на провинции. Выход из этого противоречия они нашли в рациональном наполнении буржуазного понятия нация идеей патриотизма французского несословного народа, близкой земледельческому крестьянству и понятной пролетарскому плебсу. Благодаря такому контрреволюционному изменению понятия нации французское народное крестьянство привлекалось на сторону городской по своему существу революции, что определило ход дальнейшего развития революции и всей страны.

Отталкиваясь от революционного отрицания католического мировоззрения и церкви, постоянными поисками обоснования своих действий в примерах из истории республиканского Древнего Рима, якобинцы с помощью Парижской Коммуны уничтожали идею монархической государственной власти и феодальные порядки, основанные на земледельческих интересах собственности. Казни многих влиятельных сторонников восстановления королевской власти, её знати служили той же задаче. За короткий срок своей диктатуры якобинцы успели основательно разрушить феодальные отношения собственности, подрубить корни традиции старой, феодальной государственной власти, как в Париже, так и в земледельческих провинциях и создали условия для необратимого укоренения новой государственной власти, как власти полисной традиции государственных отношений, но распространённой на всю Францию.

Необратимое укрепление исполнительной власти режима якобинцев и победы созданной ими патриотической армии над интервентами изменили расстановку политических сил. Новым собственникам больше не надо было выбирать худшее из двух зол: Террор якобинцев или реставрацию жаждущих мести дворян, которые развяжут дворянский Террор, чтобы возвращать свою собственность.

Наиболее изворотливые дельцы от слоя коммерческих спекулянтов, ростовщиков и казнокрадов, несмотря на Террор якобинцев, а подчас и благодаря этому Террору, сколотили огромные капиталы, в том числе на спекуляциях при снабжении создаваемой для отпора интервентам патриотической армии. Даже многие депутаты Конвента под прикрытием клятв верности режиму якобинской диктатуры мало считались с законностью и тайно, безнаказанно захватывали и делили собственность, которая прежде принадлежала королю и феодальной знати. Всякое выражающее социальные цели идеологическое насилие было им чуждым и неприемлемым, потому что оказывалось направленным против их личных эгоистических интересов. И они были не заинтересованы в том, чтобы политика Террора продолжалась после того, как диктатура якобинцев устранила угрозу иностранной интервенции и реставрации феодальных порядков. Деморализация Робеспьера и его сторонников показывала им, что сами вожди якобинцев теряли веру в необходимость продолжения своей радикальной политики. Воспользовавшись ростом недовольства мелкой буржуазии тоталитарной властью Робеспьера, в которой мелкая буржуазия не видела идеологического объяснения и оправдания, а потому усматривала отступление от демократических принципов своего слоя, они осуществили политический переворот под лозунгами спасения либеральных свобод и возвращения к политике буржуазной революции. Возврат к политике буржуазной революции позволил им захватить исполнительную власть, получить возможность – открыто осуществлять крупные спекулятивные сделки, наращивать коммерческие капиталы, скупать собственность и пользоваться богатствами по своему усмотрению.

Конституционно разделив буржуазно-представительную власть Конвента на исполнительную и законодательную ветви власти, узаконив диктаторские полномочия исполнительной власти в создаваемом взамен режима якобинцев режиме Директории, то есть установив режим диктатуры коммерческого космополитизма, они сразу же объявили о приверженности политике борьбы за либеральные ценности, за господство либерализма. По существу дела они превращали асоциальный либерализм в идеологическое насилие для обоснования противообщественной диктатуры, которая предстала более кровопролитной и не считающейся с законностью, чем был режим якобинцев. Главные деятели Директории использовали гуманитарные лозунги мелкобуржуазного либерализма для оправдания чрезвычайных полномочий исполнительной власти своего режима, они принялись срочно укреплять созданный якобинцами централизованный аппарат военно-полицейского управления страной для всеохватного надзора за народными и пролетарскими массами и тайную политическую полицию для сбора сведений о политическом инакомыслии, в первую очередь в армии. Исполнительная власть Директории, оказавшись в руках нуворишей, всё откровеннее и всё циничнее отрицала общечеловеческое братство и политическое равенство, озвученные в гуманитарно-либеральных лозунгах первых лет буржуазной революции. Но тем самым она отчуждалась от мелкобуржуазной и пролетарской среды горожан, которые совершили революцию и заложили основания новой государственной власти. Это обнажило суть либерализма, как завершённого мировоззрения, отражающего политические интересы собственников коммерческого капитала, обосновывающего их притязания на политическое господство и организующего их на борьбу за утверждение такого господства.

Новые собственники, которые сделали состояния в обстановке хаоса и беззакония первых лет революции на спекуляции и ростовщичестве, на воровстве и разграблении бывшей королевской собственности, существенно отличались от старых собственников времён королевского абсолютизма. Их выделяла аморальность, грубые уголовные нравы, готовность идти на любые преступления ради личного обогащения и желание бороться за власть для использования её в эгоистических противообщественных целях. Общие интересы сохранения того, что они приобрели неправедными путями, заставляли их объединяться в хищные политические стаи вокруг идеологии коммерческого либерализма, чтобы, совершенствуя тот аппарат исполнительно власти, который создала диктатура якобинцев, навязывать остальным свою собственную диктатуру асоциального меньшинства. Их режим Директории стал откровенной диктатурой коммерческого интереса, коммерческого космополитизма и идеологического либерализма. В течение нескольких лет Директория обслуживала исключительно стремления узкого слоя близких к власти дельцов использовать собираемые в стране налоги, иные доходы правительства для того, чтобы превращать наиболее ценную собственность страны в свою частную собственность. Такая политика Директории способствовала появлению несметно богатых олигархических семей, которые завладели большей частью Франции, а своим поведением олицетворяли безудержный паразитизм чуждых социальным, общественным интересам нуворишей. Но эта же политика привела Францию к полному упадку производства и обнищанию подавляющего большинства тех, кто был связан с производственными отношениями.

В первые годы революции и при Директории спекуляцией и ростовщичеством делали состояния главным образом те, кто были чужды французскому этносу, либо имели слабо выраженные архетипы общественного поведения, то есть являлись биологически ущербными особями. А сам режим Директории открыто отчуждался от тех слоёв населения, которые были носителями природных архетипов французского этноса. Его лидеры боялись становления общественных отношений и управляли страной посредством подкупа, шантажа, использования низменных асоциальных побуждений, вынужденным укреплением чиновно-полицейских и военных средств подавления недовольства своих политических противников и всех, кто был связан с интересами производства. Они не могли наладить общественное по своей сути производство, и в стране непрерывно углублялся хозяйственный и политический кризис.

Недовольство Директорией возбуждало архетипические инстинкты подавляющего большинства государствообразующего населения Франции. В конечном итоге режим диктатуры коммерческого интереса и идеологического либерализма низвергла возглавленная генералом Бонапартом патриотическая армия, нижние чины которой набирались в основном из среды крестьян, носителей народно-патриотического умозрения и земледельческих традиций родоплеменных общественных отношений.



3. Народно-патриотическая контрреволюция и Национальная революция


Ход десятилетней политической борьбы во время Великой французской революции показал следующее.

Во-первых. В эпоху французского Просвещения в 18 веке разрозненные гуманистические и либеральные идеи предыдущих исторических эпох, главным образом, эпох эллинизма, римской империи, итальянского Возрождения и английского Просвещения, были переработаны французскими светскими мыслителями, получили в их трудах стройное обоснование и были ими подняты до уровня либерального мировоззрения. Это либеральное мировоззрение в течение французской буржуазной революции, начиная с 1789 года, и по 1799 год доказало свою завершённую целостность, способность порождать идеологию обоснования режима диктатуры коммерческого интереса, каковым был режим Директории. На положениях либерального мировоззрения была написана конституция Директории, закладывалось целеполагание для её учреждений исполнительной власти.

Во-вторых. Идея нации, наоборот, оказалась неразвитой, расплывчатой и невнятной, не имеющей мировоззренческой опоры. Предположения мыслителей Просвещения, что национальное общество сложится само собой после создания представительных учреждений самоуправления и принятия разумных светских законов, не оправдались. Путь же политического построения национального общества ими не предлагался, и у них отсутствовали какие-либо указания на социальные слои, кровно заинтересованные в осуществлении идеала нового общества. А потому во время революции идея нации не стала для участников идеологической и политической борьбы действенным идейным оружием, необходимым для противостояния идеологическому либерализму и диктатуре выразителей коммерческого интереса.

Говоря иначе, идеалистические представления мыслителей французского Просвещения о некоем либеральном национальном обществе, всечеловеческом обществе разумной гармонии, которые собственно и подготовили Великую французскую революцию, во время этой революции были пересмотрены её участниками. На их основе стали развиваться два диалектическим образом противоборствующих, неравных по значению и воздействию на политические события идейных течения. Одно выделяло, объявляло главенствующей либеральную, общечеловеческую составляющую идеалов мыслителей Просвещения, отталкивалось в своих воззрениях на цели мирового развития от глубоких традиций древнегреческого философского космополитизма, античного гуманизма времён заката Римской империи и вселенского гуманизма эпохи Ренессанса. Оно превращалось в завершённое либеральное мировоззрение, откровенно космополитическое, нацеленное на установление полного господства спекулятивно-коммерческих отношений, на превращение всего и вся, в том числе и людей, в имеющий свою цену товар. Это светское материалистическое мировоззрение на практике проявило сущностное асоциальное содержание, скрывая свои чуждые традициям родоплеменных общественных отношений идеалы за «дымовой завесой» умозрительных мифов об общечеловеческом гражданском обществе, безликом, оторванном от истории стран, государств и цивилизаций. А другое течение сложилось из набора взглядов, которые ряд мыслителей французского Просвещения только начали разрабатывать, ещё не привели и не могли привести в целостную систему мировидения. Взглядов о том, какими должны быть национальные отношения в идеальном обществе конкретного государства, взглядов, оказавшихся чуждыми и даже непримиримо враждебными либерализму, что доказала диктатура якобинцев. Порождали их смутные тревоги родоплеменного общественного бессознательного умозрения в среде биологически самых здоровых представителей горожан, – главным образом в среде пролетарского плебса и мелкой буржуазии государствообразующего этноса Франции.

Материалистический либерализм позволил его сторонникам объединяться в политические организации, способные вести целенаправленную политическую борьбу за буржуазно-представительную власть в стране. Тогда как в лагере сторонников национального общества не было ясного понимания, чего они собственно хотят, и не возникало ни идеологии, ни долгосрочной политической программы, ни устойчивой политической организации. Им не удалось разобраться в существе причины появления общественной формы бытия, совершающей рациональный разрыв с идеалистическим монотеизмом, то есть в существе причины возникновения нации. Как и мыслителям Просвещения, им казалось, что отказ от разделения народного общества на противоборствующие сословия сделает новое общество единым. Они были не готовыми к происходящему при рыночных отношениям расслоению населения страны по способам получения доходов и собственности, по интересам, на основе которых началось становление классового противоборства взамен сословного противоборства. Поскольку для объединения слоёв населения с общими интересами в способные к политической борьбе классы как раз и понадобилась классовая идеология, которой у них, в отличие от либералов, не появилось, постольку уже при якобинской диктатуре они стали отходить от светского идеала общественных отношений, делать уступки деизму и народному монотеизму.

Сторонники национального общества конкретного государства не смогли понять, что светское, отрывающееся от монотеистического мировоззрения общество возникает вследствие непрерывного роста социологизации городских общественно-политических отношений, необходимых устойчивому развитию промышленного производства. А идеология и политическая партия становятся национальными постольку, поскольку они ведут идейную и политическую борьбу за представительную власть ради укрепления государственной власти, чтобы использовать сильную государственную власть для совершенствования городских общественно-политических отношений, то есть для углубления социального взаимодействия участников таких отношений. И только классовая в своей сущности национальная партия способна посредством государственной власти создавать национальное общество. И чем в большей мере партийная идеология материалистическая, тем определённее партия выступает национальной, а её политика соответствует цели продвижения к идеалу национального общества.

После уступок якобинской диктатуры деизму Руссо режим Директории, который пришёл на смену якобинцам, вернулся к материалистической политике преследования католической церкви, свойственной первым годам революции. Однако, с помощью скупленных нуворишами средств массовой информации и идеологов либерализма слово "нация" было "приватизировано" ими, режим извратил его первоначальный смысл разумного справедливого общества. Укрепляя господство в исполнительной власти выразителей посреднического коммерческого интереса, весь асоциальный слой которых не мог превышать нескольких процентов от общей численности населения Франции, режим Директории обеспечил им широкие возможности нещадной эксплуатации связанных с интересами производства слоёв горожан и крестьян посредством безудержной рыночной спекуляции. Такое господство не имело ничего общего со справедливостью, с движением к новой форме общественных отношений и не могло иметь серьёзной поддержки низов. Режим Директории и не рассчитывал добиться буржуазно-представительной легитимности своей власти. Выразители коммерческого интереса оказались способными навязать Франции свою диктатуру постольку, поскольку выступили самой организованной политической силой страны и возглавили прогрессивную на то время революционную борьбу с феодальной реакцией за рыночные преобразования отношений собственности. А их организованность как раз и основывалась на мировоззренческой идеологии либерализма, дающей им рациональное классовое понимание общих целей и задач в экономике и политике.

Постепенное, но устойчивое укрепление созданного диктатурой выразителей коммерческого интереса чиновничьего аппарата исполнительной власти уменьшало опасность восстановления феодальных порядков. Оно обеспечило быстрый рост коммерческих капиталов и их организующее воздействие на всяческих спекулянтов и ростовщиков, утверждая новое буржуазно-капиталистическое политическое мировосприятие, закладывая новые традиции отношений собственности взамен прежних, феодальных. По мере расширения полномочий и возможностей чиновничьего аппарата исполнительной власти и буржуазной армии, на первый план политических дискуссий выступили проблемы борьбы с бандитизмом и возрождения производительных сил страны, как основы основ достижения политической устойчивости режима и налаживания товарного производства для расширения посреднических оборотов коммерческих спекулянтов. Однако как раз на эти проблемы режим Директории не в состоянии был ответить политической программой действий. Его господство основывалось на способности коммерческих капиталов до определённой степени упорядочивать товарно-денежные и политические отношения. Однако вследствие грабительского накопления основных капиталов и собственности в относительно незначительном и сужающемся кругу самых одиозных дельцов от коммерческой спекуляции режим вырождался во враждебную производственному капитализму, рыночным производственным отношениям диктатуру. Он отчуждался даже от главных требований всего слоя коммерческих спекулянтов, всё определённее занимаясь лишь задачей отстаивания интересов небольшого круга лиц, которые пользовались доступом к власти, совместно с правительственными бюрократами расхищали и перепродавали самую спекулятивно прибыльную собственность страны. По существу дела режим вырождался в олигархическое правление, призванное защищать эгоистические интересы самых отъявленных проходимцев с разбойными наклонностями. То есть интересы, как олигархов, выделяющихся из крупных казнокрадов, спекулянтов и ростовщиков, которые в первые годы революции и революционных войн не брезговали ничем для приобретения и накопления огромных капиталов, так и тесно связанных с ними высокопоставленных чиновников исполнительной власти.

Режим Директории неуклонно и объективно превращался в беспринципную и аморальную, полностью безыдейную диктатуру столичной клики власти, готовой насиловать собственную либеральную Конституцию при любой угрозе своему положению. Шаг за шагом режим диктатуры коммерческого интереса отчуждался от целей созидания национального общества, от целей совершенствования социальной этики производственных отношений, от целей общественно-экономического развития, которые собственно и породили революцию, а, тем самым, он отчуждался от целей буржуазной революции как таковой. Франция при Директории пережила обострение общегосударственного кризиса, кризиса смысла буржуазной революции и существования созданной якобинцами государственной власти. Этот кризис мог быть преодолён только решительным возвращением к предметным целям революции, ? а именно, к политике раскрепощения возможностей развития промышленного производства и становления рыночных общественно-производственных отношений, как основы основ роста материального благополучия в стране. Только так можно было опереться на интересы большинства горожан всей Франции, использовать бессознательные архетипические побуждения связанных с производством людей, вовлекать этих людей в процесс создания устойчиво развивающегося нового общества. И только таким образом удалось бы, как в городе, так и в деревне, вернуть доверие носителей традиций французских родоплеменных отношений к новой государственной власти, обеспечить политическую устойчивость на долгосрочную перспективу.

Главным препятствием на пути осуществления революционной смены власти стало отсутствие передовой идеологии, связующей идею нации и передовые городские производственные отношения. Без такой идеологии невозможно было объединить рассредоточенных по городам страны наёмных работников, предпринимателей, учёных и инженеров в единую политическую силу, способную перехватить идеологическую и политическую инициативу у либералов и возглавить борьбу за свержение режима Директории, чтобы затем установить режим диктатуры промышленного производительного интереса и национально-общественных производственных отношений. Потребность в подобной идеологии для сохранения политического господства городских представлений о национальном обществе была особенно очевидной в исторических обстоятельствах протекания Великой французской революции. Ибо большинство населения Франции того времени были крестьянами. Они не воспринимали идею нации иначе, как полное подобие идеи земледельческого народа, но без королевского абсолютизма, а идею национального общества, как подобие сказочных мифов о христиански справедливом народном обществе в народном государстве.

Для победы над феодальной государственной властью политические силы буржуазии в начале Великой французской революции были вынуждены опереться на традиции родоплеменной общественной власти, которые пробуждались в крестьянских общинах земледельческого народа в обстоятельствах всеохватного хозяйственного и политического кризиса королевского абсолютизма. Они получали поддержку крестьянства постольку, поскольку смешивали понятия нации и народа, поворачивали сознание крестьян к представлениям о начале народно-патриотической контрреволюции, призывали их к соучастию в уничтожении королевского абсолютизма ради возрождения народного государства с господством народной общественной этики и морали. Однако втянутое буржуазно-демократической революцией в исторические события, крестьянство было не готово и не желало бороться за цель построения такого идеального национального общества, какое виделось воспитанным на идеях Просвещения вождям революции. Получив права собственности на землю, крестьяне не понимали, почему им надо отказываться от католического мировоззрения и от народного идеала общественных отношений, в котором земледельческие родоплеменные общины объединялись в народ монархической властью, ограниченной в своём произволе евангелической этикой, то есть этикой первобытнообщинных отношений. И с этим нельзя было не считаться. С этим пришлось считаться якобинской диктатуре, когда она взялась за восстановление государственной власти в стране и создание новой армии, большинством в которой оказывались крестьяне. Робеспьеру пришлось выдумывать религиозный культ Верховного существа, который был уступкой рационального городского сознания народному мировосприятию, то есть уступкой идеи светской атеистической нации идее монотеистического народа.

Армия пополнялась в основном новобранцами из среды крестьян, которые были далеки от понимания политических интересов горожан, воспринимали буржуазную революцию как способ стать собственниками изымаемых у феодалов земельных наделов, избавиться от произвола и привилегий дворянского сословия. Разбуженное буржуазной революцией биологическое отношение крестьянства к земле, как священной родоплеменной собственности, за которую надо насмерть бороться с чужаками, стало основой патриотических настроений в армиях революционной Франции, во многом влияло на её боеспособность. Поэтому успехи в строительстве новой армии, её готовность сражаться с интервентами, которые намеревались восстановить во Франции прежнее значение церкви и королевскую власть, напрямую зависели от способности офицеров и генералов пробуждать в солдатах дух народно-патриотической контрреволюции, народного патриотизма и крестьянского общинного самосознания, подчинять его стратегическим целям городской буржуазной революции.

Накопив коммерческие капиталы, захватив огромную собственность, объединяемые сознаем общих корыстных интересов спекулянты, ростовщики, казнокрады, коррумпированные чиновники, бандиты, сутенёры в результате свержения диктатуры якобинцев оттеснили народ на задворки политической борьбы, ? что с замечательным цинизмом выразил член Директории Рёдерер: "Le peuple а donne sa demissione" ? "Народ подал прошение об отставке". Однако ради сохранения власти в своих руках Директория была вынуждена всё шире опираться на армию, использовать её для подавления своих противников, как вне страны, так и внутри неё. С течением времени Директория оказалась зависимой от того, насколько в армии сохранялись настроения народного патриотизма и народно-патриотической контрреволюции, поддерживались чувства вражды носителей традиций земледельческих родоплеменных отношений к изгнанным из страны феодальным землевладельцам и их союзникам в других феодальных государствах. Поэтому в армии происходило постепенное сближение противоположных воззрений. С одной стороны, либеральных идеалов буржуазной революции, перемешанных со смутными представлениями о справедливом национальном обществе, а носителями этих идеалов и представлений выступали офицеры из среды горожан. И, с другой стороны, мифов о народном обществе и народном государстве, носителями которых были нижние чины с крестьянским умозрением.

Организационное становление новой армии происходило успешно как раз там, где наиболее удачно осуществлялось соприкосновение и взаимное проникновение городских идеалов либеральной нации и народных крестьянских мифов о народном государстве. А именно там, где солдатские массы начинали воспринимать офицеров в качестве представителей военно-управленческого сословия французского народного общества, феодального по своей сути, но без феодальных прав и привилегий, а мифы о народном обществе и государстве наполняли конкретным содержанием представления офицеров о национальном обществе, как сословном и этническом национальном обществе. Поэтому в армии шёл процесс оправдания французской феодальной традиции организации государственной власти, но уже с точки зрения использования этой традиции для выведения страны из идеологического и политического тупика, в который она была заведена режимом Директории. Под воздействием таких выводов в армии зарождалась политическая воля, способная и готовая свергнуть режим Директории, как режим диктатуры коммерческого интереса, и возродить продвижение страны к национальному обществу, но уже посредством опоры на народный патриотизм многочисленного крестьянства, благодаря которому выразители коммерческого интереса лишались бы возможности вести борьбу за высшую политическую власть. Для осуществления соответствующей политики надо было сначала отменить действующую конституцию, положения которой выводились из идеологических принципов либерализма, – чего нельзя было сделать без революционного разрыва с идеологическим либерализмом и отказа от некоторых принципов либерализма. На основаниях подобных рациональных заключений среди руководства армии выявились молодые генералы, которых вдохновили вызревающие в стране политические идеи о необходимости перерастания либеральной буржуазной революции в революцию национальную.

Иначе говоря, для продолжения дела революционной смены феодального абсолютизма и народного общества новым государственным устройством власти и новым обществом подошло время смести Директорию и порождённый ею правящий класс социальной революцией, которая должна была принять вид революции национальной. Но во Франции так и не возникла идеология, которая обосновала бы данную задачу с позиции интересов определённых социальных слоёв горожан. А без идеологии не появилась и способная бороться за социальную национальную революцию политическая организация. Единственной организованной силой, которая тоже была заинтересована в решительном повороте власти к политике спасения производительных сил страны и общественных отношений, являлась на тот момент армия. Для участия же армии в национальной революции нужно было возбуждать бессознательные инстинкты родоплеменных отношений нижних чинов призывами к патриотизму, к защите жизненного земельного пространства французского народа, обещать учесть народные общественные идеалы после осуществления такой революции. Поскольку идеологией обоснования народного общества и народного государства была традиционная католическая религия, постольку вовлечение армии в национальную революцию должно было предполагать постепенное примирение будущей государственной власти с католической церковью. Однако примирение не означало возрождения старых привилегий церкви. Уступки городской буржуазии и армейского руководства народному крестьянству имели свои пределы. Для них приемлемой могла стать только такая католическая церковь, в которой церковные священники были бы лишены сословной и политической самостоятельности, жёстко подотчётны политическим интересам и целям буржуазно-бюрократической исполнительной власти и буржуазного военно-управленческого сословия.

Именно этими выводами руководствовался генерал Бонапарт при осуществлении государственного переворота, вследствие которого в 1799 году режим Директории сменила консульская республика.

Завершённый именно генералом Бонапартом и армией государственный переворот был национальной революцией, которая стала возможной благодаря углублению народно-патриотической контрреволюции, начатой якобинской диктатурой во главе с Робеспьером. Национальной революцией переворот был потому, что осуществляющие его силы стремились повернуть страну к развитию рыночного производства и городских производственных отношений, к продолжению политики построения светского национального общества. А народно-патриотической контрреволюцией он стал потому, что вывести Францию из смут либеральной буржуазной революции оказалось возможным лишь на пути уступок народно-патриотическим настроениям крестьянства, которое хотело восстановления народного государства.

Народно-патриотическая контрреволюция изменила представления политических деятелей Великой французской революции и современных ей социальных мыслителей о национальном обществе и путях его достижения, самодовлеюще повлияла на первого консула Наполеона Бонапарта в его поисках способов достижения устойчивости новых государственных отношений.



4. Национальное общество и промышленное производство


В начале Великой французской революции городская буржуазия Франции провозгласила и отстаивала принцип представительной власти. Благодаря преобладающему влиянию в городах ей десятилетие, вплоть до Консулата удавалось господствовать в Конвенте и других представительных собраниях и, постепенно теряя влияние от безраздельного и полного, в той или иной мере определять цели и задачи для создаваемых заново учреждений исполнительного управления страной, как в столице, так и на местах. Мелкобуржуазная диктатура якобинцев под воздействием Парижской Коммуны придала исполнительным учреждениям Конвента почти независимое от представительной власти значение чиновно-полицейских учреждений государственной власти, выражающей жизненные интересы городского пролетарского плебса. А обосновывая свержение диктатуры якобинцев необходимостью вернуться к представительному самоуправлению, вожди Директории выделили созданные якобинцами исполнительные учреждения в самостоятельную исполнительную власть и возглавили её, превратили центральные аппараты учреждений в правительство. После проведённых чисток от сторонников якобинцев руководимая правительством исполнительная власть была конституционно поставлена в своём значении над представительной властью и всё менее считалась с представительной властью, ссылаясь на свою либеральную конституцию, которая утвердила политическое господство одной только спекулятивно-коммерческой буржуазии.

Директория развращала и развратила чиновно-полицейский аппарат управления безродным идеологическим либерализмом, соучастием в грабительской, воровской приватизации, вовлечением в коммерческую спекуляцию, в казнокрадство и взяточничество. Такой аппарат не имел связей с общественными производственными интересами подавляющего большинства населения Франции, был чужд социальной этике и морали, а потому неуклонно терял способность действенно осуществлять управление страной. Чтобы решать задачи удержания власти режимом Директории, он должен был постоянно увеличиваться в численности, множить учреждения и отделы по надзору за всеми сторонами жизни французских граждан.

Однако режиму Директории не удавалось справиться с ростом настроений недовольства и раздражения среди носителей традиций родоплеменных отношений государствообразующего этноса. Носителям же таких традиций, не имеющим идеологий защиты их собственных интересов, не удавалось создать политическую организацию, способную бороться за политическую власть. Это и было причиной хронической социально-политической неустойчивости во Франции того времени. Государственный переворот с участием армии, который в конце 1799 года заменил Директорию Консулатом, был следствием насущной потребности в укреплении устойчивости социально-политических отношений в стране, в которой не оказывалось влиятельной политической силы, способной решать такую задачу посредством представительной власти. Буржуазно-представительная власть в новой Конституции Консулата была по существу устранена и заменена законодательной властью при правительстве страны, а Первый консул генерал Бонапарт объявил об окончании буржуазной революции и возложении на правительство всей ответственности за судьбу Франции.

После свержения режима Директории новой, консульской власти первым делом надо было навести порядок в уже существующем аппарате управления. Только южная армия, которая за предыдущие годы приобрела опыт успешного управления в завоёванной генералом Бонапартом Италии, смогла взяться за данную задачу, что позволило именно генералу Бонапарту выиграть схватку со своими соперниками за полномочия Первого консула, то есть главного руководителя консульской республики. При диктатуре якобинцев Робеспьер создавал новую государственную власть вследствие пробуждения традиций родоплеменной общественной власти у пролетарского плебса столицы, выступая в роли героя-вождя этого плебса, а потому он должен был в первую очередь учитывать настроения и интересы именно данного социального слоя Парижа. А Наполеон Бонапарт принялся совершенствовать государственную власть после пробуждения традиций родоплеменной общественной власти в среде народного крестьянства и нижних чинов армии и, как герой-вождь вооружённых сил Франции и её провинций, объединил местную родоплеменную общественную власть крестьянства всех земель страны надеждами воплотить в жизнь идеал народной власти. Ему пришлось считаться с тем, что преодолевать земляческий патриотизм крестьян оказывалось возможным только на основаниях католического умозрения народного патриотизма, в котором католическая церковь представлялась сословием, поощряющим становление сословных государственных отношений.

Укрепление консульской власти Бонапарта происходило через вытеснение из её учреждений городской буржуазии и утверждение офицерского корпуса армии в качестве военно-управленческого народного сословия, которое зарождалось ещё в 1795-1796 годах в итальянской военной компании Бонапарта. Именно это сословие стало определять цели и задачи для деятельности чиновничества и полиции и надзирать за ними. Взгляды на цели власти у прошедшего отбор в непрерывных войнах в защиту революции нового военно-управленческого сословия коренным образом отличались от взглядов коммерческих спекулянтов, а представления о чести и долге, на которых держалась воинская исполнительская дисциплина, не позволяли этому сословию уживаться с нравами развращённого либерализмом чиновничества. Провозгласив господство принципов социальной ответственности в традиционных народно-патриотических представлениях крестьянства и пролетариата, Первый консул Наполеон Бонапарт решительно изменил конституцию отказом от господства либерального мировоззрения. Поставив во главу угла конституции консульской республики принцип единства нации в новом понимании самой идеи нации, как общества со смешанным: и народным монотеистическим, и рациональным светским умозрением, – генерал Бонапарт провозгласил господство национальных интересов над частными интересами. Иначе говоря, он завершил и углубил политику Робеспьера по наполнению «полой» идеи городской нации традиционным земледельческим народно-патриотическим содержанием. Опираясь на вдохновляемую таким пониманием нации армию, Бонапарт произвёл всеохватную чистку бюрократического аппарата и подчинил чиновников исполнительной власти цели обеспечить быстрый подъём городского и сельского производства посредством торговли, через них вынудил коммерческих спекулянтов обслуживать производство. Тем самым, был сделан важнейший шаг в созидании собственно буржуазного государства как системы власти, которая обеспечивает вовлечение носителей архетипов родоплеменных отношений государствообразующего этноса в такие социальные общественные отношения, какие необходимы для развития рыночного производства.

Наполеон Бонапарт по необходимости коренным образом изменял понимание идеи нации в сравнении с тем, каким оно было во время французского Просвещения. Новое понимание нации было приспособлено к развитию рыночных производственных отношений как таковых и к сословному разделению обязанностей на основе традиций сословного разделения обязанностей в народно-феодальном государстве. Оно стало выражать подвижный компромисс между постепенно отступающим народным монотеистическим умозрением и наступающим светским городским мировосприятием, между традициями народных общественных отношений и новых общественных отношений, которые развивались в условиях развития городского производства и увеличения абсолютной и относительной численности горожан. На основаниях такого понимания идеи нации во Франции началась целая историческая эпоха становления национального государства, национальных общественных отношений и национальной производительной экономики. То есть, возвращение к изначальной цели буржуазной революции: обеспечить политические условия становлению национального общества, – произошло на качественно новом уровне исторического опыта, на уровне трезвого политического расчёта и осознания, что общественное бытиё имеет собственную историческую судьбу, обусловленные природой закономерности своего изменения и не совершенствуется сразу, с сего дня на завтра. В этом была не прихоть Бонапарта, а предметная историческая необходимость, которую он гениально прочувствовал и выразил в политике для спасения страны и французских общественных отношений. «Je suis le serviteur de la nature de chose» – так объяснял он успехи своей политической деятельности.

Консульская военно-управленческая власть в положениях разработанной под надзором Бонапарта конституции консульской республики ограничила возможности буржуазно-представительных собраний всех уровней влиять на политику и превратила прямое обращение ко всем слоям населения, референдумы, в средство наделения исполнительной власти чрезвычайными полномочиями в обход буржуазно-представительных собраний. И уже наделённая чрезвычайными полномочиями исполнительная власть Первого консула создавала правила отбора в кандидаты представительных собраний, превращая их из относительно самостоятельных политических органов власти в законодательные ветви консульской власти. В обстоятельствах, когда владельцы спекулятивных капиталов имели огромные возможности финансово влиять на избрание в представительные собрания выгодных им членов, этот шаг был единственным средством вырвать исполнительную и законодательную ветви власти из финансовой зависимости от олигархических семей. Только так новая власть могла вернуть политическое развитие страны на столбовую дорогу изначальной цели Революции. Но поскольку при референдумах наибольшей частью голосующих были крестьянство и пополняемая главным образом из крестьян армия, постольку, чтобы иметь их определяющую результаты референдумов поддержку, надо было учитывать свойственные им народно-патриотические интересы и настроения. Что и происходило в действительности.

Обеспечив консульскому режиму поддержку армии и крестьянства учётом их желания воплотить в жизнь идеал народного государства, можно было приступать к решению самой сложной задачи. Для удержания политической устойчивости в стране необходимо было срочно запустить производство товарной продукции, наполнить рынок товарами первой необходимости и добиться этого в обстоятельствах упадка промышленного и мануфактурного производства. Без возрождения и ускоренного развития промышленности решить данную задачу, как и задачу снабжения армии необходимым оружием, было нельзя. Поэтому главной заботой генерала Бонапарта и его окружения стало создание политических условий, наиболее благоприятных мобилизационному развитию промышленных производительных сил и городских общественно-производственных отношений, ускоренному росту промышленных капиталов, в том числе за счёт возведения политических препятствий росту коммерческих капиталов. По наитию руководства и вследствие перебора принимаемых решений режим консульской республики и затем патриотической империи французской нации постепенно преобразовался в диктатуру промышленного интереса, диктатуру всяческого содействия становлению промышленного капитализма за счёт утверждаемой государственным насилием дисциплины общественно-корпоративных и социально-производственных отношений.

Поощрение капиталистических способов хозяйствования вынуждало режим Первого консула сохранять некоторые институты буржуазного представительства, необходимые для развития рыночных отношений собственности. Но для надзора за конституционно узаконенными институтами буржуазного представительства консульская республика широко опиралась на крестьянские слои населения с их мечтаниями о народном государстве. И только благодаря поддержке крестьянства она оказывалась способной противодействовать попыткам политического контрнаступления выразителей коммерческого интереса, которые вследствие опоры на идеологический либерализм оставались самым организованным слоем среди горожан, выступали как единственный политический класс буржуазии. Для противоборства стремлениям класса представителей коммерческого интереса, олигархов вернуть утраченную политическую власть, консульская республика под руководством Бонапарта вынуждена была искать способы наиболее действенного вовлечения крестьянства в политическую борьбу, для чего старалась использовать самые понятные крестьянству государственные отношения. По этим причинам государственная власть режима защиты и продвижения промышленного интереса преобразовывалась сначала в пожизненный консулат, то есть в единоличную диктатуру Бонапарта, а затем в патриотическую монархию французского народа с возрождаемой традицией феодального военно-бюрократического управления страной, но осуществляемого уже в интересах развития буржуазных отношений собственности и роста промышленных капиталов.

Несмотря на то, что французское крестьянство предстало основной политической опорой режима генерала Бонапарта, как раз пример национальной революции во Франции показывает, что главным политическим заказчиком, определяющим характер её протекания, оказываются именно связанные с промышленным производством интересы. Тот опыт их становления, который был накоплен при феодально-бюрократическом абсолютизме, диктует стратегические цели для буржуазной государственной власти, так как порождает основополагающие представления об исторической перспективе хозяйственно-экономического развития страны и социальную среду, отстаивающую эти интересы. Сам крах феодально-бюрократического абсолютизма во Франции обуславливался тем, что королевский абсолютизм был дольше не в состоянии обслуживать задачу накопления необходимых промышленному развитию огромных промышленных капиталов и обеспечивать прибыль, которая перекрыла бы все вызванные растущей капитализацией издержки промышленного производства. Иначе говоря, королевский земледельческий абсолютизм оказывался не в состоянии проводить политику непрерывного роста социального общественного взаимодействия всех участников городского производства, без чего нельзя было обеспечивать рентабельность этого производства. Абсолютизм перестал отвечать новым историческим требованиям к государственной власти, которая должна была вовлекаться в политическое обслуживание развития общественных и социально-производственных отношений, необходимых для дальнейшего развития промышленных производительных сил.

Характер хозяйственных отношений в феодальной Франции накануне 1789 года показал пределы возможностей феодально-бюрократической государственной власти создавать условия для роста промышленного производства. Королевский феодально-бюрократический абсолютизм проводил политику колониальных завоеваний в других частях света, на других континентах, которые позволяли осуществлять экстенсивное развитие промышленного производства за счёт заказов королевского правительства. Экстенсивное развитие происходило, во-первых, за счёт управляемого государственной властью завоза колониального сырья, надзором чиновников за его переработкой и использованием при изготовлении товаров, и, во-вторых, потому, что в колониях без какой-либо рыночной конкуренции сбывалась часть готовой продукции. По существу дела, соучаствуя в промышленном производстве его регламентацией, абсолютизм, прямо или косвенным образом, подталкивал становление французской практической математики, химии, инженерии, превращался в заказчика научных исследований, способствуя просвещению горожан в духе представлений об ответственности государственных учреждений за все экономические и социальные противоречия в стране. И в то же время феодальные отношения, при которых власть была в руках привилегированного класса землевладельцев, обеспокоенного ростом доходов буржуазии, её способности скупать земельную собственность, вынуждали этот правящий класс для увеличения собственных доходов принимать участие в крупных спекулятивно-коммерческих сделках, которые давали быструю и большую прибыль. Отвлечение же капиталов в спекулятивно-коммерческие сделки вследствие существенно меньшей прибыльности капиталовложений в производительные силы из-за слабо развитых социально-производственных отношений, прямо мешало росту промышленного производства и городской экономики. А это опосредованным образом способствовало разработкам в городе рациональных социальных идей по изменению феодальных отношений, философскому и идеологическому оформлению задач и требований буржуазной революции.

Однако Великая французская революция 1789 года и режим диктатуры коммерческого интереса, то есть Директория, который утвердился у власти после политического переворота 1793 года, нанесли самый большой урон именно промышленному производству Франции, поставили его на грань полного исчезновения. Государственный переворот генерала Бонапарта и установление консульского режима военно-политической диктатуры, совершаясь под лозунгами народного патриотизма и национальной революции, призваны были спасать производительные силы революционной Франции через ужесточение надзора исполнительной власти за рыночными отношениями и поведением населения страны, через решительное усиление власти стратегическим преобразованием её в национальную государственную власть. Вскоре выявилась прямая зависимость жизнеспособности режима, возрождающего идею национального общества, от восстановления промышленного производства прежнего, феодально-бюрократического государства в новых условиях рыночного капитализма, ? потому что в нём, в этом производстве достигалась наивысшая производительность труда среди общих производительных сил Франции, которая позволяла быстро наладить изготовление потребительских товаров для внутреннего и внешнего рынка. А восстановление мощностей прежнего производства на основе регламентирующего упорядочения консульской государственной властью рынка труда и трудовых отношений, рынка финансов и товарно-денежного обращения оживило связанные с промышленностью предпринимательские и научные слои, побуждало их внедрять накопленные за десятилетие распада производительных сил новые идеи по увеличению производства и разнообразию изделий и товаров.

Существенный и быстрый подъём производства во Франции при Первом консуле Наполеоне Бонапарте был обусловлен вмешательством государственной власти в рыночные отношения, возрождением правительственных уложений или регламентаций в хозяйственной и торговой деятельности. Вмешательство государственной власти в рыночные отношения по мере оживления производства не только не ослабевало, а наоборот, усиливалось, так как обнаружилась слабая рыночная конкурентоспособность французских товаров в сравнении с товарами из Англии, меркантильной державы, которая переживала промышленный переворот на основе капиталистических товарно-денежных отношений. К тому времени в Англии в отличие от Франции уже сама производственная буржуазия смогла политически объединиться для ведения классовой борьбы со спекулятивно-коммерческой буржуазией и связанными с аристократией финансовыми олигархами, а культура рыночных социально-производственных отношений, рыночного капитализма в английском народно-буржуазном государстве поднялась на несопоставимо более высокий уровень, чем во Франции. Это наглядно доказывала английская промышленная революция на основе изобретения разных способов использования парового двигателя, энергии угля для многократного повышения производительности труда и средств перемещения товаров по морям и океанам.

Поэтому государственная власть консульской французской республики, принуждаемая обстоятельствами использовать любые средства, чтобы добиться социальной устойчивости через ускоренный рост торгового товарооборота, должна была непосредственным соучастием обеспечить непрерывный рост промышленных капиталов, для чего ограничивать допуск английских товаров на внутренний рынок и помогать продвижению французских товаров на внешние рынки сбыта. При низкой конкурентоспособности мануфактурных и промышленных товаров французского производства в сравнении с подобными английскими товарами прорывный выход на внешние рынки сбыта становился возможным единственным путём. А именно, расширением военно-политического влияния в Европе и Средиземноморье, навязыванием тем феодальным и буржуазно-феодальным государствам, которые попадали в военно-политическую зависимость от наполеоновской Франции, рыночных реформ и запретом на ввоз в эти государства изделий английских товаропроизводителей.

Захватническая внешняя политика Первого консула, а затем императора Наполеона Бонапарта по необходимости вытекала из этой потребности восстановления в стране промышленного производства и ускоренного роста промышленных капиталов, необходимых для совершенствования производства по примеру английского производства. Но такая политика обостряла основное внутреннее противоречие наполеоновской Франции. Противоречие между крестьянским умозрением, на которое опиралась государственная власть, с одной стороны, и использованием государственной власти в интересах развития мануфактурного и промышленного производства – с другой. Для развития городского производства нужно было поворачивать страну к такому развитию общества, при котором повышается социальная этика поведения не только горожан, но и всех граждан, участвующих в общественно-производственных отношениях, возрастает влияние на их сознание и поведение светского и научного мировосприятия, – то есть к развитию национального общества. Но использовать для этого приходилось католическое мировоззрение и народное устройство государственной власти, заставлять главным образом народное крестьянство нести всевозможные жертвы.

В таких обстоятельствах политика великодержавной пропаганды и поощрения шовинистических этнократических взглядов была неизбежной. Она примиряла французский народ с идеей французской нации общим этническим самосознанием, общими традициями родоплеменного бессознательного умозрения и тем самым подчиняла народ задаче становления нации. В первые годы наполеоновской Франции в стране развивались представления о нации, как обществе с рыночной экономикой и двойной моралью, для своего социально-политического выживания обязанном научиться видеть в других народах своих непримиримых конкурентов, побеждать которых можно только силой общественного духа, убеждённостью в своём превосходстве, готовностью бороться за капиталистическую прибыль любыми средствами. Политика шовинизма и философии двойной морали позволяла в корне изменить французские народные представления о католическом имперском пространстве, как пространстве равных в боге народов, заменив их представлениями об империи французской великодержавной нации частных собственников. И она же давала возможность подавить пропаганду либерализма, – то есть спекулятивной идеологии общечеловеческого равенства. Подавление либерализма осуществлялось ради корпоративного спасения в идее французского национального общества всех городских носителей традиций родоплеменных отношений государствообразующего этноса. А удавалось это по той причине, что представление о корпоративном спасении в идее национального общества отталкивалось от традиции коллективного спасения французов в идее народного общества, за сотни лет укоренённой в бессознательном мировосприятии государствообразующего этноса.

В городской среде Франции, страны с католическим народным крестьянством, была уже значительной прослойка тех горожан, кто необратимо терял связь с народным сознанием, и народное сознание перестало определять бытиё этих французов. В обстоятельствах чрезвычайных и кровавых потрясений буржуазной революции их поведение стало определяться родоплеменными архетипическими побуждениями к поступкам. Однако в больших городах со сложными и взаимосвязанными социально-политическими противоречиями уже нельзя было возрождать родоплеменные отношения и выживать на основе ответных реакций на воздействие окружающего бытия без социологизирующих сознание идеологических мифов. Во время наполеоновских войн, которые велись за рынки сбыта товаров мануфактурного и промышленного производства, у данной части французов поддерживаемые государственной властью представления о национальном корпоративном спасении воздействовали на архетипические бессознательные побуждения к общественным поступкам, рождая не приемлющее монотеизма собственно национальное умозрение, которое начинало определять их поведение. Если столетиями раньше монотеистические учения о коллективном спасении в условиях господства феодальных земледельческих отношений собственности были причиной становления народных обществ, то политические взгляды о корпоративном социально-политическом спасении в условиях господства рыночных городских производственных отношений собственности стали причиной возникновения в городах Франции французского национального общества, сосуществующего с народным обществом. В империи Наполеона I идея национального общества вследствие исторических потрясений превратилась из умозрительных представлений эпохи французского Просвещения в понятие, отталкивающееся от рыночных городских отношений собственности при диктатуре промышленного интереса, начиная объединять слои населения страны, так или иначе зависящие от развития городского производства.

По мере завоевания одних европейских феодальных стран и превращения в покорных союзников других политика Наполеона I претерпевала существенные изменения. Империя народно-патриотической французской нации преобразовывалась в абсолютистскую империю одного человека, самого Наполеона Бонапарта, который был вынужден искать способы сохранения и укрепления своей государственной власти не над одной только Францией. С одной стороны, это толкало его к представлениям о собственной монархической династии, долженствующей заменять королевские династии в других странах. С другой стороны, под влиянием католического народного мировоззрения, которое господствовало в ряде покорённых европейских стран, он постепенно делал уступки народному умозрению французских крестьян, шаг за шагом отступая от идеи городской и светской нации. Его начинал увлекать пример Российской империи и Петра Великого. После Преобразований Петра Великого в России сосредоточились, как светская имперская власть самодержавных царей, так и подотчётный царскому цезарианскому самодержавию политический центр православного мира, посредством русской православной церкви стремящийся возродить духовное православное имперское пространство. Поэтому Россия в 18 веке стремительно превратилась в самую могущественную евразийскую империю. Надеясь на успех войны с Россией при вторжении в 1812 году, Наполеон I рассчитывал устранить вмешательство русского императора Александра I в его планы перевести после этой войны папский престол из Рима в Париж, чтобы объединить в одной стране имперские центры светской и церковной власти католического мира. Если бы ему удалось осуществить задуманное, то именно Французская империя в обстоятельствах того времени стала самой могущественной на европейском континенте. Но тем самым, он намеревался полностью подчинить идею светской городской нации идее католического земледельческого народа, что неизбежно привело бы к застою в развитии промышленного производства и городских производственных отношений Франции.

Была и вторая существенная причина вызревающего застоя в развитии французского производства, не только городского, но и земледельческого. Шовинистическая и нацеленная на непрерывную борьбу за мировое господство политика держалась только на отлаженной и многочисленной военной силе. Приходилось выдёргивать множество воспринимающих новые политические взгляды и наиболее здоровых молодых людей из производственных отношений, в том числе наиболее проникнутых национально-общественным рационализмом горожан из промышленных производственных отношений, чтобы превращать их в солдат и офицеров. А это изнутри подрывало развитие производительных сил и заводило государственную власть империи в морально-политический тупик, в порочный замкнутый круг. Ибо войны и завоевания ради расширения рынков сбыта для неконкурентоспособных в сравнении с английскими товарами французских товаров являлись необходимым условием для ускоренного развития мощностей крупного промышленного производства. Но они вели к непрерывному и возрастающему изъятию наиболее приспособленных для развития производства людей из производственных отношений, из городского и сельского производства, что уничтожало рынок труда, подрывало и промышленное производство, и сельское хозяйство.

Эти непреодолимые противоречия изнутри подточили, надорвали наполеоновскую Францию и, несмотря на выдающийся военный гений императора Наполеона Бонапарта, привели государство к политическому и военному поражению.

Французская Национальная революция, которая произошла в консульской республике по воле военно-управленческой государственной власти, не имела ясного мировоззренческого и идеологического обоснования, не опиралась на вдохновляемую идеологией политическую силу, а потому не решила задачу создания самостоятельно развивающегося национального общества. После краха империи Наполеона I противоречие между народным умозрением крестьян и национальным мировосприятием горожан, которое сложилось в империи, вырвалось наружу. Безболезненная Реставрация королевской власти Бурбонов во Франции стала возможной именно благодаря мировоззренческому и политическому господству народного умозрения, она была следствием созданной Наполеоном I монархической государственной власти и отсутствием ясного содержания в идее нации. Сам император Наполеон I препятствовал переходу к более отвечающей духу народного умозрения конституционной монархии, и это обстоятельство ослабило его позиции. А вот подневольная уступка Людовика XVIII требованиям главного победителя империи Наполеона, русского царя Александра I согласиться на конституционную монархию и сохранение сложившихся после революции отношений собственности примиряла реставрируемую королевскую власть с подавляющим большинством населения страны. И в первую очередь с крестьянством. Отличие политики Бурбонов от политики Наполеона I было в том, что император французов Бонапарт использовал власть для обслуживания интересов городского капиталистического производства, а это вынуждало его вести непрерывные войны за расширение рынков сбыта, тогда как ограниченные в своих действиях конституцией Бурбоны отказались от регламентирующей поддержки интересов производства. В этом вопросе они отступили даже от политики дореволюционного королевского абсолютизма. При них городское производство оказалось, наконец, полностью предоставленным своим рыночным побудительным причинам развития. Долгое время оно переживало упадок, и для его выживания связанным с городскими производственными интересами слоям населения пришлось самим искать способы добиваться конкурентоспособности французских товарных изделий в сравнении с английскими товарами.

Но именно в связанных с интересами городского производства социальных слоях французских горожан поиски путей продвижения к национальному обществу пустили глубокие корни. По мере появления новых поколений горожан в их среде всё отчётливее проявлялось национально-общественное самосознание, всё более определённо творилась национальная субкультура, а взаимоотношения выстраивались на всё более явной национальной этике городских производственных отношений. У них появлялись собственные политические идеологии и политические движения, которым в условиях буржуазных свобод и представительной политической борьбы противостояли и народ, и либеральные политические силы, выражающие буржуазные спекулятивно-коммерческие интересы. Причём именно либеральные силы, циничные и космополитические, использовали союз с народными массами для того, чтобы подрывать политические позиции выразителей промышленных капиталистических интересов.

Во всю эпоху французской Национальной Реформации, которая началась с реставрации королевской власти Бурбонов, происходило ожесточённое внутриполитическое противоборство принципиально разных, но вынужденных сосуществовать традиций мировосприятия. А именно, отмирающей, народно-феодальной почвеннической, с одной стороны, и нарождающейся, национально-промышленной городской, ? с другой. Обусловленные этим то затихающие, то обостряющиеся социальная неустойчивость, революционные потрясения, ускоряли смену политических поколений, политических идей и форм власти, что было присущим всей эпохе французской Национальной Реформации. Они сосредотачивали внимание политических сил и государственной власти главным образом на внутренней политике. Поэтому государственная власть Франции, после бурного влияния на ход мировой истории во время Великой буржуазной революции и наполеоновских войн, в течение нескольких десятилетий, до установления империи Наполеона III придерживалась во внешней политике принципа добровольного изоляционизма. Только алжирские пираты, нанося существенный урон коммерческим интересам французских торговцев в Средиземноморье, вынудили королевскую власть поневоле, неохотно и с оглядкой на Великобританию втянуться в войну в Алжире. И только с согласия Великобритании, которая тоже видела в алжирских пиратах врагов своих меркантильных интересов в Средиземноморье, королевская Франция начала долгое и кровопролитное завоевание алжирского побережья и заселение его французскими колонистами, что заложило основы и дало опыт для будущей колониальной политики французского буржуазно-капиталистического государства.



5. Политический национализм


В империи Наполеона I, чья политика жёстко отстаивала интересы французских товаропроизводителей посредством всемерного использования имперской государственной власти, возникло никак не связанное с государственной властью течение политической мысли, которое в учениях Сен-Симона и Фурье напрямую объединило идеал будущего общества справедливого устройства социальных отношений с расцветом крупной промышленности и науки. Появление названных социалистическими философских учений Сен-Симона и Фурье о национальном обществе, как обществе, развивающемся на основе развития крупной промышленности и науки, не было случайным явлением.

Диктатура промышленного интереса во Французской империи осуществлялась не по причине сознательного выбора правящих кругов и самого генерала Бонапарта. Она оказалось следствием объективно необходимого перерастания буржуазной революции в революцию Национальную, которое ещё при Консулате навязало Бонапарту и его сторонникам направление поиска спасительных для Франции решений. Национальная революция стала единственным способом спасения социального взаимодействия, достижения социальной устойчивости в переживающей глубокий общегосударственный кризис стране и создания политических условий для восстановления производительных сил Франции. Только Национальная революция позволяла завершить победу буржуазных форм собственности над феодальными формами собственности, представлений о хозяйственной рыночной конкуренции над прежними порядками феодально-бюрократического регламентирования производства и торговли, буржуазного права над средневековыми привилегиями, просвещения над суеверием, рационального практицизма над схоластическим догматизмом. Однако для полного воплощения в жизнь этих предметных задач Национальной революции надо было политически опереться на социальные слои городского населения, предварительно объединив их общим философским общественным идеалом, общей стратегией политической борьбы. А как раз соответствующего общественного идеала, соответствующей стратегии у режима генерала Бонапарта и не оказалось. Иначе говоря, у него не оказалось тех основополагающих философских идей, на которых должна выстраиваться политическая идеология Национальной революции. В отсутствии рациональной философской идеологии, обосновывающей как Национальную революцию, так и государственную власть, необходимую для проведения Национальной революции, и вследствие политической неорганизованности связанного с производственными отношениями городского населения генерал Бонапарт и его окружение вынуждены были опираться на политическую поддержку патриотического крестьянства и использовать в качестве идеологии государственной власти католицизм. Католицизм они посредством Конкордата приспособили к задачам частичного осуществления Национальной революции. А именно к тем задачам, которые обуславливали восстановление городского производства с помощью регламентирующего соучастия народно-патриотической государственной власти, выступающей диктатурой защиты и продвижения промышленных производственных интересов и внутри страны и за её пределами.

Конкордат был особым соглашением с папским престолом о переподчинении непосредственного управления местной церковью государственной власти Франции, признанием римского папы, что церковное священство на территории Франции больше не имеет прежних привилегий и подчиняется конституции страны, принимаемой на основе буржуазных представлений о представительном законодательном самоуправлении. Конкордат узаконил политический компромисс между господством буржуазных отношений собственности и феодальным характером устройства государственной власти, ограниченной в своих действиях буржуазной конституцией. Но даже приспособленный к обслуживанию буржуазных отношений собственности католицизм, католицизм империи Наполеона Бонапарта, по существу дела обосновывающий нечем не ограниченную цезарианскую монархию, никак не соответствовал представлениям эпохи Просвещения о том, какой должна быть идеология нации, идеология рационального общества. Он не соответствовал представлениям, что философская идеология нации в своём развитии преодолевает монотеизм и феодальную государственную власть! Сама же действительность в империи доказывала, что Конкордат не смог заменить идеал нации, который сложился в эпоху Просвещения. Ибо народно-патриотический католицизм, поддержанный сельским крестьянством, угнетал развитие городской культуры рыночной конкурентоспособности промышленных общественно-производственных отношений и практических научных знаний, и общество в империи не становилось обществом разумной справедливости для участников городского производства. Мелкая ремесленная буржуазия и пролетарский плебс оказались в этом обществе политически бесправными и беспредельно эксплуатируемыми чиновниками и крупной буржуазией.

Получилось так, что режим Наполеона I был по необходимости выстроен на непримиримых идеологических и политических противоречиях. Вынужденные неосознанно решать задачи Национальной революции, военно-политические руководители режима возводили здание государственной власти на классовых интересах обуржуазивающегося вследствие получения прав земельной собственности крестьянства, то есть на классовых интересах организуемой католицизмом крестьянской среды народа, по наитию враждебного идее городской нации, которая этот народ отрицала, превращала в достояние истории.

Почему же Великая буржуазная революция, уничтожив монархию абсолютизма и провозгласив светскую буржуазную республику, в конечном итоге привела Францию к Конкордату и династической монархии Бонапарта?

Мыслители эпохи французского Просвещения были убеждены, что несущий в себе идеалы справедливости разумный проект политических учреждений сам по себе преобразует отношения между людьми, станет основанием, на котором сами собой начнут выстраиваться справедливые отношения нового, национального общества. Под влиянием именно таких представлений проходила работа Учредительного собрания в начале Великой французской революции. (Именно эти убеждения мыслителей французского Просвещения вдохновляли и Мэдисона, когда он разрабатывал конституцию США после обретения североамериканскими штатами независимости от Великобритании и перерастания войны за независимость в североамериканскую буржуазную революцию.) Однако ход развития политической борьбы во время французской буржуазной революции разочаровал сторонников подобных взглядов, так как показал, что эти взгляды были слишком упрошёнными. Сами по себе политические учреждения оказались беспомощными в обстоятельствах уничтожения прежней государственной власти и раскрепощения частнособственнических интересов и самых широких свобод выбора. Без опоры на философские политические идеологии, которые выражали те или иные рыночные материальные интересы, оказывалось невозможным объединять связанных с этими интересами людей в политические организации, преобразующие хаотическую борьбу личных интересов в упорядоченное целенаправленное поведение, необходимое для отстаивания своих интересов на уровне политической борьбы. Первоначальные политические учреждения буржуазной революции непрерывно видоизменялись по мере развития интересов собственности и противоборства между выразителями разных материальных интересов, подстраивались под политическую идеологию побеждающей политической организации. Иначе говоря, политические учреждения на практике предстали в качестве вторичных по отношению к политическим идеологиям, за которыми стояли главные материальные интересы рыночного капитализма, а именно интерес получения спекулятивно-коммерческой прибыли, с одной стороны, и интерес получения прибыли от промышленного или сельскохозяйственного производства товаров, с другой стороны. И как раз отсутствие собственной политической идеологии у связанных с городским производством и обслуживающей его наукой слоёв горожан, невнятные представления в их среде о национальном обществе обуславливали их краткосрочное влияние на политические учреждения и политическую борьбу за власть, а затем полное их вытеснение из такой борьбы и политических учреждений.

Подобные выводы и подтолкнули Сен-Симона, революционно мыслящего молодого аристократа, который отказался от графского титула и наследства, разработать собственную теорию общественного развития. Его целью было задать направление поиска, как рациональной и не монотеистической идеологии, выражающей городские промышленные производительные интересы, так и образа будущего устройства национального общества. Исходя из своей теории исторического прогресса, Сен-Симон определил три основные ступени развития человечества  теологическую (время господства религиозного мировосприятия в языческом и феодальном обществе), метафизическую (время крушения теологического мировоззрения при позднем феодализме, а с нею и самого феодализма) и позитивную (время будущего общественного строя, основанного на научном мышлении). Именно в развитии крупного промышленного производства, в вытеснении связанным с промышленным производством научным знанием теологического мировоззрения Сен-Симон увидел путь продвижения к собственно национальному обществу в духе эпохи французского Просвещения.

В силу обстоятельств, при которых он разрабатывал свою теорию, его подход был технократическим и метафизическим. Сен-Симон не смог сделать следующий шаг, не понял, что вытеснять монотеистическое мировоззрение в состоянии не производство и наука сами по себе, а только новое философское мировоззрение, научное политическое мировоззрение, обслуживающее промышленный интерес в его развитии. Тем не менее, выводы Сен-Симона основывались на гениальном прозрении, которое дало толчок возникновению всех не либеральных идеологий девятнадцатого и двадцатого столетий, идеологий, так или иначе, выстраивающихся на социологических учениях, ставящих развитие отрицающего феодализм общества в зависимость от развития промышленных производственных отношений.

Из теории исторического прогресса Сен-Симона прямо следовало, что вторая ступень развития, метафизическая, в которой происходит постепенное крушение теологического феодализма, является самостоятельной исторической эпохой, которая начинается в каждой конкретной стране с буржуазной революции. В течение данной эпохи идёт непрерывная борьба: в духовном существовании каждой пережившей буржуазную революцию страны  пережитков теологического феодализма и нарождающихся признаков позитивной системы научного, не монотеистического мировосприятия, а в материальном существовании  угасающей народной формы общественного бытия и возникающей национальной формы общественного бытия. Позитивное мировосприятие и национальная форма общественного бытия в этой борьбе побеждают постольку, поскольку происходит рост научных знаний и наука превращается в движущую силу промышленного развития. И окончательная победа позитивного мировосприятия наступит тогда, когда наука станет неразрывной частью производительных сил промышленной цивилизации. Тогда же воплотится идеал нации, как полностью преодолевшего монотеизм справедливого и процветающего городского общества.

Однако теории исторического прогресса Сен-Симона оказалось недостаточно для появления политической идеологии, защищающей интересы развития промышленного производства и социалистическое видение национального общества. Чтобы связать свою теорию с политической борьбой в интересах промышленного развития Франции, сначала в условиях Конкордата и наполеоновской империи, а после краха империи, при Реставрации королевской власти Бурбонов, Сен-Симон (и независимо от него Фурье) провозгласил социалистический идеал национального общества социальной справедливости. Сутью социалистического идеала Сен-Симона и Фурье было то, что он отталкивался от понятного массам идеала народного общества с христианской общинной этикой и моралью, но разрывал связь с монотеистической идеологией! Это стало возможным потому, что сам христианский идеал общества социальной справедливости вытекал из мифических представлений о “золотом веке” первобытнообщинных отношений белой расы, из её традиций духовной памяти о той родоплеменной общественной власти, которая была до возникновения государственной власти.

Городской социалистический идеал в работах Сен-Симона и Фурье предлагался в качестве основания для разработки идеологии, сменяющей земледельческий католицизм, был дальнейшим шагом в развитии взглядов на будущее устройство нового общества, которое отказывается от средневекового монотеизма. Будущее общество виделось обоими мыслителями социалистами уже не отвлечённым, одинаково возникающим в любой низвергающей феодализм стране, а наследующим христианскому прошлому, – отрицая его, развивающим христианскую мораль и нравственность, христианские воззрения на социальную справедливость. Своё последнее сочинение, изданное в 1825 году, Сен-Симон назвал “Новое христианство”, прямо связав возможность достижения социальной справедливости в будущем обществе, основой которого будет научно и планово организованная крупная промышленность, только на христианских представлениях об отношениях между людьми. Иначе говоря, если протестантизм Лютера, Кальвина и других богословов начала 16 века был первой Реформацией католического христианства, которая происходила, чтобы приспособить христианскую общинную этику и мораль, традиции христианского умозрения католических народностей для развития самых перспективных на то время, мануфактурных производственных отношений. То социалистический идеализм Сен-Симона и Фурье обосновал вторую Реформацию католического христианства, которая должна была приспособить христианскую этику и мораль народного умозрения для развития самых перспективных для начала 19 века промышленных производственных отношений, а именно тех, что зарождались после промышленного переворота, промышленной революции в Англии.

Однако даже в разных христианских церквах и странах представления об идеальных отношениях между людьми имеют существенные различия, обусловленные разным историческим опытом налаживания религиозных и народных государственных отношений. Социалистический идеал, заявленный после краха империи Наполеона I, во время Реставрации королевской власти Бурбонов, был привязан к историческому развитию католической европейской цивилизации вообще, а французского государствообразующего этноса в частности, был продуктом этого исторического развития. Для других стран этот идеал уже в самом себе содержал зародыш французского идеологического мессианизма и политического европоцентризма.

Превращение социалистического идеала Сен-Симона и Фурье в политическую идеологию продолжалось несколько десятилетий и только в тех связанных с интересами развития промышленного производства социальных слоях французских горожан, в которых пробуждались традиции родоплеменных отношений, первобытнообщинных представлений о справедливости в условиях рыночной борьбы за существование. Такими слоями были слои мелкой ремесленной буржуазии и пролетарского плебса, который в условиях рыночного капитализма существенно возрастал в численности вследствие быстрого обезземеливания крестьянства, вытесняемого на городской рынок труда. Дешёвый наёмный труд пролетарского плебса позволил осуществить поворот Франции к капиталистической индустриализации, которая происходила в особых условиях острых социально-политических и экономических противоречий эпохи Реставрации королевской власти. А непрерывная индустриализация одновременно с увеличением численности пролетариата рождала его самосознание и потребность во взаимодействии для отстаивания собственных интересов, вдохновляя историческим примером Парижской Коммуны.

Поражение наполеоновской империи в войнах с Россией в 1812-1814 годах и захват Франции союзом враждебных ей держав Европы привели к тому, что у власти вновь оказались бывшие дворяне, аристократы и король. Они и начали проводить политику Реставрации  навязывать пережившей буржуазную революцию стране старые феодальные порядки, частично возвращать феодалам земельную собственность с выплатами компенсаций за потерянную собственность, а также восстанавливать для себя некоторые привилегии. Католическая церковь вновь превращалась в оплот идеологической борьбы за народное, земледельческое и антибуржуазное мировоззрение. Для воплощения своих реакционных целей церковь требовала от королевской власти проведения неконституционной политики идеологического террора против идей эпохи французского Просвещения и Великой революции, в том числе против сторонников идеала национального общества. Однако, соглашаясь с этими требованиями, король и аристократия были не в силах их осуществить. Вся раскрепощённая революцией и эпохой наполеоновской империи энергия городских предпринимателей и мелкобуржуазных слоёв населения, насильно отстранённых от политики, направилась на внутреннее развитие, и ставить им в этом преграды, когда они тревожились за сохранность своей собственности и конституционных прав от посягательств аристократии, было равносильно подготовке новой буржуазно-демократической революции. Их бурная деятельность вела к тому, что вне зависимости от намерений церкви, дворянства и аристократии, Франция, так или иначе, двигалось по пути Национальной Реформации, по пути постепенного укрепления влияния политических сил, которые полагали, что их материальные интересы получат полное развитие только в национальном обществе.

Главные интересы городских предпринимателей коренным изменились в сравнении с теми, какими они были во время правления Наполеона I. Тогда городские предприниматели поддерживали военно-политические завоевания внешних рынков, в которых императором вводились запреты на ввоз английских товаров. Наиболее яркое выражение такая политика защиты французских товаропроизводителей проявилась в Континентальном блоке европейских стран, провозглашённом Бонапартом в захваченном им Берлине в 1806 году. Поражение империи и роспуск Континентального блока лишили французских предпринимателей возможностей беспрепятственно сбывать товары в других европейских странах, что вызвало существенный спад производства во Франции. Восстановление французского городского производства при Реставрации впервые происходило в условиях отсутствия регламентирующей поддержки со стороны государственной власти. Новые интересы промышленных предпринимателей были обусловлены борьбой за выживание промышленного производства как такового. Они нацеливали на достижение высшей, по мировым меркам, культуры предпринимательской активности и к выведению буржуазных производительных сил до такого мирового уровня, который обеспечил бы приносящий капиталистическую прибыль сбыт французской товарной продукции в условиях открытой рыночной конкуренции с английскими промышленными товарами. Вызванная этим внутриполитическая консолидация политических сил, связанных с промышленным производством и выражающих представления о национальном самосознании, позволили переходить к новому качеству производственных отношений, как отношений сугубо рыночных. Тому же способствовало и накопление опыта внутриполитической борьбы за влияние на внутренние и внешние цели государственной политики между представителями коммерческих и промышленных интересов, борьбы, которая велась ради получения наибольшей прибыли и за рост частных и корпоративных капиталов.

Поэтому попытки церкви и наиболее реакционных кругов страны вернуть католицизму прежнее значение единственного идеологического насилия, то есть повернуть историю вспять, были обречены на провал. Какие бы настроения ни господствовали среди дворянской аристократии, но сама эта аристократия ради доступа к капиталистической прибыли и ради сохранения своей собственности вовлекалась в капиталистические отношения, проникалась капиталистическими интересами, волей или неволей способствуя углублению капиталистических преобразований. А большинство населения, французские крестьяне, которые за десятилетия после Великой революции необратимо стали собственниками земельных наделов, хотя и продолжали видеть в католической религии духовный стержень своего народного самосознания, но признали буржуазные отношения собственности лучше всего отвечающими их материальным интересам получения наибольшего дохода. Так что даже в самые мрачные годы реставрационной реакции католическая церковь не смогла вырваться за пределы правовых ограничений, которыми Наполеон Бонапарт обозначил её роль в конституционных государственных отношениях, юридически лишив возможностей осуществлять идеологическое господство, узаконив во Франции рационально понимаемые свободы совести, свободы мировоззрения.

Свободы совести и мировоззрения в обстоятельствах Реставрации на деле означали следующее. Хотя королевская государственная власть de jure откровенно опиралась на иррационально-монотеистическое идеологическое насилие, признавала католическую церковь государственной; de facto постепенно нарастала непрерывная борьба за идеологическое влияние на государственную власть двух политических течений, выражающих рациональные интересы городских слоёв населения. С одной стороны, сторонников рационального либерализма, проникающих во власть по мере того, как в крупную финансовую и коммерческую спекуляцию втягивались представители аристократии и дворянства. А, с другой, ? представителей рационального национализма, которые неуклонно увеличивались в численности среди горожан в связи с рыночным индустриальным развитием Франции. При этом внутренне националистическими оказывались все политические проекты, которые ставили целью борьбу за движение к национальному, не монотеистическому городскому обществу с развитой промышленностью и наукой. Среди крупных и средних собственников производства французский национализм был республиканским, то есть воплощение идеала нации они видели в республиканском обществе. А среди мелкой буржуазии разрабатывались теории демократического и социалистического общественного национализма.

Иначе говоря, во Франции эпохи Реставрации поддерживаемое народным крестьянством и королевской властью привилегированное иррациональное идеологическое насилие постепенно вытеснялось из политики двумя течениями рациональных идеологических воззрений. Сторонники каждого из этих воззрений вели конкурентную политическую борьбу, стремились навязать именно своё воззрение в качестве идеологического насилия конституционной монархии, при которой быстро развивались рыночные отношения собственности. Проповедники идеологического либерализма ставили целью ослабление нацеленной на углубление социального взаимодействия населения политики государственной власти, расширение индивидуальных прав человека вообще, человека как такового, ослабление его связей с конкретным государством и конкретным обществом, возможно большего вытеснения государственной власти и идеи государства из экономических и политических отношений на их периферию. Их идеалом было превращение государственной власти в сугубо исполнительную, призванную проявлять себя лишь в качестве «ночного сторожа» при владельцах спекулятивно приобретаемой собственности. Тогда как разработчики идеологического национализма в любом его проявлении боролись за усиление государственной власти и ускоренное развитие социального взаимодействия французов за счёт становления представительной общественной власти: республиканской, демократической или социалистической.

Политические партии, которые складывались вокруг кружков разработчиков политических идеологий, начинали воспитывать среди своих сторонников классовое самосознание. Ибо только становящемуся политическим классом слою населения удавалось вести борьбу за влияние на политику власти, добиваться учёта и продвижения своих материальных интересов в условиях рыночных товарно-денежных отношений. С Реставрацией королевской власти народно-сословные государственные отношения стали господствующими; но они постепенно вытеснялись городскими классовыми отношениями, а сословные противоречия – классовыми противоречиями, разрешаемыми вследствие нарастающей классовой борьбы. Под воздействием происходящего разделения населения на противоборствующие классы французские буржуазные историки эпохи Реставрации Тьерри, Гизо и Минье стали объяснять весь ход истории с точки зрения классовой борьбы. Если в эпоху французского Просвещения были сделаны заключения, что политические учреждения и законы создают общественные отношения, то в эпоху Реставрации укоренялись выводы, что классовая борьба является первопричиной появления политических учреждений и общественных отношений, которые изменяются в зависимости от результатов этой борьбы. Если в эпоху Просвещения идеал национального общества представлялся одинаковым и приемлемым для всего населения страны. То с эпохи Реставрации рождалось понимание, что идеал национального общества является классовым, а его воплощение будет следствием победы заинтересованного в его осуществлении класса, и что сам идеал национального общества определяется конкретными интересами политического класса, опускается «с небес на землю» в его классовой идеологии.

В переживающей индустриализацию Франции возникновение массового политического движения, которое выступало и боролось за развитие социально обусловленных промышленных производственных отношений, происходило главным образом вокруг идей о необходимости продвижения к индустриальному социалистическому идеалу национального устроительства общества. Социалистическая идеология, разрабатываемая мелкобуржуазными идеологами на основе либо поддержки, либо критики теорий Сен-Симона и Фурье, искала и нашла среду носителей традиций родоплеменных отношений, которая вдохновилась этическими идеями социалистических государственных отношениях в условиях рыночного капитализма. Такой средой оказались наёмные рабочие, выходцы из среды пролетариата в быстро складывающихся индустриальных центрах страны.

Пролетариат в условиях рыночных отношений был самой бесправной частью населения, самой эксплуатируемой и политически беспомощной. Оторванный от собственности, в отсутствии своей политической идеологии и организации он оставался пролетарским плебсом, социальное производственное взаимодействие которого обуславливалось сохраняющимися пережитками народных земледельческих отношений, а потому не только не развивалось, не совершенствовалось, но и деградировало вместе с деградацией христианской этики и морали. За счёт чрезмерно низко оплачиваемого труда пролетариата достигался рост капитализации французской капиталистической промышленности и её товарного производства, – лишь таким образом обеспечивалось понижение себестоимости французских товаров, которое позволяло им худо-бедно выдерживать конкуренцию с английскими товарами на внутреннем рынке и некоторых внешних рынках.

По различию в мировосприятии французский пролетарский плебс условно разделялся на два слоя городских жителей. Один слой состоял из первого поколения крестьян в городе, вытесняемых из земледельческих отношений вследствие обезземеливания. Этот слой бывших крестьян сохранял земляческие семейно-родовые, общинные традиции взаимоотношений и народного католического мировосприятия, помнил о глубокой неприязни лишённых собственности народных общин к крупным собственникам. Христианскую мораль недавних крестьян глубоко возмущало отсутствие таковой в расчётливых буржуазных работодателях, что превращало в их глазах всех работодателей в представителей демонического начала. Бывшие крестьяне переносили традиции непримиримой народной борьбы за земельную собственность с феодальными землевладельцами на отношения к хозяевам городских предприятий, которым продавали свой труд, видя именно в них своего основного политического врага. Они охотно откликались на лозунги о захвате собственности предпринимателей хозяев, не желая видеть существенного отличия промышленной собственности от земельной. А именно того, что промышленная собственность способна увеличиваться, и увеличиваться беспредельно как раз посредством предпринимательской деятельности, вследствие чего и обеспечивать занятость наёмных работников. Их социальный слой в эпоху Великой французской революции был основной опорой первой Парижской Коммуны и радикальных якобинцев, в его среде находили горячий отклик коммунистические представления об имущественном равенстве и уничтожении частной собственности, возвращении частной собственности в коллективно-общинное пользование.

Второй слой пролетариата составляли те, кто родились и выросли в городе, в пролетарских кварталах. Они уже были не пролетариатом в прямом смысле этого понятия. Для их определения лучше подходило словосочетание – наёмный рабочий. На них уже слабо влияли память о земельных отношениях собственности, народные общинные и семейно-родовые традиции взаимоотношений и народного самосознания. У них остались слабые представления о католическом мировоззрении, а потому размывались католическая трудовая этика, мораль, нравственные нормы поведения, на которых основывалась крестьянская культура социального взаимодействия. У них падал интерес к народным семейным обязанностям и социальным обязательствам. Часть представителей этого слоя была склонна к бандитизму, к беспредельному эгоизму, становилась люмпенами. Однако в большинстве представителей этого слоя пробуждалось или находило созвучие архетипическое общественное бессознательное мировосприятие государствообразующего этноса, их действия определяло биологическое стремление восстановить общественные отношения “в городских джунглях”, в городских отношениях собственности. Такие представители среды пролетариата готовы были объединяться вокруг новых социальных идей и бороться за них со всей страстью и яростью, которую пробуждали освобождённые от католического умозрения природные инстинкты сохранения рода. Среди них наибольший отклик находила мелкобуржуазная, разработанная выразителями интересов ремесленной буржуазии социалистическая идеология, неосознанно воспринимаемая как вторая Реформация католического мировоззрения.

Во всей среде пролетариата крайне бедственным образом жизни и угнетённым социальным положением пробуждались традиции родоплеменных отношений и первобытнообщинных представлений о справедливости, которые возбуждали потребность в общественной власти. Социалистический идеал общественных отношений среди наёмных рабочих воспринимался, как соответствующий их потребностям в социальной идеологии для борьбы за демократическую общественную государственную власть против существующей чиновно-полицейской государственной власти. Обосновывая ожесточённую и кровавую политическую борьбу рабочих масс за свои политические права и материальные классовые интересы в условиях капитализма, разрабатываемая представителями мелкой ремесленной буржуазии социалистическая идеология постепенно вытесняла в сознании наёмных работников католическую идеологию. В новых поколениях наёмных рабочих она воспитывала классовые отношения взаимодействия на производстве, возрождая и углубляя при этом христианские этические нормы социального поведения в условиях городского образа жизни. Так создавались предпосылки для преодоления разобщённости и политической слабости французских рабочих и перехода к новому уровню социально-производственных отношений, а именно классовых производственных отношений, позволяющему развивать и совершенствовать промышленные производительные силы.

Посредством социалистической идеологии разобщённые наёмные рабочие превращались в организованный по всей стране французский рабочий класс с совершенно иным социальным мировосприятием, чем пролетарский плебс. Его политическое влияние определялось не только организованностью. Но и тем, что он мог предлагать остальным классам страны собственный идеал национального общества, наследующий христианскому идеалу народного общества и сохраняющий его этическую философию. Благодаря национальной социалистической идеологии, рабочий класс оказывался способным на сложное разделение труда по всей стране, способствуя развитию, усложнению промышленного производства, созданию крупных компаний, имеющих взаимозависимые предприятия в разных городах Франции. Столь сложное разделение труда у наёмных рабочих позволило разрабатывать и воплощать в товарную продукцию очень сложные инженерные изделия, что подталкивало всеохватную индустриализацию, превращало индустрию в основу экономики французского государства, давало ему новую перспективу цивилизационного развития. А как следствие, индустриализация породила наёмных служащих, которые появлялись из среды рабочего класса и наследовали его социалистический идеализм.

Лозунги борьбы за республику и социалистический идеал национального общества вдохновляли все три французские буржуазные революции 19 века. Однако только после революционного свержения имперской государственной власти Наполеона III крестьянский народный патриотизм потерял силы навязывать стране феодальную государственную власть, и во Франции после семи десятилетий вновь возродилась буржуазная республика, но уже как классовая республика с представительной государственной властью.

Политическое значение социалистического движения во Франции росло по мере индустриализации и раскрестьянивания страны. А так как раскрестьянивание во Франции растянулось на полтора столетия, кроме социалистического движения, встроенного в капиталистические отношения, признающего буржуазную собственность, всё это время существовало и серьёзное движение с коммунистическими идеалами, объединяющее пролетариат, то есть первое поколение крестьян в городе. Коммунистическое движение наследовало Парижской Коммуне времён буржуазной революции и, по сути, было народно-патриотическим и антибуржуазным, а потому антинациональным. Но французский рабочий класс, создаваемый социалистическим движением, уже был националистическим. И настолько националистическим, насколько национальный идеал во французском теоретическом социализме вытеснял из его сознания и образа жизни традицию католического народного идеала.






Глава VI. ОБЩЕСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ В ЭПОХУ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ. СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ ХРИСТИАНСТВА



1. Национальная республика


Устройство общественно-государственных отношений, которое в Древнем Риме было названо республиканским, не являлось единственным примером подобного рода политического самоуправления в античной Европе. Оно имело разнообразные проявления уже в полисном мире Древней Греции. Главные особенности республиканского правления: диалектическое единство и противоборство сенатской власти знати, с одной стороны, и объединённой самосознанием народности демократической власти носителей традиций родоплеменных общественных отношений, с другой стороны, – развились ещё, например, в древнегреческих Афинах. Но в Афинах демократическая власть Народнического собрания подчинила себе власть родовой аристократической знати, которая сосредотачивалась в Ареопаге. Тогда как в Риме, которому приходилось отстаивать своё право на независимое существование в непрерывных войнах с соседними племенами и полисными государствами, сенатская родовая знать патрициев в силу своего происхождения от основателей Рима и лучшей военной подготовки, чем остальное население, смогла добиться устойчивого самостоятельного положения в отношениях с древнеримской народностью.

Древнеримская народность сложилась при семи избираемых патрицианской знатью царях. А после свержения тиранической власти царя Тарквиния Гордого, свержения, которое произошло вследствие восстания возмущённых его деспотизмом носителей традиций родоплеменной общественной власти, политическая устойчивость была достигнута по мере выстраивания республиканских общественно-государственных отношений между патрицианской знатью и народностью, между сенатом, средоточием патрицианской власти, и избираемыми в трибах плебса трибунами, выразителями демократической власти. Преобразование царской власти в устойчивую республиканскую власть оказалось возможным потому, что уже пустило корни социальное взаимодействие семейно-родовых интересов средних имущественных слоёв древнеримской народности, произошло социальное разделение труда и земельной собственности, которое позволяло этим слоям получать необходимые средства жизнеобеспечения посредством развития социально-политического представительного самоуправления. У большинства римских семей к этому времени укоренилась общая озабоченность, каким образом обеспечить наилучшую защиту семейно-родовой собственности на земельные наделы от посягательств внешних врагов. И у них обозначилось стремление, не отказываясь от традиций родоплеменной общественной власти, получать выгоды от разделения труда и обязанностей по защите прав собственности, как внутри древнеримского сообщества племён, сообщества триб, так и во взаимоотношениях со знатью. Для средних имущественных слоёв римлян республиканская общественно-государственная власть стала представляться более выгодной, чем самостоятельная родоплеменная общественная власть в трибах, вследствие чего представительное республиканское насилие смогло заменить насилие царской власти и создать условия не только для сохранения народности, но и для её дальнейшего развития. Сама же общественно-государственная власть в таких условиях являлась отражением общественного сознания племён, триб, составляющих земледельческую народность. Она обосновывалась языческой земледельческой религией, вследствие чего в общественном устройстве сохранялось сильное влияние этнических проявлений традиций родоплеменных отношений, которое определило этнократический дух республиканской власти.

Республиканская государственная власть была следствием роста численности, значения и политического самосознания средних имущественных слоёв городских семейных собственников. Она появилась на определённом уровне становления в Риме торговли и ремесленной деятельности, а потому являлась проявлением развития европейской городской цивилизации, европейского пути выстраивания государственного насилия и социального взаимодействия. Она позволила осуществлять освоение под хозяйственные нужды, под земледелие земли в сложных природно-климатических условиях, чем никогда не занимались самые древние, восточные земледельческие цивилизации.

Древнеримская республика через столетия подъёма достигла расцвета и мощи, которые превратили её в главную державу Европы и Средиземноморья, закладывающую организационные, инженерные и технические основания для освоения всей западной части европейского континента. Но на пике величия римляне стали размываться как генетически, так и духовно среди множества завоёванных ими народностей и варварских племён, теряли этническое бессознательное умозрение и этнократическое мировосприятие, и республика пришла к политическому кризису общественно-государственной власти. Постепенное разложение общественного бессознательного умозрения древнеримской народности, ублюдизация этой народности стали причиной потери способности к общественному, архетипическому разделению труда и распределению обязанностей, что привело к росту политической неустойчивости республиканских институтов государственного самоуправления и последующим гражданским войнам. Многолетние гражданские войны превратили военных, в том числе наёмников в главных участников политической борьбы, и Юлий Цезарь увидел единственный способ остановить вызванные политической неустойчивостью гибельные гражданские войны в преобразовании республиканской государственной власти в военно-бюрократическую императорскую власть. Однако императорская власть с течением времени всё более отчуждалась от традиций общественно-государственной республиканской власти и только ускорила исчезновение древнеримской народности, что повлекло за собой сначала преобразование империи римлян в Римскую империю, а затем быстрый и необратимый упадок данной империи. Созданная в первой половине 4 века римским императором Константином Восточная империя со столицей в Константинополе уже не была собственно Римской империей. Она преодолела упадок благодаря тому, что стала наследницей эллинистического культурно-политического мира, который возрождался под воздействием церковного христианства из-за бессознательного пробуждения и самовозбуждения среди составляющих костяк этого мира греков греческих этнических традиций родоплеменных отношений и родоплеменной общественной власти. Римская императорская власть, перенесённая императором Константином из гибнущего от последствий ублюдизации Рима в древнегреческий город Византий, с опорой на греческую христианскую церковь объединила эллинистический мир в Византийскую христианскую империю, давая начало новому, идеалистическому строю исторического развития человечества.

При Великом переселении племён из срединных пространств Евразии на европейский континент варварские племена на просторах угасающей Западной Римской и Восточной Византийской империй сталкивались и приходили в сношения с военно-бюрократической государственной властью и христианской церковью, которая освящала эту власть. С вынужденного согласия императорских властей или без него они оседали на землях империй, перенимали опыт земледелия, и у родственных племён осёдлых земледельцев, под влиянием примера императорской государственной власти в разных местах возникала этническая общественно-государственная власть. Поскольку она была детски слабой, постольку создаваемые такой властью народности были крайне неустойчивыми. Не имея исторического времени развивать собственную языческую государственную власть и цивилизационную религию, военные вожди варварских народностей и их дружины отстраняли жрецов от влияния на власть и привлекали сословие священников христианской церкви для того, чтобы при её поддержке превращать своё господствующее положение в независимое от родоплеменной общественной власти. Под влиянием христианской церкви они переходили к созданию удельно-крепостнической, феодальной государственной власти и военно-чиновничьего управления, а затем посредством них подавляли родоплеменную общественную власть и возникшую на её основе общественно-государственную власть. Так удельно-крепостническая государственная власть ставила себя над конкретным этническим обществом и подлаживалась под христианскую цель выстраивания сословно-народной формы общественного бытия, которая могла существовать и развиваться в имперском пространстве, то есть без собственной общественно-государственной власти. Использование достижений исчезнувшей Римской империи позволяли удельно-крепостнической, феодальной государственной власти воссоздавать большие государства и целенаправленно ускорить развитие производительных сил и освоение покрытых девственным лесом земель в сложных природно-климатических условиях средней полосы и севера Европы, – что, собственно, и оправдывало её разрыв с этнической общественно-государственной властью.

В европейских удельно-крепостнических государствах этнические народности существовали и развивались вследствие оправдания христианской церковью военно-чиновничьего насилия государственной родовой власти военных вождей над традициями родоплеменной общественной власти и над языческой религиозностью. Этим христианские народности отличалась от языческих народностей, которые появлялись в государствах древнего мира. Однако при кризисе единства господствующего в государственной власти монархического рода местные родоплеменные традиции общественной власти, опираясь на бессознательную языческую религиозность, способствовали разрушению удельно-крепостнической государственной власти, становились причиной удельно-крепостнической, феодальной раздробленности. Преодоление удельно-крепостнической раздробленности происходило по мере роста значения в государственных отношениях церковных христианских священников, которых на больших континентальных пространствах объединяло сословное самосознание и стратегическое философское целеполагание. По мере осуществляемого церковью вытеснения монотеистической библейской духовностью и монархической христианской мифологией языческой духовности и мифологии местная знать вынуждалась подчиняться государственной власти одного монарха. Однако централизованные военно-чиновничьи способы монархического управления, которыми преодолевалась удельно-крепостническая раздробленность, вызывали хозяйственный и социально-политический кризис, кризис доверия местной родоплеменной общественной власти к своей знати, непреодолимый удельно-крепостнической государственной властью. Он ставил удельно-крепостническое государство на грань исторической катастрофы, и государственные отношения спасались Народной революцией государствообразующего этноса. С Народной революции начиналось воплощение в жизнь идеала церкви о народно-патриотическом сословном обществе с христианским мировоззрением, обществе, существующем в идее, из-за идейного мифологического насилия, а не из-за насилия государственной власти.

Народная революция через инициативную Смерть этнической народности, через духовное рождение составляющих её племён в идее народно-коллективного спасения замещала языческие мифы в традициях родоплеменной общественной религиозности имперским идеологическим монотеизмом. Тем самым народность преобразовывалась в новую форму общественного бытия, в сословно выстроенный на основаниях христианской мировоззренческой религиозности народ. Там, где традиции родоплеменной общественной религиозности вследствие Народной революции “сплавлялись” с православным или католическим христианским мировоззрением, рождающийся сословный народ как бы заранее обрекал себя на монархическое самодержавие, на абсолютизм дворянской государственной власти, на постепенную деградацию родоплеменного общественного этнократического самосознания до уровня общинного этнического самосознания крестьянства. Поэтому из православных и католических земледельческих народов стало возможным создавать устойчивые феодально-бюрократические сословные империи. Однако в странах и германских княжествах, в которых Народная революция происходила в условиях городской протестантской Реформации, вдохновляемой интересами городских семейных собственников, обозначился отход от монархической феодально-бюрократической государственной власти к проявлениям республиканского правления. Причина была в том, что протестантская Реформация побеждала в странах и княжествах с наиболее развитым городским производством, где городское население включалось в борьбу за влияние на государственную власть, а имущественные слои горожан тяготели к республиканским государственным отношениям.

Античная городская культура политического самоуправления Европы исчезла после гибели и упадка городов в Римской империи. В Средневековье возрождение некоторых старых городов и появление множества новых торгово-ремесленных городов происходило в условиях господства удельно-крепостнических отношений собственности, когда землёй завладели феодалы, поставленные церковью над языческими традициями родоплеменной общественной власти. Большинство городов отстраивалось на землях феодалов, и перебирающиеся в города сельские ремесленники, становясь горожанами, оказывались в положении, мало отличающемся от крепостной зависимости. В земледелии за повинности феодалу отвечали крестьянские общины, а в городах – цеховые общины. В самих по себе общинных отношениях, в том числе и в цеховых общинных отношениях, не было стремления к непрерывному росту производительности труда, и они превращались в препятствие для производительного хозяйственного развития. Но выживание городского ремесленника зависело от рынка покупаемого сырья и сбыта готовых изделий, то есть от его хозяйственной предприимчивости. А хозяйственная предприимчивость вступала в противоречие с монотеистическим и феодально-чиновничьим регламентированием всех сторон жизни, которые защищались удельно-крепостнической государственной властью. При обострении борьбы за экономическое существование, при спадах спроса на городские изделия в городской среде ремесленников пробуждались традиции родоплеменных общественных отношений, которые подталкивали их к выстраиванию городской общественной власти для борьбы с поборами и даже удельной властью местного феодала. Богатые купцы и старшины цехов объединялись в представительный городской совет, избирали главу совета для выстраивания исполнительного управления, а остальные горожане вооружались и в их среде налаживались отношения военной демократии, которые позволяли выстраивать выборное общественно-политическое самоуправление. С помощью выборного самоуправления горожане либо выкупали у феодала участок земли, на котором был выстроен город, либо добивались независимости силой оружия. В некоторых из добившихся независимости от феодальной власти городах общественно-политическое самоуправление горожан преобразовывалось в общественно-государственную республиканскую власть, – так было, к примеру, на западе Европы в Венецианской республике, а на Руси в Новгородской республике. Такая власть, не разрывая с христианским мировоззрением, доказывала, что у неё появляются огромные преимущества перед удельно-крепостнической властью в хозяйственном и культурном развитии, и становилась наглядным примером для городов остальной Европы.

Жан Кальвин, разрабатывая религиозное учение, которое могло бы преодолеть кризис католического церковного христианства конца 15 – начала 16 веков, находился под впечатлением от опыта успешного развития городских республик позднего средневековья. Он предложил самую решительную протестантскую Реформацию католицизма и католической церкви, – в ней сочетались ранний евангелический идеал народных государственных отношений, как выстраивающихся на общинных отношениях, но уже на городских общинных отношениях, и буржуазно-республиканское самоуправление. Его учение преобразовывало католицизм в народно-буржуазное мировоззрение, которое не отрицало традиций родоплеменной общественной власти, а использовало их для укрепления государственной власти. Иначе говоря, возрождение в представлениях об общественной власти идеала республиканского самоуправления обозначилось в учении Кальвина, но это учение, основанное на библейском христианстве с монархическим устройством народных государственных отношений, не являлось идеологическим обоснованием безусловной общественно-республиканской власти. Оно лишь предлагало бороться за общественно-государственную власть, но общественно-государственная власть могла быть и народной конституционной монархией, и буржуазной республикой.

Голландская и английская народно-буржуазные революции начинались протестантской буржуазией, которая отталкивалась от религиозных воззрений кальвинизма. В этих революциях во время ожесточённой борьбы либо с внешней королевской властью, как было в Нидерландах в войне с королевской Испанией, либо с собственным королевским абсолютизмом, как было в Англии, сначала устанавливался республиканский образ буржуазного государственного правления. При революционном республиканском правлении учение Кальвина о личном предопределении и под воздействием отчётливо звучащей в Библии темы о богоизбранности евреев закономерно расширялось до обоснования этнического общественного предопределения и этнической общественной избранности, до этнократического отношения к миру со стороны того этноса, который осуществляет революцию. Иначе не удавалось добиться политической устойчивости, подчинения раскрепощённого буржуазной революцией хищного, “волчьего” эгоизма в накоплении капиталов и расхищении собственности задаче выстраивания новых государственных и социально-политических, “стайных” отношений, необходимых для восстановления в новом качестве рыночных общественно-производственных отношений. Если в Нидерландах, которые одновременно с революцией боролись за независимость от Испании, этническое предопределение скорее подразумевалось. То в державной Англии после преобразования республиканского пресвитерианского правления в республиканскую диктатуру Кромвеля идейное содержание военно-политического режима защиты производственных интересов приобрело откровенно этнократическое и англомессианское звучание, которое положило начало внешним завоеваниям Англии, колонизации многих стран мира с позиции англосаксонского этнического превосходства. Христианская идея имперского пространства с равноправными народами превращалась в Голландии и в Англии в идею народно-буржуазной империи, в которой государствообразующий народ подчиняет себе другие народы, народности и племена, не рассматривая их равными себе и находя оправдание тому в библейском примере отношения евреев к другим этносам.

Ход политической борьбы при народно-буржуазных революциях в Голландии и в Англии показал, что её поневоле начинала крупная буржуазия, которая придерживалась направлений умеренных течений кальвинизма, признающих эволюционный переход к конституционной монархии своей основной целью изменения средневековых государственных отношений. Как крупная нидерландская буржуазия, так и возглавляющие мятежный английский парламент пресвитериане-кальвинисты готовы были отказаться от собственно республиканской государственной власти. Они находили оправдание таким уступкам в Библии, в идеальном для христиан устроительстве ветхозаветного израильского царства, в котором царь был лишь руководителем исполнительной власти, полностью подотчётным законодательному Синедриону. Подобной, монархической, но с политическим господством законодательного собрания из представителей крупной буржуазии представлялась самой крупной буржуазии народно-буржуазная республика. В конституционной монархической республике они рассчитывали добиться главенства своего законодательного собрания над монархией и дворянским военно-управленческим сословием, чтобы использовать их для защиты и продвижения своих имущественных интересов. Единственное, что они требовали от короля взамен, была отмена средневековых феодальных прав и привилегий, которые позволяли королевской государственной власти осуществлять произвол в налогообложении, в распределении земельной собственности и в регламентировании экономики.

Но развитие событий тех революций следовало за подъёмом непримиримого недовольства к старой государственной власти со стороны широких слоёв горожан и земледельцев, носителей разбуженных традиций родоплеменной общественной власти. Так в Англии, воспользовавшись данными настроениями, индепенденты, радикальное крыло пуританской партии мелкой и средней буржуазии, которое выступало последовательным защитником радикально республиканского понимания кальвинизма, захватило влияние в армии и свергло королевскую власть, казнило короля. Однако воплощать идею республиканской власти индепенденты были способны только посредством угнетающей рыночные свободы выбора военно-политической диктатуры своего генерала Кромвеля. Их республиканские общественные идеалы не поддержало самое многочисленное среди населения страны общинное крестьянство, в том числе их слабо воспринимали набираемые в армию главным образом из общинных крестьян солдаты.

В конечном итоге, политическая устойчивость, как в Голландии, так и в Англии, была достигнута на основаниях местной идеологии умеренного кальвинизма, которая стала религиозной опорой конституционной монархии. Местный умеренный кальвинизм позволял примирить сословные интересы дворянства и крупных феодалов, осуществляющих управление государственной властью, с интересами народного крестьянства и с классовыми интересами крупных городских собственников, которые через законодательную власть и собственную философию принялись задавать долгосрочные цели и ставить задачи для государственной власти.

Конституционной монархии оказалось достаточно, чтобы началось ускоренное развитие меркантильных рыночных отношений, которые через столетие коммерческой эксплуатации имперских колоний и накопления капиталов подготовили условия для английского промышленного переворота конца 18 века. Лишь после английского промышленного переворота возникли предпосылки для столь значительного роста уже промышленных капиталов, для такого увеличения численности вовлечённых в промышленное производство горожан, что стало возможным ставить политические цели возродить общественно-государственную власть и республиканскую форму правления в полном объёме. То есть лишь с началом индустриализации созрели условия для того, чтобы возродились и появились идеологии и политические силы, нацеленные на практическое движение к окончательному разрыву с традицией феодально-монархической государственной власти и к построению республиканской общественно-государственной власти. Однако такие идеологии и политические силы заявили о себе не в Англии, а во Франции и в добившихся независимости Соединённых Штатах Северной Америки.

В эпоху французского Просвещения материалистические мыслители находились под сильным впечатлением от достижений рыночного, обусловленного определёнными политическими свободами, капитализма в Нидерландах и в Англии. Однако они считали, что буржуазные свободы в Нидерландах и в Англии ограничены господствующими религиями и конституционными монархиями, а это сдерживает подлинные возможности буржуазии изменять мир и жизнь людей на разумных и справедливых началах. Буржуазные представления о республиканской общественно-государственной власти были поставлены ими в зависимость от представлений о светском национальном обществе, как обществе полного господства разума. Только в рациональных представлениях о светском национальном обществе им удалось обосновать государственную власть, как только республиканскую.

После Великой французской революции стало возможным сделать и другой вывод. О зарождении в среде исторически стареющего земледельческого народа молодой городской нации можно говорить там и тогда, где и когда возникает политическое движение, способное начать борьбу за становление рациональной общественно-государственной республиканской власти и объявить городскую хозяйственно-производственную деятельность основой экономики. Становление общественно-государственной республиканской власти нации происходит не сразу, не вдруг, а постепенно, в течение длительного времени, в борьбе политических сил, которые выражают интересы промышленного производства, с их главными политическими противниками. Во-первых, с кругами, защищающими пережитки старого идеалистического строя, феодально-монотеистическую государственную власть и её феодально-бюрократические способы управления хозяйственной деятельностью, а, во-вторых, с силами, стремящимися навязать политическое господство коммерческого интереса и его взглядов на мир ради получения представителями этого интереса наибольшей спекулятивной капиталистической прибыли. В этой борьбе государственная власть становится общественно-государственной и национальной по мере того, как она превращается в этнократическую, перестраивается вследствие пробуждения традиций родоплеменных общественных отношений в среде горожан государствообразующего этноса, уже пережившего эпоху развития народного общества.

Впервые политические цели строить буржуазную республику и национальное общество на основаниях учений французских Просветителей были провозглашены во время буржуазных революций конца 18 века, сначала в северной Америке, когда там происходила война североамериканских колоний за свою Независимость от Великобритании, а затем во Франции. Но во Франции Первая республика просуществовала меньше десятилетия и была заменена на конституционную империю Наполеона I, а затем на конституционную монархию Бурбонов. А в США, хотя республиканское правление и устояло, однако с огромным, особенно в южных штатах, влиянием пережитков феодализма и даже дофеодального рабства, которые превращали общественно-государственную власть и национальное общество в некий туманный идеал, не имеющий прямого отношения к действительному образу жизни.

Общественно-государственная власть древнеримской республики представлялась совершающим эти буржуазные революции политическим силам высшим образцом для подражания при организации новых, буржуазно-гражданских общественных отношений и новой, конституционно-представительной власти. Франция за короткий срок даже повторила путь развития древнеримского государства: от свержения абсолютистской монархии ради республики, а от республики к империи генерала Бонапарта,  и каждый раз переход к новым политическим и государственным отношениям обосновывался политиками и идеологами именно ссылками на историю Древнего Рима. Но во время французской Национальной революции, которая фактически совершалась при правлении Наполеона I, во Франции быстро проявился самобытный характер влияния промышленного капитализма на развитие экономических и общественно-политических интересов в стране. После чего прямые аналогии с древнеримским государством стали невозможными и не отвечали существу происходящего. В глазах идеологов следующих буржуазно-демократических революций, которые совершались в других странах уже в эпоху индустриализации, Франция сама стала примером для подражания и для сравнительного анализа развития политических противоречий. Ибо во времена наполеоновской империи и в последующие десятилетия Реставрации королевской власти Бурбонов во Франции происходила буржуазно-капиталистическая индустриализация, вследствие чего появились связанные с индустриализацией слои горожан и их особые интересы, не имеющие и намёков на сходство с интересами каких-либо слоёв населения древнеримской республики.

Интересы главных участников индустриальных производственных отношений стали питательной средой для возникновения во Франции первых в мировой истории идей о грядущем социально справедливом обществе, благополучие которого будет связано с промышленным производством,  а именно, о национальном обществе промышленной цивилизации,  и о национальной общественно-государственной власти, только и способной привести к расцвету промышленную цивилизацию. В течение нескольких десятилетий влияние на политическую борьбу связанных с этими интересами слоёв горожан приобрело первостепенное значение, которое в конечном итоге явилось причиной свержения конституционной монархии и окончательного утверждения во Франции национально-республиканского устройства государственной власти. Само же республиканское устройство власти определялось философской политической идеологией, на основе которой создавался господствующий политический класс защиты индустриальных национально-производственных интересов. При изменениях в мировоззрении политического класса защиты национально-производственных интересов соответствующим образом менялось республиканское устройство власти. Иначе говоря, республиканское устройство власти подлаживалось под изменения в индустриальном промышленном производстве и в промышленных производственных отношениях.

Только после Национальной революции и гражданской войны в США, а во Франции после краха Второй империи Наполеона III, когда была провозглашена Третья французская республика, в этих государствах, действительно, началось движение к республиканской, общественно-государственной власти и к национальным общественным отношениям. И сразу же оказывалось, что борьба за политическую дееспособность республиканской власти, за общественно-государственный характер власти невозможна без подъёма обусловленного возбуждением традиций родоплеменных отношений самосознания государствообразующего этноса и разворачивания им борьбы за этнократическое управление всей страной. В США республиканская общественно-государственная власть становилась на ноги по мере роста англосаксонского национализма и белого расизма и агрессивного навязывания стране англосаксонского этнократического господства в экономике и политике, в американской армии. А во Франции экономическая и политическая устойчивость Третьей республики была достигнута вследствие подъёма французского национализма, белого расизма и властного этнократизма.

Этнократическая и классовая общественно-государственная республиканская власть европейской нации как бы возрождала этнократическую и классовую общественно-государственную республиканскую власть древнеримской народности на новом витке исторического развития европейской цивилизации, когда рост объёмов городского мануфактурного и промышленного товарного производства становился основой роста экономики всякой страны. Обусловленное становлением мануфактурного и промышленного производства развитие политической борьбы между выражающим национальное мировосприятие политическим классом связанных с промышленным производством социальных слоёв горожан и классово организованных либерализмом выразителей коммерческого капиталистического интереса отрицало феодальную государственную власть, имперское монотеистическое мировосприятие и соответствующую им народную форму общественного бытия. Что и создавало предпосылки для возрождения национальной общественно-государственной власти, как наилучшим образом обеспечивающей при рыночных отношениях собственности господство интересов промышленного производства над интересами коммерческой спекуляции.

Общественно-государственная власть нации оказалась следствием гораздо более сложного, основанного на философском преодолении идеализма пути исторической эволюции этноса, гораздо более сложной цепи причинно-следственных событий, чем была общественно-государственная власть народности. Но возникновение общественно-государственной власти нации становилось возможным потому, что она закономерно отталкивалась от достижений народного общества, которое появилось в соответствии с логикой диалектического отрицания отрицания общественно-государственной власти языческой народности. А наивысшего воплощения общественно-государственная власть нации достигала в национальной республике.

Хотя именно в Англии произошёл промышленный переворот, из-за которого начался исторический переход человечества к индустриальному производству, однако становление английской нации растянулось на два столетия и происходило без участия сознательной политической воли, которая руководила бы этим процессом. Оно шло при идеологическом господстве англиканской церкви, которое установилось после народно-буржуазной революции середины 17 века и обосновало конституционную монархию, то есть оно шло исподволь, вопреки главенствующему англиканству, подчиняясь давлению обстоятельств, связанных с развитием промышленных производительных сил и вызываемой развитием промышленного производства дехристианизацией массового сознания. А устройство власти конституционной монархии, в которой сохранялся политический компромисс между аристократией и буржуазией, вынужденно подлаживалось правящими кругами под эти процессы, и правящие круги не теряли бразды правления страной и не позволяли республиканским идеям пускать корни на британской почве.

Современная английская нация может быть названа национальным обществом с большой натяжкой. Буржуазный рационализм вытеснил англиканскую церковь на периферию политики и духовного влияния. Но английское национальное самосознание прониклось традиционными представлениями о политической целесообразности конституционной народной монархии, подпираемой отчасти исполняющей роль Сената аристократической палатой лордов, представлениями, которые до некоторой степени испытали воздействие республиканского этнократизма. Память же о мировом могуществе, которого буржуазная конституционная монархия добилась в 19 и в первой трети 20 веков, оправдывает эти представления, отражаясь в культуре и в укладе жизни. Английская нация несла и несёт в себе отчётливо выраженные архаичные пережитки феодальных народных отношений и народного сословного умозрения, перемешанные с классовым мышлением, обусловленным разными капиталистическими интересами горожан. Эти пережитки существеннее, чем у французской нации и у других наций, становление которых происходило в странах, прошедших через буржуазные революции уже в эпоху индустриализации. Они укоренились в традициях политической борьбы в Великобритании настолько, что английская нация в нынешнем состоянии кажется не способной на переход к собственно общественному, республиканскому самоуправлению, необходимому для действенного соучастия в строительстве глобальной информационно-технологической постиндустриальной цивилизации.

Сейчас, с вершины знаний об историческом опыте становления национальных буржуазно-капиталистических государств Запада, видно, что в конце 20 века подтверждаются выводы, которые можно было сделать много раньше из диалектического закона отрицания отрицания. Чем в большей мере общественно-государственная власть под воздействием развития промышленного производства вытесняет традиции феодально-бюрократической государственной власти в той или иной стране, чем решительнее связанное с промышленными интересами национальное общественное бытиё вытесняет народное общественное бытиё, тем отчётливее бывшая христианской страна превращается в параязыческую. И тем заметнее в ней укрепляется духовная связь нации с традициями онтологическую мировосприятия языческой античной народности, на цивилизационных основаниях которой она развилась. Поскольку же языческая республиканская общественно-государственная власть являлась особым проявлением европейского цивилизационного развития, постольку и диалектическое отрицание её, а потому и возникновение собственно общественно-государственной власти нации и национальной республики осуществимо лишь в странах, отрицающих христианский народ буржуазной революцией.




2. Английский тред-юнионизм и французский социализм


В первой половине 19 века в ряде держав Европы кроме мануфактурного производства стало быстро развиваться индустриально-фабричное производство, в котором расширялось применение станков и оборудования с использованием парового двигателя, то есть технических средств многократного повышения производительности коллективного труда. В феодально-бюрократических державах индустриальное производство регламентировалось и поддерживалось заказами правительства феодально-бюрократической власти, а в буржуазно-капиталистических государствах Великобритании, Франции и США оно изначально развивалось на основе рыночной капиталистической конкуренции товаропроизводителей.

Непрерывное расширение индустриально-фабричного производства вызывалось его ускоренной капитализацией, которая обеспечивалась за счёт постоянного возрастания притока вытесняемых обезземеливанием крестьян в индустриальные города, где они создавали избыток желающих продавать свой труд, тем самым понижали цену наёмного труда до предельно низкой стоимости. Причина обезземеливания в Европе была не только в высокой рождаемости в крестьянских семьях. Дальнейшее наращивание производства в земледелии стало зависеть от создаваемых в городе промышленных химических товаров и технических средств повышения производительности сельскохозяйственного труда, а для приобретения городских промышленных товаров нужны были банковские кредиты, которые давались только конкретным лицам под определённые обязательства. То есть, наращивание производства в земледелии стало зависеть от обуржуазивания сельскохозяйственных отношений и превращениях их в капиталистические, привязанные к городскому рынку и городским экономическим интересам. Замкнутые крестьянские общины, в которых сохранялись местные народно-феодальные традиции родоплеменных отношений, больше не могли наращивать производство и обеспечить рост производительности труда. Общины не выдерживали понижения цен на сельскохозяйственные товары теми, кто вёл самостоятельное семейное хозяйство, использовал современные технические и химические средства повышения продуктивности земледелия. Обнищание заставляло крестьян в общинах расслаиваться, самых бедных за долги отдавать свои наделы зажиточным и идти к ним в наёмные батраки или уезжать в города на городские рынки труда. Разрушение общинного землепользования вело к вытеснению значительной части общинных крестьян из земледельческих отношений и к окончательному распаду в Европе традиционных родоплеменных отношений. Носители этих отношений с их бессознательными склонностями к разделению труда во множестве пополняли армию наёмных пролетариев, подталкивали к созданию всё новых индустриальных производств и даже индустриальных городов и регионов.

Только в Англии к началу индустриализации деревенское, общинное крестьянство уже исчезло как таковое. Полтора столетия развития рыночного капитализма при идеологическом господстве англиканского христианства превратило английских крестьян в фермеров, собственников участков земли или арендаторов. Становящихся городскими пролетариями излишних английских крестьян, воспитанных на кальвинистском учении о божественном предопределении судьбы каждого человека, уже слабо возбуждали идеалы уравнительной первобытнообщинной справедливости. Классового же идеала общественных отношений и соответствующей политической идеологии у пролетариата Англии так и не сложилось. Объединение английского пролетариата для защиты своих материальных интересов происходило на местном уровне, в пределах рабочих коллективов, на основе кальвинистских протестантских представлений о городских общинах, как ячейках буржуазного самоуправления. В более сложные союзы они объединялись только в пределах профессиональных интересов, образуя тред-юнионы. При отсутствии классовой политической идеологии экономические требования были главными в британском тред-юнионизме с самого его зарождения. Даже чартистское пролетарское движение, вдохновлённое политической программой борьбы за широкие избирательные права, не смогло разработать собственный идеал общественного устройства и соответствующую идеологию.

К середине 19 века на волне индустриализации Англия стала первой в истории страной, в которой численность городского населения превысила численность тех, кто жил в деревнях и сёлах. Приток наёмных рабочих из крестьянской среды иссякал, и английский пролетариат не только перестал увеличиваться в численности, но и обозначилась устойчивая тенденция его общего и относительного сокращения. На промышленном производстве пролетариат вытеснялся выросшими в городах новыми поколениями наёмных рабочих, которые могли работать с существенно более высокопроизводительной техникой, так что труд их ценился дороже труда пролетариев. Эти новые поколения рабочих прониклись городскими рыночными отношениями собственности, с детства приспособились к ним и не помышляли об их коренном изменении. Заинтересованные главным образом в том, чтобы добиваться от нанимателей наилучших условий работы и роста зарплаты, они объединялись сначала в отраслевые тред-юнионы, а затем в выросшую из тред-юнионизма лейбористскую, то есть рабочую, партию.

Хотя именно Англия дала миру Т.Мора, который в изданном ещё в 1516 году сочинении “Утопия” описал первый идеал будущего общества социальной справедливости с господством общественно-производственных отношений, - идеал, предложенный в духе плебейской и общинно-крестьянской альтернативы зарождающейся буржуазно-протестантской революции и Реформации католицизма. Общество Утопии воплощало миф о “золотом веке” раннего человечества, жило первобытнообщинной коммуной, а отношения в нём, как и в христианстве, а позднее у Сен-Симона, строились на евангелических заповедях о необходимой этике и морали. Однако в Англии 19 века никакой социальный слой из тех, что были связанными с индустриальным производством, не смог подхватить философские идеи Т.Мора или предложить своего идеала будущих общества и государственной власти и создать политическую идеологию и партию борьбы за такой идеал. В индустриальные производственные отношения втягивалось большинство населения Великобритании, но у этого большинства не было своего философского видения национального общества, к которому оно хотело бы стремиться, за который желало бы бороться. В отсутствии такого идеала Великобритания теряла моральное право быть духовным и политическим лидером европейской капиталистической цивилизации, которая постепенно превращалась в индустриально-промышленную цивилизацию. Со второй половины девятнадцатого столетия британское могущество определялось только сложившимся прежде военно-стратегическим превосходством на морях и океанах, прошлыми достижениями Англии в созидании меркантильного коммерческого капитализма и мировой империи по обслуживанию данного капитализма. Могущество такого рода в новых исторических условиях становления промышленной цивилизации несло в себе зародыш предела развития общественно-производственных отношений и промышленных производительных сил. Это доказало, сначала едва заметное, а затем явно растущее отставание Британии в развитии индустриализации от стран, которые стремились воплотить новый идеал городского политического общества.

Со времён Великой французской революции борьба за новый идеал городского политического общества индустриально-промышленной цивилизации разворачивалась главным образом во Франции, благодаря чему в этой стране ускоренно налаживалось индустриальное капиталистическое производство. После поражения империи Наполеона I, как раз накануне эпохи индустриализации, во Франции возникли два противоборствующих идейных течения, каждое из которых в дальнейшем по-своему развивало представления о будущем промышленном национальном обществе и соответствующей ему государственной власти. С одной стороны, выступали сторонники общественно-государственной республиканской власти, защищающей рыночные интересы собственности капиталистов товаропроизводителей, которые желали видеть себя новой имущественной знатью, – они выражали настроения крупных и средних имущественных слоёв горожан в обстоятельствах, когда республиканский идеал был знаменем объединения всех противников сближающейся со спекулятивно-коммерческой и финансовой олигархией королевской власти. С другой стороны, были пролетарские низы наёмных работников. Они мечтали о национальном обществе, как обществе с народно-патриотическим мировосприятием, обществе социального равенства в духе первобытнообщинных и евангелических отношений, в котором будет доверие между населением и властью, долженствующей осуществлять плановое развитие промышленности и перераспределения товаров. В их взглядах угадывалось свойственное пролетариату народное умозрение, желание возрождения привычного для этого умозрения феодально-бюрократического регламентирования общественных отношений, хозяйственной деятельности, товарного производства и распределения производимых благ, но осуществляемого ради социальной справедливости. Сложное диалектическое противоборство и взаимодействие указанных двух воззрений, – сначала только французских, а затем ставших европейскими вообще, – на идеал национального общества и устройства государственной власти определило главное направление развития мировой политической борьбы в течение двух столетий, которые вместились в эпоху индустриализации.

Особенностью эпохи индустриализации стало то, что требования к непрерывному укреплению социального взаимодействия при выстраивании промышленных производственных отношений, к подтягиванию этих отношений до уровня, необходимого для устойчивого развития промышленных производительных сил, становились наиважнейшим двигателем политической борьбы в странах, в которых налаживалось промышленное производство, а через них влияли и на весь мир.

Чтобы изменять социальное взаимодействие людей, надо сначала пробудить родовое общественное бессознательное умозрение, этническое по своей природе, а затем воздействовать на него посредством философского мировоззрения, предлагая идеологические, архетипические мифы с определённой моралью, этикой поведения, позволяющие увеличивать получение ресурсов жизнеобеспечения. Если получение ресурсов жизнеобеспечения увеличивается, то идеологические мифы закрепляются в родовом общественном бессознательном умозрении людей, создавая новый уровень бессознательного влияния на их поведение. В условиях становления мирового рынка товарно-денежного обмена пробуждение родоплеменных традиций общественных отношений, ожесточённая борьба новых идеологических мифов со старыми мифами, укоренёнными при средневековом феодализме в самом укладе народной жизни, вырывались за пределы промышленных стран, распространялись до самых удалённых уголков всех континентов. Поэтому создавались мировые противостояния разного понимания европейского идеала национальных общественных отношений, и в эти противостояния вовлекались все страны, в том числе отсталые, не готовые к национальным отношениям или даже не способные на них.

На первом этапе европейской индустриализации основными из нацеленных на воспитание социального взаимодействия наёмных работников промышленного производства стали социалистические и коммунистические идеи и идеологии, которые впервые появились во Франции. Они, так или иначе, включали в себя христианские этику и мораль, которые были понятны пролетариату, первому поколению общинных крестьян в городе. Поэтому социалистические и коммунистические учения были второй после протестантской Реформации эпохальной Реформацией христианства. Но способность социалистических и коммунистических идей и идеологий воздействовать на развитие, совершенствование социального взаимодействия у тех работников производства, которые являлись уже во втором-третьем поколении горожанами, прямо зависела от поглощения данными идеологиями идей мелкобуржуазного демократического национализма государствообразующих этносов и представлений о республиканской общественно-государственной власти. Причина была простой. Влияние народно-патриотического имперского мировосприятия на сознание второго и третьего поколений горожан, в том числе среди наёмных рабочих и служащих, непрерывно ослабевало, вызывая у них всё меньший отклик, в то время как мелкобуржуазные интересы и настроения в их среде находили всё большее понимание.

Исторически мелкая буржуазия в католической и протестантской Европе была самостоятельным и многочисленным слоем горожан, - первоначально главной носительницей этнических традиций родоплеменных общественных отношений в городах разных стран. Она возникла с появлением ремесленников средневековых городов, и цеховые ремесленники столетия оставались её самым значительным социальным слоем. У неё сложилась собственная культура, собственное понимание своих интересов, свои многовековые традиции ожесточённой борьбы за эти интересы, как с феодальной властью, так и со слоями представителей спекулятивно-коммерческих интересов. Мелкая ремесленная буржуазия являлась самой непримиримой сторонницей принципов демократического самоуправления, деятельной участницей всех направленных на реформу церкви движений и протестантской Реформации. Из неё вышли многие политические мыслители и философы, в том числе в эпоху французского Просвещения.

Подъём индустриального фабрично-заводского промышленного производства непосредственным образом затронул и ремесленников, поставил их на грань исчезновения. Переход к промышленному, по существу поточному производству товаров, которые прежде производились только ремесленниками, резко уменьшил рыночные цены на эти товары. Вызванное падением спроса на ремесленные изделия массовое разорение ремесленников выталкивало их на рынок наёмного труда, и они сами попадали на промышленные предприятия. А благодаря наследуемым умениям и знаниям, они чаще оказывались квалифицированными наёмными рабочими, инженерами или служащими. Попадая в среду индустриального пролетариата, они отличались от него городской образованностью, опытом городской политической борьбы и пропаганды, ясным стремлением навязать всем социально-политическим учениям собственное представление об идеале общественных отношений, как демократических отношений мелких собственников. Именно из них вышли первые последователи социалистический учений Сен-Симона и Фурье, приспосабливающие данные учения к практике политической борьбы, из их среды появлялись первые идеологи рабочего социализма и политические лидеры французского пролетариата, что наложило неизгладимый отпечаток на традиции французского социализма, на его цели и на способы достижения этих целей. Благодаря первостепенному влиянию мелкой буржуазии, воспитанной на французских традициях метафизического материализма, французский социализм стал особым, самостоятельным идеологическим и политическим течением среди идеологических и политических течений эпохи индустриализации.

Глубокий экономический спад 1847 года в условиях депрессии мирового капиталистического рынка товарно-денежного обмена резко ухудшил положение пролетариата и мелкой буржуазии, так или иначе связанной с производством промышленной товарной продукции. Повсеместные банкротства предприятий и ссудных учреждений, массовые разорения предпринимателей и быстрый рост безработицы были причиной европейских буржуазно-демократических революций 1848 года. Первая из этих революций началась во Франции, показав, что именно Франция стала к тому времени мировым центром индустриального капиталистического и социально-политического развития, идейным центром социально-политической борьбы.

Во Франции восстание пролетарских масс возглавили мелкобуржуазные вожди, развивающие идеи такого социализма, который примирял бы интересы собственников предприятий и наёмных работников на рациональных принципах признания необходимости подчиняться христианской этике и морали. Они отталкивались от учений Сен-Симона и Фурье, но старались подчинить их мелкобуржуазным демократическим взглядам. Именно они заставили Временное правительство провозгласить Вторую республику, угрожая тем, что в противном случае пролетариат возьмётся за оружие и сделает это силой. Но когда республика была провозглашена, когда впервые в истории по требованию рабочих и для их успокоения в буржуазное правительство вошли мелкобуржуазный социалист Луи Блан и его последователь, рабочий Альбер, вожди французских социалистов оказались в политической растерянности, потеряли идеологическую и политическую инициативу. Ни Луи Блану, ни другим социалистам не удалось предложить пролетарским массам собственной стратегии дальнейших действий, которая показала бы путь и способы продолжения борьбы за продвижение к обществу социальной справедливости. Они предстали проповедниками, не имеющими философского представления, как же на практике осуществлять свои социалистические взгляды. Им пришлось приспосабливаться к требованиям тех политических сил, которые в это время ясно знали, чего хотели, ибо опирались на слои со сложившимися политическими мировоззрениями: христианским либо либеральным.

Требования укрепить буржуазную республику в это время наиболее осознанно отстаивали либералы, то есть силы, так или иначе связанные с коммерческими капиталистическими интересами. Но не потому, что либеральное мировоззрение ставит целью построить республиканскую общественно-государственную власть. В либеральном мировоззрении, в либеральном идеале нет и намёка на такую цель. Либерализм выступает за конечное уничтожение всякой государственной власти ради создания единого мирового рынка товарно-денежных отношений, ради утверждения индивидуальных прав собственности, как прав абсолютных, не ограничиваемых какой-либо государственной властью. Для либералов буржуазная республика есть лишь некая промежуточная ступень в продвижении к своему политическому идеалу, более выгодная, чем конституционная монархия, потому что она предоставляет им больше возможностей для отстаивания интересов коммерческого капитализма и для расширения прав частной капиталистической собственности.

Циничным намерениям либералов использовать республику для утверждения своего господства не позволило осуществиться французское крестьянство. Во Франции того времени крестьяне всё ещё оставались подавляющим большинством среди населения страны. Оно сохраняло народные традиции тяготения к католическому мировоззрению, и французскому крестьянству середины 19 века понятнее всего был идеал народной конституционной монархии, которая идеологически опирается на христианство, отстаивает христианские этику, мораль и нравственность. В отсутствии других мировоззрений, обосновывающих необходимость укрепления государственной власти, организуемое католицизмом крестьянство выступило главной опорой основных политических противников либералов, которыми оказались монархисты.

Разочарованным в социалистах и деморализованным пролетарским массам пришлось выбирать, кого надо поддержать в борьбе за исполнительную власть в республике, либералов или монархистов, –решать, какой же вид государственной власти их больше устраивает, либеральная республика или народная монархия. Чтобы в этих обстоятельствах не потерять остатков влияния на пролетариат, мелкобуржуазным социалистам тоже пришлось делать выбор. То ли сближать социалистический идеал общественных отношений с либеральным мировоззрением, то ли  с христианским.

Крестьянское население Франции и тяготеющая к христианству часть пролетарских масс поддержали восхождение к президентской, а затем к императорской власти Луи Бонапарта. Падение самостоятельной политической активности пролетариата в условиях Второй Империи вызвало кризис социалистических движений. Старые социалистические организации распадались или были запрещены монархическим режимом бонапартистов. Начался новый этап переосмысления французского социалистического идеала, он всё более привязывался к идее становления французской буржуазной нации и к защите её эгоистических интересов в мире капиталистической конкуренции через замену христианской общечеловеческой этики и морали двойной этикой и моралью.

Во Второй Империи Наполеона III происходило постепенное увеличение численности наёмных рабочих, которые были горожанами во втором-третьем поколении и обуржуазивались, теряли непосредственную связь с народным мировоззрением. Не имея собственных партий и политических организаций, два десятилетия отстранённые от участия в политической борьбе, они после свержения Наполеона III, в период второй Парижской Коммуны, на волне пробуждения в их среде традиций родоплеменной общественной власти сначала поддержали пролетарский режим власти в Париже, но затем потянулись к либеральным мелкобуржуазным социалистам.

В Третьей Республике превращение наёмных рабочих в мелкобуржуазный рабочий класс шло под руководством социалистов, которые при так и не сложившемся собственном мировоззрении потянулись к либеральному мировоззрению. Это обстоятельство предопределило как слабую политическую организованность французского рабочего класса, так и тяготение французских рабочих к либеральному индивидуализму. У французского рабочего социалистического движения складывались размытые представления о связи своего материального положения с развитием промышленного капитализма, господствовали интуитивные подходы к политической борьбе. Третья Республика создала предпосылки для подчинения политических целей французского рабочего движения либеральному, спекулятивно-коммерческому капитализму, который через колониальную политику и рост вывоза капитала обеспечивал подъём уровня потребления квалифицированных рабочих, в том числе за счёт покупки ими акций коммерческих колониальных компаний.

Квалифицированные французские рабочие во времена Третьей Республики превращались в рантье или под влиянием мелкобуржуазного учения Прудона стремились стать мелкими собственниками, владельцами своих небольших мастерских. Классовый антагонизм народного самосознания плебса и индустриального пролетариата, который был причиной столь героического характера четырёх французских революций, которые совершались с 1789 года по 1871 год, заменялся в их представлениях национализмом мелких собственников и либеральным индивидуализмом, а идеал социальной республики вытеснялся идеалом либеральной республики. В стране продолжалась урбанизация, влияние численно сокращающегося крестьянства, а с ним и католического мировоззрения на политику неуклонно падало. За четыре с половиной десятилетия после провозглашения Третьей Республики вплоть до Первой Мировой войны во Франции так и не возникло связанной с развитием промышленных производственных отношений идеологии, способной заменить католицизм в идеологической борьбе с либерализмом, и поэтому отсутствовала политическая сила горожан, которая ставила бы задачу укреплять индустриально-социалистический идеал французского национального общества, придавать ему антилиберальную направленность. В результате, французское промышленное производство к началу ХХ века растеряло прежний динамизм развития, перестало усложняться, так как происходил упадок социальной культуры производственных отношений и общественного самосознания государствообразующего этноса. Это привело к тому, что по индустриальному производству буржуазно-капиталистическую Францию обошла царская Россия.

Только кризис французской колониальной политики и начало распада колониальной империи, вызвав банкротство обслуживающих олигархический коммерческий капитал финансовых учреждений, сделали невозможным дальнейшее существование огромного слоя асоциальных, чуждых общественным социальным отношениям французских рантье, а так же мелких собственников. Обусловленное этими обстоятельствами падение влияния в стране финансового и торгашеского либерализма, существенное ухудшение уровня жизни, и в первую очередь в индустриальных городах, вызвали брожение общего недовольства и возбуждение этнического бессознательного умозрения в среде низкооплачиваемых и малоквалифицированных французских рабочих. Это привело к возникновению сплочённой и воодушевлённой новыми, революционными социальными идеалами коммунистической партии французского пролетариата, благодаря чему укрепились позиции промышленного производства во Франции, а выразители промышленного интереса вырвались из идеологического и политического подчинения коммерческому интересу, что дало новый толчок развитию французских индустриально-производственных и социально-общественных отношений. Под воздействием революционных коммунистических настроений пролетариата французское социалистическое движение наёмных рабочих тоже пережило обновление и обращение к традициям родоплеменной общественной власти. В нём возродилась память о демократических и социально-общественных принципах мелкой ремесленной буржуазии, и оно преобразовалось в движение собственно рабочего класса и производственных служащих. Однако это происходило уже после Первой мировой войны, вследствие Великой социалистической революции в России.



3. Марксизм и социальная демократия


Во Франции национальное общество переживало становление в девятнадцатом веке, и под сильным воздействием утопических представлений о социалистической республике. Уже родоначальниками французского социализма Сен-Симоном и Фурье предполагалось, что в такой республике сохранятся классы и частная собственность, но исчезнет классовый антагонизм, так как под влиянием просвещения, научных знаний, избытка производимых промышленностью товаров установятся отношения социальной справедливости. Эти представления корнями уходили в эпоху французского Просвещения, когда основными были сословные противоречия, понятия о классах и классовых противоречиях отсутствовали, а создатели политических учений отталкивались от убеждений, что социальная справедливость сама собой установится в государстве с всеобщим просвещением, правовым равенством и разумным политическим устройством.

В германских государствах, а особенно, в лютеранской Пруссии накануне буржуазных революций 1848 года, которые произошли в целом ряде стран Западной и Центральной Европы, начала развиваться иная традиция политических воззрений на идеальное национальное общество. Традиция эта зародилась в эпоху ранней индустриализации, испытав воздействие новых экономических и политических интересов, которые порождались индустриализацией. Краеугольными камнями в её основании стали мелкобуржуазно-демократические политические воззрения Ф.Лассаля и политэкономическая теория научного социализма К.Маркса. Обобщив опыт экономического и социально-политического развития Франции после Великой французской революции, Маркс довёл до логического завершения и объединил воедино выводы, с одной стороны, французских социалистов о социалистическом обществе и, с другой стороны, французских буржуазных историков о значении классовой борьбы в общественно-политической жизни европейских государств с античных времён до девятнадцатого столетия. Если у французских буржуазных историков Тьерри, Гизо и Минье лишь наметилось рассмотрение классовой борьбы с позиции протестантского манихейства. То воспитанный в лютеранской Пруссии сторонник социалистического идеала Маркс перевёл классовую борьбу на прочное основание философского манихейства, разделив классы на антагонистически непримиримые, одни из которых были носители вселенского добра, а другие – вселенского зла. По Марксу классовое добро и классовое зло извечно вели непримиримую борьбу за каждого человека и в каждом человеке, и целью своего учения он поставил помочь личности осознать именно манихейскую сущность классовой борьбы. Основополагающая сила его учения была в том, что он неосознанно, не понимая этого, определил в классы представителей вселенского добра исключительно носителей традиций родоплеменных общественных отношений и архетипической склонности к разделению труда. А в классы зла зачислил те слои участников государственных отношений, которых породили интересы родоплеменной знати, интересы стремления отчуждать от родоплеменных отношений личную собственность, – породили после того, как знать создала государство в виде инструмента подавления, подчинения и закабаления носителей традиций родоплеменных общественных отношений. Поэтому его учение оказалось востребованным в эпохи, когда условия жизни пролетариата, наёмных рабочих и мелкой производственной буржуазии при экономических кризисах резко ухудшались и возбуждали у носителей традиций родоплеменных общественных отношений бессознательную неприязнь к государственной власти имущественной знати.

В феврале 1848 года, как раз накануне буржуазно-демократической революции во Франции, вышло в свет первое издание “Манифеста коммунистической партии”. В нём Марксом и Энгельсом было кратко изложено совершенно новое политическое учение, по мнению авторов, необходимое и достаточное для появления классового политического движения пролетариата, определённого ими в могильщики капитализма. Маркс и Энгельс показали пролетарское движение, как общеевропейское и единственное способное бороться за предложенный ими идеал коммунистического общества классовой социальной справедливости. По их убеждению коммунистическое общество будет высшей ступенью развития социалистического общества, ступенью, на которой произойдёт исчезновение частной собственности и классов. Будучи философскими материалистами и гегельянцами, они оставили в стороне, не обсуждали то существенное обстоятельство, что, согласно Сен-Симону, социалистическое общество есть общество с христианской этикой и моралью, а потому логически получалось – коммунистическое общество тоже будет обществом с христианской этикой и моралью.

Несмотря на глубокое философское обоснование социализма, которое превращало их учение в философское мировоззрение, – чего не смогли сделать никто до них! – первая политическая партия, которая воспользовалась марксизмом, возникла только через 21 год, уже после начала насильственного объединения Бисмарком большинства германских государств в германскую империю под властью Пруссии. К тому времени в Англии, во Франции и в США набирало влияние рабочее движение с мелкобуржуазным мировосприятием. А в Центральной Европе вследствие буржуазных революций 1848 года произошли такие социально-политические изменения, которые заставили организаторов партии индустриальных наёмных работников Германии считаться с демократическими политическими воззрениями Лассаля и, используя политэкономическую составляющую учения Маркса, заменить коммунистический идеал общества классовой социальной справедливости идеалом общества социальной демократии.

Что же за социально-политические изменения произошли в Германии к тому времени?

Буржуазные революции 1848 года начинались в феодальной Центральной Европе под воздействием революции во Франции, которая была буржуазно-демократической вследствие большого влияния на ход событий французской мелкой буржуазии с её социально-демократическим умозрением. Разбуженные в среде мелкой производственной буржуазии Франции традиции родоплеменной общественной власти толкали политические силы этой среды бороться за утверждение в своей стране демократической государственной власти средних имущественных слоёв горожан. Но в феодальной Центральной Европе буржуазия была относительно малочисленной. Восстав против феодального абсолютизма, местная буржуазия оказалась неспособной управлять недовольством городских и крестьянских низов, в среде которых возбуждались традиции родоплеменных общественных отношений. Революционный подъём крестьянского большинства населения против феодальной государственной власти был вызван буржуазными революциями, но имел собственные цели, он вылился в народно-патриотические контрреволюции. Подрывая феодальную государственную власть, которая защищала интересы правящих классов феодальных землевладельцев, буржуазия вольно или невольно пробудила надежды крепостного народного крестьянства вернуться к христианскому идеалу свободных общин в земледельческих отношениях и к народно-представительной власти. А местному народному крестьянству полиэтнической Австрийской империи этническая буржуазия внушила стремление добиться собственной этнической независимости в собственном народном государстве, ибо идеал народного государства в представлениях народного крестьянства отталкивался от сохраняющихся в земледельческих общинах традиций этнической родоплеменной общественной власти.

В Пруссии и Австрийской империи буржуазные революции 1848 года вызвали гражданские войны. Но войны эти не стали войнами между буржуазией и господствующими кругами феодальных землевладельцев. Их вызвали, с одной стороны, подъём народного самосознания многочисленного крестьянства, которое вдохновилось традициями родоплеменной общественной власти и этническими мифами о Народных революциях и народно-представительной государственной власти. И с одной стороны, борьба с подъёмом народных, направленных против государственной власти общественных настроений, которую повели дворянская феодальная бюрократия и военные круги. Тень Великой французской революции 1789 года царила над европейским политическим мировосприятием, и господствующие феодальные круги крупных землевладельцев центрально-европейских государств были так напуганы событиями 1848 года, что быстро потеряли волю к борьбе за собственные интересы. Победы над восстающими народными массами добились не аристократические круги крупных землевладельцев, – те как раз показали свою слабость, – а бюрократия и военные ведомства, которые сложились при дворянском абсолютизме в германских государствах. Именно бюрократия и круги военных усилили свои роль и значение во власти в Пруссии и в Австрийской империи в течение буржуазных революций и вызванных народно-патриотическими контрреволюциями гражданских войн 1848-1849 годов. Они и превратились в главную опору обновляемой ими же государственной власти германских государств и полиэтнической Австрийской империи. Именно они осуществили реформы в феодальных отношениях, чтобы ослабить противоречия с подавляющим большинством населения. Как с крестьянством, посредством отмены крепостного права, крупного землевладения и признания законной ограниченную этническую автономию, так и с городской буржуазией, введением некоторых конституционных политических отношений, позволяющих определённым слоям населения выбирать своих представителей для участия в законодательной деятельности. Это позволило бюрократическим кругам германских государств и Австрийской империи воспользоваться противоречиями между разными интересами среди городской оппозиции, поддерживать и углублять недоверие между буржуазией, городским пролетариатом и народным крестьянством, в общем и целом переходя на позиции народно-патриотической контрреформации, позволяющей узаконить монархическую централизацию государственной власти и обеспечить ей поддержку большинства населения.

Бюрократия при непосредственном соучастии военных, опираясь на народно-патриотические настроения, произвела усовершенствование политической системы феодально-бюрократической государственной власти, нацеливая её на постепенный разрыв с первостепенным значением земледельческих отношений собственности, и завершила полную централизацию абсолютизма, покончив с политическими и экономическими правами местных феодалов. До буржуазных революций и народно-патриотических контрреволюций в центрально-европейских государствах имело место феодально-бюрократическое регламентирование торговли, ремесленных и сельскохозяйственных производственных отношений, но оно осуществлялось на основе феодально-крепостного права в интересах господствующих кругов крупных землевладельцев. После же подавления буржуазных революций народно-патриотической контрреволюцией и взятием военно-бюрократическим аппаратом под свой контроль народно-патриотических настроений, обновлённая государственная власть самых сильных монархических государств перестала считаться с феодальным правом, стала уничтожать всё, что препятствовало появлению единого внутреннего рынка на той территории, которую она желала захватить ради направляемого ею капиталистического освоения. Она принялась создавать условия для упорядоченного развития индустриального капитализма, стремилась добиться упорядоченного раскрестьянивания, чтобы обеспечить индустриальное капиталистическое производство избытком дешёвых трудовых ресурсов.

Буржуазными революциями 1848 года и ответными народно-патриотическими контрреволюциями было подорвано первостепенное влияние феодального сельскохозяйственного производства на организацию правовых отношений внутри монархических государств Германии и в Австрийской империи. Это привело к необходимости встраивания в режим военно-бюрократического абсолютизма представительного парламентаризма, как средства оперативной разработки новых юридических отношений, которые менялись с непрерывным возрастанием влияния на доходы и политику государственной власти буржуазно-городских, юнкерских и кулацко-сельских капиталистических форм хозяйствования. Однако новые юридические отношения не распространялись на военно-бюрократический аппарат управления. Военно-бюрократический абсолютизм резко сократил и почти уничтожил привилегии феодального класса землевладельцев, но одновременно ввёл почти неограниченные привилегии для военно-бюрократического аппарата управления.

В Пруссии и в Австрийской империи в 50-х годах девятнадцатого столетия благодаря военно-бюрократическому абсолютизму, который взял на себя всю ответственность за хозяйственное и социально-политическое развитие, стали быстро складываться такие экономические и политические отношения, которые можно определить как монархический государственный капитализм. В этих государствах осуществлялось использование сложившейся при монотеистическом феодализме феодально-бюрократической государственной власти для поворота к управляемому этой властью развитию индустриального капитализма. Только таким образом удалось добиться политической устойчивости самой государственной власти.

Иначе говоря, буржуазные революции 1848 года, которые произошли в центральной Европе и затронули северную Италию, были побеждены военно-бюрократической контрреволюцией. Но для достижения победы военно-бюрократическая контрреволюция должна была одновременно нанести политическое поражение феодальным отношениям в любом их проявлении с помощью народно-патриотической контрреволюции, с помощью народного патриотизма. Она должна была подавлять как права крупных феодальных землевладельцев, так и народное сословие крестьян-земледельцев, и тех и других “загонять в стойла” ради развития за счёт земледелия, за счёт участников земледельческих отношений регламентируемого военно-бюрократического капитализма. Военно-бюрократический абсолютизм превратил местное феодальное регламентирование хозяйственной и торговой деятельности в тотальное регламентирование внутреннего рынка государства. Те государства, в которых оказались самые мощные режимы военно-бюрократического управления, отринув феодальное право, провозгласив борьбу с феодальным правом под знаменем народного патриотизма, тем самым перетянув на свою сторону слои горожан, имеющие чуждые феодальному праву интересы, принялись с позиции силы захватывать государства, отстающие в становлении такого же военно-бюрократического управления. Наглядным примером новой политики стала борьба Пруссии и Австрийской империи за поглощение других германских государств, а позднее уже Пьемонта в Северной Италии за поглощение государств остальной Италии. Но такая политика могла обосновываться и поддерживаться только теми социальными слоями, которые разрывали культурные связи с местным земляческим умозрением. Успех Пруссии в борьбе за объединение Германских государств, а Пьемонта в борьбе за объединение итальянских государств был обусловлен тем, что в Пруссии и Пьемонте сложились сильные военно-бюрократические режимы власти, способные за счёт земледелия навязать в своих сельскохозяйственных странах ускоренную государственную индустриализацию, которая как раз и создавала слои горожан, разрывающие связи с местным народным умозрением.

С одной стороны, феодально-бюрократическая индустриализация экстенсивно, не рыночными отношениями вытягивала из деревни излишние там трудовые ресурсы, направляла их в общегосударственное производство и обеспечивала быстрое наращивание фабрично-заводского производства и средств жизнеобеспечения всего населения, уменьшая безработицу и повышая общий уровень жизни. А с другой стороны, рост промышленных капиталов позволял создать дополнительные доходы государственной казны и ослабить зависимость государственной сметы правительства от налогов на прибыли коммерческих спекулянтов. Обогащение коммерческих спекулянтов, афёры олигархов в условиях экономического спада 1847 года были одной из главных причин обнищания низов и буржуазных революций 1848 года, а как следствие, ответных народно-патриотических контрреволюций. Но и после подавления буржуазных революций и народно-патриотических контрреволюций военно-бюрократической контрреволюцией крупные представители коммерческого интереса пытались навязать обновлённой государственной власти космополитическую, расшатывающую эту власть либеральную политику зависимости от денежно-кредитных рыночных отношений, отказывались оплачивать мероприятия, необходимые для усиления позиций военно-бюрократического аппарата управления. В Пруссии, например, именно либеральная партия коммерческих дельцов, которая имела большинство в нижней палате избранного парламента, отказалась поддержать военную реформу армии, призванную укрепить военно-бюрократический характер государственной власти, и привела страну к острейшему политическому кризису, который стал причиной взлёта Бисмарка. Возглавив осенью 1862 года прусское правительство, Бисмарк принялся решать проблемы политической борьбы с либералами почти диктаторскими мерами, не считаясь с их решениями, и не случайно обратился за поддержкой к индустриальным промышленникам и даже к рабочему движению, в котором появилась социал-демократическая идеология, не приемлющая либерализма.

Чтобы подчинить проводимой сверху политике самые разные интересы, в том числе интересы феодальных земельных собственников, нужно было либо укрепить и обосновать военно-бюрократический абсолютизм идеологически, либо непрерывно укреплять аппарат монархического военно-бюрократического управления. Единственной идеологией, способной решать задачу идеологического обоснования монархических абсолютистских режимов после подавления буржуазных революций и народно-патриотических контрреволюций, в то время было монотеистическое христианство государствообразующего этноса. И действительно, в Австрийской империи первое десятилетие после поражения буржуазной революции от военно-бюрократической контрреволюции католическая церковь получила почти неограниченные права влиять на духовную жизнь страны. Но она так и не справилась с этническими движениями, выступающими за свою народную независимость или широкую автономию. Католическая идеология, которая обосновывала и защищала средневековое феодальное право, в условиях исторического слома феодального права народными и буржуазными интересами больше не в состоянии была совершать имперское идеологическое насилие в полиэтнической стране. Ей, к примеру, не удалось подчинить католическое население Венгрии военно-бюрократическому абсолютизму католической Австрии, и, чтобы удержать единство страны, военно-бюрократический абсолютизм Австрийской империи в 1867 году вынужденно преобразовался в монархическую двуцентровую федерацию, в военно-бюрократический абсолютизм австро-венгерской парламентской монархии. При таких обстоятельствах разрабатывать в полиэтнической стране светский идеал социально справедливого национального общества было очень сложно. И это предопределило относительно низкие темпы роста социальной культуры производственных отношений и капиталистической экономики, постепенную политическую деградацию Австро-Венгрии, а потом её крах в 1918 году, когда произошёл исторически прогрессивный распад империи на разные этнические государства, которые только и смогли провозгласить цели не монотеистического национального общественного развития.

В Пруссии же, и затем в Прусской германской империи, где подавляющее большинство населения составляли этнические немцы, господствовала лютеранская церковь, которая не имела жёсткой иерархической организации, и опираться на неё для обоснования укрепления военно-бюрократического абсолютизма правления кайзера было гораздо сложнее. В Пруссии поневоле пришлось сразу после подавления буржуазной революции следовать традиционным путём становления государственной власти, двигаясь которым эта страна превратилась в самое сильное лютеранское государство среди множества других лютеранских государств северной Германии. Используя предыдущий исторический опыт организации государственной власти, в Пруссии были предприняты шаги по дальнейшему укреплению централизации управления посредством усиления роли полиции, военных и милитаризацией общественного сознания немцев, превращением культа порядка и дисциплины во всех сторонах жизни населения страны в своеобразный смысл общего для поглощённых Пруссией государств общественного развития. Однако совсем без идеологии и без политической организации было очень сложно бороться с земляческим сепаратизмом и религиозным противостоянием лютеранских и католических земель, в которых религиозное мировоззрение никак не искоренялось среди местного крестьянства и пролетариата.

Под влиянием происходящих изменений наиболее деловитая прослойка прусской аристократии и юнкерства свои доходы от эксплуатации земельной собственности и компенсации за изъятия государственной властью крупных земельных владений превращала в капитал, который вкладывала в развитие индустриальных предприятий, получающих поддержку заказами со стороны правителства. Бурное становление промышленных центров, куда стал перетекать капитал наследников феодальных землевладельцев, становящихся промышленными собственниками, а так же массовое вытеснение в эти промышленные центры юнкерством и деятельным кулачеством излишнего деревенского населения, носителя глубоких народных традиций, создавали в городах особую среду вынужденно урбанизированных народных общественных отношений. Отношения эти ещё не могли быть в чистом виде бюргерскими, городскими, так как феодальная традиция общинного народного мировосприятия низов массово переносилась в город и оказывала сильное воздействие на социальное поведение большинства горожан. Она постоянно поддерживалась многочисленными переселенцами из деревни и способствовала сохранению традиций культурного землячества, которые сложились за столетия существования множества небольших феодальных германских государств. Влияние народного мировосприятия, наполненного пережитками феодализма и местничества, было тем более серьёзным, что буржуазно-городская, национально-общественная культура только-только появлялась даже в самых передовых буржуазных государствах того времени, как то, во Франции, в США, в Великобритании, и имела ограниченные средства массового тиражирования и распространения своей духовной продукции.

В таких условиях распространение политических идей Лассаля и марксизма и появление социал-демократической партии стало для Пруссии во время превращения в Прусскую империю поворотным в её истории. Стремясь разработать политическую философскую идеологию пролетариата, марксизм обосновал не только новую политическую цель народно-национального общественного развития, переходящего от народного монотеистического сознания к не монотеистическому сознанию. Но и заявил о необходимости создания совершенно новой, индустриальной культуры социально-политических общественно-производственных отношений, способной расшатывать и размывать земляческий духовный сепаратизм, который укоренился в Германии за три столетия после религиозных войн 17 века. Социал-демократическая рабочая партия возникла в обстоятельствах, когда Бисмарк для борьбы с либералами и правящими кругами землевладельцев многочисленных в недавнем прошлом независимыми германских государств, борьбы, которую он вёл ради военно-бюрократического объединения Германии под властью Пруссии, добился сверху введения в Северогерманском союзе всеобщего избирательного права. В сознании крестьянских масс такое устройство власти, которое создавалось в полностью подотчётном Пруссии Северогерманском союзе, а затем в Прусской империи, мало чем отличалось от идеала народного монархического государства. Всеобщим избирательным правом военно-бюрократический абсолютизм Пруссии нанёс сокрушительный удар по феодальным привилегиям, причине народного антагонизма крестьян к феодальным землевладельцам. Это примирило местное крестьянство с привилегиями военно-бюрократического аппарата управления нового режима и с насильственным объединением Германии под властью Пруссии, с поглощением германских государств в Прусскую империю.

Изначальный марксизм был политической теорией, которая разрабатывалась накануне буржуазной революции 1848 года в условиях господства в многочисленных германских государствах феодального права, и отражал политические проблемы феодальных отношений того времени. По сути, он предполагал использовать традиции народного общественного бессознательного умозрения общинного крестьянства, антагонистически враждебного феодальным собственникам земли, для того, чтобы воспитать пролетарское классовое сознание, антагонистически враждебное к собственникам индустриального производства. А так как бесправные народные крестьянские массы при феодальных отношениях мечтали о свержении государственной власти феодальных землевладельцев ради установления народной государственной власти, изначальный марксизм возбуждал в пролетариате стремление свергнуть господство собственников индустриального производства ради выстраивания режима политического господства пролетариата. Говоря иначе, изначальный марксизм предлагал опереться на народные традиции самосознания крестьянских масс для того, чтобы идеологически и политически объединить разрозненный, а потому нещадно эксплуатируемый индустриальный пролетариат. В условиях, когда большинство населения всех государств Германии составляли крепостные крестьяне, нельзя было ставить вопрос о классовом господстве пролетариата без учёта настроений крестьянства. И марксизм подчёркивал, что главным союзником пролетариата в борьбе за классовое господство является подвластное феодалам крестьянство, подразумевая, что только такое крестьянство способно понять пролетариат и встать на его сторону.

Но в Прусской империи конца 60-х годов, когда самой государственной властью осуществлялось введение всеобщего избирательного права и освобождение крестьян от феодальной зависимости, народное крестьянство перестало быть революционно настроенным против власти. В индустриальных же городах объединённой Пруссией Германии, кроме пролетариата, появилось второе поколение наёмных рабочих, которые родились и выросли в условиях города, и в среде этого поколения стали возникать первые объединения рабочих, сначала спортивные и культурно-образовательные, а затем и политические.

Первое германское политическое движение рабочих стало складываться вокруг мелкобуржуазного социалиста Лассаля и его воззрений на цели немецкой рабочей партии. Последователи Лассаля утверждали, что немецкие рабочие могут захватить политическую,  но не государственную, которая им не нужна!  власть в условиях всеобщего избирательного права, не обращаясь за поддержкой к реакционному крестьянству. Ибо рабочие на каком-то этапе индустриализации станут самым многочисленным слоем населения и через свою организацию добьются большинства в буржуазном парламенте, где провозгласят, а затем утвердят наиболее выгодные для себя законы социальной справедливости без кровавых революций, без разрушения господствующего режима военно-бюрократического абсолютизма. Лассальянцы считали, что этот высокоорганизованный режим наоборот, надо учиться использовать для повышения уровня жизни и социального положения рабочих. Однако собственного не монотеистического идеала общества у Лассаля не было, и он подменил идеал национального общества немецким патриотизмом. А без такого идеала нельзя было выстраивать социальную партийную стратегию политической борьбы, нацеленное на развитие и совершенствование общественно-производственных отношений, на усложнение и совершенствование индустриального производства, а тем самым на повышение уровня жизни посредством развития производства. Собственный общественный идеал дал немецкому рабочему движению только марксизм. Социал-демократическая рабочая партия Германии, возникнув из сторонников политэкономического учения марксизма и из части объединённого Лассалем рабочего движения, в самом названии использовала мелкобуржуазное слово демократия, чуждое народному сознанию, чуждое пролетариату и марксизму. Так мелкобуржуазный демократизм через лассальянство проник в немецкое рабочее движение, отрывая его от крестьянства. Германская социал-демократическая рабочая партия, во многом, определила судьбу прусской Германии, потому что единственная из политических организаций поставила перед объединёнными сверху немцами стратегическую цель построения нового, не монотеистического городского и рационального общества и сразу же предложила теоретически обоснованные способы достижения такой цели, а именно марксизм.

Мелкобуржуазный демократ Лассаль, первый вождь немецкого рабочего движения, с самого начала привязал это движение к политической борьбе Бисмарка, как наиболее рьяного и самого талантливого выразителя интересов военно-бюрократического абсолютизма,  борьбе с либеральной оппозицией этому абсолютизму. Германская социал-демократическая рабочая партия, унаследовав нацеленные против либерализма воззрения лассальянства и теоретического марксизма, становилась политическим союзником режима Бисмарка,  политическим союзником военно-бюрократического абсолютизма, доведённого Бисмарком до уровня прогрессивного режима. В основе такого политического «симбиоза» было то обстоятельство, что ни прусский военно-бюрократический абсолютизм, ни немецкая социал-демократия не смогли сами по себе защищать и продвигать интересы индустриального капитализма, быстрое развитие которого укрепляло как военно-бюрократическую государственную власть, так и рабочее пролетарское движение. В Прусской империи со спекулятивно-коммерческими интересами и либералами боролась военно-бюрократическая машина дворянского абсолютизма. Но только немецкая социал-демократия, опираясь на теоретический марксизм, смогла в индустриальных городах страны противостоять либерализму идеологически, ибо в марксистском идеале коммунистического общественного устройства коммерческий интерес как таковой вообще не рассматривался, оказываясь с манихейской позиции марксизма злом “вне закона”. Идеал коммунистического общества со времени «Утопии» Мора подразумевал возрождение “золотого века” уравнительных первобытнообщинных отношений, при которых не было товарно-денежного обмена, имущество было общим, а распределение продуктов труда осуществлялось всей общиной по принципу «от каждого по труду, каждому по потребностям».

Немецкая социал-демократия стала выполнять в Прусской империи важную роль воспитателя культуры социального поведения пролетариата, идеологически и политически организуя его для борьбы за интересы индустриального капиталистического развития в условиях военно-бюрократического регламентирования социально-политических и экономических отношений. Пролетариату с его народным мировосприятием государственное регламентирование было понятным и приемлемым, а рост фракции социал-демократической рабочей партии в парламенте, которая через законодательную деятельность могла использовать это регламентирование для отстаивания материальных интересов рабочих, делал пролетариат прямо заинтересованным в усилении военно-бюрократического абсолютизма. Превращаясь во влиятельную фракцию в германском парламенте, социал-демократическая рабочая партия втягивалась в выработку, как внутренней, так и внешней политики Прусской империи, становилась соучастницей принятия решений в системе военно-бюрократического абсолютизма.

К началу 20-го века в самых промышленно развитых государствах набирали влияние неуклонно возрастающие в полной и относительной численности социальные прослойки второго-третьего поколения городских жителей, связанных с промышленным производством и не представляющих себе мир без европейской индустриальной цивилизации. Для них народно-земледельческий феодализм оказывался чем-то древним и варварским, непонятным и неприемлемым в любом виде. Они теряли взаимопонимание с пролетариатом и начали соучаствовать в создании национальной культуры горожан, которая выражала близкие им буржуазно-общественные отношения, выстраивающиеся на основе капиталистических способов хозяйствования и представительного самоуправления. Главными героями этой культуры становились инженеры, промышленные предприниматели, учёные изобретатели, квалифицированные рабочие, исследователи недоступных раньше уголков земли. А идеал национального общества приобретал черты белого расового общества, в котором только и возможно быстро, успешно развивать промышленные социально-производственные отношения.

В идейной и политической борьбе это зарождение мелкобуржуазной национально-духовной городской культуры наёмных рабочих и служащих выразилось в общеевропейском кризисе марксизма, в ревизии его радикально антибуржуазных идеалов вождями парламентских социалистических, социал-демократических партий. Идеологами мелкобуржуазного в своей сути ревизионизма закладывались краеугольные камни новых целей рабочего движения, в их работах совершалось перерождение идей общемирового пролетарского социалистического союзничества в классовой борьбе с мировой промышленной буржуазией в идеи социал-национализма и национального социализма. В новых воззрениях на национальное общество, которые предлагались мелкобуржуазными ревизионистами марксизма, должно было складываться сотрудничество политически организованного труда и связанного с производством капитала, рабочего класса и класса индустриальных предпринимателей.

Из мелкобуржуазных взглядов ревизионистов следовали совершенно определённые выводы. Только конкретные страны с национальными обществами готовы и могут осуществлять индустриальное цивилизационное развитие, и городское промышленное предпринимательство, капиталистические рыночные отношения есть благо. А национальное общество есть продукт конкретно-исторического этапа развития конкретного государства, которое стало индустриально развитым и успело создать предпосылки появлению рационально образованных рабочего класса и среднего, собственно гражданского класса, главного движителя внедрения достижений знаний в производство и в общественную жизнь. Ради устойчивости политического общественного и экономического развития каждое национальное общество должно вести рыночную борьбу с другими национальными обществами, подобно тому, как это делают корпорации, создавая собственные сферы мирового влияния. И лишь в способном на борьбу за национальные капиталистические интересы обществе становится возможным бурный рост производительности труда, национального богатства и общественного развития. Остальной же мир должен подстроиться под экономические и политические интересы индустриальных держав, обслуживать их потребности в сырье и рынках сбыта готовой промышленной продукции.

В обстоятельствах становления национальных рабочих движений и теоретического развития нового понимания идеала социалистического общества, как общества с политическим господством не пролетариата, а собственно рабочего класса, оказалось, что немецкие социал-демократы гораздо решительнее защищали интересы индустриального производства, чем французские социалисты и английские тред-юнионисты. Немецкие рабочие в условиях военно-бюрократического абсолютизма Прусской империи предстали гораздо более организованными, имели гораздо более высокое классовое и политическое самосознание, создавали гораздо более сложное социальное взаимодействие и разделение труда в промышленных производственных отношениях, чем французские и английские рабочие. А потому Германия осуществляла индустриальное развитие самыми быстрыми темпами не только в Европе, но и в мире в целом, превращалась во вторую индустриальную державу мира, уступая в промышленной мощи только США.

Причина была в том, что английские тред-юнионисты и французские социалисты не имели идеологической защиты от либерализма, мешающего усложнению социального порядка в производственных отношениях культом индивидуализма и потребительской вседозволенности. В Англии пролетарский марксизм не был воспринят рабочим движением, рабочее движение не смогло его переработать и приспособить для осознания своих долгосрочных политических целей и интересов. Поэтому либерализму в Англии противодействовали только лейбористские представления о сиюминутных экономических интересах британских рабочих, которые защищаются при помощи стачек и последующих компромиссов профсоюзов с предпринимателями. Во Франции же теория научного социализма Маркса прививалась к уже сложившемуся французскому социалистическому движению, которое сделало идеологические уступки масонскому либерализму, подстраивалось под него. Лишь в Германии социал-демократия развивалась на основе марксизма и его ревизий, вследствие чего идеология немецкой социал-демократии изначально была антилиберальной. В идеале будущего национального социалистического общества с демократическим самоуправлением немецкие социал-демократы изначально видели политическое господство индустриального рабочего класса и ради успеха борьбы за осуществление этой цели непрерывно усложняли индустриальную производственную и политическую дисциплину в своих рядах, которая способствовала усложнению индустриальных производительных сил.

Успешная индустриализация привела Германию к тому, что с конца 19 века в стране накапливались признаки индустриального перепроизводства, и это вынуждало военно-бюрократическую государственную власть искать способы соучастия правительства в расширении сбыта производимой промышленной продукции. Отсутствие опыта рыночной капиталистической конкуренции, привычка к постоянным правительственным заказам не позволяли немецким предпринимателям самостоятельно проникать на рынки богатых капиталистических держав Великобритании, США и Франции и их колоний. А исчерпание дешёвых трудовых ресурсов вследствие сокращения притока из немецкой деревни наёмного пролетариата ставило вопрос о необходимости перехода от экстенсивного развития к интенсивному развитию, немыслимому без демократических и рыночных свобод, без определённого раскрепощения коммерческого интереса и идеологического либерализма. Однако рыночные товарно-денежные отношения и политические свободы подрывали основы военно-бюрократического абсолютизма и были ему неприемлемы. Пытаясь выйти из обостряющихся противоречий на пути завоеваний собственных колоний с избытком дешёвых трудовых ресурсов и возможностями для нерыночного поглощения товаров немецкой промышленности, Германия и её союзница Австро-Венгрия столкнулись с интересами передовых колониальных держав Англии и Франции, с одной стороны, и отсталой феодально-бюрократической Российской империи – с другой. Военно-бюрократическая власть Германии смогла лучше наладить военное индустриальное производство, чем её противники, и Первая мировая война за передел сфер колониального влияния стала неизбежной.

Первая мировая война надорвала военно-бюрократический абсолютизм Прусской империи. Он не смог налаживать производство и снабжение армий без привлечения коммерсантов и финансов ростовщических банков, но оказался не способным управлять коммерческой и банковской финансовой деятельностью с опорой на внутреннюю мировоззренческую этику и мораль чиновников абсолютистского управления. Либеральный индивидуализм, оправдывающий коммерческие космополитические воззрения, а с ним взяточничество, воровство распространялись в огромном аппарате управления, что говорило об идеологическом кризисе государственной власти в прусской Германии. Управляемое военно-бюрократическим абсолютизмом производство едва справлялось с военными заказами, и чёрный рынок спекулятивной торговли дефицитными товарами и сырьём позволял делать огромные состояния самым асоциальным элементам за счёт спекулятивного ограбления большинства во всех социальных слоях населения Германии, но особенно пролетариата и рабочих в крупных городах. Массовые бессознательные пробуждения традиций родоплеменной общественной власти среди рабочих и пролетариата, вызванные резким ухудшением условий их жизни, превратили вождей социал-демократической партии в сторонников буржуазно-демократической революции, как единственного способа обеспечить управление настроениями низов. Они и возглавили в октябре 1918 года буржуазно-демократическую революции в Германии. Но воспользовались плодами революции коммерческие спекулянты и выражающие их интересы либералы, чаще всего представляющие собой слои инородцев, ублюдков и тех немцев, в ком были слабыми или вовсе отсутствовали проявления этнического общественного самосознания и архетипического бессознательного умозрения.

События показали, что социал-демократы растерялись и не смогли противодействовать межгосударственному единству выразителей спекулятивно-коммерческого интереса и мировому идеологическому либерализму. В Веймарской республике вожди социал-демократов предпринимали лишь жалкие попытки вести идеологическую и политическую борьбу с абсолютным господством коммерческого интереса и либерализма, с установлением диктатуры коммерческого интереса и распадом индустриального производства. Это означало, что идеал социальной демократии, как идеал будущего устройства национального общества, являлся нежизнеспособным. Оказывалось, что такой идеал нельзя воплотить при вовлечении страны в мировые рыночные товарно-денежные отношения, в которых идёт открытая непримиримая конкуренция и борьба за политическое господство сил, выражающих требования коммерческого интереса, с одной стороны, и промышленного интереса – с другой. Только национал-социалисты, предложив объединяющий все земли Германии идеал национал-социалистического общества, как расовый цивилизационный идеал, совершив Национальную революцию, отрицающую народные земляческие общества с разным религиозным мировоззрением, свергли диктатуру коммерческого интереса и вновь повернули страну к индустриальному экономическому и социально-политическому развитию. Но они не смогли разработать собственную философию вселенной и в полной мере не монотеистическую идеологию, и поэтому их идеал, в действительности, был народно-национальным, что указывало на его бесперспективность. Следствием стало политическое поражение и режима национал-социалистов и Третьего Рейха, которые выразилось в военной катастрофе во Второй мировой войне, разделе страны на Западную и Восточную Германии. Эпоха национальной Реформации, эпоха становления немецкого национального общества после национал-социалистической революции, когда отмирали поколения с местническим народным мировоззрением, когда шло их вытеснение новыми поколениями с национальным общественным самосознанием, была одновременно эпохой оккупации Восточной и Западной Германии. Восточная Германия (ГДР) оказалась подчинена Советской России с её глобальным коммунистическим пролетарским мировоззрением, а Западная Германия (ФРГ) – США, в которых идеология национального прагматизма неуклонно вытеснялась глобальным мировоззренческим либерализмом.

В Восточной Германии Советская Россия навязала свою политическую систему, и в ней главной политической партией стала Социалистическая единая партия Германии. Эта партия появилась из прежней социал-демократической партии, но социал-демократам был навязан пролетарский марксизм в его изначальном виде, то есть им был навязан отказ от мелкобуржуазного ревизионизма. Эта партия была призвана объединять пролетариат и рабочий класс, тем самым подчинять идею нации пролетарскому народному патриотизму, и сохраняла власть до поры, пока в Восточной Германии сохранялся стареющий пролетариат, не пополняемый выходцами из деревенских крестьян в уже раскрестьяненной стране.

В Западной же Германии Соединённые Штаты навязали господство либерализма. Однако вынуждены были признать, что национал-социалисты, совершая Национальную революцию в тридцатые, довоенные годы, вырвали корни господства и политического влияния спекулятивно-коммерческого интереса. В ФРГ появились две партии реальной борьбы за парламентскую власть. В лютеранских землях такой партией стала возрождённая партия социал-демократов, партия проникающегося мелкобуржуазными интересами рабочего класса. А в католических землях возникла христианско-демократическая партия. Именно христианские демократы оказались приемниками национал-социалистов и осуществили поворот страны к долгосрочной политике национальной Реформации.

Таким образом, все три партии, которые после войны возглавляли разъединённую историей и поражением во Второй Мировой войне Германию, в той или иной степени, навязывали идее светской и материалистической городской нации немцев идеологии наследования традиций христианского земледельческого народа.



4. Американский прагматизм


Война за независимость английских колоний Северной Америки в 80-х годах 18-го века была одновременно и буржуазно-демократической революцией в этих колониях, которые объявили о непреклонной воле стать самостоятельными штатами. Разрушив английское колониальное управление, война раскрепостила в североамериканских штатах буржуазно-капиталистические интересы, выразители которых стали оказывать определяющее влияние на ход политической борьбы за власть. Выразителями буржуазно-капиталистических интересов выстраивалось местное самоуправление, а так же учреждалась исполнительная власть союза штатов, без которой нельзя было добиться победы в войне за независимость и послевоенного экономического, финансового и политического противостояния Великобритании.

Подавляющее большинство населения штатов были протестантами не англиканского толка. К тому же сторонники англиканского вероисповедания являлись самыми верными слугами английского короля, представляли в основном колониальную администрацию, и с поражением Великобритании в войне с вдохновлённым идеей независимости союзом штатов во множестве покидали эти штаты. Влияние англиканства быстро стало политически незначительным. А из трёх основных протестантских течений только в англиканстве была централизованная церковь, и только она идеологически обосновывала государственную власть конституционной монархии. В отсутствии сторонников англиканства среди участников разработки конституции союза североамериканских штатов возможность установления монархического правления в завоевавших независимость колониях обсуждалась, как нежелательная возможность. Для подавляющего большинства участников конституционного конвента, который проходил в Филадельфии, монархическое правление было неприемлемым. Их больше устраивало республиканское устройство будущей государственной власти, которое соответствовало воззрениям сторонников пуританского кальвинизма, изгнанных из самой Великобритании.

Только пуританский кальвинизм средних имущественных слоёв англосаксов с его буржуазно-республиканским мировосприятием мог бы стать протестантской идеологией объединения североамериканских штатов в союзную республику. Однако христианское монотеистическое протестантство подготовило идеологическую и политическую почву для перенесения традиций родоплеменной общественной власти в городскую среду городов, какими они были до эпохи промышленного переворота, а так же для преобразования крестьянских общинных отношений в такие отношения, которые позволяли крестьянам приспосабливаться к раннему городскому капитализму. Промышленное развитие в протестантских государствах или там, где господствовал протестантизм в том или ином виде, проходило в условиях приспособления этого монотеистического мировоззрения к обслуживанию становления капиталистических производственных отношений на относительно небольших предприятиях относительно небольших городов и городков.

Говоря иначе, протестантизм как таковой своими идеологическими целями не способствовал созданию многочисленных коллективов людей со сложным социальным взаимодействием между ними, что было необходимой предпосылкой для развития крупного фабрично-заводского производства. А при том господстве рыночных капиталистических отношений, буржуазных экономических и политических свобод, – господстве, которое установилось в США после обретения независимости, – из производственных интересов лишь интересы, порождаемые крупным промышленным капиталом, могли бы подталкивать появление созидательных политических сил, желающих возникновения сильных экономических и политических связей между штатами. Однако крупного капиталистического производства в хозяйстве США тогда не было, и не было потому, что Великобританию её колонии интересовали только в качестве сырьевого придатка, потребителя товаров, произведённых в метрополии. Приверженцев неангликанского протестантизма, которых было большинство в свергнувших господство Великобритании колониях, вполне устраивала политическая независимость общественно-государственной власти отдельных штатов, опирающаяся на хозяйственную независимость мелких производителей. Союзную республику они готовы были признать постольку, поскольку республиканская власть имела ограниченные полномочия вмешиваться во внутриполитическое самоуправление штатов. У занятых в протестантском сельскохозяйственном и промышленном производстве, которое развивалось в североамериканских штатах конца восемнадцатого и начала девятнадцатого столетий, не было жизненной потребности в единой для всех штатов общественно-государственной власти.

В отличие от местных интересов участников производственных отношений, слой торговой и обслуживающей торговлю ростовщической буржуазии имел взаимосвязанные интересы в разных штатах и за их пределами. Слой этот ещё до войны за независимость быстро разрастался в численности и становился влиятельным внутри колоний и во взаимоотношениях с метрополией, только в его среде делались крупные посреднические капиталы, определяющие характер рыночных отношений собственности и способствующие появлению крупных городов на пересечении главных путей торговли. Смутные годы войны за независимость были годами упадка хозяйствования и всевозможной нехватки товаров первой необходимости. Но, подстегнув безудержную коммерческую спекуляцию, военные действия и беспорядки обогащали торговцев и ростовщиков, умножили их численность. А самым крупным торговым и ростовщическим городом, в котором сосредоточились их интересы, стал Нью-Йорк, через который шла основная торговля бывших колоний с европейскими странами. В среде крупных коммерческих спекулянтов и ростовщиков колоний было много евреев, а прямо заинтересованная в расширении торговли и между штатами и с внешним миром, среда эта в мировосприятии проявляла склонность в большей мере к рациональному материалистическому либерализму или иудаизму, чем к протестантизму. Её представителей связывало общее желание иметь исполнительную власть союза штатов более сильную, чем власть в самих штатах, но не настолько сильную, чтобы она хоть как-то вмешивалась в спекулятивные коммерческие, в том числе финансовые, сделки. Им были выгодны единые финансы штатов, облегчающие и упрощающие коммерческие сделки, единые правила в финансовой политике, но их никак не интересовала единая социальная и хозяйственная политика. По существу дела им хотелось превращения исполнительной власти союза штатов в диктатуру обслуживания коммерческого интереса, которым жили они, меньшинство населения. В тех обстоятельствах только либерализм оказывался идеологией, обосновывающей необходимость определённого укрепления исполнительной власти союза североамериканских штатов. Его сторонники и провозгласили конфедеративную республику с широкими правами местной демократической власти. Таким образом они рассчитывали получить поддержку выгодному им финансовому управленческому федерализму со стороны мелкобуржуазных слоёв городского и сельского населения в самих штатах. Организацией же, которая разными мерами объединяла немногочисленный относительно остального населения слой сторонников либерализма и целеустремлённо навязала идеологию либерализма политическим кругам всех штатов, являлась скрывающая своё участие в политической борьбе организация масонов. Масонство и стало негласно управлять исполнительной властью США, задавать ей политические цели вплоть до начала Гражданской войны 1861-1864 гг.

Получилось так, что производительная экономика развивалась в самих штатах, там, где политическими вождями были сторонники протестантизма, который навязывал членам протестантских общин этику и культуру социально ответственного поведения, организуя производственные отношения на местном уровне. А исполнительную власть федерации штатов захватили ударные силы либералов, представляющие интересы крупных спекулятивно-коммерческих и кредитно-финансовых учреждений, банков, олигархических семей. В пропаганде федерального правительства США не было целей развития государственной власти и общества, не затрагивались вопросы социальной справедливости. Но зато поощрялся культ интересов частной собственности, всяческих личных свобод, идей о всемирном равенстве всех людей в космополитическом понимании, оправдания всех видов непроизводительного обогащения, в том числе посредством успешного грабежа. Именно тогда в верхних кругах американских политиков родилось выражение “Добыча принадлежит победителям”, а под политической добычей подразумевалась исполнительная власть страны.

Либеральная космополитическая политика федерального правительства поощряла полиэтническую иммиграцию. В случае необходимости она временно создавала наёмные воинские части и подготавливала страну к осуществлению внешней военной экспансии, захвату новых территорий ради расширения поля предпринимательской деятельности для банков и крупных коммерческих компаний. Под руководством масонов и либералов федеральных учреждений в стране воспитывалось глобальное политическое мышление, которое вскоре проявилось в доктрине президента Монро, провозглашённой в 1823 году и объявляющей права США на гегемонию во всех странах обоих американских континентов, а позже яснее ясного выразилось в лозунге pax americana  мир по-американски. Уже в первые десятилетия существования США в учреждениях федеральной власти стали укореняться либеральные, масонские представления о необходимости появления тайного мирового правительства олигархов и стремление бороться с исполнительной властью любой из других буржуазно-капиталистических стран, в первую очередь Великобритании или Франции, за право “вынашивать в своём чреве” такое правительство.

Во второй четверти 19 века в северо-восточных штатах, называемых Новой Англией, вследствие иммиграции в них главным образом англосаксов и расширения англосаксонскими предпринимателями европейской индустриализации, промышленный капитал рос гораздо быстрее коммерческого и превращался в крупный производственный капитал. Фабрично-заводская индустриализация рождала крупные промышленные города и создавала взаимосвязанное производство во всех штатах Новой Англии, способствовала появлению в них представлений о необходимости совместной политической защиты производственных интересов на федеральном уровне. В индустриализацию штатов Новой Англии вовлекалось гораздо больше людей, чем в обслуживание коммерческих сделок, а потому промышленные капиталистические интересы, в конце концов, стали гораздо влиятельнее коммерческих на уровне нескольких северо-восточных штатов, подготавливая их стремление к политическому единству действий для борьбы за наиболее выгодную для капиталистической индустриализации федеральную политику. Исполнительная власть федерального правительства, которая занималась почти исключительно задачами продвижения интересов коммерческого капитализма “вширь”, перестала устраивать участвующие в индустриальном производстве средние слои горожан и промышленных предпринимателей, в их среде стали пробуждаться родоплеменные традиции общественных отношений, оправдывающие нежелание подчиняться такой власти. Чтобы возникли условия для устойчивого увеличения товарного промышленного производства, им потребовалась не просто исполнительная власть, а власть государственная, которая занялась бы развитием американского капитализма “вглубь”, отбросила бы вопросы мировой политики и озаботилась созданием самых благоприятных условий для совершенствования индустриальных социально-общественных, социально-производственных отношений внутри страны.

На волне роста подобных настроений у средних слоёв горожан северо-восточных штатов именно в этих наиболее индустриально развитых штатах появилась националистическая республиканская партия с политической программой, в которой по сути подразумевалось осуществление англосаксонской Национальной революции. Республиканская партия Новой Англии вскоре приобрела такое влияние и такую некоммерческую финансовую поддержку, что её первый председатель Линкольн был неожиданно для либералов и выразителей коммерческого интереса избран президентом страны. Принципиальная противоположность идеологических и политических целей партии защиты промышленных интересов сразу же была осознана либералами и политическими силами коммерческих спекулянтов, которые отказались признать законность избрания в президенты вождя национальных республиканцев, а их многочисленные ставленники в учреждениях исполнительной власти, в силовых ведомствах принялись всячески саботировать его решения. При финансовой поддержке американских и британских олигархов они пошли на то, чтобы поддержать выход южных штатов из Федерации, открыто провоцируя гражданскую войну Севера и Юга. Та Гражданская война не была случайным явлением. Она закономерно вызрела из непрерывно растущих противоречий между северо-восточными штатами, с одной стороны, и южными штатами, с другой стороны, противоречий, обусловленных разным отношением к коммерческому капитализму и к либерализму, благодаря которым совершалось первоначальное объединение штатов в единый конфедеративный союз.

Плантаторский Юг господство либерализма и коммерческого капитализма не только устраивало, оно прямо отвечало его интересам. Ни один президент из южан, которые десятилетиями почти без перерыва руководили страной и продвигали своих политических единомышленников на ключевые должности в исполнительной власти, не высказался против либерализма; все эти президенты являлись масонами, выдвиженцами только масонских лож. Либеральная исполнительная власть полвека всё делала для расширения плантаторского землепользования, не покушаясь на рабовладение. Так складывался политический “симбиоз” коммерческого капитализма и плантаторского рабовладения. Захваты огромных территорий индейцев, на которых возникали новые штаты, осуществлялись плантаторами ради увеличения выращивания хлопка, а дающие плантаторам кредиты крупные банки и коммерческие компании, торгуя самым дорогим сырьём того времени, хлопком, как с северными штатами, так и, в основном, с Европой, получали сверхприбыли при минимальных издержках и рисках.

В отличие от рабовладельцев-южан участникам промышленного производства на северо-востоке потребовался чуждый либерализму идеал социального национального общества и национального государства и соответствующая такому идеалу организация государственной власти, замена конфедеративных отношений отношениями национальной республики. Поиск противоположного либеральному идеала политических отношений в стране шёл под давлением событий Гражданской войны. Идея создания единой американской нации постепенно воодушевляла северян, политически организовывала их, вовлекала в армию и бросала в сражения. Она же вытесняла идеологию либерализма из учреждений создаваемой национально-общественной государственной власти и из принципов внутренней и внешней политики республиканского правительства. Именно объективная неизбежность происходящей в это время американской Национальной революции победила рабовладельческий Юг. Ибо либерализм был выгоден только тем, кто осуществлял капиталистическую эксплуатацию страны на основе торговли добываемым сырьём и продуктами его первичной переработки, а такая эксплуатация обогащала немногих. О положении дел при идеологическом господстве либерализма можно было судить по тому, что в экономике всем заправляли олигархи, занимающиеся организацией посреднических финансовых и торговых спекуляций сырьём Соединённых Штатов в Европе и европейскими готовыми товарами в США. Национальная же революция в американском проявлении создала предпосылки для такого роста производительности общественного труда за счёт быстрого развития индустриального капитализма, который позволял поднимать уровень жизни всем, кто становился членом национального общества, участником национального общественного производства.

В США никогда не было феодализма, а то феодальное умозрение, которое привносилось в страну европейскими иммигрантами из феодальных стран, не оказывало определяющего воздействия на духовные и политические цели американцев, не находило почву для укоренения. Поэтому порождённые борьбой с феодальным монотеистическим абсолютизмом европейские идеалы атеистического общества, социализма, социалистической социальной справедливости слабо отразились на американской Национальной революции, на идеале американского национального общества. Идеал американского общества стал приобретать самобытные черты по мере того, как происходило интеллектуальное переосмысление протестантского кальвинизма англосаксонского, пуританского толка, углублялась его рационализация, которую подстегнула и сделала жизненно необходимой Гражданская война и Национальная революция. Идеал этот обозначился в конце 70-х годов девятнадцатого века, а именно тогда, когда Национальная революция завершилась и началась эпоха американской Национальной Реформации, эпоха смены старых поколений англосаксов новыми, уже с национальным общественным самосознанием. Суть его была наилучшим образом выражена в концепции прагматизма Ч. Пирса, которую тот развил в социологическую философию с особым видением идеального американского общества. Прагматизм Пирса и его последователей, по существу, совершенствовал англосаксонский кальвинистский пуританизм и не имел целью вытеснить его из американского мировосприятия полностью. Поэтому американский идеал национального общества не изжил христианский народный идеал, не преодолел протестантского метафизического воззрения на мир, оставаясь, если придерживаться теории Сен-Симона о периодизации мировой истории, на уровне соответствия метафизическому периоду развития человечества.

Разработчики философского прагматизма предложили рассматривать общественные отношения, общественную мораль и нравственность, как приносящие подчиняющемуся им индивидууму прямую пользу, обеспечивающую ему жизненный успех. Уже кальвинистское учение о предопределении предполагало, что достижение успеха и получение субъективно понимаемой пользы есть следствие изначальной избранности конкретного человека богом, и прагматизм лишь приспосабливал данное положение кальвинизма к новым историческим обстоятельствам. Прагматизм расширял протестантские воззрения на общество, как на совокупность конгрегаций христианских общин, каждый член которых стремится вести праведный образ жизни и добиваться жизненного успеха, чтобы только узнать, избран ли он богом для спасения. Это расширение доходило до рациональных представлений о национальном обществе, которое социально структурируется вследствие борьбы индивидуумов за личный успех.

Со времени французского Просвещения, а точнее, с работ Руссо европейский идеал национального общества развивался, как воинственно антифеодальный атеистический идеал, в котором достигается социальная справедливость, сравнимая с той, что была в первобытнообщинном родоплеменном обществе, этническом и расовом по своей природе. В США же, где исторически никогда не было проблем идейной борьбы с феодализмом, под влиянием прагматизма европейский идеал национального общества претерпел существенное изменение. В нём исчезли открытый атеизм, не затрагивалась проблема социальной справедливости. Городское национальное общество, по-американски, это социальное объединение людей ради рационального стремления каждого индивидуума получить наибольшую выгоду от сожительства с другими индивидуумами. Атеизм в представлениях идеологов прагматизма есть не следствие сознательного убеждения, сознательной позиции, а результат личного вывода каждого о том, что атеистический подход в данный момент стал более удобным и выгодным для достижения личного успеха.

При таком общественном идеале, какой предложил прагматизм, воспитывались не философские убеждения, а представления о сиюминутно выгодных интересах. Убеждения могли быть относительными, сегодня одни, завтра другие, лишь бы помогали добиться личного успеха. Вера тоже стала вопросом пользы, – она полезна ровно настолько, насколько помогает подняться по социальной лестнице. Да и сама социальная лестница нужна только потому, что выгодна большинству сильных личностей. Говоря иначе, в американском варианте идея о национальном обществе и национальном государстве есть приносящая выгоду идея, и придерживаться её надо постольку, поскольку она остаётся выгодной большинству участников политического самоуправления. Если большинство избирателей политических программ развития страны посчитают, что им выгоднее либеральный космополитизм и коммерческий капитализм, то, согласно прагматизму, они могут и должны отказаться от идеи о национальном обществе и национальном государстве ради провозглашаемых либерализмом гражданских политических отношений. Позднее, в работах американского социолога Дьюи прагматизм развился в инструментализм, когда вера, научные теории, политические взгляды, нравственные принципы и социальные учреждения были представлены лишь удобными инструментами для достижения личной цели индивидуума.

В эпоху американской Национальной Реформации, а именно в последней трети 19 века, самой выгодной для победителей в гражданской войне северян-республиканцев была политика поощрения ускоренного развития промышленного капитализма, и её признало выгодной большинство горожан страны. Тогда прагматизм стал идеологическим обоснованием осуществляемой республиканцами антилиберальной политической диктатуры промышленного интереса. Для быстрой капиталистической индустриализации Соединённых Штатов необходимо было создать национально-корпоративные общественные отношения городских слоёв населения, которые вовлекались в индустриальное производство. А для самого действенного управления этим процессом потребовалась государственная власть с республиканским корпоративным распределением социальных обязанностей, с социально-корпоративными интересами и социально-корпоративным пониманием личной выгоды у государственных служащих. Общественно-государственная республиканская власть и национальное общество США выстраивались не вследствие сознательной политической воли, а под воздействием обстоятельств, для создания условий быстрой индустриализации страны в текущих обстоятельствах.

Первоначальный идеал американского национального общества и национального государства был заявлен и стал развиваться вследствие необходимости объединить и социально выстроить англосаксонское ядро страны, проживающее в основном в северо-восточных штатах Новой Англии. Ибо именно в этих штатах происходила быстрая капиталистическая индустриализация, противоречия которой вызывали пробуждение традиций родоплеменной общественной власти в средних слоях горожан, а слои эти состояли главным образом из англосаксов. Налаживание сложных общественных отношений и социальной инфраструктуры индустриального города, где в условиях широких рыночных свобод распадались традиционные, в том числе протестантские, общинные отношения и связи, совершалось в жёсткой борьбе за индивидуальный успех, за личное выживание. Напряжённая личная борьба за достижение наивысшего социального успеха, за выгодную работу в промышленном городе пробуждала в массах горожан архетипическое бессознательное умозрение. Она возбуждала родовые этнические и расовые инстинкты, бессознательное стремление найти “своих” и организоваться с ними “в стаю” для борьбы за жизненное пространство и за ресурсы жизнеобеспечения в этом жизненном пространстве с “чужими”. Одиночка, не способный к проявлению этнической архетипической самоидентификации или расового самосознания, либо опускался “на дно общества”, погибал, либо оказывался беспощадно эксплуатируемым каждым, кто являлся членом какой-либо организованной группы с ясно обозначенными традициями родоплеменных общественных отношений. Под влиянием таких условий борьбы за существование англосаксы с мелкобуржуазными интересами создали этнократическую по мировосприятию Республиканскую партию янки, осуществили американскую Национальную революцию и выиграли гражданскую войну, чтобы возникла государственная власть, способная отразить их этнические традиции общественной власти. Те традиции, которые претерпели изменения во время господства христианского народного умозрения и буржуазного образа жизни в условиях английской конституционной монархии, что позволяло перейти к выстраиванию национальной политической демократии.

По этим причинам в последней трети девятнадцатого столетия в США быстро набирали влияние англосаксонский цивилизационный национализм и белый расизм, и они превращались едва ли ни в откровенную государственную политику. Опыт показывал, иначе создавать американскую социальную нацию во всех штатах одновременно было нельзя. Прагматизм с его призывом к личному успеху способствовал ослаблению этнических связей у европейских групп населения и иммигрантов не англосаксонского происхождения, в большинстве своём переживающих кризис народного умозрения, но не созревших до собственной национальной идеи. А англосаксонский национализм средних слоёв горожан северо-восточных штатов, которые установили в стране свою экономическую и политическую диктатуру, давал им возможность использовать культивируемый ими же белый расизм для привлечения и ассимиляции в англосаксонские национально-общественные отношения самых деятельных, рождённых уже в США представителей белой расы, за счёт этого укреплять своё господствующее положение. Такая политика стала осуществимой из-за родства расовых архетипов большинства европейских этносов, которое позволяло одному этносу, самому социально развитому на данный момент, экономически, культурно и политически поглощать и ассимилировать другие, родственные ему этносы.

Американская нация, как и всякая нация вообще, возникала в обстоятельствах, которые были названы рядом европейских мыслителей второй половины 19 века социал-дарвинизмом. Но американский социал-дарвинизм отличался тем, что был существенно жёстче европейского и нацелен на разрушение всяких не англосаксонских народных отношений и связей, на индивидуализацию личного сознания и поведения, что облегчало осуществление быстрой ассимиляции белых иммигрантов англосаксонским ядром в “плавильном котле” индустриальных центров страны. Тому же способствовал воинственный национальный изоляционизм, который заменил либеральный космополитизм и территориальный экспансионизм, характерный для предшествующих Гражданской войне десятилетий. Воинственный изоляционизм был свойственен для внутренней и внешней политики государственной власти США вплоть до Второй мировой войны. В Великую депрессию 1929-1945 гг. подъём мелкобуржуазного национализма связанных с производительными интересами слоёв населения вывел страну к высшей точке развития американской национальной идеи, когда самой влиятельной в экономике силой стали крупные промышленные корпорации, а в политике утвердилось открытое господство национального среднего класса WASP – белых англосаксов протестантского вероисповедания. И это позволило начать поворот от политики национального изоляционизма к внешнеполитической глобальной экспансии.

Однако под воздействием глобальной экспансии и обусловленной ею массовой иммиграции неевропейских рас уже в шестидесятых годах 20-го века наступил всеохватный идеологический и политический кризис американского национального общества, который совпал с кризисом ряда национальных обществ в Европе. Кризисы идей национальных обществ Старого и Нового Света были вызваны завершением цикла развития целой исторической эпохи, эпохи переходного периода от теологических систем организации государственной власти к построенным на научном мировоззрении системам общественных и политических отношений. Эпоха эта началась в конце восемнадцатого столетия с промышленного переворота и последующей индустриализации, а заканчивается на стыке второго и третьего тысячелетий, накануне смены индустриального способа промышленного производства на информационно-технологический. Сутью информационно-технологического способа промышленного производства будет превращение науки в главный двигатель дальнейшего развития промышленной цивилизации. И всякая политическая идеология, чтобы быть общественной, порождающей передовые политические движения борьбы за общественное развитие, должна отвечать этой новой исторической цели биологически самой предрасположенной к цивилизационному прогрессу части человечества, выстраиваться на строго научном познании вселенной и природных законов общественного развития, чуждого пережиткам христианского умозрения.

Вследствие резкого сокращения численности англосаксов и белых, вообще, в конце 60-х годов в США произошла расовая революция негров. А потому кризис идеала американского национального общества приобрёл особую остроту в 70-х годах двадцатого столетия. С того времени в данной стране вновь стали набирать влияние сторонники либерализма и коммерческого капитализма. При президенте Картере либерализм был провозглашён основной идеологией США, после чего начался распад национальной государственной власти и постепенное подчинение общественных отношений чиновно-полицейскому аппарату управления исполнительной власти. В стране вновь, как было до Гражданской войны, усилилось влияние олигархических семей и интересов, нацеленных на мировую экспансию, но на этот раз уже ради становления глобального коммерческого империализма и использования для этой цели милитаризации массового сознания американцев и созданного промышленным капитализмом военно-промышленного комплекса. Используя огромные доходы от мировых коммерческих, в том числе финансовых спекуляций, господствующие круги США совершили управляемый исполнительной властью поворот к индустриально-технологическому способу военного производства, как подчинённому коммерческим интересам, только обслуживающему данные интересы. В отсутствие научно обоснованного философского идеала общества информационно-технологической ступени промышленной цивилизации и соответствующей ему государственной власти этот поворот не подразумевает развитие общественно-производственных отношений такой цивилизации, а потому не имеет устойчивой опоры для её дальнейшего становления. Он пока ещё осуществляем, но только благодаря прошлым достижениям в социологизации общественных отношений американской англосаксонской нации.

В отсутствии социальной философии будущего постиндустриального общества набирающая размах информационно-технологическая революция в США ускоряет распад традиционного национального общества, которое сложилось на основании философии прагматизма. А укрепляющееся господство олигархического правления и либерального мировосприятия всё очевиднее делает необратимой расовую ублюдизацию американского населения, что неизбежно повлечёт за собой упадок промышленного производства и исторический крах данной Сверхдержавы.



5. Глобализация противоборства либерализма и политического национализма


Идеалистический строй в первые столетия Средних веков подавил безмерный произвол выразителей интересов спекулятивно-коммерческого капитализма, тот произвол, который нарастал в языческих цивилизационных империях на субконтинентах Евразии и Северной Африки и разрушил их. Победа идеалистического строя привела к превращению переживающих распад языческих империй в субконтинентальные земледельческие цивилизации. Устойчивость идеалистических цивилизаций достигалась из-за упадка городской производственной деятельности и благодаря тому, что под жёстким мировоззренческим надзором религиозных первых сословий торговля в них лишь обслуживала хозяйственные отношения на основе права удельно-крепостнической, феодальной государственной власти вмешиваться в товарно-денежные обменные сделки, подчинять такие сделки земледельческим удельно-крепостническим отношениям собственности. Однако в эпоху средневековой раздробленности феодальных держав Европы коммерческий капитализм стал возрождаться в ряде торговых городских республик. Его влияние возрастало в прибрежных странах Средиземного и Балтийского морей, где шла бойкая межрегиональная торговля, и он стал подрывать феодальные отношения борьбой против социальной нравственности, морали, этики общественного труда, которые утверждались всякой монотеистической религией. Подчинение коммерческого капитализма феодальной государственной власти в христианской Европе восстанавливалось в кровавых идеологических и политических потрясениях и в разных государствах шло разными путями. Коммерческий капитализм удалось ставить под надзор и регулировать лишь в тех христианских странах, где вследствие укрепления роли церкви, наступления церкви на языческие традиции родоплеменных отношений феодальная государственная власть, какой она сложилась в Средние века, преобразовывалась в феодально-бюрократические монархии.

Великие географические открытия и захват европейскими феодально-бюрократическими державами колоний по всему миру способствовали быстрому расширению разнообразных торговых сделок и товарно-денежных отношений, непрерывному увеличению коммерческих капиталов в городах, через которые налаживалась и управлялась колониальная торговля. Колониальные захваты и колониальная торговля вызвали появление в таких городах учреждений коммерческого капитализма с мировыми интересами. Коммерческий капитализм с мировыми интересами уже нельзя было удерживать под надзором субконтинентальных монотеистических идеологий и традиционной феодальной государственной власти, и он превращался в угрозу самому идеалистическому строю. Чтобы идеалистический строй смог выжить, он должен был приспособиться к новому положению вещей. Приспособление шло через протестантские Реформации, католическую Контрреформацию, народно-буржуазные революции в Нидерландах и в Англии и народные революции в других странах.

Уже накануне протестантских Реформаций владельцы крупного коммерческого капитала наладили тесные связи с правящими кругами феодальной аристократии европейских держав через учреждаемые или поддерживаемые феодально-бюрократическими правительствами торговые монополии, призванные увеличивать доходы казны в денежных средствах. Купцы и финансовые олигархи стали одними из главных заказчиков колониальной политики правительств ряда европейских феодально-бюрократических монархий. В Западной Европе они снарядили первые кругосветные путешествия и Колумба, подталкивали монархические власти поддержать географические открытия и заморскую колонизацию. А в Московской Руси купцы Строгановы заказали Ермаку поход за Каменный Пояс и подарили завоёванную им Западную Сибирь царю Ивану Грозному. После чего вместе с другими купеческими семьями Строгановы занялись развитием торговли и колонизации сибирских земель, продолжили отправку наёмных отрядов землеоткрывателей уже в Восточную Сибирь и на Дальний Восток. Именно выразители коммерческого интереса превратили колониальную политику в политику меркантилизма, политику обеспечения условий для получения наибольшей прибыли коммерческими компаниями столиц колониальных держав, превращая столицы в финансовые метрополии с растущим асоциальным влиянием торгово-финансовых интересов на власть и аристократию.

Протестантская Реформация и католическая Контрреформация, христианские народные и народно-буржуазные революции были порождены этим ростом разлагающего влияния спекулятивно-коммерческих интересов на феодальные отношения, на феодальных землевладельцев, в том числе и церковь, перестающих заботиться о земледелии. Как протестантская Реформация и католическая Контрреформация, так и христианские народные и народно-буржуазные революции коренным образом усилили влияние монотеизма на государственную власть и саму государственную власть. Возрастающее давление традиций родоплеменных общественных отношений, преобразуемых христианством в народные общественные отношения, вынуждало феодальную бюрократию ужесточать регламентирующий надзор за коммерческой и ростовщической деятельностью, укреплять необходимые для этого учреждения властного управления.

В колониальных державах, которые пережили католическую Контрреформацию, а именно в Испании, в Португалии и во Франции наступление на спекулятивно-коммерческие интересы возглавила папская инквизиция, что привело к упадку колониальной торговли и последующему распаду феодально-бюрократических колониальных империй. Особенно болезненно Контрреформация ударила по Испании, в которой колониальная торговля, коммерческий капитал сосредотачивались в портовых городах Нидерландов, где множились сторонники протестантского кальвинизма. Жестокая религиозная война в нидерландских провинциях переросла в кальвинистскую народно-буржуазную революцию и отпадению приморских провинций Нидерландов от империи Габсбургов. А с отпадением данных провинций наступил глубокий кризис колониальной торговли и самой колонизации огромных заморских территорий Испании, и в первую очередь в Америке.

Иным оказалось отношение к коммерческому капитализму в Нидерландах и в Англии, в которых произошли народно-буржуазные революции. Народные революции в Нидерландах и в Англии совершались после протестантской Реформации и под знамёнами кальвинизма. Народное сознание в этих двух странах складывалось под воздействием пересмотренных Реформацией идеалов народных общественных отношений, позволяющих развиваться городскому коммерческому капитализму ради развития городского производства,  но лишь в условиях господства сословно-земледельческих государственных отношений! В протестантских идеалах народного общества средневековые крестьянские традиции сохранения евангелических первобытнообщинных отношений сначала были перенесены в среду городов, где на их основаниях создавались протестантские общины с жёстким евангелическим общинным самоуправлением, но идеологически и практически вырванным из связей с феодальным правом. А затем уже посредством рыночных интересов хозяйствования городских общин в земледельческих отношениях совершалась замена средневекового сеньорального феодального права законодательным регулированием прав феодальной земельной собственности.

Ещё до народно-буржуазных революций, до закрепления законодательных прав феодальной собственности представительным парламентом, в Англии и в Нидерландах происходило постепенное изменение всего деревенского образа жизни. Наиболее отчётливо это проявилось в Англии. Получение обусловленной рыночным спросом и предложением земельной ренты с арендаторов земельных наделов оказывалось для феодальных землевладельцев гораздо более выгодным делом, чем любые виды крестьянских повинностей. С арендой и земельной рентой в земледелие проникали денежно-кредитные отношения и интенсивные формы хозяйствования, что вызывало неуклонное вытеснение излишних крестьян в города и сокращение численности сельскохозяйственного населения, а с ним и ослабление государственной власти феодально-бюрократической монархии. Это в конечном итоге и привело к победе английской народно-буржуазной революции и установлению конституционной монархии. Конституционные монархии Нидерландов и Англии позволили развиваться крупному коммерческому капитализму с мировыми колониальными интересами под надзором государственной власти и при помощи государственной власти, и тем самым расширять колониальные завоевания и освоение колоний посредством капиталистической товарно-обменной колонизации.

Коммерческая колонизация в Нидерландах и Англии укрепляла взаимодействие выразителей крупных коммерческих интересов с феодально-бюрократической государственной властью конституционной монархии, постепенно отчуждая государственную власть от общественных отношений, от интересов развития производственного хозяйствования. До эпохи индустриализации именно народное христианское общественное сознание оставалось в этих двух странах основой политических и экономических отношений, обеспечивая опору феодальной традиции организации государственной власти в виде конституционной монархии. Однако с развитием торгово-финансового колониального капитализма сама государственная власть конституционной монархии Англии и Нидерландов постепенно оказывалась в полной зависимости от представительной власти, сосредоточенной в законодательном собрании, где нарастала борьба сторонников коммерческого капитализма за подчинение политики представительной власти космополитическому меркантилизму. Под давлением представителей коммерческого интереса конституционная монархия слабела, вытеснялась исполнительной властью правительства и правительственных учреждений, отрывалась от общественно-производственных интересов государствообразующего народа. Показательным следствием стала потеря Британией важнейших колоний Северной Америки. И только английский промышленный переворот и последующая капиталистическая индустриализация создали предпосылки для появления значительных социальных слоёв горожан, способных противостоять политическому господству выразителей коммерческого интереса и бороться за укрепление государственной власти, но уже такой государственной власти, которая соответствовала бы их представлениям о смысле её существования.

После английского промышленного переворота началась эпоха товарной индустриализации. Сначала в Англии, а затем и в других державах, где разворачивалось индустриальное производство всевозможных товаров, быстро рос промышленный капитал, стали складываться интересы участников индустриальных производственных отношений, у которых возникали собственные взгляды на цели и задачи внутренней и внешней политики. Возбуждение бессознательных архетипических традиций родоплеменных отношений, которое в их среде вызывалось непрерывным усложнением разделения труда, требовало решительного укрепления государственной власти. Ибо только усложняемая государственная власть могла осуществлять направляемое повышение социальной культуры производственных отношений всех вовлечённых в процесс поточного изготовления товарной продукции и средств производства, обеспечить их образование и социальное воспитание, необходимые для непрерывного поддержания конкурентоспособности отечественных индустриальных товаров на мировых рынках и получения прибыли. От этого зависели уровень жизни занятых в индустриальном производстве и процент безработных, недовольство которых своим отчаянным положением становилось главной причиной расшатывания политических отношений и устоев конституционного устройства власти. Феодальная государственная власть и любая церковь не в состоянии были разрабатывать и проводить политику в интересах порождённых индустриализацией слоёв горожан. Поэтому значение монотеистической идеологии начало падать, а военно-бюрократических мер управления социальными отношениями  расти. Неспособность монотеистической религии и церкви обосновать индустриализацию вела к тому, что связанные с промышленным производством слои горожан стали объединяться и организовываться рациональными, отвечающими их интересам идеологиями, развивающими эти идеологии политическими партиями. Это в свою очередь рождало поиски философских обобщений, выявления новых видений мира, в котором совершалось становление глобального рынка товарно-денежного обмена, глобальных интересов коммерческого капитализма и отражающей данные интересы либеральной идеологии.

Рациональный буржуазный либерализм, развиваясь со времени эпохи итальянского Возрождения, всё определённее отражал стремление сторонников мирового господства коммерческого капитализма найти собственную идеологическую опору, собственное идеологическое насилие, противостоящие субконтинентальной монотеистической идеологии, народному идеалу общества и феодально-бюрократической государственной власти. Однако в самостоятельное политическое мировоззрение либерализм превратился только в эпоху французского Просвещения. Свою способность побеждать монотеистическую идеологию он наглядно доказал во время Великой французской революции, которая свергла феодально-бюрократический абсолютизм во Франции, запретила церковь и религиозную деятельность. Именно под знаменем либеральных общечеловеческих свобод, впервые провозглашённых во Франции того времени, при режиме Директории коммерческая буржуазия и обслуживающая её интересы бюрократия установили разрушительную и разлагающую общественное сознание диктатуру коммерческого интереса. При Директории вся страна, её внутренняя и внешняя политика должны были обеспечивать условия для самого быстрого роста коммерческих капиталов у небольшого слоя разбойников и воров, ростовщиков и спекулянтов, казнокрадов и взяточников, что доказало неразрывную связь либерализма с их интересами.

В 19 веке набирающая размах индустриализация, – сначала в Англии, во Франции и в США, а затем в феодально-бюрократических державах Европы, – резко увеличила товарное производство, сделала его зависимым от становления мирового рынка товарно-денежного обмена и ускорила развитие рыночных капиталистических отношений не только в городах, но и в деревнях европейского континента. Окончательная отмена феодального крепостничества во всех европейских государствах была следствием индустриализации и способствовала ускорению перехода ряда из них на индустриальные способы хозяйствования. Она убыстрила распад крестьянских общин, в которых сохранялись традиции первобытнообщинных отношений, и массовое перемещение крестьянства в города, где бывшие батраки, народные земледельцы превращались в наёмный пролетариат. Кризис монотеистической идеологии, в том числе и протестантской, который наступал в индустриальных городах, вызывал кризис народного общественного сознания и разложение общинных этики и морали. Выход из этого кризиса народного общественного сознания, который вёл к росту неустойчивости социальных и государственных отношений, оказывался возможным только с расширением повсеместного внимания к идеалу не монотеистического, национального общественного бытия с национальной общественной этикой и моралью.

Возбуждение бессознательных стремлений бесправного пролетариата опереться на традиции родоплеменной общественной власти для ведения борьбы за своё существование явилось причиной появления не монотеистических идеологий, которые в той или иной мере предлагали возродить понятные носителям архетипического бессознательного мировосприятия традиции первобытнообщинных отношений и свойственную первобытнообщинному строю общую собственность на средства производства. Эти идеологии развивались с развитием теоретических представлений о стратегии и тактике достижения состояния коммунистического идеала социальной справедливости и о связанных с промышленным производством социальных слоях, готовых бороться за обобществление индустриальной собственности, которое рассматривалось в качестве экономической основы для национальных общественных отношений, наследующих традициям первобытнообщинных отношений. Именно у пролетариата, который ещё не разорвал духовной связи с деревенскими народно-патриотическими представлениями и общинными отношениями, наследующими традиции первобытнообщинных отношений, было наиболее отчётливое желание бороться за подобный, коммунистический идеал национального общества. А своим главным союзником в такой борьбе пролетариат бессознательно воспринимал народное крестьянство, из которого он вышел.

Ещё при феодализме сословные противоречия феодальных землевладельцев и крестьянства были обусловлены разными представлениями о том, кто должен владеть земельной собственностью и средствами земледелия. Крестьяне культивировали общинные представления об общей, коллективной собственности на землю и орудия труда, а феодалы стремились утверждать частную собственность на землю и на средства производства. Пролетарское сознание перенесло данное противоречие разных сословных представлений об идеальных правах собственности на основные средства производства в индустриальные города и под воздействием идеологов коммунистического социализма превратило его в противоречие городских интересов собственности, то есть в противоречие политическое, связав его с борьбой социальных классов за политическую власть. При том, что сам пролетариат не являлся классом и не мог стать классом, ибо разделение общества на классы было чуждым его сословному народному умозрению. Классовым сознанием способны были проникаться только те слои наёмных рабочих, которые были уже во втором-третьем поколении горожанами, теряли связь с народными традициями мировосприятия.

Поскольку разные слои городских жителей по-разному видели идеал национального общества, постольку наибольшее влияние на становление не монотеистических общественных отношений оказывал тот слой, который был достаточно многочисленным и самым политически организованным. Политическая организованность всякого слоя горожан прямо зависела от опоры на собственную идеологию, от способности выражающей его интересы идеологии служить идеологическим насилием. А, чтобы стать жизнеспособной, политически организующей массы, идеология должна была, так или иначе, затрагивать архетипическое бессознательное людей, то есть она должна была вольно или невольно отражать расовые и этнические особенности людей, объединять их в этнические и расовые сообщества. Разработчики идеологий вынуждены были, вольно или чаще невольно, как это было в марксизме, предлагать способы сохранения традиций родовых первобытнообщинных отношений, расовых и этнических по своей сути, в новых условиях индустриального сосуществования множества людей. Мелкая и средняя буржуазия в своём большинстве тяготела к откровенному демократическому этническому национализму, поддерживала распад феодальных империй и имперских монотеистических пространств и провозглашала политику построения этнократического национального общества, в условиях рыночных отношений конкурирующего с внешним миром посредством двойной этики и морали. Пролетариат же привлекала понятная ему диктатура народных низов, при которой сохранялось народное имперское мировосприятие, но подчинённое пролетарским интересам, обусловленным задачами сбыта индустриальной товарной продукции на мировых рынках, а потому распространяемая за пределы монотеистических имперских пространств на весь человеческий мир.

На начальной ступени индустриализации, в той стране, где она происходила, в течение десятилетий самым многочисленным слоем горожан оказывался именно пролетариат. А наиболее полно выражающей его настроения идеологией стал марксизм, который в философских теоретических построениях, названных научным социализмом, обосновал будущий идеал не монотеистического общества, как коммунистический. В коммунистическом марксистском идеале не столько сглаживался, сколько уничтожался конфликт между городом и деревней через уступку народному умозрению. А именно, в городской среде, согласно марксизму, должны обобществляться вся собственность и господствовать народные общинные мораль и нравственность, отражающие первобытнообщинное равенство в отношении к труду, к средствам производства, к продуктам общего труда. Из-за этого стремления выстроить городские общественно-политические отношения на основе народно-деревенских общинных отношений, что было свойственным и протестантизму, для марксизма, как и для всех сторонников коммунистического идеала вообще, характерна путаница в понятиях, когда вопрос касается того, что есть народ и что есть нация. Ставя целью ради воплощения провозглашённого им идеала единого коммунистического бытия человечества уничтожить принципиально неуничтожимое противоречие между городом и деревней, между разными видами цивилизаций, марксизм невнятно “переплавлял” идеалы народного монотеистического и не монотеистического национального общества в народно-национальные идеалы. А это вело к неопределённости понятий в данном вопросе, вносило теоретическую путаницу в практику политической борьбы. Порождённый ранней индустриализацией марксизм теоретически пытался устранить в действительности неустранимое различие между народно-земледельческим сословно-общественным сознанием и национально-городским социально-классовым бытиём, между монотеистической иррациональной религиозностью и рациональным научным мировоззрением, между феодально-бюрократической государственной властью и мелкобуржуазной демократией, между библейскими народными представлениями об идеальном народном обществе и мелкобуржуазными представлениями об идеальном индустриальном социализме. То есть марксизм выступил как метафизическое учение, как метафизическая идеология, отвечающая задачам первоначальной ступени индустриализации хозяйственной жизни Европы, которая происходила при огромном, довлеющем влиянии традиций феодально-бюрократического абсолютизма и религиозного монотеистического сознания народного умозрения и в ожесточённой идейной борьбе с этими традициями.

Непримиримую борьбу пролетариата с собственниками индустриального производства, которую марксизм ошибочно рассматривал, как классовую борьбу, вдохновляли традиции народной борьбы крестьян и феодальных землевладельцев. Поэтому борьба пролетариата после возникновения отражающих его интересы марксистских идеологий и партий приобрела такую политическую организованность, такую способность опереться на крестьянские народные массы, что на время устранила из политики влияние либералов, выражающих интересы коммерческих спекулянтов, всяческих ростовщиков и торгашей. Говоря иначе, борьба эта увела в тень коммерческий капитализм как таковой, подчинила его политической цели ускоренной капиталистической индустриализации, которая должна была, согласно марксизму, на высшей ступени мирового обобществления производственных отношений приблизить полное господство коммунистического идеала человеческого общежития. Возможным же это стало именно потому, что марксизм использовал европейские христианские традиции непримиримого противоборства идеалистического строя с коммерческим капитализмом, наполнив их новым идеологическим содержанием.

Пока феодально-бюрократическая государственная власть опиралась на широкие слои народного крестьянства, коммерческий капитализм был поднадзорным и управляемым со стороны феодальной бюрократии. Но сокращение крестьянства среди всего населения переживающей регламентируемую индустриализацию страны ослабляло возможности феодально-бюрократического абсолютизма противостоять давлению коммерческого олигархического капитала, его стремлению с помощью идеологического либерализма ослабить государственную власть как таковую. В европейских странах, в которых сохранялась феодально-бюрократическая государственная власть, под воздействием революционных потрясений она стала вырождаться в крайние формы феодально-бюрократического абсолютизма, вынужденного заниматься проблемами индустриального развития и, так или иначе, прямо или косвенно, искать поддержки выражающих интересы индустриальных слоёв горожан идеологий и партий.

Другим было положение дел во Франции и США, в которых после буржуазных революций установилась буржуазно-представительная конституционная монархия и конституционная республика соответственно. Французская буржуазно-демократическая революция произошла уже после начала промышленного переворота в Англии. Поэтому на становление французского буржуазно-капиталистического государства, которое совершалось в эпоху индустриализации, оказывала непосредственное влияние борьба двух противоположных интересов получения капиталистической прибыли и соответствующих им форм не монотеистического идеологического насилия, то есть интересов и идеологий, порождённых промышленным производством, с одной стороны, и капиталистической коммерцией  с другой. Собственно, новая форма этнократического общества европейской промышленной цивилизации, осуществляющего общественно-государственную власть посредством представительной демократии и антагонистической борьбы двух самодовлеющих политических интересов, коммерческого и промышленного, как раз во Франции и была признана буржуазно-капиталистической нацией в современном понимании этого слова. А разработки политических учений, обосновывающих проведение самой выгодной для развития промышленного или коммерческого интереса политики, привели к появлению антагонистически непримиримых политических течений, каждое из которых порождало свои партии, развивало свои идеологии, отыскивая своё идеологическое насилие. Партийные организации, защищающие и продвигающие интересы коммерческой спекуляции или промышленных производственных отношений, рациональной политической борьбой и идеологиями стали вытеснять в европейских странах и США церковь от главенствующего влияния на массовое сознание. В новом, рационально-городском образе жизни те партии, которые отражали интересы промышленных производственных отношений в своём идеале национальных общественных отношений, постепенно предстали первым сословием, вытесняющим священников монотеистических церковных организаций и, по сути, занимающим их место,  но сословием особого рода, партийно-политическим.

Партии, которые отстаивали интересы коммерческого капитализма, проповедовали либерализм и невнятную идею гражданского общества, были явно или скрытно связаны с масонством и направляемы им. Либеральное масонство стало первым межгосударственным политическим движением эпохи буржуазного капитализма. Оно появилось тогда, когда городской капитализм был только коммерческим. Его верхушка, благодаря внутренне присущему коммерческому политическому интересу космополитизму и выражающему этот интерес идеологическому либерализму, под влиянием евреев ещё в 18 веке осознала себя единым, общемировым политическим движением. С того времени либеральное масонство столетия вело борьбу за мировое господство коммерческого капитализма, становление мировой исполнительной власти, призванной свергнуть всякую государственную власть и учредить мировое правительство, обслуживающее самые могущественные олигархические кланы планеты. Тайный характер организаций либеральных масонов объяснялся тем, что они опирались на абсолютное меньшинство населения любой страны, только на тех, кто вовлекался в обслуживание коммерческого интереса. По этой причине они вынуждены были скрывать цели своей политики от социальных слоёв, занятых в той или иной производственной деятельности и почти везде составляющих подавляющее большинство населения.

Промышленный же интерес только в разработанной Марксом и Энгельсом концепции классовой борьбы за глобальный пролетарский коммунизм был поднят до уровня мирового интереса, и эта концепция побуждала к созданию мирового политического движения, призванного организовать пролетарские партии во всех странах мира для осуществления глобального политического господства. “Международное товарищество рабочих”  I Интернационал и II Социалистический Интернационал создавались как мировые орденские организации, как новое, антилиберальное масонство для осуществления конкретных задач в данном направлении. Однако ревизия политических целей тред-юнионизма в Великобритании, социалистической партии во Франции и рабочего движения в США, которая происходила во второй половине 19 века, после того, как в этих странах пролетарское народное сознание стало вытесняться в индустриальном производстве мелкобуржуазным рабочим сознанием с двойной этикой и моралью, привела к роспуску I Интернационала. А схожие явления в социал-демократической партии Германии, которая была идейным и организационным ядром II Интернационала, накануне Первой Мировой войны похоронили попытку поднять уже социал-демократический вариант марксизма до уровня мирового политического влияния. Только после того, как В.Ленин превратил русский марксизм в политическое философское мировоззрение и создал большевистскую партию, которая пришла к власти в России и провозгласила мировую пролетарскую революцию, в Советской России зародилось первое глобальное антилиберальное масонство. На такой смысл деятельности Коминтерна, то есть Третьего, Коммунистического Интернационала, прямо указывал В.Ленин. Коммунистическое масонство на практике принялось бороться за мировую диктатуру пролетариата, то есть строить глобальное господство промышленного индустриального интереса. Однако мировое коммунистическое движение повторило судьбу социалистического и социал-демократического Интернационалов. Оно стало распадаться вместе с завершением раскрестьянивания русской деревни и сокращением численности русского народного пролетариата, потерей им своей исторической перспективы существования и вызванного этим углубления кризиса Советского Союза.

Кроме пролетарских и рабочих партий вести борьбу с либерализмом за интересы промышленного и развития оказывались в состоянии лишь мелкобуржуазные националистические организации, которые выступали за собственно городское национальное государство и национальное общество. Но у них так и не появилось ни философского глобального идеала общежития национальных обществ, ни своей масонской глобальной концепции будущего бытия строящего промышленную цивилизацию человечества и разрабатываемой на её основе мировой идеологии.

Национальное государство, которое создавалось мелкобуржуазными националистическими партиями, до сих пор проигрывало все схватки за глобальное господство. Как собственно национально-общественное государство, оно провозглашалось то в одной, то в другой переживающей завершение буржуазной революции стране лишь во время Национальной революции и в обстоятельствах, когда власть захватывали военно-политические силы средних слоёв горожан под лозунгом национального спасения. Не имея глобальной философской стратегии и соответствующей ей мировой организации, объединяющей националистические движения самых промышленно развитых стран, такой режим выражал кровные интересы вовлечённых в промышленные производственные отношения слоёв государствообразующего населения только своей страны. Он утверждал диктатуру промышленного политического интереса ради спасения отечественного производства, не ставя целью создать мировую промышленную цивилизацию, которая только и смогла бы обеспечить ему глобальную политическую поддержку схожих политических сил в других странах. Режим осуществления Национальной революции, который выступал в одиночку, либо в союзе с другими подобными режимами, втягивался в борьбу с глобально организованным либеральным масонством, угрожая кровным интересам всех сторонников глобального коммерческого капитализма. Поэтому либеральное масонство, в конце концов, проводило мобилизацию всех своих глобальных средств и возможности для ведения мировой войны со своим главным политическим противником и добивалось его полного поражения.

Только к началу 21 века складываются обстоятельства, когда могут прийти к власти националистические режимы в целом ряде промышленно развитых капиталистических государств, объединённых транснациональными корпорациями в единый экономический организм, а потому подготовленных к одновременному сползанию в общегосударственные кризисы во время очередной Великой Депрессии мировой рыночной экономики. Государства эти могут оказаться в условиях, когда им всем для преодоления депрессии потребуется мелкобуржуазная диктатура промышленного политического интереса. Однако такая диктатура в промышленно развитых странах станет возможной единственно на основаниях философского политического мировоззрения, которое породит транснациональное политическое движение. Смыслом деятельности нового движения должны будут стать глобальные задачи спасения промышленной цивилизации от господства интересов коммерческого космополитизма, которое порождает экономическую и финансовую, экологическую и демографическую, энергетическую и цивилизационную катастрофу.

Россия, по геополитическому положению являющаяся центральной державой Евразии, должна сыграть в этом решающую роль. Она оказывается как раз в это время накануне завершения буржуазно-демократической революции, политического краха режима диктатуры выразителей коммерческого интереса и начала русской Национальной революции. В обстоятельствах же полного раскрестьянивания русской деревни и отмирания русского народного общества нельзя осуществить политическую задачу национального спасения государствообразующего этноса без самой передовой, научной мировоззренческой философии, отражающей интересы участников промышленных производственных отношений в эпоху развития информационно-технологического производства. А научное философское мировоззрение является объективным, предметно общемировым, то есть оно является основанием для появления мирового идеологического насилия, обосновывающего государственную власть глобальной промышленной цивилизации.

Но городское не монотеистическое общество, которое будет выстраиваться в условиях глобального подавления коммерческого капитализма научным мировоззрением, уже станет иным в сравнении с существующими национальными обществами современного Запада. Оно посредством непрерывного роста влияния науки вырвется из метафизического периода развития промышленной цивилизации и полностью разорвёт связь с пережитками феодально-народного прошлого, монотеистического мировоззрения и идеалистического строя. И первым обществом не идеалистического строя предстоит стать русскому не монотеистическому обществу.





Часть 3. ЧТО ЕСТЬ ОБЩЕСТВО БУДУЩЕГО?




Глава VII. ЭПОХА ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ И РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ



1. Дворянская демократия


Особенности развития России в эпоху индустриализации определились природно-климатическими и географическими условиями существования русского народа, его историей и обусловленными предшествующей историей Преобразованиями Петра Великого.

В Российской империи восемнадцатого века, накануне английской промышленной революции, подавляющее большинство населения по своему общинно-земледельческому укладу жизни не имело запросов в изделиях промышленного производства, которые вызывали бы рыночное развитие такого производства, как было в Англии. Местные нужды в простых орудиях труда вполне удовлетворялись сельскими умельцами, главным образом кузнецами. Военно-бюрократический абсолютизм русского самодержавия был главным заказчиком и потребителем изделий промышленности, а потому посредством чиновничества указывал правила и порядки, по каким должны развиваться промышленное производство и выстраиваться производственные отношения. Царское самодержавие со времён Петра Великого своими представлениями о государственной целесообразности определяло, где должно размещаться то или иное производство, какие на нём должны быть условия собственности и как должен организовываться труд. Наибольшая часть промышленного производства была выведена за пределы рыночных спроса и предложения и развивалась на основе крепостного права, закрепления крестьян за предприятиями. Это превращало крестьян в работных людей, сохраняющих образ жизни и умозрение крестьянских общин. Производственные отношения при этом ограничивались интересами местного предприятия, оставались поселенческими, непосредственно наследующими этническим традициям родоплеменных общественных отношений. Они сохраняли черты деревенского образа жизни, строились на православной этике и морали, что обозначало пределы усложнения их социологизации, превращения в рациональные городские производственные отношения, преодолевающие местническое мировосприятие. Такие производственные отношения препятствовали росту производительности труда, не позволяли создавать взаимосвязанные производства в разных местах страны, изготавливать сложные изделия с высоким городским качеством.

Экономическое развитие в стране, в том числе развитие производства, осуществлялось вследствие управления им со стороны дворянской государственной власти, и самые существенные изменения среди русского народа претерпело сословное умозрение вовлечённого в управление империей русского служилого дворянства. До Преобразований Петра Великого русское дворянство воспитывалось в условиях, когда священники православной церкви воспринимались правящим сословием, оно было частью православного народа, образом жизни и нравами близким и понятным крестьянству. После Преобразований в Москве ещё сохранялись некоторые устои для поддержания традиций именно такого, народно-земледельческого уклада жизни и мировосприятия русского дворянства. Однако в новой столице Санкт-Петербурге положение дел стало иным. Крупный торговый город с сильным влиянием европейских и коммерческих космополитических интересов, он был местом, где государственной властью сосредотачивались налоги, собираемые в огромной империи, что позволяло создавать в нём совершенно иные условия существования. Главной задачей петровских Преобразований было наладить военно-чиновничье управление страной, ибо только так удавалось добиться усиления самодержавной власти и устойчивости государственных отношений. И Пётр Великий заложил в новой столице традиции господства светского образа жизни, безусловного подчинения потерявшей право выступать правящим сословием православной церкви дворянскому военно-управленческому сословию. Это само по себе разрушало народные общественные отношения, подчиняло русский народ имперской феодально-бюрократической власти, делало его бесправным в государственных отношениях.

Со времени Петра Великого рост промышленного производства был признан основой выживания государственной власти, и обеспечение условий для развития промышленных производительных сил являлось первейшей задачей военно-чиновничьих учреждений государственного управления. Стратегически нацеленная на решение данной задачи государственная власть оказывалась вынужденной решительно и при необходимости жестоко преобразовываться в рациональную светскую власть, что разительно отличало Российскую империю от царского самодержавия допетровского века, когда влияние православного священства на принятие решений царской и боярской властью было существенным и постоянно подчёркивалось. Широкий приём в ускоренно создаваемые учреждения управления самодержавной империи наёмных протестантов, главным образом лютеранских немцев их Прибалтики, был вызван потребностью революционного поворота государственной власти к городскому рационализму, к которому собственно русское служилое боярство и дворянство духовно и культурно приспосабливалось лишь при смене поколений.

Лютеранский рационализм прибалтийских немецких подданных сначала оказался более подходящим для укрепления учреждений управления страной в новых обстоятельствах строительства Российской империи, чем православное умозрение русского дворянства. При Анне Ивановне по этой причине поощрялся наплыв лютеранских немцев в столичные учреждения военно-чиновничьей власти, а герцог Бирон и проводимая им политика стали олицетворением их господствующего влияния в стране. В таких обстоятельствах угнетённое положение русского дворянства пробуждало в нём бессознательные традиции родоплеменных общественных отношений, которые отчуждали его от государственной власти, расшатывали эту власть, создавали обстановку неустойчивости государственных отношений. Внутри военно-управленческого сословия стала рождаться неявная вторая власть в виде военной демократии русского служилого дворянства Санкт-Петербурга. Вследствие совершённого этой властью государственного переворота русским гвардейским дворянством на престол была возведена дочь Петра Первого Елизавета, сторонница решительного очищения учреждений управления от немцев. Такой поворот в политике стал возможным потому, что рациональный атеизм, которым проникалось русское служилое дворянство во втором-третьем поколении после петровских Преобразований, а в особенности попадающее на службу в столицу империи, оказывался более пригодным для укрепления государственной власти и самодержавно-бюрократического управления, чем лютеранский рационализм. Из задачи совершенствования управления империей в среде русского столичного дворянства по мере углубления военной демократии, как непременного условия укрепления государственной власти, стала складываться городская светская и атеистическая по духу сословная культура, отрывающаяся от православного мировоззрения и от крестьянского народного умозрения. Возведя на престол Екатерину Вторую, русское столичное дворянство в начале её правления потребовало изъятия церковных земель и перераспределения их среди военно-управленческого сословия, что показывало их отношение к церкви как таковой. Объявление о соответствующем решении в 1764 году окончательно подчинило православную церковь дворянской демократии и сделало светскую дворянскую культуру господствующей, а дворянский атеизм не противоречащим правилам дворянского образа жизни.

Превращение государственной власти во власть русской дворянской демократии завершилось при Екатерине Второй. При ней происходила широкая раздача самодержавной земельной собственности и земель церкви русскому дворянству, земельная собственность дворянства стала наследственной, и выстроилось дворянское политическое самоуправление, от местного уровня до общероссийского. Закрепление за дворянством прав собственности на землю создало предпосылки для принятия законов о дворянских вольностях, согласно которым дворянство получало возможность выбора, служить или заниматься хозяйственной деятельностью, что должно было повернуть их внимание к повышению продуктивности хозяйственного производства, привлечь их к предприимчивому участию в экономическом развитии страны. Таким образом русское дворянство превращалось не только в политически, но и в экономически полностью господствующее в стране сословие с зарождающимися классовыми имущественными интересами. В культуре установление государственной власти дворянской демократии выразилось в быстром повороте отражающего интересы дворянства искусства, дворцового строительства к дворянскому классицизму, источником вдохновения для которого служила мифология и культура Древней Греции классического периода.

Благодаря столь радикальному, действительно революционному изменению дворянского умозрения и становлению государственной власти дворянской демократии, в стране под воздействием ширящихся связей с европейскими государствами возникали и закреплялись новые потребности, которые вызывали развитие потребительского товарного производства. Во второй половине восемнадцатого века в Российской империи наблюдался устойчивый рост товарно-денежных отношений, отчётливо обозначились черты капиталистического развития, в которое включилось дворянство. Значительная часть постоянно возрастающих доходов государственной казны направлялась на военные расходы, на заказы средств ведения почти непрерывных войн. И благодаря дешёвой рабочей силе крепостных работников, собственному сырью дворянская империя к концу царствования Екатерины Второй смогла догнать Англию, а затем вырваться на первое место в мире по выплавке чугуна и экстенсивному производству из него изделий, в основном оружия и строительных материалов для городского строительства, а так же организовала государственные учреждения для всестороннего развития прикладной науки.

Рациональный атеизм укоренился в мировосприятии русского дворянства именно в это время, и он приводил к важным следствиям. Столичное русское дворянство легче поддавалось влиянию французской светской культуры, заражалось веяниями эпохи французского Просвещения, материализмом и либеральными космополитическими настроениями, чем какое-либо иное европейское дворянство, а из столицы оно распространяло своё мировосприятие по всей стране. В его среде появились два идейных течения, обусловленных разными способами получения личных доходов, и эти идейные течения заменили ему православное мировоззрение. К одному течению тяготела часть аристократии и крупной бюрократии, которая непосредственно втягивалась в европейскую торговлю российскими сырьевыми товарами: зерном, лесом, пенькой, смолой, пушниной, рудами и металлами, – и для этих представителей аристократии и бюрократии естественными становились участие в ссудных ростовщических сделках, коммерческие интересы и олигархическое, космополитическое отношение к жизни. Их привлекал французский материалистический либерализм эпохи французского Просвещения. Среднее же и мелкое имущественное дворянство свои доходы получало в основном участием и соучастием в развитии производства, в первую очередь земледельческого. Производство империи держалось на производственных христианско-этических отношениях народной крестьянской среды, и поместное дворянство оставалось связанным своими материальными интересами с народно-патриотическим умозрением крестьянства, было чуждым коммерческому космополитизму. В его среде складывалось своеобразное, атеистическое понимание традиции русского народного патриотизма, истории русского народа и рождались творческие поиски преобразования православной народной культуры в светскую народную культуру. Великая французская революция подтолкнула обострение противоречий коммерческого и производственного интересов по всей Европе, в том числе и в Российской империи, а это вызвало обострение идейной борьбы в среде атеистического русского дворянства.

Превращение либеральных идей и идеалов французского Просвещения в политические идеи и идеалы, вдохновляющие буржуазию Франции на антифеодальную революцию, вызвало едва ли не наибольшее замешательство правящего класса знати именно в Российской империи. Внушив русскому дворянству мнение о своей склонности к учениям французских просветителей и их либеральным воззрениям, Екатерина Вторая так и не смогла выразить ясную позицию самодержавия к происходящему во Франции. Тем временем надежды на то, что это бунт, и он будет подавлен французской королевской властью, не оправдались. События развивались очень быстро и в направлении углубления революции. Попытка австрийского императорского дома вооружённой интервенцией укрепить положение французского короля Людовика XVI привела к его казни и к установлению революционной диктатуры левых якобинцев во главе с Робеспьером. При диктатуре якобинцев стала создаваться новая исполнительная власть Франции, новая армия, которая вскоре доказала способность отразить военную интервенцию. Свержение якобинцев под лозунгами восстановления либеральных свобод совершалось уже теми, кто в обстановке революционного безвластия захватывал собственность церкви и дворянства, делал состояния на торговой спекуляции и безудержном ростовщичестве. Написанная ими на положениях либерализма конституция, конституция режима Директории, стала обоснованием откровенной диктатуры коммерческих спекулянтов, грабителей и воров, взяточников и казнокрадов. Показывая невозможность создать общество социальной справедливости на основаниях либерализма, Директория опорочила либерализм в глазах многих его сторонников в других странах. При режиме Директории войны из способа защиты завоеваний революции превратились в средство обогащения и укрепления власти нуворишей, а потому Директория не стремилась к уступкам ради мира с правящими кругами соседних феодальных государств и буржуазно-капиталистической Великобритании. Следствием было то, что настроения поддержки французской буржуазной революции городскими слоями населения в других странах сменялись там растерянностью или разочарованием. Таково было в главных чертах положение дел в Европе, когда в 1796 году умерла русская императрица Екатерина Вторая и на престол поднялся её сын Павел Первый.

Неудачные войны с революционной Францией подорвали ресурсы и престиж держав Западной и Центральной Европы. И Павел Первый устремился расширять европейское влияние Российской империи, охотно откликнулся вступить в очередную антифранцузскую коалицию. Отличительной чертой его политики было намерение вырваться из свойственной царствованию его матери зависимости самодержавной власти, как от дворянской демократии, так и от либерального космополитизма связанной с торговлей сырьём аристократии, которая потянулась к масонству, к обслуживанию коммерческих интересов Британии и к отрицанию необходимости в сильной государственной власти Российской империи. Этим обуславливались его перетряски в армии и в чиновных учреждениях, авторитарное принятие нового закона о престолонаследовании, отменяющего закон Петра Великого и желание сблизить православие и католицизм ради обоснования права России предстать общеевропейской феодально-бюрократической империей. Избрание его магистром Мальтийского ордена, встреча с папой римским после громких побед России на Средиземном море и в Италии укрепили убеждённость Павла Первого в свой правоте. Его увлекала мысль совершить объединение феодальных государств Европы под покровительством государственной власти единого христианского самодержавного правителя, произвольно подчиняющего интересы русского дворянства такой цели. На этом пути он столкнулся с интересами австрийского императорского дома и правящих кругов Великобритании, которые воспользовались победами русских войск над французскими, чтобы затем действовать в одностороннем порядке против усиления самодержавной России. Неожиданное для Павла Первого предательство союзниками русских войск, которое привело к сдаче части из них общему противнику, стало причиной резкого ухудшения его отношения к правительству Великобритании и к Австрии. В отместку коварству господствующих в них кругов знати он дал согласие на сближение с пришедшим к власти во Франции первым консулом генералом Наполеоном Бонапартом. Такая затратная волюнтаристическая внешняя политика, когда в собственной стране уже десятилетие явно обострялся экономический кризис из-за исчерпания возможностей старых способов феодально-бюрократического управления крепостными производственными отношениями, тревожила дворянство, шла вразрез с правилами дворянской демократии и интересами либерально настроенной аристократии. Память о восстании Пугачёва и судьбе французского дворянства после революции во Франции подталкивала к действиям, и поощряемый послом Британии и масонами заговор близких к царю военных и аристократических кругов закончился убийством Павла Первого.

Его сын Александр Первый был человеком другого склада мышления, – более гибким и скрытным, понимающим дух нового времени. Молодой царь занялся решительным совершенствованием военно-чиновничьего управления дворянского самодержавия, приспосабливая его к последствиям французской революции, которые при консулате Наполеона Бонапарта стали уже очевидно необратимыми. Существенные, призванные усилить правительство и царя изменения исполнительной власти Российской империи сопровождались попытками создать помимо дворянского демократического самоуправления представительную власть, опирающуюся на поддержку более широких слоёв населения, что отразил подготовленный Сперанским проект Государственной Думы, как подобия Земского собора русского народа семнадцатого века. Политические изменения призваны были служить оживлению экономики через поворот к производству товаров потребления и рыночному товарообмену, долженствующему подтолкнуть развитие торгово-промышленного капитализма, как общественной потребности. Именно старые способы регламентирования производственных отношений и пределы возможностей правительства делать заказы на промышленные изделия превратились в препятствие для дальнейшего роста промышленного производства, вынуждали сохранять крепостную привязанность работников к предприятиям, которая после революции во Франции стала олицетворением средневековой отсталости России.

Политическое банкротство режима Директории во Франции привело Александра Первого к выводу, больше не рассматривать либерализм, как серьёзную опасность для царского самодержавия. Проводя либерализацию внешних политических и хозяйственных отношений в соответствии с интересами связанных с британскими торговыми компаниями кругов аристократии и бюрократии, он принимал решения провести либерализацию торговли и внутри России, чтобы превратить Россию в посредницу сухопутной торговли между Европой и Азией. Торговля должна была становиться заказчиком производства, подтолкнуть рост числа частных предприятий с наёмным трудом. Однако в стране не было необходимого потребительского рынка промышленных изделий и культуры городского социально-производственного взаимодействия, торговля способствовала расширению производства только местных ремёсел и хлопчатобумажных товаров на небольших предприятиях. К тому же у русских слабо проявлялась склонность к меркантильному капитализму; спекулятивно-коммерческая прибыль быстро накапливалась в основном у армянских и еврейских купцов и ростовщиков, которые стремились наживаться на посреднических сделках между азиатским Востоком и европейским Западом, не проявляя никакого интереса к промышленному капитализму. Деятельность иноплемённых купцов и ростовщиков подрывала производство в Российской империи и устойчивость власти, и царскому самодержавию пришлось вновь возвращаться к правительственному управлению торговыми отношениями, чего требовало русское купечество и правительственное чиновничество. В конечном итоге неудачи в хозяйственных и торговых реформах стали причиной свёртывания самых значительных внутриполитических реформ.

Отказу от либеральных преобразований в России способствовали и внешние обстоятельства. Становление мировой торговли и господство мировых олигархических торгово-спекулятивных интересов, которое в последние десятилетия 18 века отчётливо проявилось в Европе и в мире в целом, особенно в богатых Великобритании и Нидерландах, где находились центры этих интересов, делало невыгодным, малопривлекательным занятием вложение капиталов в развитие производительных сил для их усложнения и совершенствования. Подчинение интересов производства коммерческим интересам повсюду влекло за собой постепенный износ основных средств производства, хищническое отношение к почве при сельскохозяйственной деятельности и обнищание связанного с производством большинства населения. Это, с одной стороны, будоражило творческие умы участников производственных отношений, заставляло их искать способы повышать производительность труда на производстве за счёт изобретения новых орудий труда и средств производства, что и привело к промышленному перевороту в Англии. Но с другой стороны, господство торгово-спекулятивных интересов поощряло асоциальный индивидуализм, не позволяло усложнять общественные и промышленные производственные отношения, повышать общественную культуру производства ни в одной стране Европы, а только это и могло дать возможность использовать изобретения новых орудий труда и средств производства для всеохватного развития производительных сил внутри конкретных стран.

Наиболее угнетающим стало воздействие коммерческих интересов на производство во Франции, когда там установился режим Директории, то есть режим откровенной диктатуры либерального коммерческого космополитизма. Директория окончательно надорвала экономику страны, возбудила против исполнительной власти режима архетипические инстинкты родоплеменных общественных отношений государствообразующего этноса. Это привело сначала к государственному перевороту, во главе которого оказался генерал Бонапарт, а затем к французской Национальной революции, то есть к решительному выстраиванию новой социально-общественной государственной власти для спасения отечественных промышленных интересов. Политика первого консула, а затем императора Бонапарта была нацелена на создание самых благоприятных условий быстрому наращиванию промышленных капиталов именно во Франции. В такой политике Бонапарту виделось единственное средство преодоления неустойчивости внутренних социально-политических отношений, вызванной возбуждением бессознательных традиций родоплеменных общественных отношений в среде горожан. Осуществляя непрерывное укрепление государственной власти расширением опоры на народное крестьянство, чтобы посредством власти поддерживать рост национального общественного сознания горожан, Наполеон втягивался в наступательные войны, целью которых стало вытеснение торговцев и ростовщиков Великобритании из европейских стран для полного подчинения рынков континентальной Европы интересам французских товаропроизводителей.

К тому времени господствующий класс Великобритании ещё не оправился от последствий поражения в войне со своими североамериканскими колониями. Вследствие резкого сокращения сбыта товаров Англии на самых богатых, европейских рынках их потребления, которые оказались под властью Наполеона, и из-за ухудшения финансового положения дел в буржуазно-капиталистическом королевстве, ухудшались условия жизни и возбуждались традиции родоплеменных общественных отношений у множества англичан. В конечном итоге даже в пронизанной духом меркантилизма Англии политическую победу одержали политические силы, связанные с промышленными капиталистическими интересами. Эти силы принялись укреплять государственную власть ради ускоренного развития промышленного капиталистического производства для военных нужд, насильно использовать накопленные в стране коммерческие капиталы для модернизации и расширения производства на основе достижений промышленного переворота. А во всеохватную борьбу между Францией и Великобританией за политическое и экономическое капиталистическое господство в Европе и в мире в целом поневоле втягивались все остальные европейские страны. Во всех странах Европы происходило возбуждение этнических традиций родоплеменных общественных отношений, которое вело к укреплению государственной власти в каждой из стран, к подчинению интересов торговли интересам военного производства.

В Англии и во Франции в условиях капиталистического рынка труда быстро налаживалось военное производство на основе промышленного переворота и крупных правительственных заказов. Особенно значительным было возрастание производства в Англии, которое за короткий срок превратило её в неоспоримо ведущую промышленную державу мира. Феодально-бюрократические государства Европы с их крепостным правом и регламентирующим производственные отношения абсолютизмом были не в состоянии выдержать гонку производства вооружений, которую навязали им Англия и Франция. Следствием стало утверждение полного превосходства английского флота на морях и в океанах и завоёвание Наполеоном феодально-бюрократических государств западной и центральной континентальной Европы, свержение в ряде из них правящих династий, что повсеместно подрывало прежние основания устойчивости феодальных государственных отношений. Без обращения к бессознательному умозрению, к этническим родоплеменным общественным побуждениям и к народному патриотизму, способному объединить аристократию, среднее и мелкое дворянство и массы крестьянства, нельзя было надеяться бороться с непрерывно растущим могуществом французской империи Наполеона за собственные политические и экономические интересы. Поэтому в Европе повсюду и во всех слоях населения происходил подъём народного общественного самосознания и религиозных настроений, на которых выстраивались народные общественные отношения.

В лютеранских государствах Германии христианское протестантское сознание объединяло крестьянские и городские общины, а так же дворянство в единые народные общественные отношения постольку, поскольку оно обосновывалось рациональной идеалистической философией, примиряющей крестьянское умозрение и городское мировосприятие. Для противодействия разрушающему народные отношения влиянию на горожан французского материализма необходим был такой взлёт философской мысли, который позволил бы подчинить материалистическое мировосприятие идеалистическому, светский атеизм фидеизму. Он и произошёл в протестантской Германии. В трудах Канта, позже Гегеля и ряда их современников теоретический идеализм был поднят на такую высоту, с которой французский материализм эпохи французского Просвещения смотрелся упрощённым, примитивным, терял убедительность для рационального городского мышления. Поэтому всё течение лютеранского переосмысления французского материализма этого времени превратилось в выдающееся явление с самыми серьёзными последствиями для мирового исторического развития. В дворянской культуре северной Германии идеалистическое переосмысление французского материализма лютеранской философией породило немецкий мистический романтизм, который проникал в народное умозрение, стал отличительным признаком лютеранских немцев, их своеобразным духовным иммунитетом против материализма, позволяющим сохранять народно-феодальные общественные отношения в новую эпоху наступления материальных капиталистических интересов, подчинять идеал нации романтическому идеалу народа.

В католических и православных государствах положение дел было иным. Светское дворянство в них стало искать способы создавать собственную, атеистическую народную культуру, возвращающую их в народные общественные отношения без уступок монотеистическому вероучению. В данных государствах во времена наполеоновских войн и после них зарождалось и становилось традицией диалектическое противоборство народного дворянского атеизма и народного крестьянского христианского умозрения. Дворянская народная культура вследствие такого противоборства отрывалась от дворянского классицизма, поневоле становилась сельской, подчиняющей городские интересы сельским интересам, и ради сближения с крестьянским умозрением она переносила евангелические представления об общинной этике и морали в атеистическое мировосприятие, христианской совести в светскую народную культуру. Она отразила процесс постепенного вырождения государственной власти дворянской демократии, её вытеснения более сильной государственной властью народного дворянского самодержавия. Наибольшее развитие диалектическое противоборство дворянского атеизма и крестьянского христианского догматизма получило в Российской империи, что и придало народной культуре, которая создавалась русским дворянством, яркое своеобразие. Под воздействием христианской совестливости в её православном проявлении в народную культуру русского дворянства по мере её становления закрадывалось чувство вины за крепостное право. Вину эту стало питать, углублять понимание, что война с Наполеоном была выиграна только благодаря подъёму духа общенародной борьбы с нашествием его многоязычных армий.

К 1812 году огромная Российская империя осталась единственным государством, которое могло противостоять империи Наполеона. К этому времени две империи поделили всю континентальную Европу на сферы влияния, и начатая Наполеоном война 1812 года стала войной за господство на континенте только одной империи. Она была выиграна феодально-бюрократической Россией потому, что стала для неё народной, отечественной, так как дворянская государственная власть Российской империи стала существенно изменяться, пока не нашла опору в пробуждающихся традициях родоплеменных общественных отношений мещанской и крестьянской среды русского народа. Предпосылки к таким изменениям складывались до начала Отечественной войны. Критическая оценка историком Карамзиным значения Преобразований Петра Великого, которые, по его убеждению, разрушили общественное единство русского народа, породила непрекращающиеся споры между сторонниками и противниками такой точки зрения, тем самым укореняя внимание к этому вопросу в разных слоях населения страны. Следствием подобных споров и растущего со времён Екатерины Второй внимания образованных слоёв дворянства к историческому прошлому государства стало стремление возродить общественное единство русского народа. Оно отразилось в содержании зарождающейся дворянской культуры и в отмене самых чуждых православной этике и морали законов крепостных отношений. Однако пробудившийся во время войн с Наполеоном народный патриотизм солдат, городских мещан и крестьянства, затем оккупация Франции, в которой революциями были уничтожены феодальные отношения как таковые, рождало надежды на полную отмену крепостных отношений и в России. Подобные же настроения витали и в других феодально-бюрократических государствах Европы, возглавленных Россией в борьбе с Наполеоном.

Настроения эти были не всеобщими, их не разделяло большинство поместного дворянства. Два с половиной десятилетия разрушительных войн привели к такому надрыву городского и сельского хозяйства, в первую очередь в феодально-бюрократических государствах европейского континента, что поместное дворянство не видело способов своего выживания при отмене крепостного права. В условиях господства в феодально-бюрократических государствах общинного христианского умозрения крестьянства и упадка товарно-обменных отношений трудно было рассчитывать, что оброк и барщина станут менее выгодными, чем аренда земельных участков у землевладельцев. В России эти проблемы усугублялись православным умозрением общинного крестьянства, чуждого представлениям о городской рыночной конкуренции, в том числе при землепользовании, огромными средними расстояниями между земледельческими селениями и городами, слабым развитием городского хозяйства, сезонным бездорожьем, – а потому необходимостью прямого участия государственной власти в налаживании хозяйственных связей, развитии средств грузоперевозок. Это было причиной высоких налогов и не рыночных способов привлечения к труду, которые мешали развитию товарно-денежных отношений, как необходимой предпосылки поддержки большинством дворянства отмены крепостного права. Чтобы обосновать крепостное право в новых исторических обстоятельствах, царское самодержавие всё шире использовало православное мировоззрение, через него стремилось показать своё общественное единство с народным крестьянством, одновременно укрепляя военно-чиновничьи учреждения управления.

Но после Великой французской революции и начала становления промышленного капитализма в Англии и во Франции крепостное право и народно-феодальное мировоззрение стали в Европе явным пережитком феодального средневековья. Если в Англии металлургическое промышленное производство возрастало, для его развития открывались новые возможности, то в Российской империи основанная на крепостном труде и правительственных заказах горнозаводская промышленность Урала вступила в полосу непреодолимого застоя. В Российской империи оживление наблюдалось как раз там, где крепостной труд заменялся вольнонаёмным. Так было, например, в хлопчатобумажной промышленности, в которой к 1825 году 95% рабочих были именно вольнонаёмными. Падение экономического значения крепостного труда в крестьянской стране, поворот царского самодержавия к православному мировоззрению и неуклонному усилению военно-чиновничьих учреждений управления означали кризис дворянской демократии. Большинство поместного дворянства соглашались на потерю своего политического влияния ради сохранения крепостного права и своих привилегий. Но были те, кто предпочитали сохранить политическое влияние дворянской демократии, светское атеистическое мировосприятие дворянства добровольным отказом от крепостного права, признавая, что ради этого необходимо совершить революционное изменение основ государственной власти.

Последней попыткой спасти светскую дворянскую демократию в России поворотом к народной дворянской демократии без крепостного права было восстание образованных кругов аристократии и дворянства в декабре 1824 года на Сенатской площади. Восстание вдохновлялось опытом успешных дворцовых переворотов дворянской гвардии в предыдущем столетии, отдельными выводами французских мыслителей эпохи французского Просвещения о грядущем не монотеистическом национальном обществе, примерами возникновения французской и английской конституционной монархии и североамериканской республики. Одни участники восстания желали установить в России конституционную монархию Русского государства с сословно-представительным законодательным собранием, другие шли ещё дальше, мечтая о русской дворянской республике. Их политический провал был обусловлен исчезновением единого понимания общих интересов в дворянской среде и означал конец эпохи русской дворянской демократии. После подавления восстания декабристов ответственность за крепостное право, за кризис крепостных отношений в России взяла на себя самодержавная царская власть, вследствие чего она существенно изменялась в последующее правление императора Николая Первого.



2. Народные разночинцы


После Отечественной войны 1812 года, после европейских войн с наполеоновской империей в 1812-1814 годах и после участия русских войск в четырёхлетней оккупации Франции, страны, которая Великой буржуазно-демократической революцией необратимо порвала с феодальным прошлым, многие представители податного сословия в России ожидали отмены крепостного права. Однако большинство поместного дворянства и аристократии требовало сохранения основ крепостничества и привилегий помещиков, так как крепостные крестьяне и привилегии позволяли им выступать господствующим сословием и имущественным классом. Кризис отношений русского дворянства с податным сословием в вопросе о крепостном праве имел важные последствия, в новых исторических обстоятельствах он вызвал в стране кризис дворянской демократии. Ради сохранения основ крепостного права большинство дворянства вынуждено было соглашаться на усиление абсолютизма власти царя за счёт роста численности и произвола чиновно-полицейских учреждений управления. Хотя дворянство оставалось главной опорой царского самодержавия, но для удержания устойчивости государственных отношений этой опоры стало уже недостаточно. Усиливая чиновно-полицейские учреждения управления в интересах поместного дворянства, царская власть одновременно принялась подстраиваться и под рост русского народного самосознания среди податного сословия сельских и городских обывателей, тот рост народного самосознания, который был вызван во время Отечественной войны 1812 года патриотическим возбуждением традиций родоплеменных общественных отношений во всех сословиях великорусского этноса. Поскольку народное самосознание податного сословия произрастало на почве православного мировоззрения, постольку для управления им понадобилось поднимать значение церкви в государственной власти, искать соответствия царской власти библейскому образу и уподобляться ему.

Отражение необходимости для царской власти приспосабливаться к этим новым обстоятельствам проявилось в том, что в последние годы своего правления Александр Первый потянулся к народному православному миросозерцанию, к поиску духовного единения с русским народом на основе средневекового христианского мистицизма, чуждого светскому рационализму дворянства. А слухи, что в Таганроге в 1824 году умер не Александр Первый, кто-то другой, он же был увлечён душой к религиозному отшельничеству, под вымышленным именем скрылся среди простых людей в Сибири, показывали, какое значение к этому времени стала иметь для царской власти поддержка её русскими народными низами. Прежде такого в Российской империи не бывало. При приемнике Александра Первого, его младшем брате Николае Первом, царское самодержавие сделало следующий шаг по пути сближения с народным умозрением. Озабоченное поиском политической устойчивости после подавления восстания дворян декабристов оно уже подчёркивало русский и православный патриотизм царя, и на таком основании выстраивалось новое обоснование имперской феодально-бюрократической государственной власти. Изречению министра просвещения графа Уварова: «Православие, Самодержавие, Народность», – которое объясняло смысл новой политики в области образования, было придано значение краеугольного камня при разработке всей внутренней и внешней политики России. Тем самым государственная власть Российской империи окончательно порывала с традицией зависимости от русской дворянской демократии.

С этого времени обозначилось вытеснение русского дворянства из главенствующего положения в политической борьбе за цели общественного и экономического развития страны новой силой, народными разночинцами. В экономике и политике, в культуре разночинцы выступили идейными посредниками при противоборстве двух совершенно противоположных духовных традиций мировосприятия, которые оказывали влияние на власть: светской традиции атеистического и разработанного Ломоносовым материально-диалектического рационализма русского дворянства, с одной стороны, и православной традиции христианского иррационализма податного сословия – с другой. В поиске обновлённого идеала народных общественных отношений разночинцы отталкивались от евангелической этики и морали, близкой и понятной русскому крестьянству. Но под воздействием традиций городской светской культуры, которые сложились при дворянской демократии, в их среде набирало силу течение разночинской мысли с выраженным стремлением стереть с евангелической этики и морали её христианскую мифологию, с позиции материалистической и диалектической философии обнажить за ней первобытнообщинные этику и мораль «золотого века» истории человечества. Представители этого течения живо подхватили предложенный во Франции социалистический идеал общественных отношений и принялись приспосабливать его к русской действительности.

Уже идейные вожди русских декабристов подвергли серьёзной критике лютеранский идеализм Канта, Гегеля и других великих и выдающихся философов Германии с позиции диалектического философского материализма. То есть с позиции того материализма, который укоренялся в России под влиянием Ломоносова и единственный предлагал дворянству рациональное объяснение необходимости Преобразований Петра Великого, единственный давал русским уверенность в способности России догнать в развитии просвещённую Западную Европу. Склонность к диалектическому материализму развилась у Ломоносова, его последователей и вождей декабристов не на пустом месте. Они отталкивались от исторического опыта изменения мировоззрения русского дворянства, который был накоплен в первой половине предыдущего, восемнадцатого века, когда русскому дворянству пришлось бороться за рычаги управления империей с объединяемыми лютеранским рационализмом немцами Прибалтики. Через переосмысление переживающего на их глазах внушительный подъём философской мысли лютеранского идеализма с позиции отечественного, диалектического философского материализма декабристы и их последователи придали материализму как таковому новое дыхание. Посредством разрабатываемого ради модернизации страны диалектического материализма именно в России преодолевалась ограниченность метафизического французского материализма эпохи французского Просвещения, который подвергся всесторонней наступательной критике философами лютеранского идеализма и терял влияние даже во Франции.

Следствием стало то, что в России были посеяны зёрна особого, русского видения не монотеистического идеала будущего общества. Лучшие политические мыслители разночинцев развивали диалектический философский материализм дворян декабристов и их последователей Огарёва и Герцена. Они превратили диалектический материализм в непременную составляющую идейной политической борьбы в России и, отталкиваясь от его положений, пересмотрели французский метафизический социализм, преобразуя в особый русский диалектический социализм. Французский социализм произрастал из французского метафизического материализма эпохи французского Просвещения, а потому был не способен вести серьёзную идейную борьбу с немецким лютеранским идеализмом Канта, Гегеля и ряда других философов, искал примирения с ним в философии позитивизма. Русский же социализм развивался на основаниях традиций успешной критики лютеранского идеализма с точки зрения русского диалектического материализма и не нуждался в компромиссах с идеализмом. Поэтому с появлением первых системных работ Маркса в середине 19 века его учение нашло в разночинских кругах России гораздо более глубокое понимание, чем это было в самой Германии, что имело огромное значение для дальнейшей судьбы русского народа и мира в целом.

В 40-50-х годах девятнадцатого столетия вся идейная борьба в России была сосредоточена вокруг вопроса о крепостном праве. Среди сторонников отмены крепостнических порядков в это время выделились два течения с непримиримо противоположными взглядами на способы осуществления разрыва с крепостными отношениями. С одной стороны были те, кто предлагали бороться за либеральные реформы, посредством либеральных реформ предотвращать революционный взрыв недовольства народных низов. Они выражали настроения определённых слоёв мещанских и представителей дворянского сословия, чьи интересы определялись коммерческими связями с западной Европой. Либеральные реформы позволили бы им расширять торговлю российскими сырьевыми товарами с наиболее развитыми западноевропейскими государствами, подчинили бы внутреннее производство Российской империи их стремлениям получать самую высокую прибыль на посреднических сделках, в том числе при завозе промышленных изделий из западной Европы. Само появление и существование либеральных реформаторов было обусловлено отсталостью народного общественного бытия и городского социального умозрения государствообразующего этноса России от того общественного бытия и городского социального умозрения, которое складывалось в наиболее развитых государствах западной Европы. Либеральные реформаторы оказывались паразитами отсталости России, они были прямо заинтересованы в сохранении отсталых социальных и промышленных производственных отношений в России, в отчуждении русского народа от не монотеистического идеала общества.

С другой стороны собирались с силами русские революционные демократы, прямые политические наследниками традиций русской дворянской демократии и декабристов. Они хотели изменить существо народных общественных отношений, оторвать их от средневекового православного сознания, чтобы повернуть русский народ к светскому демократическому самоуправлению, добиться социальной справедливости на основе представлений о создании условий для производительного общественного труда, только и позволяющего обеспечить собственное производство продуктов общественного потребления. В их представлениях торговля имела подчинённое, обслуживающее производство значение, не должна была получать спекулятивную посредническую прибыль. Именно революционные демократы выражали архетипические побуждения государствообразующего этноса, то есть русских, стремились оседлать эти побуждения для воплощения своих идеалов обновлённых общественных отношений.

Антагонистическая, непримиримая противоположность либерального реформизма и революционного русского демократизма, которая сложилась в идейной борьбе за отказ от крепостного права, стала с того времени главной отличительно чертой антифеодального политического движения в России. Она оказывала определяющее воздействие на разработку русского видения не монотеистического, в том числе индустриального социалистического общества.

Во второй четверти 19 века экономическое развитие Российской империи всё значительней отставало от экономического развития Англии и Франции. После английского промышленного переворота состояние экономики стало определять мануфактурное и индустриальное заводское производство, основывающееся на городских производственных отношениях, на городской культуре массового социального поведения. Внедрение паровых двигателей в самых разных отраслях хозяйства Англии и Франции, изобретение паровоза и строительство железных дорог многократно повышали производительность труда на промышленном производстве, облегчали переход на рыночный товарообмен в удалённых от морей и рек землях, способствуя подъёму и в них городского хозяйствования и искоренению традиций феодальных порядков. Под воздействием капиталистической индустриализации, как в Англии, так и во Франции ускорялись социально-политические преобразования, происходила урбанизация населения, повышался общий уровень образования, городской и общественной культуры носителей традиций родоплеменных общественных отношений.

После революционных и контрреволюционных потрясений 1848 года отказ от крепостного права в германских государствах и в Австрийской империи позволил им тоже ступить на путь ускоренного индустриального развития, но осуществляемого и направляемого феодально-бюрократической государственной властью. В России же крепостное право делало правящий класс дворян-помещиков не заинтересованным в городских производственных отношениях, препятствовало возникновению крупных индустриальных городов, сохраняло удельно-крепостническую старину. Оно же способствовало тому, что в стране происходило накопление только спекулятивно-коммерческого капитала и главным образом в столице на основе обслуживания торговли с Западной Европой, куда продавалось сырьё и откуда ввозились изделия промышленного производства. Складывающееся господствующее положение спекулятивно-коммерческих интересов в товарообменных отношениях с Западной Европой разлагало коррупцией и взяточничеством, либеральным эгоизмом аристократию и чиновно-полицейскую власть, расшатывало империю изнутри неё самой. Индустриальные заводы в России создавались, но не на основе рыночного спроса и предложения. Чаще всего они строились приезжими европейскими предпринимателями, которые нанимали для самой сложной и ответственной работы иностранцев, имеющих необходимую культуру производственных отношений, а в самой России использовали дешёвоё сырьё и низкооплачиваемую рабочую силу городского плебса. Однако именно царское самодержавие оставалось главным заказчиком индустриальных изделий и определяло направление развития предприятий регламентацией того, что было необходимо для самой царской власти. Собирая налоги с крестьянского населения огромной империи и пошлины с торговли, самодержавная власть русских царей смогла делать отдельные значительные заказы, которые позволяли начать промышленный переворот и в России. Так, для налаживания железнодорожных перевозок при непосредственном участии царя Николая Первого и под его надзором закладывалось собственное производство паровозов, пассажирских и грузовых вагонов, а построенная в 1851 году между Москвой и Санкт-Петербургом железная дорога одно время была самой протяжённой в мире. Но строились железные дороги без учёта рыночной целесообразности, мало заинтересованными в них крепостными крестьянами и при разнузданном воровстве всевозможных правительственных чиновников. Поэтому они, как и другие подобные примеры, не изменяли лица страны, оставались затратным и исключительным явлением.

В предшествующем восемнадцатом столетии действенный надзор за чиновниками осуществляла дворянская демократия, и именно служилое дворянство задавало направление регламентации хозяйственной жизни в интересах всего военно-управленческого сословия. Но при Николае Первом произошло устойчивое разделение русского дворянства на служилое и не служилое, живущее с поместий, а многочисленное чиновничество и полиция заменили дворянскую демократию, превратились в главную опору самодержавия, в среду, в которой часть служилого дворянства сама проникалась нравами, чуждыми представлениям о сословных чести и долге, об общественной этике и морали. Под влиянием светского атеизма дворянства имперское чиновничество отрывалось от народного христианского мировоззрения, но, отринув сдерживающее индивидуализм христианское мировоззрение, не имея родоплеменных и сословных правил поведения, оно в большинстве отдавалось настроениям либерального цинизма и разнузданного эгоизма. Тому же способствовало и лицемерие царской власти. С одной стороны, она всячески заигрывала с русским народным патриотизмом, а с другой стороны, не доверяла русским народным настроениям крепостного крестьянства, дворянства и разночинцев, с помощью имперского чиновно-бюрократического и полицейского произвола и привлечения на службу иностранцев ставила себя над этими настроениями как надобщественная власть. Характерным было замечание Николая Первого своему сыну: «Русские служат своему отечеству. А немцы – нам, Романовым». Следствием такого положения дел было то, что из-за возбуждения бессознательного умозрения в среде русских дворян, а затем и разночинцев набирали влияние революционно-демократические идеи с тем смыслом, что царское самодержавие является чужеродным, крайне враждебным русскому народу, паразитирует на нём, а потому заслуживает революционного свержения. Эти идеи отталкивались от традиций родоплеменных общественных отношений и представлений, а потому были неискоренимыми и неуклонно усиливались, укоренялись во всех слоях русского населения.

Не подотчётные русским сословиям и общественно-политическим силам чиновники расшатывали государственную власть. Взяточничество, воровство и кумовство сделали чиновно-полицейское регламентирующее управление Российской империей при Николае Первом крайне слабым, не действенным и чрезмерно дорогостоящим. Уже с 40-х годов Российская империя начала терять свои позиции в мире, вытесняться Францией и Великобританией из важнейших областей влияния в Европе и Восточном Средиземноморье. Вызванная этим Крымская война 1853-1856 годов показала, что чиновничья власть царского самодержавия даже в тревожных обстоятельствах накануне войны с трудом воспринимала новшества в производстве и управлении, оказалась неспособной правильно оценивать обстановку и осуществлять военное перевооружение армии и флота, налаживать организацию их снабжения на новых, обусловленных индустриализацией основаниях.

Поражение в Крымской войне, которое с эпохи Петра Великого впервые пошатнуло положение Российской империи, как великой державы, породило опасность необратимого упадка империи. Оснащённость современным вооружением, организация снабжения и связи в самой России в целом не выдерживали никакого сравнения с тем, что имело место у Англии и Франции, то есть у главного и стратегического противника, который показал способность вести войну даже в русском Крыму, вдали от своей территории. Вырваться из гибельных объятий чиновничьего произвола Российская империя могла только переводом части производственной экономики на рыночные отношения и капиталистическое развитие, чего нельзя было добиться без отмены крепостного права. Крепостническая государственная власть больше не в состоянии была поддерживать имперские государственные отношения в стране. Но направление начатых самодержавием при Александре Втором изменений государственной власти задалось недовольством русского крестьянства, которое повсеместно нарастало и грозило стать неуправляемым. Возбуждаемое традициями родоплеменных общественных отношений крепостное русское крестьянство объединялось мечтами о возрождении народного государства без крепостного права, и его стремление добиться своих мечтаний было настолько серьёзным, что напоминало вызревание новой крестьянской смуты. Для перерастания недовольства в революцию не хватало только понятного крестьянскому умозрению идеологического руководства. В пору Великой Смуты на стыке 16 и 17 веков такое руководство взяла на себя православная церковь. Однако в обстоятельствах промышленного переворота и наступления индустриальных городских интересов в середине 19 века церковь превращалась в исторически реакционную силу, которая не могла отразить новое городское бытиё в православном сознании, предложить осовремененный идеал народных общественных отношений. Революционная ситуация показывала, что Россия созрела для русской идеологической Реформации народного православия, но некому было провозгласить и возглавить такую Реформацию. Поэтому революционная ситуация вылилась в местные восстания и бунты, которые заставили Александра II начать политические реформы сверху, как того хотели либеральные реформаторы. Либеральные реформаторы и оказали ему главную политическую поддержку.

Сначала была проведена крестьянская реформа 1861 года, по которой освобождение получили 22, 5 миллиона помещичьих крестьян. Но одной этой реформы было мало. Требовались решительные изменения общественных отношений и превращение их в отношения рациональные и городские политические, которые бы раскрепостили личную предприимчивость всех, кто был на неё способен от природы, и породили бы слой русских городских предпринимателей. Поэтому за крестьянской реформой последовали земская реформа и городские реформы, которые приспосабливали самодержавную феодальную государственную власть к городским рыночным отношениям, к обеспечивающим такие отношения экономическим и политическим свободам. Земская реформа давала возможность крестьянам выбирать своих представителей в местное земское самоуправление, что позволяло возрождать земские народно-общественные отношения при сохранении надобщественной имперской государственной власти. Однако крестьянство не было удовлетворено. Храня в сказках и преданиях память о допетровском прошлом, оно мечтало о восстановлении земского соборного представительства и народно-общественного договора с самодержавной царской властью, подобного тому, который сложился после Народной революции в 17 веке. Так оно надеялось разрешить острые противоречия в вопросе о земельной собственности, наибольшая часть которой осталась у поместного дворянства, и в вопросе о выплатах дворянству огромных денежных возмещений за своё освобождение от крепостной зависимости. Поэтому среди крестьянства не утихало возбуждение традиций родоплеменных общественных отношений. Это привлекало к нему внимание всех сторонников идейно-политической борьбы с надобщественной сущностью имперского самодержавия и стало причиной того, что первое русское партийно-политическое движение возникало, как народническое движение, как движение народников.

В России отмена крепостного права осуществилась не снизу, не вследствие революционных потрясений, а военно-бюрократической самодержавной властью сверху. То есть отмена крепостного права была вызвана необходимостью спасения феодально-бюрократической государственной власти, и самодержавие нашло в себе решимость пойти на коренные реформы, используя силу военно-бюрократической опоры царя для подавления очевидного имущественного, классового недовольства большинства помещичьего дворянства. Но именно потому, что крепостное право в Российской империи было отменено сверху, вопреки интересам большинства помещиков и при их сопротивлении, пережитки крепостнического феодализма оставались очень глубокими. Господствующий класс собственников оставался, главным образом, дворянским землевладельческим классом, и, как таковой, он навязывал свои интересы государственной власти и городской экономической и духовной культуре. Из-за его земледельческих интересов и православного мировоззрения крестьянства пореформенное развитие экономики России пошло не столько в направлении становления городского и арендаторского рыночного хозяйства, которое усиливало бы политическое давление на власть со стороны рыночных производителей, помогало бы избавляться от пережитков крепостничества, сколько в направлении общинного сельскохозяйственного освоения целинных земель. Иначе говоря, оно пошло вширь, по пути продолжения экстенсивного хозяйствования, а не вглубь, за счёт повышения интенсивного производства на основе роста городской культуры производственных отношений и перенесения её в земледелие. Капитализм в пореформенной России складывался поэтому, в своих существенных чертах, как посреднический спекулятивно-торговый капитализм, отвечающий интересам либеральных реформаторов.

Сам характер западноевропейской капиталистической экономики, которая с начала 60-х годов и до приблизительно 73-го года переживала конъюнктурное процветание и остро нуждалась в сырье, способствовал именно такому развитию экономики Российской империи. Подъём рыночного капиталистического производства промышленных товаров в Англии и Франции, бурная индустриализация в условиях государственного капитализма в Германии, Италии и отчасти Австрийской империи обеспечивали высокий спрос и высокие цены на российское сырьё и продовольствие. И поворот российского самодержавия к либеральной политике, сущностью которой было намерение не столько заказывать индустриальные изделия внутри страны, сколько покупать уже готовые изделия более высокого качества и по более выгодной цене у европейских предприятий, резко затормозил промышленный переворот и индустриализацию в самой Российской империи. Индустриальное производство в России стало рискованным, малоприбыльным и малопривлекательным для предпринимателей, – чему способствовало то обстоятельство, что подавляющее большинство крестьян, после отмены крепостного права вытесняемых обезземеливанием из центральных областей страны, устремлялись не в города на рынок труда, а на целинные земли юга и юго-востока империи. Благодаря конъюнктурно удачным закупочным ценам на сельскохозяйственные товары крестьяне переселенцы быстро налаживали земледельческое производство, осваивались, обживались и обустраивались, сохраняя привычный для себя общинный образ жизни. Небольшой приток крестьян на рынок труда в местные города и в столицы привлекался в первую очередь на мануфактурные предприятия лёгкой и пищевой промышленности, где не требовалось высокой городской культуры социальных отношений, а труд был малоквалифицированным. Только эти отрасли городского производства переживали значительный подъём, так как они не требовали больших капиталовложений и лучше знали и удовлетворяли спрос местных рынков на свои товары, чем европейские производители.

Не удивительно, что городское население Российской империи после реформ стало расти медленнее, чем при Николае Первом, а из-за высокой рождаемости среди крестьянства оно оказывалось относительно незначительным. Страна оставалась крестьянской, в ней господствовало народное православное умозрение, чуждое городскому рационализму. Отмена крепостного права сверху создала условия для первоначального накопления значительных частных капиталов только узким слоем коммерческих спекулянтов и ростовщиков. Их покровителями были представители аристократии и крупного государственного чиновничества, которые соучаствовали в финансовых сделках при торговле российским сырьём, а потому поддерживали либеральные реформы. Менее же всего от либеральных реформ в экономике выиграли производители, в том числе крестьяне, которые являлись подавляющим большинством среди русского населения страны. При рыночных товарно-денежных отношениях рациональная эксплуатация крестьян со стороны перекупщиков горожан дополнила их эксплуатацию со стороны помещиков и правительства, которые надели на бывшее крепостное крестьянство ярмо долгов по выплатам за освобождение от крепостной зависимости. Это взращивало недоверие мелкого товарного производителя к либеральным воззрениям и торговцам, углубляло противоречия между городом и деревней, превращая их в новые противоречия между традициями родоплеменными общественных отношений русского этноса и имперской государственной властью, которая встала на сторону не только помещиков, но и коммерческих спекулянтов.

Недовольство производителей, а в особенности самых уязвимых при рыночном товарно-денежном обмене, то есть мелких производителей, господством спекулятивно-коммерческого капитализма сливалось с недовольством полицейско-чиновничьим самодержавием, усиливая направленные против самодержавия революционно-демократические настроения разночинцев. В 60-е годы в России обозначился поиск нового, пореформенного идеала общества социальной справедливости, и в русских городах стали появляться ячейки разночинцев, которые пытались превратить настроения недовольства мелких производителей в массовые общественно-политические движения ради коренного изменения государственной власти. Членов таких ячеек объединяли цели революционной борьбы за установление господства общественной власти, чтобы посредством неё защищать интересы производителей. А в основе их идеалов будущего национального общества был социалистический идеал, к которому пришли главные идеологи революционной борьбы с крепостным правом: Герцен, Белинский, Добролюбов и другие. Русский социалистический идеал в их трудах отталкивался от французского идеала социализма. Однако в самой Франции социалистический идеал общества зародился, как городской идеал, связанный с городскими промышленными производственными отношениями, и для использования в политической борьбе перерабатывался мелкобуржуазными идеологами. В России же социальная среда участников городских производственных отношений была незначительной относительно остального населения, не приобрела самостоятельных представлений о своих особых интересах. Чтобы получить поддержку со стороны крестьянства, наиболее явно проявляющего направленное против чиновно-полицейской государственной власти возбуждение традиций родоплеменных отношений, общественно-политические организации, возникающие для борьбы за интересы производителя, должны были превращать социалистический идеал общества в народный земледельческий идеал и в той или иной мере отказываться от непонятной общинному крестьянству демократии. Поэтому в 60-х годах девятнадцатого века набирало влияние русское политическое видение социализма, как народного социализма, выстраиваемого на крестьянских общинных отношениях. Наибольшее развитие оно получило в движении революционеров народников, которое заложило традиции разработки русских партийно-политических идеологий.

Революционный демократизм народников сложился вследствие городских традиций светского атеистического демократизма русского дворянства. Получив в условиях воспитания в крупных городах и при поездках в Европу представления о социалистическом идеале не монотеистического общества, разночинцы народники предприняли «хождение в народ», чтобы привить этот современный им общественный идеал крестьянской среде народа, посредством него вдохновить народ на борьбу за общественную демократию. Принять свойственное крестьянству народное православное мировосприятие они не могли, считали такое мировосприятие отсталым, и они увидели свой высший долг в том, чтобы просветить русское крестьянство, вырвать его из православного видения мира. Крестьянство же не воспринимало подобного отношения к себе. Его народное умозрение, народное бытиё определялось православным сознанием, используемым церковью для воздействия на религиозные инстинкты бессознательного общинного, стайного поведения, чтобы подчинять эти инстинкты идее выстраивания из местных земледельческих общин единого русского народа. Отношения народников и крестьянства напоминали разговор глухого с немым. Преодолеть это противоречие можно было только одним путём. Надо было осуществить социалистическую Реформацию православного мировоззрения, заменить его другим философским мировоззрением, которое объединило бы русских горожан и земледельцев единым идеалом общественных отношений.

Хождение в народ побуждало к разработке теорий, которые постепенно закладывали основание строительству реформационного философского мировоззрения. Самой крупной общественно-политической организацией 60-х годов стала революционная организация народников «Земля и воля». В ней налаживалась теоретическая работа по превращению идей революции и социализма в политические идеи. Однако когда к середине 70-х начал углубляться кризис мировой капиталистической экономики, который вызвал существенное падение спроса в Западной Европе на российское сырьё, в обстоятельствах роста недовольства в стране ухудшением уровня жизни и подъёма революционных настроений «Земля и воля» стала преобразовываться в конспиративную организацию. Причиной тому было разочарование в надеждах организовать крестьянство для политической борьбы посредством «хождения в народ» и пропаганды идеалов народного социализма, основанной на представлениях о «коммунистических инстинктах» крестьянских общин. Среди членов организации набирали влияние разработчики русских теорий «героев и толпы», которые призывали перейти от бесполезной пропаганды к героическим действиям, к террористическим поступкам против приспешников самодержавия, чтобы стать примерами для народной толпы, повлечь её своими действиями к народной революции. И уже герои, согласно таким теориям, должны были навязать толпе непонятный ей идеал народного социализма. Для осуществления же героических действий, для революционного террора понадобилась не столько общественно-политическая, сколько конспиративная организация.

Не все члены «Земли и воли» были согласны с теориями «героев и толпы». Эти теории основывались на субъективном методе в социологии, на понимании исторического развития, как следствия деятельности выдающихся личностей. Поскольку появление выдающихся личностей предполагалось случайным событием, постольку субъективный метод в социологии подразумевал, что в природе случайность господствует над необходимостью. Но такая философия отрицала диалектику и материалистическое естественнонаучное познание, закономерность происходящего в природе. Поэтому те члены «Земли и воли», кто были воспитаны в приверженности русскому диалектическому материализму, приходили к выводу, что движение народников зашло в тупик. Они предлагали вернуться к европейскому пониманию идеала социализма, как городскому идеалу промышленного производительного общества социальной справедливости, но пересмотренному с точки зрения русского диалектического материализма. Острые разногласия сторонников двух разных подходов к пересмотру стратегии и тактики дальнейшей борьбы привели к тому, что на съезде в Воронеже в 1879 году произошёл раскол, «Земля и воля» распалась на две организации. В «Народной воле» объединились все, кто уверовал в необходимость перейти к героическим действиям, к террористическим способам ведения борьбы с военно-бюрократическим самодержавием. А их идейные противники образовали небольшую организацию «Чёрный передел», вождём которой стал Г.Плеханов. Пересматривая свои взгляды с точки зрения диалектического материализма, члены «Чёрного передела» увлеклись учением Маркса о научном социализме и стали его самыми горячими сторонниками. Именно они увлекли русских социалистов марксизмом и индустриальным коммунизмом.



3. Народная империя


К 80-м годам 19 века в пореформенной России из-за расширения торговли с индустриальными странами Западной Европы завершился промышленный переворот. Широкое внедрение паровых двигателей вызывало потребность в разработке месторождений угля и нефти, и там, где были обнаружены большие запасы углеводородного топлива для внутренних нужд и для продажи в Западную Европу, возникли новые промышленные регионы – Юг, Донбасс и Баку. Однако в России к этому времени вся рыночная экономика оказалась зависимой от выделившихся стремлением к непрерывному спекулятивному обогащению семей олигархов, от связанных с торговыми сделками аристократов и крупных правительственных чиновников. У них были накоплены основные торговые и банковские ростовщические капиталы, и всеохватное господство их спекулятивных коммерческих интересов не позволяло перейти к развитию отечественного индустриального капитализма. К тому времени Британия, Голландия, Франция и США завершали создание мирового рынка сбыта для своего капиталистического товарного производства. Свои индустриальные и коммерческие капиталистические интересы они продвигали либо силой, захватывая колонии по всему миру, либо посредством либерального мировоззрения и выразителей коммерческих интересов в других государствах.

Полтора столетия Российская империя наращивала могущество в Евразии, становясь одной из ключевых держав в мировых делах. Объяснялось это сплочённостью правящего класса аристократии и дворянства вокруг православной имперской идеи, которую, казалось, ничто не могло уничтожить. Однако за эти два века в Великобритании на основе развития рыночного капитализма сложился олигархический центр управления морской мировой торговлей. Свои интересы на всех континентах лондонские олигархи отстаивали и продвигали с помощью либерального мировоззрения, обслуживаемого, в том числе и масонством. В каждой стране были торговцы и ростовщики заимодавцы, которые хотели любыми способами получать наибольшую спекулятивную прибыль. Их объединяло стремление убрать всевозможные, в первую очередь обусловленные собственными интересами государственной власти, препятствия перемещению товаров и капиталов. Они втягивались в разнообразные прямые или посреднические сделки с крупнейшими торговыми и финансовыми капиталистическими компаниями, которые находились в Лондоне, и таким образом объединялись с ними на основаниях общих интересов получения наибольшей коммерческой прибыли. Вольно или невольно они превращались в мировую агентуру богатейших олигархических кланов Англии.

Идея создания либерального мирового рынка товарообмена преобразовывала торговцев и ростовщиков, а так же получающих основные доходы от соучастия в торговых сделках знать и чиновников в политические силы, которые начинали в каждой стране вести борьбу за власть или, по крайней мере, за определяющее влияние на власть. А центры средоточия мировых коммерческих и ростовщических интересов становились центрами управления либеральными политическими силами во всех странах, помогали им продвигаться к власти, чтобы в конечном итоге возник мировой правящий класс сторонников коммерческого капитализма. Масонство оказалось одной из наиболее действенных организаций по созданию такого управления. Огромное воздействие на мировые дела, которое оказывали с девятнадцатого столетия олигархические кланы в Лондоне, скрытный образ жизни их представителей, закулисная деятельность обслуживающего их масонства стали причиной появления представлений о тайном мировом Правительстве, более властном, чем правительство любого государства.

После отмены в Российской империи крепостного права и проведения либеральных реформ часть правящей аристократии и крупного чиновничества втягивалась в мировую торговлю российским сырьём, а потому постепенно разлагалась либеральным мировоззрением. Ради увеличения своих капиталистических доходов либерально настроенные представители власть предержащих зачастую вступали в масонские организации и превращались в агентуру мировых олигархических компаний Лондона. Они уже были не способными убеждённо служить субконтинентальной царской империи, в их среде исчезало видение самостоятельной политики государства в эпоху всемирного наступления коммерческого капитализма и идеологического либерализма.

Пореформенный коммерческий капитализм при Александре Втором превращал страну в сырьевой придаток промышленных государств западной Европы. Состояние экономики в стране определялось в основном волнообразной конъюнктурой мирового спроса на товары индустриального капиталистического производства в главных мировых капиталистических державах второй половины девятнадцатого века – в Англии и Франции.

Перепроизводство индустриальных товаров в капиталистических державах, которое наблюдалось с 1873 года, явилось причиной неуклонного ухудшения состояния дел в мировой экономике, в том числе сокращения спроса на российское сырьё. Со второй половины семидесятых годов девятнадцатого века непрерывно падали доходы и уровень жизни у миллионов мелких и средних производителей России, что создавало благодатную среду для возбуждения традиций родоплеменных общественных отношений русского, и не только русского, крестьянства и подъёма революционных настроений среди горожан. На волне этих настроений очередное, совершённое в марте 1881 года, покушение на императора Александра Второго оборвало его жизнь, что убрало обусловленные его ключевым положением у власти субъективные препятствия для назревших коренных изменений во внутренней и внешней политике.

Правительство Александра III для спасения самодержавия принялось укреплять государственную власть, изменяя её в направлении защиты интересов связанных с производством слоёв населения империи. Чтобы вести борьбу с господством спекулятивных интересов, царское правительство усиливало военно-бюрократическое управление экономическими и социально-политическими отношениями, приступило к пересмотру и свёртыванию либеральных реформ. Поиск идеологического обоснования, которое понадобилось для проведения политики укрепления государственной власти и наступления на либеральные реформы, приводил царское самодержавие к церковному православию и русскому народному патриотизму.

Ещё с 60-х годов в пореформенной империи начался мощный подъём русской разночинской культуры. Разночинцы находились под влиянием достижений западноевропейского городского просвещения и городской культуры русского дворянства, но старались восстановить духовную и образную связь с русской земледельческой народной культурой 17 века. Они повторяли путь, каким прошло русское дворянство после Преобразований Петра Великого, но придали гораздо больший размах творческой переработке православной народной культуры в городскую светскую культуру. В 70-х годах после десятилетий нигилизма неуклонно рос интерес разночинцев к русской истории, ширилась критика Преобразований Петра Великого в том направлении, которое задал Карамзин, а именно, царю Петру ставилось в вину разрушение русского народно-общественного сознания, разъединение народных сословий, уничтожение между ними духовного взаимопонимания. Однако при этом вставал вопрос: как относиться к империи, созданной именно деятельностью Петра Великого, выделением им русского служилого дворянства из среды народных отношений? Нарастающее диалектическое противоборство народной идеи и вступающей в полосу упадка военно-бюрократической надобщественной имперской власти в России 19 века привело к тому, что усиливались разночинские настроения преобразования Российской империи в русскую народную империю. Александр Третий сделал именно эти настроения главной опорой своей политики. Даже своим внешним видом он старался походить на русских царей 17 века, но одновременно не отказывался от имперских завоеваний и цезарианского титула.

Капиталистическая экономика Англии, а за ней и вся созданная данной страной при деятельном соучастии Франции, Голландии и США мировая рыночная экономика после затяжного спада погружалась в 80-х годах в трясину глубокой депрессии. В таких условиях царская власть Российской империи устремилась вырвать страну из паутины зависимости от мирового рынка, сокращала внешнюю торговлю при всяческом поощрении внутренней торговли и восстанавливала управление производством страны на основе правительственных заказов, исключающих конкуренцию. Если при Александре Втором господство коммерческого капитализма подталкивало к расширению границ империи, главным образом в Средней Азии, где климат позволял начать выращивание хлопка, цены на который в Европе были очень высокими. То при Александре Третьем развитие России пошло «вглубь», к существенному увеличению городского производства, к совершенствованию городских производственных и необходимых для этого социально-общественных отношений. Благодаря целенаправленным шагам военно-бюрократической государственной власти в стране начал осуществляться поворот к ускоренной индустриализации и становлению русского индустриального социально-политического мировосприятия.

Самодержавием планировалось и направлялось не только развитие производства, но и обеспечение его необходимой рабочей силой, инженерами и учёными. Для осуществления индустриализации надо было заставить часть крестьян перебираться в города, чтобы там возникал избыток наёмного пролетариата, и делать это, не считаясь с настроениями самого крестьянства. Поэтому упор в развитии земледелия был сделан на поддержку хозяйствующих помещиков и зажиточных крестьян, и в их интересах изменялось уездное и губернское самоуправление, был принят закон о найме сельскохозяйственных рабочих. В целинных же областях стало поддерживаться развитие товарного сельского хозяйства, призванного создать препятствия переселению в них беднейшего крестьянства. А чтобы повысить культуру земледельческого и городского производства, облегчить крестьянам принятие решения о переезде в города, расширялась сеть церковно-приходских школ.

Русская индустриализация началась, как планируемая и направляемая военно-чиновничьей государственной властью, которая возникла и сложилась при земледельческом феодализме, а потому искала соответствующие способы налаживания управления экономическим и необходимым социальным развитием страны. Упорядочение городских и сельских производственных отношений, их социологизация совершались ею на основе восстановления русских народно-общественных отношений, сословных в своей сущности, и отмена либеральных норм права сопровождалась принятием сословных норм права, приспосабливаемых к новым условиям существования России. Восстанавливались сословные начальные и средние школы, поднималось значение сословия православных священников, а по закону от 1890 года вводились сословные курии для избирателей местного самоуправления. Иначе говоря, индустриализация в Российской империи проводилась военно-чиновничьей государственной властью на основе использования русских народно-земледельческих общественно-производственных отношений. Это имело огромное значение для всей последующей истории страны, так как подготавливало социально-политические условия для Реформации русского православного мировоззрения в соответствии с целями индустриализации государства самим государством. Одновременно шло политическое наступление на представителей коммерческого интереса, которое отчётливо выразилось в реформе избирательных прав от 1892 года, когда из состава городских избирателей исключались купеческие приказчики и мелкие торговцы. Ещё в 1884 году была упразднена университетская автономия, которая позволяла вести в университетах либеральную пропаганду, а с начала девяностых годов усиливался административный надзор за городским самоуправлением.

В России не рыночные интересы создавали производ