BzBook.ru

Модернизация от отчаяния

Мы проскочили окно в модернизацию и ждем новое

«На мой взгляд, грузинская война и мировой кризис резко понизили вероятность модернизации».

Есть ли у России шансы на модернизацию? Да, есть, но очень невысокие, надо сказать. Почему я этим стал заниматься? Потому что считаю, что на эти шансы можно и нужно воздействовать. Сегодня я расскажу, чем именно определяются шансы и есть ли факторы, которые мы можем считать факторами вероятности модернизации. Также я скажу, как это связано с центральной, на мой взгляд, проблемой — со спросом на модернизацию. И в третьем разделе я хотел бы сказать, что можно сделать для повышения этого спроса. Потому что я полагаю, что модернизация в России еще не началась.

Итак, шанс. Говоря другим языком, это вероятность. И в этом вопросе я расхожусь с вашим уважаемым и известным в стране губернатором [Пермского края Олегом Чиркуновым]. Канонических определений модернизации нет и быть не может. Я полагаю, что это очень подвижная дефиниция. С тех пор, как возникли достаточно плотные межхозяйственные отношения, и военная, политическая, экономическая, геополитическая конкуренция стала приводить к тому, что возникла реальная угроза маргинализации страны. Такая страна постоянно вынуждена искать современный конкурентоспособный способ жить так, чтобы избежать маргинализации. И если однажды решить вопрос с модернизацией, совершенно точно, что он не будет решен навсегда.

Я хочу напомнить мое суждение, высказанное 2,5 года назад, — о том, что Россия проскочила развилку, связанную с возможностью модернизации. Оно строилось на отсутствии факторов, которые влияют на вероятность этого процесса. Мы, современные российские экономисты, еще в 2007 году занимались этим вопросом. Тогда мы тоже не считали, что у нее преимущественные шансы, в мае 2007 года мы оценивали шансы на модернизацию примерно в 10 процентов, в апреле 2008-го оценивали уже существенно выше — в 20 процентов. Но дело в том, что осенью 2008 года мы разошлись в оценках того, какова вероятность модернизации. На мой взгляд, грузинская война и мировой кризис резко понизили вероятность модернизации. Да, мы проскочили это «окно в модернизацию», но это не означает, что не будет другого, нового «окна». Притом что сейчас этот шанс по-прежнему низкий, ниже 20 процентов. Кстати, это не такой уж и низкий процент, учитывая, что соперничают всегда несколько вариантов развития. И сегодня мы подходим к новому окну возможностей. Я сейчас попробую обосновать, с чем это связано.

Цены на нефть высокие — шансы на модернизацию низкие

«Наверное, Владимир Сорокин прав, что в случае отсутствия модернизации через страну пройдет 15-полосная трасса для фур из Китая в Европу и обратно и страна будет жить вокруг этой трассы».


Главный фактор, который очень любят все экономисты, это мировая конъюнктура, проще говоря, цены на нефть. Цены на нефть высокие — шансы на модернизацию низкие. В этом смысле, сейчас шансы на модернизацию средненькие, потому что пока цены 100 долларов за баррель, вряд ли они будут 140 долларов, поэтому на особо роскошную жизнь нам не приходится рассчитывать.

Хочу заметить, что внешнему фактору всегда очень большое значение придавали Егор Гайдар и его коллеги. Могу сказать, что Гайдар оказался, несомненно, прав в одном: он предсказывал, что мировой кризис Россию затронет сильнее, чем другие страны, мы же так не считали. Также он полагал, что внешний шок столкнет Россию с инерционного развития, мы же полагали, что этого не произойдет. И мы оказались, к сожалению, правы. Толчок оказался тяжелым, но недостаточно веским, чтобы страна получила импульс к развитию.

При этом, надо заметить, внешний шок всегда очень важен для многих вариантов модернизации. Многие страны модернизировались при помощи внешнего шока. С некоторой положительной эмоцией вспоминается страшная разрушительная Вторая мировая война. Именно при наличии внешнего шока большие страны, с многочисленным населением, переживают такой уровень консолидации и взаимного доверия, который потом долго помнится, но редко достигается. Внешние шоки иногда переплавляются в довольно серьезную энергию. Лучше всего это парадоксально сформулировал Михаил Жванецкий, который говорил про людей, которые «в драке не помогут, в войне победят». Но я бы сказал, что газонефтяной конъюнктуры не видно вблизи серьезного шока, газонефтяные технологии вряд ли перевернут окружающее действие. Как и угроза китаизации, вполне реальная, кстати. Наверное, Владимир Сорокин прав, что в случае отсутствия модернизации через страну пройдет 15-полосная трасса для фур из Китая в Европу и обратно и страна будет жить вокруг этой трассы.

Теперь о внутренних факторах. Здесь можно отслеживать и экономическую цикличность, и политическую. Я предупреждал, что в фазе открытого кризиса модернизация в России невозможна. Мне говорили о пресловутом «творческом разрушении», но нельзя же все разрушить и на этом строить новое. Это все равно что выращивать экзотические растения, забыв вообще завезти почву. Хотя острая фаза кризиса в стране позади, шансы на модернизацию при этом понижаются.

И о политической системе. Да, у нас в стране есть немалые проблемы с выборами. Но это не означает, что у нас нет политического цикла, он у нас есть. Если вы посмотрите на то, что происходило в 2003–2004, в 2007–2008 годах, вы увидите, что были всплески активности конфликта, поиска тех или иных форм конкуренции. Сегодня мы вышли из открытой фазы кризиса и входим в острую фазу политической борьбы. Другое дело, что у нас политическая конкуренция выглядит не так, как в других странах, у нас нет конкуренции за избирателя, у нас конкуренция за качество рейтинга, за поддержку тех или иных групп.

То, что мы чувствуем запах политической конкуренции в воздухе — это факт. Как это воздействует на шансы модернизации? По-разному. Если начинается открытая публичная конкуренция за избирателя, то часто появляются не модернизационные варианты, а варианты «собрать и поделить». Если конкуренции нет и идет жесткая преемственность, то это тоже плохо. Потому что модернизация требует определенных решений. И я бы сказал, что тот уровень конкуренции, который сейчас присутствует, он, скорее, способствует модернизационным выборам.

Модернизация происходит от отчаяния

«Что будет, если случится модернизация? Ничего страшного, только талантливых детей и внуков нужно готовить к отправке за границу».


Но, пожалуй, гораздо важнее, чем названные мною внешние и внутренние факторы, экономические и политические, это то, что связано с поведением. Мало осталось экономистов, кто не понимает, что желания и ожидания людей влияют гораздо сильнее, чем цены на нефть.

Желания экономисты называют интенсивностью предпочтений. Соответственно, любовь называется высокой интенсивностью предпочтений. Я бы не сказал, что в России существует высокая интенсивность предпочтений, что люди хотят перемен. Социологи и политологи говорят, что половина наших сограждан перемен не хочет. Почему? Потому что они пережили тяжелые 90-е годы, потому, что еще не зажили ожоги социальных реформ 2005-го. Психологически это, наверное, правильно. Но экономисты, политологи, социологи довольно дружно считают, что это очень хрупкая стабильность.

Да, в условиях кризиса — в условиях кризиса! — Россия в два раза подняла уровень замещения по пенсиям. Это потрясающе, только, дорогие мои, чем мы будем это оплачивать даже не через три года, а через год? Ведь увеличение социального налога вызывает не только делегализацию бизнеса, но еще и бегство его в Казахстан, например. Я позавчера выступал на обсуждении в Белом доме и прямо сказал, что сейчас мы будем ловить наши налоги в бюджете дружественных стран. Исключительно потому, что никому не нужны абсолютные показатели, а нужны относительные. Если бизнес будет регистрироваться в другой стране, чем вы будете финансировать удвоенное замещение пенсий?

Меня спрашивает, что будет, если случится модернизация. Я говорю: ничего страшного, только талантливых детей и внуков нужно готовить к отправке за границу. Представьте себе, что мы вдруг улучшим наше образование. Сегодня половина моих студентов магистратуры экономического факультета МГУ уезжают за границу. Если мы улучшим образование, будет уезжать три четверти. Я понимаю, что им там хорошо, но я же здесь живу, здесь плачу налоги, и я не понимаю, почему бюджет РФ должен из своего кармана оплачивать процветание Германии или США. Поэтому нельзя улучшить образование, не проведя модернизацию страны, ведь сегодня умные люди просто не нужны стране. На нашу страну легла тень нефтяной трубы: в политике, в экономике — всюду; для ее обслуживания не нужны таланты.

Пусть две трети наших сограждан считают стабильность высокой ценностью, но мне кажется, что это некачественная стабильность. И это понимают на самом высоком уровне.

Свежая социология показывает очень странную вещь: нынешние пенсионеры, получая удвоенное денежное довольствие, довольно мрачно смотрят на перспективы развития страны. Хотя известно, что у нас пессимизм является официальной религией, которая скрывает тщательно спрятанную веру в лучшее будущее. Но сейчас стало что-то совсем мрачновато.

Теперь про ожидания со стороны активных, этой трети жителей страны. С ними как раз очень серьезные подвижки в вероятности модернизации. Позиция активной группы примерно следующая: здесь так плохо, что никакой модернизации быть не может. Но ни одна еще страна не модернизировалась, когда в ней было хорошо. Модернизация происходит, если хотите, от отчаяния. Вот я и не вижу препятствий, чтобы переменить ожидания, ведь для значительной части наших сограждан собственной «Стратегией–2020» становится стратегия ухода из страны. Страна просто истекает мозгами, деньгами и энергией во внешнее пространство.

Средний класс — не политическая сила, а просто ноль

«Элиты заинтересованы в изменениях. Очень интересно это проявилось на уроке Лужкова. В глобальном супермаркете есть товары, которые нельзя купить за деньги. Легитимность, например, не продается».


Я совершенно убежден, что президент Медведев пришел к своему президентству через пресловутые «Четыре И»: Институты, Инвестиции, Инфраструктура и Инновации. Потом произошли странные вещи. Институты, оказалось, трогать сложно. Самое время было делать инфраструктуру, но разве кто-нибудь может сказать что-то против того, чтобы эти деньги отдали пенсионерам? К тому же президент сказал: иначе деньги все равно разворуют. Правильно, разворуют деньги в инфраструктуре, если вы не меняете институты. Что осталось? Инновации. Должен вам сказать, что комиссия по модернизации занимается сейчас не модернизацией, а именно инновациями.

Без чего не работают формальные институты? Без судов и без контрольно-надзорной деятельности. А без чего не работают неформальные институты? Без школы. Она и тиражирует институты, которые управляют поведением людей, формируют ценности. Только вот в чем фокус: для того чтобы это все работало, нужны реальные социальные субъекты, которым это будет нужно. Поэтому главная проблема сегодняшней модернизации в том, что необходим спрос на нее.

Давайте подумаем, откуда возьмется спрос на работающие институты. Необходима функциональная среда, которой сейчас у нас нет, в отличие, например, от США. Кому нужны изменения, новые условия жизни в России? Хочу заметить, что в институциональной теории считается, что элитам (я это слово не люблю, обычно я говорю о доминирующих группах) изменения не нужны. Почему? Потому что они всегда могут попользоваться хорошими институтами в другой стране: детей отправлять учиться в Англию, на финансовых рынках играть в США, технические регламенты делать в Германии. Свои институты? Это дорого и сложно.

Хочу сразу сказать слово в защиту доминирующих групп. Да, базовая схема верна, но не в данной ситуации. Оказывается, элиты заинтересованы в изменениях. Очень интересно это проявилось на уроке Лужкова. Знаете, в глобальном супермаркете есть товары, которые нельзя купить за деньги. Легитимность, например, не продается. Потому что если нет легитимности, то в любых транснациональных схемах вам говорят: так, похоже, что вы действительно контролируете эти активы, но поскольку доказать, что это не украдено, не приобретено с помощью незаконных методов, невозможно, то мы их принимаем за 60 процентов от суммы. И это очень больно: человек всю жизнь собирал, отбирал, отжимал, откачивал, и вот, половина жизни зазря. Это очень важный урок российской доминирующей группе. Не только тем, кто намерен бежать, но и тем, кто намерен оставаться. Поэтому судиться можно и в Англии, а вот легитимность нужно приобретать в своей стране, причем таким способом, чтобы она признавалась в других странах. Поэтому у нашей элиты есть спрос на изменения.

Есть еще средний класс, который обычно считается заинтересованным в изменениях в стране, три года мы серьезно исследовали вопрос о российском среднем классе. Если у доминирующих групп, как я сказал, не должно быть спроса, но в чем-то он есть, то у среднего класса, наоборот, он должен быть, но он не такой активный. Почему? Потому что в России средний класс — это примерно 20 процентов, и он рассредоточен, размазан по всей стране. При этом в 2000 году средний класс был 20 процентов, и сегодня он тоже 20 процентов. Он может становиться богаче или беднее, но он не расширяется.

Не знаю, откуда появилась теория, что российский средний класс должен поддержать демократическую партию. Почему? Средний класс реализует свои интересы, и это очень разные группы. Если есть угроза внешнеэкономической экспансии, они будут протекционистами. Если это будет связано с давлением большого бизнеса на малый, они будут требовать жесткого антимонопольного законодательства, и так далее. Средний класс представляет собой полный спектр спроса на партии. Поэтому это вообще никакая не политическая сила, просто ноль. Он, конечно, хотел бы иметь суды, школы, национальные университеты, но он говорит об этом шепотом исполнительной власти. Поэтому все не очень просто со спросом. Потому что у доминирующей группы его нет, но он должен появиться, на мой взгляд, а у среднего класса он должен быть, но с ним не очень все хорошо.

Наконец, последний фактор: «короткий взгляд». Я думаю, что это самое главное. В мае 2010 года президент обратился к государственным компаниям с предложением создать инновационную стратегию. Когда решили запросить документы, оказалось: нет стратегии. Стали выяснять, и обнаружилась ужасная вещь: нельзя сделать инновационную стратегию, если у вас обычной стратегии нет. Есть прикидки на год-два, а стратегии нет! Вы можете писать какие угодно документы, например, «Россия–2020», но в 2020 году министры будут уж точно другие, главное, что министры сами рассчитывают, что министрами уже будут другие! Они не против: давайте напишем стратегию до 2020 года, хотя лучше до 2050-го. Если нет реальных субъектов, заинтересованных в длинных связях, то все бумажки, все тлен.

Модернизацию нельзя сделать против бюрократии

«Я предлагаю возложить на самих людей обязанность платить подоходный налог. Ведь наши сограждане уже привыкли считать, что доходы в стране идут от нефти и газа и что государство, конечно, ворует, но при этом часть денег отдает народу».


Итак, что у нас получается. Вся проблема модернизации современной в России — в спросе. Он есть, но он не непосредственный, его фактически надо добывать. Если нет спроса, а есть только предложение, в итоге предложение начинает выкручивать руки всем, это называется принуждение к инновациям. Нужно вытащить эти источники спроса, чтобы горизонты продлились хотя бы на 3–5 лет, чтобы были созданы среднесрочные реальные стратегии. Что для этого можно сделать? Мы, наша комиссия, сделали некий план работы. Недавно мы до ночи сидели с очень интересным кругом людей, которые делают проект о культурном подходе к модернизации. Гипотеза, положенная в основу этой работы, состоит в том, что модернизация в нынешних условиях не есть преодоление культурной константы, но она на них должна опираться. Мы считаем, что инструменты культурной политики могут сдвигать желания и предпочтения людей. Именно ценности создают длину горизонта.

Идея стимулирования гражданской активности может быть и совершенно другой. Например, я давно предлагаю возложить на самих людей обязанность ежемесячно платить подоходный налог. Ведь наши сограждане уже привыкли считать, что доходы в стране идут от нефти и газа, что государство, конечно, ворует, и при этом доброе государство еще часть денег отдает народу. А то, что каждый из нас десятилетиями 13 процентов от зарплаты куда-то носит, об этом никто не задумывается. Иллюстрирует такой подход история про купца, который приходит к своему другу и видит, что тот бросает серебряные рубли между досок в полу. Спрашивает: ты что делаешь, а он ему: понимаешь, рубль у меня туда упал, так не вскрывать же полы из-за одного рубля.

И последнее. Модернизацию нельзя сделать против бюрократии. Если мы не найдем модернизационную повестку для бюрократии, то дело не сдвинется с мертвой точки. И я считаю неправильным мнение правительства и народа в отношении чиновников. Первые считают, что чиновников надо оптимизировать, а вторые считают, что чиновников надо разорвать, но оба мнения в корне неправильны, но об этом — в другой раз.

Аузан Александр Александрович