BzBook.ru

Корпократия

Роберт Монкс КОРПОКРАТИЯ Как генеральные директора прибирают к рукам миллионы долларов

Посвящается Бобби.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Помню, как я первый раз услышал слово «корпорация». Дело было воскресным вечером, я сидел в отцовском кабинете в нашем особняке Клипстон-Грейндж, в Леноксе, штат Массачусетс. Шла осень 1940 года, взрослые говорили про войну в Европе, а я рассматривал всякие интересные штуки, что стояли на каминной полке. Я взял серебряный кубок с выгравированной надписью «Школа Св. Марка, 1914 год. Приз за интеллект. Второе место». Мама объяснила, что в папиной школе все проходили тест на общее интеллектуальное развитие и папа был первым восьмиклассником, кому удалось занять почетное второе место. Но и в том году, и в следующем, и еще через год, и в Гарварде, и в Оксфорде, первым всегда был папин лучший друг и сосед по комнате в общежитии, Портер Чэндлер.

Я был любознательным ребенком и спросил, чем занимается Портер Чэндлер.

«Он юрист в корпорации в Нью-Йорке», — ответила мать. Так в семь лет я узнал, чем занимался самый умный человек в моем маленьком мире.

Это было, как теперь говорят, «формирующее переживание». Таким же переживанием был сон, который я постоянно видел с самого раннего детства. Я поднимаюсь по крутой лестнице, вырубленной в скалистом утесе в северной части Ленокса. В правой руке я несу какой-то предмет, не знаю что, но точно не крест и не меч, а за мной плотной шеренгой идут люди. Спустя много лет, решив с женой посмотреть на этот утес, я был потрясен: оказалось, что он существовал только в моих снах.

Следующие тридцать лет моей жизни прошли, как им и было положено. Я усвоил ценности, принятые в нашем кругу, много работал, чтобы добиться успеха, у меня были способности того рода, что ценятся в школе, трудоспособность и мотивация. Кроме того, мне повезло появиться на свет в год, отмеченный самой низкой рождаемостью за всю новейшую историю Америки, в день, когда отменили сухой закон. Год рождения, вкупе с ранней женитьбой и отцовством, не только освободил меня от военной службы, но и дал фору на рынке труда, где мои ровесники оказались в меньшинстве. В результате в течение шестидесяти лет передо мной все время были открыты широкие карьерные возможности как в государственном, так и в частном секторе.

Окончив школу в июне 1950 года, я устроился в Paine Webber, Jackson & Curtis курьером — доставлял сертификаты на акции в другие брокерские фирмы. Мы, курьеры, делились на три типа: начинавшие с самого низа выпускники колледжей и бизнес-школ, вышедшие на пенсию почтальоны и «исключения» вроде меня — дети хороших знакомых или клиентов фирмы. Не успел я и недели проработать, как началась война в Корее, и всех ветеранов Второй мировой снова призвали на службу, так что я оказался единственным новичком в самом низу пирамиды. Результатом стала любопытная смесь обязанностей, скрашивавшая изрядную скуку курьерской работы. Сказать по правде, ее было немного. Летом 1950-го дневной оборот на Нью-Йоркской фондовой бирже не превышал миллиона акций. Сегодня он редко опускается ниже миллиарда.

Я поступил в Гарвард, и на какое-то время мир корпораций выпал из моего поля зрения — пока я не начал изучать юриспруденцию. В те годы корпоративное право представляло собой, в поэтическом описании декана юридического факультета, «пустые уставы корпораций — остовы небоскребов из ржавеющих балок, по которым гуляет ветер». Изучать корпоративное право было все равно что изучать монтажную схему по учебнику — одни голые абстракции. Курс читал энергичный, остроумный профессор, который вечно куда-то спешил, но я отважно (или глупо) дождался конца последней лекции и спросил у него в лоб:

— И это все?

— Вы, собственно, о чем? — мягко спросил он после паузы.

— Корпорации — это такой сгусток власти… в демократическом обществе концентрируют огромную власть… — Я пытался выпутаться из идиотского положения. — Как их власть согласуется с интересами граждан?

Он мигнул от неожиданности, потом улыбнулся и сказал:

— Вам понравится глава в моей будущей книге.

Так и оказалось. Ближайшие пятьдесят лет я буду не раз перечитывать эту главу.

За двенадцать лет после окончания школы права я сам стал частью сгустка власти, которым так наивно интересовался. Как специалист по корпоративному праву и венчурный инвестор, занимавшийся также инвестиционно-банковскими услугами и корпоративным управлением, я узнал, как делаются деньги и как работает «экономика здравого смысла». В целом образование и происхождение хорошо помогали мне в этих занятиях, но одновременно удерживали от изучения академической экономической науки. Тем временем непривычный, но напористый жаргон университетских экономистов стал занимать все больше места в дискуссиях на тему бизнеса и государственной политики. Чтобы заполнить пробел в образовании, я устроил себе полугодовой отпуск и прослушал курс макроэкономики у профессора, до недавнего времени работавшего в Комитете экономических советников при президенте США. Мой наставник был откровенным и открытым человеком, и я с жадностью впитывал новое знание о мире, в котором люди знали, что есть высшее благо, так разительно отличавшееся от религиозных мифов и неопределенностей, с которыми я вырос. Вокруг говорили об «экономических законах» и «экономической науке», и я хотел быть одним из посвященных.

Позднее я приду к выводу, что каждое из этих абсолютных понятий было абсолютно неверным. Так было, например, с кривой Филлипса — выведенной профессором Лондонской школы экономики Уильямом Филлипсом обратной зависимостью между инфляцией и безработицей. Считалось, что высокая безработица ведет к низкой инфляции и наоборот. В конце 1950-х вера в такую зависимость была настолько сильна, что стала основой целого ряда политических компромиссов между властями и профсоюзами. Однако эта кривая, как и великое множество других графиков и законов, внушавших уверенность в том, что мировую экономику можно понять и управлять ею, за последние двадцать лет вошла в полное противоречие с реальностью. Порой я думаю, как эти вечно уверенные в своей правоте люди ухитряются сохранить уважение к себе во времена двойного дефицита невообразимых масштабов (дефицита бюджета и счета текущих операций), на который американское правительство так долго практически не обращало никакого внимания.

В конечном счете, главное, что я вынес из изучения экономики, состоит в том, что я понял: мы очень мало знаем. Это помогло мне не пасовать перед интеллектуалами от макроэкономики, но не избавило от общего чувства тревожности.

Как можно заключить по сцене в кабинете моего отца, я относился к образованной элите американского общества. Было бы глупо жаловаться на такое везение, но дары — и связи — Мидаса могут повредить, если вы хотите выйти за пределы этого круга. Замкнутый мирок очень богатых людей, в котором я вырос, — это однородная субкультура с правилами поведения, прописанными столь же тщательно, как в конфуцианском Китае, и столь же сковывающими. За членство в клубе, куда принимают по происхождению, образованию и воспитанию, расплачиваешься способностью понимать жизнь большого мира и участвовать в ней. Высокие особняки и закрытые для посторонних курорты оберегают от насилия и тревог в той же степени, в какой затрудняют доступ к людям и идеям, которые движут общество.

Вот чего я искал, когда переехал в штат Мэн, надеясь сделать карьеру в политике. Во мне еще жила та детская мечта о лидерстве, и я больше не мог делать вид, что не замечаю той искусственной жизни, что, казалось, была предопределена моим происхождением. Выборные технологии оказались делом, к которому у меня было мало способностей, но помогли увидеть и понять большой мир. Я никогда не забуду, как в начале моей так и не состоявшейся политической карьеры, проезжая мимо заводов компании International Paper в Ливермор-Фоллз, я увидел, что вода в реке Андроскоггин покрыта почти двухметровым слоем блестящей на солнце пены. Говорили, что если клочок этой пены попадет на автомобиль, то разъест краску до металла.

Я как-то сразу понял, что никто не хочет загрязнять Андроскоггин и какая это щекотливая тема в округе. Власти твердили: «Мы знаем, что это ядовитые отходы, но людям нужна работа». Руководители компании, потупившись, объясняли: «Мы живем в мире конкуренции, и мы не можем позволить себе нести расходы, от которых наши конкуренты избавлены». Рабочие и жители города чувствовали себя заложниками системы, которую не могли ни понять, ни контролировать. Все знали, какую угрозу представляют эти отходы, но неумолимые законы экономики не оставляли другого выхода, кроме как терпеть и надеяться, что ветер не бросит клочок пены в лицо твоему ребенку.

От созерцания этого ужаса я перешел к рассуждениям о последствиях деятельности корпораций для общества и впервые в жизни задался вопросом: а не является ли корпорация чудовищем Франкенштейна? Что, если человечество создало «машину богатства», которая его в конечном счете уничтожит? И так началось то, что стало делом моей жизни: разобраться в подоплеке могущества корпораций, чтобы создать систему, создающую богатство и одновременно соблюдающую интересы общества.

Ирония судьбы — променяв успешнейшую карьеру в бизнесе и праве в Массачусетсе на политическое фиаско в Мэне[1], я, благодаря Провидению ли, стечению обстоятельств или еще чему-то, приобрел опыт, необходимый человеку, отстаивающему нормы добросовестного корпоративного управления. Я был генеральным директором нескольких крупных компаний и основателем или учредителем многих небольших, был председателем совета директоров организации, которую все называют «достойной уважения трастовой компанией», директором доброго десятка публичных компаний и нескольких государственных корпораций… Был я и партнером крупной юридической фирмы, специализирующейся на корпоративном праве. Получил политический опыт на административных постах, заработал достаточно денег и, что важнее, добился возможности самостоятельно их зарабатывать, чтобы финансировать свою общественную деятельность. Даже неудачные вылазки в мир выборной политики закалили меня и помогли выработать иммунитет против враждебности и отрицания, с которыми в уютном болотце статус-кво всегда встречают попытки внести что-то новое.

С годами, вылущивая правду о власти корпораций из шелухи фальшивых слов и презентаций, я начал ощущать присутствие противостоявшей мне тайной и могучей силы. Порой я мог идентифицировать отдельных людей или целые организации — как я делаю в этой книге, но по большей части у меня было только смутное и плохо осознаваемое ощущение, что на защите власти корпораций стоит какая-то сплоченная и сильная группа.

Звучит, конечно, немного параноидально, но такой опыт, как у меня, действительно делает человека немного параноиком. Одного только конфликта с руководством Sears Roebuck хватило бы для доказательства существования этой таинственной силы.

В 1991 году я выдвинул свою кандидатуру в совет директоров Sears Roebuck и организовал среди акционеров кампанию, которая почти удалась. Дела у фирмы шли плохо, все признавали, что ее бизнес-план — это катастрофа. Чтобы сохранить акционерную стоимость, остановить падение акций, нужно было реорганизовать правление и совет директоров, и именно это я намеревался сделать. Компания была готова заплатить мне любые деньги, только чтобы я от нее отстал, но не шла ни на какие существенные преобразования. Когда же наконец в Sears Roebuck пошли на реформы — речь шла уже о ее выживании, — руководство даже не поблагодарило меня, хотя действовало в соответствии с той знаменитой полосной рекламой в Wall Street Journal, где я предлагал провести сокращение расходов[2]. Чем было вызвано такое неприятие? Тем, что я атаковал систему и те, кто ее контролировал, не хотели перемен.

Опыт, полученный в Sears, меня не столько обозлил, сколько многому научил. Я всю жизнь чему-то учился, а это была великолепная возможность заглянуть за кулисы Великой и Ужасной Корпорации. В других случаях, однако, я не мог не прийти в ярость. Так было, например, когда Джей Лорш, профессор Гарвардской школы бизнеса (вряд ли его можно назвать революционером и диссидентом), представил небольшой группе специалистов книгу о директорах корпораций, в написании которой он принимал участие. Мероприятие организовало почтенное издательство Harvard Business School Press. Книгу разнесли в пух и прах, авторов заклевали, и Брюс Этуотер, в то время возглавлявший компанию General Mills и комитет по корпоративному управлению «Круглого стола бизнеса»[3], подвел итог этой «встречи с читателями», заявив: «Такие заведения, как ваше издательство, должны дважды подумать, перед тем как публиковать материалы подобного сорта. Конечно, если они и впредь хотят получать от нас поддержку». Дословно. Так выглядела сила, защищавшая статус-кво.

Были и другие реалии, которые я пытался изменить, например, то, что власть корпораций стала доминирующей силой в США, а власть генерального директора — доминирующей силой в корпорации; инвестиционные фонды, будучи крупнейшими акционерами публичных компаний, закрыли глаза на свои обязанности действовать в интересах инвесторов и защищали существующую систему власти; практически отсутствовали механизмы, позволяющие заставить этих доверительных управляющих исходить из приоритетности — даже исключительности! — интересов их бенефициаров.

На борьбу с этими реалиями я потратил большую часть последних тридцати с лишним лет жизни. По счастливому стечению обстоятельств в 1983 году меня назначили руководить в Министерстве труда отделом, отвечавшим за выполнение закона «О пенсионном обеспечении наемных работников» 1974 года (ERISA), который определял структуру и методы управления корпоративными пенсионными фондами. С этой «высокой трибуны» я и пропагандировал внедрение требований о фидуциарных обязанностях фондов, в особенности в части голосования акциями в интересах участников пенсионных планов. На этом посту я не раз приходил в отчаяние от невозможности что-либо изменить (сила укоренившегося безразличия была почти так же велика, как сила статус-кво), но получил такие знания, какие не смогла бы дать ни одна аспирантура.

Инвестиционные фонды просто физически не могут отслеживать все происходящее в тысячах компаний, куда вложены их деньги. Поэтому я помог основать компанию Institutional Shareholder Services (ISS), которая оказывает информационные и консалтинговые услуги, в том числе выдает рекомендации по голосованию на собраниях акционеров. Поскольку ISS могла действовать только в ответ на запросы клиентов, мы организовали инвестиционный фонд LENS, основанный на принципах активистской инвестиционной деятельности. Нашей целью было показать, что активная позиция акционеров окупается и способствует росту рыночной капитализации компаний. Без этого мы, наверное, никогда не смогли бы преодолеть пассивность фондов институциональных инвесторов, которую те почему-то объясняют контролем за расходованием денег бенефициаров. И хотя слишком многие инвестфонды по-прежнему как огня боятся любой активистской деятельности, наша работа и работа многих подобных фондов, которые нам удалось подключить в последнее десятилетие в США и Великобритании, убедительно показала, что реформирование корпоративного управления приносит существенную выгоду.

Сегодня мы продолжаем создавать новые организации, предоставляющие информацию о корпоративном управлении, и интерес к ним растет. Так, Trucost консультирует по экологическим проблемам. Независимая исследовательская компания Corporate Library, которую основали мы с Нелл Миноу, моим партнером во многих подобных проектах, изучает вопросы корпоративного управления, составляет рейтинги и разрабатывает новые инструменты для замера фактической стоимости недобросовестной корпоративной практики. Поначалу мы с Нелл не хотели самостоятельно этим заниматься, но, когда других желающих не нашлось, организовали ее сами.

Больше четверти века усилий, порой казавшихся бесполезными, подтвердили мою убежденность в том, что капитализм и такое его проявление, как корпорации, предоставляют человечеству прекрасную возможность улучшить свою судьбу. Эти годы со всеми их разочарованиями и порой необоснованным энтузиазмом научили меня скромности. И все же в конце концов я стал понимать, что предназначение корпорации заключается в извлечении максимальной прибыли при соблюдении норм законности. Это цель, но есть еще и природа корпоративного зверя как сложной адаптивной системы в рамках новой глобализованной экономики, размывающей традиционные национальные определения. Адаптивные механизмы не подчиняются линейным правилам; силы адаптации с неизбежностью порождают противодействующие силы. В конечном счете здесь нет решения, кроме приверженности самому процессу, отражающему фундаментальные положения Конституции США.

Единственный игрок в корпоративной команде, кто по мотивации, компетенции и стимулам может сравниться с топ-менеджерами, — это акционер, фактический собственник. Непредвиденные последствия принятых с самыми благими намерениями федеральных программ привели к тому, что большинству акционеров заткнули рот, а меньшинство предпочло самоустраниться от управления компаниями. Одни не могут, другие не хотят — в образовавшемся вакууме разрослись уродливые опухоли, и корпорации приняли тот неприемлемый вид, который я называю корпократией.

Выдающийся теоретик и практик менеджмента Питер Друкер ввел понятие революционных перемен, возникающих в результате того, что он назвал «разрывами», — когда нарастает напряжение между новой реальностью и устоявшимися институтами, соответствующими реальности вчерашней. В то время как революции обычно жестоки и эффектны, пишет Друкер, разрывы растут незаметно, пока не приводят к вулканическим извержениям. Я убежден, что мы живем в эпоху такого разрыва. Неконтролируемый рост вознаграждений руководства, кастрированные советы директоров и бесправные акционеры, общее нежелание компаний выполнять фидуциарные обязанности и отсутствие эффективной противодействующей силы — все это показатели революционных перемен в традиционной реальности корпоративного управления. Такова ситуация. Вопрос в том, что с ней делать. Ответ, я надеюсь, вы сможете найти в этой книге.

Роберт Монкс, Кейп Элизабет, штат Мэн.

БЛАГОДАРНОСТИ

Это история долгого путешествия, которое было бы невозможно без помощи и поддержки многих единомышленников — Барбары Слизман, Джона Хиггинса, Рика Маршалла, Рика Беннетта, Питера Батлера. Вместе с Нелл Миноу мы писали книги, основывали компании и делили разочарования. Моя особая благодарность — Аллену Сайксу. Мы в соавторстве написали книгу (Capitalism Without Owners Will Fail: А Policymakers Guide to Reform), которая предвосхитила эту работу, а поставленные в ней диагнозы и предложенные решения сегодня еще более ценны, чем в 2002 году. Ален с блеском проанализировал и внес коррективы в несколько глав этой книги, в частности те, где я пишу о современной экономике.

Пол Ходжсон в течение нескольких лет терпеливо давал блестящие и глубокие ответы на мои вопросы о компенсациях американских топ-менеджеров. Если бы я не полагался на его высочайший профессионализм и честность, то не смог бы прийти к выводам, на которых построена эта книга. Мой друг и адвокат Питер Мюррей был так добр, что придал моим фантазиям на тему судебного процесса вид связной главы. Бесценными были советы Рика Маршалла по оформлению таблиц, включая и красноречивую табл. 5.1, которой я обязан работе Алекса Хиггинса и Пола Ходжсона.

Я благодарен всем, кто читал рукопись и оставил для меня щедрые и глубокие комментарии, особенно Джеку Боглу, Дэвиду Вольеру, Эдриану Кэдбери, Ричарду Ферлауто, Аластеру Россу Губи, Поле Гордон, Ниве Гудвин, Марку Гантеру, Хейзел Хендерсон, Джорджу Херрику, Артуру Левитту, Чарльзу Мангеру, Доналду Манро, Ральфу Нейдеру, Джесси Норманну, Фредерику «Шеду» Роуву, Говарду Шерману, Лесу Стэндифорду, Биллу Самнеру и Алану Тауэрсу.

Говард Минс как редактор отличается тонким литературным вкусом, глубоким знанием темы и редким сочетанием прямоты и деликатности, что так ценно для любого автора. Он требовал от меня выкладываться по максимуму и терпеливо помогал находить слова. С помощью своего сына Натана, который в буквальном смысле втянул Говарда в этот проект, он сумел в два раза сократить книгу и во столько же раз ее улучшить. Работа с таким редактором превращает тяжелый труд в удовольствие.

От издательства John Wiley & Sons, Inc. невозможно требовать большего, чем оно сделало. Ларри Александер верил в то, что книга получится, и не сдавался, когда сдался бы любой. Эмили Конвей была расторопной, доброй и всегда готовой помочь.

Несмотря на всю помощь и советы, вся ответственность за содержание книги лежит на мне.

Корпократия (лат. corporatio — объединение, сообщество + гр. kratos — власть) — власть корпорации: форма государственного устройства, при котором высшая власть принадлежит корпорациям и осуществляется непосредственно ими либо выборными и назначенными представителями, действующими от их имени.

ГЛАВА ПЕРВАЯ АУДИЕНЦИЯ У ИМПЕРАТОРА

28 мая 2003 года

Часовая стрелка приближалась к девяти, но было уже жарковато, когда я подъехал к зданию Симфонического центра имени Мортона Мейерсона, расположенному в северной части делового центра Далласа. За последние четырнадцать лет в Центре Мейерсона прошло бесчисленное количество репетиций, спектаклей, концертов, банкетов и даже киносъемок. Сегодня зрителей ждало представление другого рода — корпоративный спектакль под названием «Ежегодное собрание акционеров ExxonMobil».

Накануне восемь гринписовцев бегали вокруг штаб-квартиры Exxon в Ирвинге, штат Техас, вырядившись в костюмы тигров, — намек на знаменитый символ компании. Похоже, что сегодня ожидали гораздо больше протестующих, потому что перед входом в Центр Мейерсона стояли переносные ограждения и полицейские. На деле пришло только несколько десятков демонстрантов.

Акционеров тоже было негусто, может, около двухсот — ничтожно малая часть тех сотен тысяч человек во всем мире, что владели акциями компании лично или через инвестиционные фонды. Не то чтобы ExxonMobil была второстепенной компанией. В последние годы она стала крупнейшей корпорацией в мире: в 2007–2008 годах ее рыночная капитализация составляла около полутриллиона долларов — больше, чем государственный бюджет Франции.

И нельзя сказать, чтобы на собрании нечего было обсуждать. Exxon в чем только не обвиняли — от нанесения ущерба природе и дискриминации сотрудников, принадлежащих к сексуальным меньшинствам, до поддержки иностранных правительств в борьбе с сепаратистами, контролировавшими богатые нефтью районы. Вчерашние гринписовцы были только верхушкой айсберга. Многие считали, что с точки зрения социальной ответственности Exxon — одна из худших компаний в мире, и, похоже, ее это абсолютно не волновало.

Когда в 1989 году принадлежавший корпорации супертанкер Exxon Valdez сел на мель у побережья Аляски, из-за чего в воду вылилось 37 тысяч тонн нефти, тогдашний генеральный директор Лоуренс Роул вошел в историю, заявив прессе: он, мол, «слишком занят», чтобы приехать на место катастрофы. Но нынешний глава Exxon Ли Реймонд делал не меньше, чтобы раздуть пламя ненависти к корпорации. Его ставшее притчей во языцех нежелание признавать глобальное изменение климата, Киотские соглашения и альтернативы ископаемым видам топлива беспокоили не только радикальных экологов, но и акционеров самой Exxon. Позиция Реймонда поставила его компанию особняком, в то время как другие нефтяные гиганты начали поддерживать разработки в области возобновляемых источников энергии. Например, возглавляемая лордом Джоном Брауном британская ВР даже придумала альтернативную традиционной (British Petroleum) расшифровку своего названия — Beyond Petroleum («Не только нефть»).

Не все шло гладко и в самой Exxon. К финансовому руководству Реймонда ни у кого претензий не было. Валовая операционная прибыль в 2002 году составила приличные 35 миллиардов долларов. Год 2003-й обещал быть еще лучше, и будущее казалось безоблачным. В декабре 2005-го журнал Economist напишет: «Реймонд может претендовать на звание самого успешного руководителя нефтяной компании со времен Рокфеллера». Вопрос был в том, действительно ли глава публичной компании заслуживает вознаграждения, которому позавидовал бы сам ненасытный Джон Рокфеллер?

В 2003 году, по данным Forbes, Реймонд получил 23 миллиона долларов; это был один из самых высоких показателей среди топ-менеджеров — руководителей компаний из списка Fortune 500[4]. Стоит признать, что даже такая астрономическая цифра соответствовала взрывному росту вознаграждений топ-менеджеров в 1980-х и 1990-х годах. Хотя многие акционеры за тот же период изрядно улучшили свое материальное положение, рост доходов руководителей компаний намного (приблизительно в два раза) обогнал рост индекса S&Р 500.

Конечно, если посмотреть на звезд шоу-бизнеса и профессиональных спортсменов, то можно даже сказать, что Реймонду и его коллегам недоплачивали. Вечером того же дня, когда проходило собрание акционеров Exxon, в Арлингтоне, в 28 километрах от Далласа, шорт-стоп[5] Алекс Родригес и его Texas Rangers проиграли команде Tampa Bay Devil Rays со счетом 6:4. Всего в том сезоне Texas Rangers проиграли 91 игру, и тем не менее Эй-Род, как его называют, в том же году подписал с New York Yankees самый крупный контракт в истории профессионального бейсбола — 252 миллиона долларов на десять лет, то есть в пересчете на год выходило немногим больше, чем получил Ли Реймонд в 2003 году. А ведь Реймонд, по крайней мере, мог предъявить недовольным рекордную операционную прибыль.

И все же, если бы владельцы всех 6,7 миллиарда обращающихся акций Exxon получили право проголосовать по вопросу компенсационного пакета Реймонда в 23 миллиона долларов, многие захотели бы передать управление какому-нибудь квалифицированному специалисту, что согласился бы на скромные 5-10 миллионов за привилегию руководить компанией. Этот вопрос следовало обсудить, по крайней мере, так считали многие из нас. Второй предмет моего давнего спора с компанией касался того, кто должен занимать пост председателя совета директоров и генерального директора. Реймонд занимал обе эти должности — это все равно как если бы президент Соединенных Штатов одновременно служил бы председателем Верховного суда. Может, Алекс Родригес и зарабатывал чуток побольше, чем Реймонд в 2003 году, но по крайней мере он не мог сам назначать себе зарплату и бонусы, чем успешно занимался Реймонд.

Резонный вопрос: почему при том, что на повестке дня стояли такие серьезные темы, так мало акционеров ExxonMobil обеспокоились явкой на собрание? Ведь на годовом собрании управляющие компанией единственный раз в году по закону обязаны встречаться с акционерами, а мы, владельцы акций, можем единственный раз задавать вопросы тем, кто управляет нашими деньгами. Никто не ожидает, что корпоративное управление будет подобно совершенной демократии вроде той, что была в Перикловых Афинах, но, по идее, годовые собрания акционеров — это время оценивать долгосрочные перспективы компании, время задавать вопросы и получать ответы, время принимать решения о месте компании в обществе и ее миссии и, наконец, время со стороны посмотреть на финансовую отчетность. На практике, разумеется, на годовых собраниях занимаются чем угодно, но только не этим.

Последние семьдесят лет корпоративные юристы, при попустительстве Комиссии по ценным бумагам и биржам (SEC), вели непрекращающуюся войну с «демократией акционеров». Сегодня любую попытку акционеров провести свое предложение по серьезному вопросу можно легко подавить, а любые предложения, или резолюции, акционеров, которые, по правилам SEC, компания обязана включать в доверенность на голосование (направляемый акционерам документ с информацией о предстоящем годовом собрании и списком рассматриваемых вопросов, по которым нужно проголосовать), практически наверняка не будут иметь никакой значимости. Моя собственная история с Exxon — тому пример.

В 2002 году SEC разрешила Exxon исключить мое предложение о разделении позиций генерального директора и председателя совета директоров, хотя его включение в документ о голосовании было общей практикой. Ловкий и хорошо оплачиваемый юридический консультант компании сумел убедить комиссию в том, что мое предложение — на самом деле замаскированная попытка собрать голоса с целью заместить Ли Реймонда в совете директоров и, соответственно, по правилам SEC должно быть исключено. Учитывая, что в бланке доверенности перечислялось столько же вакансий, сколько и кандидатур, это была вопиющая нелепость, но на таких нелепостях десятилетиями кормились корпоративные юристы.

В 2004 году компания не стала оспаривать то же предложение, и его одобрили более 25 процентов акционеров, проголосовавших перед годовым собранием. Руководство испугалось, и на следующий год то же самое, с точностью до запятой, предложение было отклонено SEC на том основании, что для компании «невозможно» удовлетворить изложенное в нем требование. Что монархия, что олигархия, что SEC — все едино; жаловаться на цензуру, какой бы волюнтаристской она ни была, некуда.

SEC была первой линией обороны. Желчный и грубый генеральный директор, он же председатель совета директоров ExxonMobil — второй. Реймонд не просто вел себя как император — он наслаждался этим. Я помню, как однажды на таком же собрании он затыкал рот акционерам, которые пытались ему противостоять, и милостиво позволял отклоняться от темы тем, чье мнение его устраивало. Это вызвало протест акционера Шелли Алперн, предложившей запретить дискриминацию сотрудников нетрадиционной сексуальной ориентации.

— Я полагала, что выступающие должны придерживаться заявленной темы, — возмутилась Алперн (ее слова приводит Wall Street Journal).

— Вот именно, — саркастически ответил Реймонд. — Уверяю вас — если бы вы уклонились от темы, я бы непременно проследил за соблюдением этого правила.

Верный своему слову, Реймонд вмешался в страстное выступление активиста Радхи Дарманшаха, требовавшего остановить кровопролитие в Ачех (Exxon обвиняли в тайном сговоре с военным правительством Индонезии, жестоко подавлявшим движение сепаратистов в этой индонезийской провинции).

— Они там убивают моих братьев и сестер. — От волнения Дарманшах говорил с сильным акцентом и запинался.

Но, несмотря ни на что, ровно через две минуты — официально отведенное на выступление время — Реймонд прервал Дарманшаха, заметив, что тот может «вернуться к теме в следующий раз». Оратору выключили микрофон, и охранники пододвинулись поближе, чтобы удостовериться, что он без скандала вернется на свое место.

Кем мы были — те, кто пришел на собрание в 2003 году, чтобы бросить вызов самому Реймонду? Смельчаками? Идеалистами? Психами? По правде говоря, и то, и другое, и третье. Акционер-активист всегда чем-то напоминает Дон Кихота. Когда мы, смешавшись с другими акционерами, шли к Центру Мейерсона, было почти слышно, как бряцают наши ржавые доспехи.

На входе мне пришлось задержаться. Я предъявил свой пригласительный билет, переложил все письменные материалы по Exxon в прозрачную папку, как того требовали правила внутренней безопасности, и вынул из бумажника всю мелочь. С пустым бумажником я спокойно прошел через металлодетектор и, в соответствии с очередным правилом, вручил все мои бумаги женщине-охраннику, которая явно не знала, что с ними делать. Она занервничала, дважды позвонила своему начальнику, который в конце концов сказал: «На ваше усмотрение». Без сомнения, он далеко пойдет в Exxon.

У меня возникло ощущение, что и женщина, и ее босс знали, кто я, и просто тянули время, передавая информацию по цепочке. Что это, моя застарелая паранойя? А может, такое повышенное внимание и должно вызывать паранойю? Акционеры, которые уже испытали беспричинное чувство вины, вызванное даже рутинными вопросами службы безопасности, наверняка будут осторожнее в выражениях и десять раз подумают, идти ли на конфликт, когда дождутся своей очереди выступать.

В холле все было продумано для удобства немногочисленных участников собрания. Я погулял по нему, послушал про оптимизацию разведки и добычи нефти и политику компании в вопросе глобального потепления. Затем подошел к человеку с беджем Exxon и спросил, может ли он представить меня любому из директоров корпорации, которые, как я полагал, присутствуют в Центре Мейерсона. Человек с беджем заверил меня, что все они тут присутствуют, но он никого не знает в лицо и потому не может мне помочь. «Меньше знаешь — крепче спишь», — подумал я.

В концертный зал вели двойные двери — из соображений звукоизоляции. К ним приставили еще по охраннику — из соображений уж не знаю какой безопасности. Однако в самом зале было почти уютно. Нам сказали, что работают два микрофона — один для сторонников резолюций, второй — для противников. Будучи автором резолюции № 9, я уточнил у распорядителя, где кресла для сторонников. Те, что в синих чехлах, — был ответ. Я сел у прохода, куда мог вытянуть свои длинные ноги.

Все члены совета директоров расположились на небольшом возвышении слева от сцены, под охраной стоявших по двое вооруженных полицейских. Собрание должно было идти строго по регламенту — на каждую из девяти резолюций, предлагавшихся акционерами, отводилось по десять минут. Автору резолюции полагалось четыре минуты на все — на зачитывание своего предложения и на ответы на замечания. Кроме него по теме могли выступить еще три человека, каждому давалось две минуты. Горевшие зеленым, желтым и красным лампочки на микрофоне и по бокам сцены помогали выступающему понять, когда его время приближается к концу; если загорался красный, микрофон начинал сильно фонить — без сомнения, исключительно для удобства слепых акционеров. Как всегда, желающих выступить было больше, чем позволял регламент, но все мы знали правила и что в Exxon их соблюдают неукоснительно.

На очень красивый синий экран, установленный на задник сцены, проецировалась надпись «ExxonMobil. 121-е годовое собрание акционеров» и три снимка Земли из космоса. По бокам сцены стояли два флага — слева американский, справа — штата Техас. Ровно в 9:00 в этом галактическом антураже возник генеральный директор и председатель совета директоров Ли Реймонд и объявил собрание открытым.

Реймонд работал в Exxon инженером-химиком с 1963-го по 1970-е годы, когда его стали выдвигать на управленческую работу. В 1984 году он получил пост старшего вице-президента и вошел в состав совета директоров, в 1987 году стал президентом. Посты председателя совета директоров и генерального директора корпорации Реймонд занял в апреле 1993 года. Спустя шесть лет Exxon под его руководством поглотила компанию Mobil. Размер сделки составил 82 миллиарда долларов, а образовавшаяся в результате ExxonMobil стала крупнейшей в мире публичной нефтегазовой компанией.

Реймонд начал собрание с грамотно подготовленного и действительно впечатляющего доклада о положении дел. ExxonMobil — нечто новое в истории человечества, современная компания, использующая новейшие технологии, которая занимается разведкой, добычей и продажей нефти, природного газа и нефтепродуктов по всему миру — от Экваториальной Гвинеи до Венесуэлы, от Канады до российского Дальнего Востока. У Британской империи в расцвете ее могущества не было такого размаха и таких возможностей генерировать прибыль. Прибыль меня интересовала — управляющая моим семейным капиталом компания Ram Trust Services в то время владела более чем сотней тысяч акций ExxonMobil. В день собрания каждая из них стоила 36,45 доллара, а в ближайшие три с половиной года их цена должна была удвоиться.

Как только Реймонд закончил доклад, мы перешли к первому: пункту повестки дня — выборам директоров. Это была бы уникальная возможность для настоящей дискуссии, не будь мы ограничены 10 минутами на все про все.

Харизматичный францисканец Майкл Кросби[6] начал с вопроса по порядку ведения заседания, а закончил спором с Реймондом. Реймонд отделался отсылкой к законодательству Нью-Джерси и заявил: «Здесь я устанавливаю правила». Затем отдуваться пришлось председателю комитета по социально значимым вопросам Филу Липпинкотту. Его попросили рассказать, что сделано за прошедший год по проблеме глобального потепления. У Липпинкотта не было ни микрофона, ни желания что-то рассказывать, но за него ответил Реймонд, заявив, что вопрос глобального потепления входит в компетенцию совета директоров и совет в надлежащем порядке это вопрос рассмотрел, точка, конец дискуссии. Через час двадцать минут после того, как Реймонд объявил собрание открытым (ровно в 10:20, в Exxon время зря не теряют), мы перешли к следующим пунктам повестки, утверждению кандидатур аудиторов и одобрению программы поощрительных вознаграждений топ-менеджеров на 2003 год. Оба пункта не вызвали разногласий, что неудивительно.

После этого мы наконец добрались до девяти резолюций, которым повезло проскочить сквозь сито SEC. Когда очередь дошла до последней, моего предложения о разделении должностей генерального директора и председателя совета директоров, я встал и подошел к микрофону.

— В этот самый момент, — начал я, — лидеры великих держав собрались в Санкт-Петербурге на саммит «Большой семерки». Возможно, когда-нибудь они примут в свой круг новых участников, и, если так, на саммит вполне могут пригласить ExxonMobil, ибо сегодня ExxonMobil — двадцать первая по величине экономическая организация в мире. Но вы, господин председатель, менее стеснены в осуществлении вашей власти, чем любой из современных глав государств, и гораздо менее подотчетны, чем президенты, премьер-министры или канцлеры. Масштаб вашей деятельности глобален и охватывает не только экономику, но и политику. Масштаб вашей власти, господин председатель, — поистине имперский. Вы — император.

Когда я шел к своему месту, Реймонд что-то ворчал, но не похоже было, что сравнение с императором ему не понравилось. Сторонники и противники моей резолюции выступали, пока Реймонд, внимательно следивший за временем, снова не предоставил мне микрофон. Мое вступительное слово заняло 1 минуту 23 секунды; на заключение у меня оставалось, как напомнил пунктуальный, как всегда, Реймонд, 2 минуты и 37 секунд.

На этот раз я обращался непосредственно к совету директоров:

— Называя господина Реймонда «императором», я не иронизировал. Я воспользовался этим словом, чтобы обратить ваше внимание на подлинную проблему управления компанией ExxonMobil. Корпорация во многом напоминает государство. Совету директоров следует думать о ней в терминах, выработанных для государственной системы, и отказаться от попыток применения к компании прошлого делового опыта, который ExxonMobil уже переросла. Как американцы мы должны гордиться той заботой, с какой творцы нашей конституции создавали систему, в которой президент подотчетен конгрессу и Верховному суду. ExxonMobil — империя, и совету директоров нужно взять за образец политическую модель, чтобы создать систему сдержек и противовесов, которые ограничивали бы власть генерального директора. Господин Реймонд, если вам не нравятся мои слова, вините в этом только себя. Вы — жертва собственного успеха. И не забывайте, что у Наполеона был Талейран.

Желтый огонек загорелся, когда я уже закончил говорить. Я помню, что испытал радость оттого, что уложился в такое сжатое время. Потом я подумал: «О господи, они заставили меня мыслить так же, как они».

Часы оповестили об окончании собрания в тот самый момент, когда сестра Пэт Дейли[7] попросила Реймонда запротоколировать, что под его председательством творится фарс — ненужные ограничения свободы высказывания, грозная служба безопасности, зацикленность на минутной стрелке, очевидная — и небескорыстная — пристрастность некоторых выступавших по резолюциям.

Когда я вышел наружу, на улицу весеннего полуденного Далласа, в голове у меня вертелись эпизоды из русской истории — видимо, ассоциация на слово «император». Но видел я не дворцы и троны, а показательные судебные процессы 1930-х. Мы все играли роли, декламируя слова, которые нам диктовали наши кукловоды. Я чувствовал себя униженным — нет, грязным — из-за того, что участвовал в этом непотребстве.

Отдадим Exxon должное: компания не стеснялась год из года разыгрывать один и тот же избитый фарс. На таком же собрании, в том же самом месте 26 мая 2004 года казначей штата Мэн Дейл Маккормик, представлявший Пенсионный фонд штата, задал корпорации один вопрос. Последовавший диалог стоит того, чтобы воспроизвести его дословно, по видеозаписи Exxon.

Маккормик. Доброе утро, господин Реймонд. Я Дейл Маккормик, казначей «великого штата Мэн». (Аплодисменты.) О, я вижу, тут есть те, кто бывал в нашем штате — и приезжайте снова, пожалуйста! Я — институциональный инвестор. Я представляю многих институциональных инвесторов и хотел бы знать, присутствует ли здесь аудитор, чтобы я мог задать вопрос?

Реймонд. Господин Паттерсон, прямо перед вами.

Маккормик. Прекрасно. Здравствуйте, господин Паттерсон. Я хотел бы знать, какие резервы вы предусмотрели в финансовой отчетности на возмещение вреда, причиненного глобальным изменением климата? Изменение климата — это потенциальное обязательство компании, и я хотел бы знать, предусмотрены ли на балансе резервы на его покрытие?

Паттерсон. Внесение резервов в финансовую отчетность относится к компетенции руководства компании, и я не уверен, что уполномочен отвечать на ваш вопрос.

Маккормик. Спасибо. Могу ли я в таком случае задать этот вопрос господину Хоутону, который является председателем комитета по аудиту?

Реймонд. Не можете.

Маккормик. Почему, сэр?

Реймонд. Потому. Комитет пр аудиту учитывает рекомендации менеджмента. Это компетенция финансового руководителя корпорации.

Маккормик. Могу я задать этот вопрос вам?

Реймонд. О, конечно. Вы можете задать мне любой вопрос. (Смех Маккормик. Вы мне ответите?

Реймонд. А это уже другой вопрос. (Громкий смех в зале.) Маккормик. Сэр, я не вижу ничего смешного в том, что институциональный инвестор, представляющий более трех миллионов акций, не может получить ответ на столь важный вопрос. Реймонд. На какой конкретно вопрос?

Маккормик. Какие средства вы зарезервировали в финансовой отчетности на возмещение вреда, причиненного изменением климата, и потенциальную ответственность компании? Реймонд. Изменение климата не является ни вероятным, ни подлежащим оценке.

Занавес. Император решает, кому дозволено задавать вопросы и кому дозволено на них отвечать. То, что в этом случае он не постеснялся опошлить вопрос, который приковывал внимание большинства людей на Земле, лучше всего характеризует современную власть корпораций в США.

Спустя два года я снова сыграл свою роль в дежурном фарсе, выдвинув ту же резолюцию, что в 2003 году. На этот раз я слегка изменил тактику и за несколько недель до годового собрания отослал письмо совету директоров. В письме я выражал признательность за превосходные финансовые итоги года. «Сейчас особенно важно, — писал я, — выработать стратегию превращения самой рентабельной компании в истории бизнеса в самую лучшую компанию в мире». Я предлагал совету директоров, в числе прочего, задуматься над следующим:

«Почему именно нашу компанию выбирают мишенью для нападок? Почему мы вызываем столько враждебности? Что тому причиной — просто ли зависть к размеру и рентабельности? Или тот особый, конфронтационный стиль Exxon, неотделимый от качества нашей деятельности? Нужно ли быть агрессивными, чтобы добиться успеха? Или мы без нужды вызываем неприязнь в мире, который не всегда приспосабливается к методам работы крупных компаний?»

Я писал, как важен имидж компании. В обществе широко распространено мнение, что Exxon оказывает неправомерное влияние на правительство, особенно в вопросах охраны окружающей среды, что Exxon зарабатывает слишком много денег, но предпочитает сидеть на сверхприбыли и игнорирует свои социальные обязательства.

«Подведу итоги, — заканчивал я свое письмо. — Можно заключить, что Exxon предпочитает играть по своим правилам и этим предоставляет возможность всем интерпретировать свою деятельность в неблагоприятном свете. Даже если мы — самая большая компания в мире, стоит ли бравировать своей бездушностью?»

На собрании я спросил, читал ли кто-нибудь мое письмо, но ответа не последовало. Когда я попросил у председателя дополнительное время, чтобы зачитать письмо, собравшиеся акционеры меня поддержали, но председатель был непреклонен. Я вкратце изложил содержание своего послания, так как верю, что поднятые мною вопросы из разряда тех, на которые корпорации должны дать ответ, и знаю по многолетнему опыту, что сегодня никто в Соединенных Штатах добиться на них ответа не может — ни по праву, ни по закону.

Я был не одинок в стремлении достучаться до руководства Exxon. В октябре 2006 года, спустя пять месяцев после того, как я написал свое письмо, сенатор-республиканец от штата Мэн Олимпия Сноу и сенатор-демократ от штата Западная Виргиния Джон Рокфеллер IV обратились к генеральному директору и совету директоров ExxonMobil:

«Мы пишем […] как сенаторы США, обеспокоенные престижем нашей страны в международном сообществе, и как американцы, обеспокоенные тем, что одна из самых влиятельных американских корпораций так много сделала для падения этого престижа. Мы убеждены, что поддержка, которую ExxonMobil давно оказывает небольшой кучке ученых, скептически относящихся к теории глобального изменения климата, а также влияние этих скептиков на высокопоставленных чиновников серьезно затруднили для Америки демонстрацию моральной чистоты, столь необходимой во всех аспектах дипломатии. Безусловно, наша внешняя политика осложняется целым рядом других факторов. Однако мы убеждены, что выбранная ExxonMobil и ее покровителями стратегия отрицания климатических изменений способствовала представлению о Соединенных Штатах как о стране, безразличной к вопросу, который тревожит все человечество, тем самым нанеся ущерб международному имиджу Америки».

Возможно, письмо от влиятельных законодателей в конечном счете возымеет эффект. Возможно, поможет то, что под письмом стоит подпись правнука и тезки основателя Standard Oil, прародительницы Exxon. Однако поводов для оптимизма мало.

Ли Реймонд ушел из компании почти за два года до этого письма, безмятежно отправился на покой с пенсией 400 миллионов долларов, назначенной ему благодарным советом директоров, который он так долго возглавлял. Теперь компанией руководит Рекс Тиллерсон. Как и его предшественник, Тиллерсон занимает посты генерального директора и председателя совета директоров. В конце концов, с какой стати императору перед кем-то отчитываться?

Джеймс Болдуин[8] как-то написал очень верные слова: «Основная функция языка — контролировать мир, описывая его». Иначе говоря, язык дает нам возможность уловить и удержать великие тайны бытия. Язык — это основа религии, философии, государства. Но язык не стоит на месте, он меняется, слова приобретают новые значения… или им эти значения навязываются. Гениальность оруэлловского «1984» не в описании тоталитарного государства — у автора перед глазами был готовый пример, — а в том, как правители Океании манипулируют языком, чтобы создать альтернативную реальность. В оруэлловском новоязе «война» становится «миром», «любовь» — «ненавистью».

Корпорации в чем-то похожи на государства. Мы осмысливаем их посредством языка, который используем для их описания, но слова постоянно воюют друг с другом, стараясь усилить свою власть и престиж, что очень напоминает яростное соперничество между брендами. Возьмем выражение «максимизация богатства». На протяжении десятилетий его понимали в том смысле, что публичные компании содействуют достижению определенного политиками общественного блага и их управляющие строго ограничивают применение своей власти для оптимизации интересов фактических собственников — акционеров. Это был, по сути, социальный контракт, который предоставил корпорациям свободу «максимизировать богатство».

Сегодня такое понимание, по крайней мере в Соединенных Штатах, уже не работает. Достижение общественного блага больше не является целью. Сегодня почти все понимают максимизацию богатства как безусловное благо само по себе. Оно используется для объяснения целей и задач корпорации, даже если это означает игнорирование социальных последствий деятельности бизнеса, таких как загрязнение окружающей среды, махинации с отчетностью или уклонение от налогов. Добрые дела — это для бойскаутов. Добродетель Большого бизнеса измеряется в прибылях и убытках.

Как это часто бывало, когда речь шла о вещах, не имеющих непосредственного отношения к производству и продажам, капитаны бизнеса не сразу поняли значение слов. Важна была чистая прибыль, а не лингвистическая среда, в которой работал большой бизнес. Но и здесь произошли огромные перемены. Последние тридцать лет корпорации нанимают целые армии хорошо оплачиваемых юристов и самых лучших экспертов не только для того, чтобы выигрывать судебные процессы и добиваться принятия «удобных» законов, но и для изменения самого языка, который мы используем для описания их деятельности. Им нужно изменить то, как мы понимаем природу корпоративной ответственности.

Стремительному распространению нового корпоративного языка способствовало многое — рост глобальной конкуренции, почти не прерывавшаяся череда выступавших на стороне бизнеса президентских администраций, развитие целой отрасли средств массовой информации, специализирующейся на деловых новостях и бизнес-аналитике. Но ни один из отдельно взятых факторов не сыграл такую роль, как расцвет экономики — науки, которая долгое время жила на задворках университетов.

Сегодня экономическая теория, как и корпорации, занимает гораздо более почетное положение, чем в былые времена. Часто вышучиваемая как «скучнейшая из наук» (по знаменитому выражению Томаса Карлейля[9]), экономика отделилась от философии и начала развиваться как самостоятельная дисциплина после публикации в 1776 году фундаментальной работы Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». Но даже Смит не сумел вывести экономику в число «серьезных наук». Как общественная дисциплина, пытавшаяся измерить обмен ресурсами в человеческом обществе, экономическая теория в частности столкнулась с пренебрежением со стороны так называемых «точных наук» и упреками в недостаточной «научности».

Эта неприязнь к экономической теории никогда не проявлялась заметнее, чем в 1969 году, когда впервые присуждали Нобелевскую премию по экономике. Учрежденную по инициативе Банка Швеции, а не самим Альфредом Нобелем, как в случае, например, с физикой или литературой, новую премию немедленно обвинили в том, что она не является «истинно Нобелевской». Петер Нобель, потомок изобретателя динамита, до сих пор борется с «самозванкой», сравнивая ее существование с посягательством на товарный знак. «В письмах Альфреда Нобеля нет ни одного свидетельства того, что он рассматривал возможность учреждения премии по экономике, — сказал Петер Нобель в одном интервью. — Шведский Риксбанк, словно кукушка, подложил свои яйца в очень приличное гнездо».

Другие возражения, возникшие в академической среде, но растиражированные прессой, сводились к старому обвинению экономики в том, что она не является наукой в строгом смысле слова и не принесла настолько ощутимой пользы человечеству, чтобы соответствовать престижу Нобелевской премии. С этим порой соглашались даже сами экономисты, включая лауреата премии за 1974 год Гуннара Мюрдаля, публично признавшего недостатки своей науки.

Тем не менее в декабре 1969 года в Большой аудитории Концертного зала в центре Стокгольма норвежец Рагнар Фриш и голландец Ян Тинберген с поклоном приняли от короля Швеции первые премии Банка Швеции по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля. С тех пор огромный престиж Нобелевской премии сделал не меньше, чем сами экономисты, чтобы узаконить экономику в качестве науки. Каждый год один или несколько экономистов стоят на равных с гигантами естественных науки в этот момент экономику легко вообразить такой же политически нейтральной наукой, как математика.

Одновременно — видимо, потому, что определить победителя было легче, опираясь на количественные показатели, а не на более абстрактные проявления гениальности, современные экономисты начали быстро вытеснять представителей классической версии этой дисциплины. Классическая экономическая теория корнями уходила в философию. Сам Адам Смит изучал этические основы философии и в свое время был известен как автор не только «Исследования о природе и причинах богатства народов», но и «Теории моральных чувств». Экономист в классическом понимании должен был разбираться в истории, политике, этике и социологии столь же хорошо, как и в математических операциях. От экономистов старой школы ожидалось, что они будут наблюдать и описывать окружающий мир. Как писал в конце XIX века экономист Альфред Маршалл, «экономическая наука — это изучение человечества в его обыденной жизни».

Как и современные, классические экономисты предполагали, что разумные люди будут стремиться максимизировать личную удовлетворенность, но они не сводили ее практически целиком к богатству. Классики полагали столь же вероятным, что человек может получать максимальное удовлетворение от этичного поведения, досуга или общественной жизни — всего, что может улучшить не просто его финансовое положение, а качество жизни в целом. Для классических экономистов термин «анализ затрат и выгод» был бы почти оксюмороном. Поскольку настоящая стоимость чего бы то ни было измеряется не тем, сколько денег затрачено на эту вещь, а тем, от чего ради нее пришлось отказаться ценой выбора (так называемая альтернативная стоимость), и, поскольку настоящая выгода зависит от не выражаемых в количественной форме субъективных суждений, провести количественный анализ в данном случае представляется совершенно невозможным.

Кроме того, две школы резко отличаются во взглядах на корпоративную ответственность. Представители господствующей, «новой» экономики любят уклоняться от ответов на вопросы о таких долгосрочных последствиях внешней деятельности корпораций, как, например, ухудшение качества воды, но классическим экономистам трудно так поступить, поскольку они получили разностороннее образование и обязаны наблюдать «обыденную жизнь». Для них внешние экономические эффекты, внешние выгоды оправдывают субсидии на образование, а внешние затраты (издержки хозяйственной деятельности, такие как загрязнение окружающей среды, которые не учитываются в себестоимости продукции или услуг и которые несут те, кто оказался вовлеченным в последствия данной хозяйственной деятельности) оправдывают вмешательство правительства с целью снижения негативных экологических последствий. Аналогично, прибыльность для классических экономистов — сложный вопрос. Можем ли мы оценивать рынки торговли людьми, проституции и оружия массового уничтожения только на основании того, насколько они прибыльны? Разумеется, нет, сказали бы классические экономисты, но сегодня они проиграли войну представителям «новой экономики», где правят цифры. Поэтому в дальнейшем, говоря об «экономической науке» и «экономистах», я буду иметь в виду современную экономическую теорию и ее представителей.

Современная экономика использует весь аппарат точных наук: количественную оценку факторов производства, формулы, табличное представление результатов и т. п. Эти атрибуты свободной от оценочных суждений объективности и высокой точности придают экономическим законам статус непреложных и оправдывают ту таинственную роль, которую экономика играет в принятии политических решений во всем мире. Со времени присуждения первых Нобелевских премий по экономике тенденция распространять экономический подход на разные области, от права до медицины и образования, неустанно развивается.

По мере роста роли экономики растет и власть ее языка. Экономическая терминология формирует пристрастие к точному числовому выражению и почти магическую веру в силу этой науки, что способствует еще большему внедрению экономики в процессы принятия решений и осмысления мира. Все это было бы хорошо, будь жизнь во всех отношениях отлаженной машиной, но, конечно, это не так. Экономика сосредоточивает наше внимание на конкретном и исчисляемом, в то время как нас окружает приблизительное и не поддающееся количественному измерению. Отрицание субъективных факторов, как это в большинстве случаев делает экономика, точно не дает разглядеть влияние неизмеримого на нашу жизнь.

Фондовые рынки, возьмем очевидный пример, купаются в вычислениях и измерениях: отношение капитализации к прибыли, бета-коэффициенты, показатели с начала года по текущий момент, сравнение секторов… Однако катаклизмы, во время которых люди создают и теряют состояния — пузыри и обвалы рынка, — иррациональны и в высшей степени субъективны. Мы покупаем слишком дорого. Мы продаем слишком дешево. Мы прем напролом с «быками» и пятимся с «медведями» наперекор тому, что подсказывает логика, именно потому, что мы люди и можем ошибаться. И все же экономический лексикон пропитывает самые разные сферы нашей деятельности, изменяя подход самых разных людей к решению своих проблем, и в том числе личных, имеющих, казалось бы, мало отношения к экономике.

Не так давно само понятие анализа затрат и выгод не встречалось за пределами бизнес-школ. Сейчас такой анализ выглядит не просто уместным, а обязательным в процессе принятия почти любого решения, будь то выбор подарка, визит к другу, покупка ингредиентов для именинного торта или рождение второго ребенка. Безусловно, имеет смысл взвешивать затраты и выгоды в ситуациях, по своей природе не относящихся к экономике или финансам, но считать этот метод универсальным — значит признать, что любую человеческую деятельность можно представить в количественной форме, любую ценность выразить в деньгах. По мере того как анализ затрат и выгод распространяет свою логику за пределы экономической науки, мы начинаем оценивать свои решения уже не как хорошие или плохие, умные или глупые, но просто как рентабельные или нерентабельные.

Знаменитая менеджерская мантра «Мы можем управлять тем, что можем измерить» дает еще один пример как неуемного стремления экономики к количественным определениям, так и лазейки, позволяющей корпорациям прятаться за ширмой объективности. Как мы помним, на собрании акционеров ExxonMobil в 2004 году Ли Реймонд так ответил на вопрос, включены ли в бюджет средства на покрытие потенциальных потерь от глобального потепления: «Изменение климата не является ни вероятным, ни подлежащим оценке». Другими словами, если глобальное потепление не отражено в моем балансе, его не существует.

Хотя корпояз, на котором говорил глава Exxon, и язык экономической теории не совпадают на все 100 процентов, они достаточно близки, чтобы подпитываться друг от друга и порождать множество широко распространенных терминов и мифов, в числе которых:

•Эффективность (соотношение полученного результата и затраченного количества ресурсов). Можно ли в последние несколько десятилетий найти более чтимый критерий, чем эффективность материально заинтересованного субъекта деятельности?

Сегодня, желая положительно охарактеризовать деятельность правительства, мы говорим о ней не как о логичной, разумной или полезной для общества, но как об эффективной и практичной. Дополнительная посылка, содержащаяся в этом термине, заключается в том, что «невидимая рука рынка» всегда действует наиболее эффективным образом. Однако хваленая эффективность корпораций часто не более чем иллюзия, поскольку современные модели расчета эффективности игнорируют все внешние экономические эффекты, перекладывая часть корпоративных расходов на общество и природу.

• Экстернализация расходов. На корпоязе и на языке экономической теории экстерналии (положительные или отрицательные побочные последствия производства или потребления, осуществляемые одним субъектом и напрямую затрагивающие другого субъекта) — не более чем миф. С одной стороны, экономическая наука делает вид, что их не существует. С другой — корпорации; используют все свое давление, политическое и не только, чтобы| свалить бремя ответственности на других. В случае с Exxon это: распространяется на все затраты, часто весьма ощутимые, что не попадают в балансовый отчет компании, но ложатся на правительства, население или другие корпорации: например, стоимость загрязнения окружающей среды или вклад двигателей внутреннего сгорания в глобальное потепление. Наверное, лучше всего сравнить экстернализацию с клоуном, который швыряет тортом в другого клоуна, — тот уворачивается, а невинный прохожий получает порцию взбитых сливок в лицо (сценка с клоунами, кстати, появилась в документальном фильме «Корпорация», где мы с Милтоном Фридманом, лауреатом Нобелевской премии по экономике за 1976 год, обсуждали эту тему, хоть и не столь многословно). Корпорации, и не только они, делают вид, что торта не существует, — именно благодаря тому, что язык корпораций и экономической теории способствует «бункерному мышлению», когда каждая экономическая единица и каждая торговая операция оцениваются сами по себе, в отрыве от окружающего мира, и воздействие, которое они оказывают на этот мир, игнорируется.

• GAAP. Сама аббревиатура GAAP (US Generally Accepted Accounting Principles, Общепринятые принципы бухгалтерского учета США) вызывает в воображении длинные таблицы, подслеповатых счетоводов в нарукавниках и неукоснительное соблюдение правил. На самом деле в наши дни ГААП уже пора переименовывать в ГУУП — «Главное — упрятать украденную прибыль». В полном соответствии с GAAP энергетический гигант Enron не включал в консолидированную отчетность данные подконтрольных ему убыточных компаний (так называемых «структур специального назначения»), через которые он выводил обязательства и убытки за баланс. В конце концов компания Enron пала, погубленная человеческой жадностью и принципом «если нельзя, но очень хочется, то можно». Спустя четыре года после этого и несмотря на ужесточение законодательства по борьбе с корпоративным мошенничеством, GAAP стали еще больше похожи на юридическую кодификацию корпояза, а еще меньше — на четко выстроенную систему сдержек и противовесов.

Благодаря широкому распространению корпояза бизнес получил контроль на поле еще до начала игры. Стоит во главу угла поставить «эффективность», стоит анализу затрат и выгод из просто разумного стать обязательным, а GAAP — превратиться в ширму, за которой легко спрятаться, как корпорациям обеспечены и преимущество игры на своем поле, и симпатии судей в любом соревновании. Это преимущество стало не только глобальным, оно ощутимо в самых разных дисциплинах и отраслях исследования. Дэвид Леонхардт писал в New York Times 10 января 2007 года: «Последние десять лет или около того экономисты ведут себя как интеллектуальные империалисты. Они применяют свои инструменты — главным образом анализ огромных массивов данных, с помощью которого выуживают причины и следствия, — буквально ко всему, начиная с политики и заканчивая французскими марочными винами». Часто экспансия экономики в новые области теории бывает обусловлена самыми благими намерениями (так, статья Леонхардта была посвящена аспиранту-экономисту, взявшемуся за анализ проблемы СПИДа в Африке), но, какими бы ни были побуждения, результат оказывается одним и тем же. Десант экономистов подготавливает почву, чтобы корпоязу легче было найти восприимчивую аудиторию, а затем корпорации могут выходить на охоту.

Но это только часть истории. Другая часть — по мере того как новые слова вводятся в оборот, старые вымирают или мутируют, чтобы обслуживать новые потребности. В случае с Большим бизнесом мы наблюдаем, что значительная часть традиционных понятий и конструктов, определяющих отношения корпораций и общества, утратила прежнее значение. Это особенно заметно в такой новой дисциплине, как «Право и экономика», изучающей влияние бизнеса на правотворчество и правоприменение. Одно то, что можно получить ученую степень по «праву и экономике», красноречивее всего говорит о возросшем влиянии последней. Но что действительно тревожит — так это влияние, которым пользуются некоторые из самых громогласных сторонников тотальной экономизации правосудия, и их готовность позволить соображениям экономики подрывать традиционное понимание права и правонарушения.

Ведущий сторонник такого подхода Дуглас Гинсбург в своих статьях и судебных постановлениях отмечал, что, по сути, можно пойти на заведомое нарушение закона, если его последствия просчитаны и признаны приемлемыми. И Гинсбург — не какой-то рядовой юрисконсульт. Он не только председатель апелляционного суда округа Колумбия, он еще и адъюнкт-профессор права в Университете Джорджа Мейсона (чей Центр экономики и права начиная с 1998 года, получил от ExxonMobil грантов почти на 200 тысяч долларов), год преподавания в котором он чередует с годом чтения лекций в своей: альма-матер, Школе права Чикагского университета. Он вполне мог бы стать и судьей Верховного суда, куда выдвигал свою кандидатуру в 1987 году, но его планы потерпели крах, когда он признался, что в молодости несколько раз курил марихуану.

Теоретические построения Гинсбурга — чаще всего относящиеся к регулятивному законодательству — идеально вписываются в ориентированную на бухгалтерский баланс модель мира. В этой вселенной корпорация, которая собирается нарушить природоохранное законодательство, просто закладывает в бюджет возможность штрафных санкций и снимает с себя ответственность перед природой или страной, законы которой нарушает. Вот и конец идее, что в свободном обществе законы являются легитимным выражением воли общества и подчинение им есть высший гражданский долг, обязательство, которое превыше денежных соображений. С точки зрения такого правового цинизма побудительными мотивами для людей и корпораций служат не моральные или социальные обязательства, но простое желание (или нежелание, в зависимости от анализа затрат и выгод) избежать санкций.

Язык экономической теории все сильнее влияет на правительственных чиновников. Когда я работал в Министерстве труда, где отвечал за применение закона «О пенсионном обеспечении наемных работников» (ERISA), я много думал о масштабе фидуциарной[10] ответственности, лежащей на пенсионных фондах. На фонды, подпадавшие под действие ERISA, приходилось около 20 процентов общего объема акций в свободном обращении, что делало их крупнейшими акционерами публичных компаний. Следует ли наделять их фидуциарными правами и обязанностями в том же объеме, что и физических лиц, управляющих имуществом в интересах других лиц и несущих перед ними ответственность за это? Я задал этот вопрос Джею Форрестеру, одному из крупнейших теоретиков бизнеса нашего времени. Я до сих пор помню, что он сказал, слово в слово.

Форрестер — твердый противник этой идеи, поскольку она помешала бы работе рынка. «Пенсионные фонды усложняют экономическую систему, — сказал он. — Они уменьшают у человека чувство ответственности, увеличивают затраты и неэффективность, повышая накладные расходы, смещают экономику в направлении бюрократического социализма и тормозят поиск обществом менее громоздких и более понятных социальных структур».

Смысл его слов прозрачен: соблюдение фидуциарных обязательств в уравнении Форрестера — ненужная помеха. Фидуциарные обязательства просто-напросто не учитываются в мире экономики. В процессе принятия решений такой козырь, как эффективность, покрывает общественный долг — ровно так же, как язык экономики отвергает и побеждает язык этики.

В полемике о глобализации язык экономики изменил даже традиционную расстановку политических сил и приоритетов. Демократическая партия, всегда выступавшая в защиту интересов американских рабочих и рассчитывавшая на выборах на голоса крупных профсоюзов, в 1990-х переняла логику извлечения максимальной прибыли и с радостью одобрила политику глобального разделения труда. С одобрения демократов конгресс несколько раз передавал иностранным компаниям огромные контракты, включая оборонные заказы, на том только основании, что такое решение «экономично». Забудьте традиционный наказ избирателей «Сохранять рабочие места!», забудьте традиционную обязанность правительства «Не экспортировать оборонные технологии!». Сегодня главное — экономическая эффективность. Логика корпоративного и экономического новояза означает, что такие решения, в иных обстоятельствах трудные, если не политически самоубийственные, можно оправдывать соотношением затрат и выгод.

Логика корпоративного языка вторглась и во взаимоотношения доктора и пациента, которые для нескольких поколений американцев были ключевым элементом системы здравоохранения. На фоне усилий по обеспечению доступа максимально возможной части населения к медицинским услугам самого высокого качества корпоративное влияние превратило медицину в еще один товар. Пациенты превратились в клиентов. Доктора стали взаимозаменяемы — следствие того, что медицинское обслуживание поставлено на поток с использованием индустриального эффекта масштаба (снижение средних затрат по мере увеличения объема выпуска). Слишком часто самым заметным элементом связи доктор-пациент становятся денежные, а не эмоциональные отношения. Наши поставщики медицинских услуг знают все наши статистические показатели, но о нас им известно все меньше и меньше.

У такого ориентированного на прибыль подхода к медицине далекоидущие последствия. Медицинские исследования больше не проводят ради того, чтобы уменьшить страдания и улучшить качество жизни. Вместо этого эксперты настоятельно советуют при решении вопросов о финансировании изысканий в этой области прежде всего исходить из соображений конкурентоспособности. Комментарии Дэвида Гергена, который работал советником у четырех президентов США — Никсона, Форда, Рейгана и Клинтона, по поводу опытов со стволовыми клетками типичны. «В перспективе у поддержки таких исследований в Америке есть и более значимый политический аспект, — сказал он, выступая в Школе государственного управления имени Джона Кеннеди Гарвардского университета, — и это растущая конкуренция со стороны развивающегося Китая, развивающейся Индии и других стран, уже представляющих непосредственную угрозу рабочим местам в Америке». Все верно, но не следовало ли найти аргументацию более благородную, чем защита рабочих мест?

Что касается высшего образования, то тотальная «экономизация» всех аспектов университетской жизни стала столь навязчивой, что вызвала в университетах эффект бумеранга. Вспомним вынужденную отставку Лоуренса Саммерса с поста президента Гарвардского университета в 2006 году. Его смело можно назвать «наследным принцем экономики» — его дяди с отцовской и материнской сторон, Пол Самуэльсон и Кеннет Эрроу, получили Нобелевские премии по экономике, а сам он был награжден медалью Кларка[11]. Мало того, при Билле Клинтоне он занимал пост министра финансов. Казалось бы, такой впечатляющий опыт должен был играть в Гарварде на руку Саммерсу, но на самом деле профессиональные привычки только сократили его срок пребывания в должности. Как писал журнал Economist, «Саммерс подходил ко всей университетской жизни с мерками экономики и математики». Устав от экономического жаргона и резких манер Саммерса, гарвардские преподаватели взбунтовались, не пожелав мириться с перспективой сокращения факультетских бюджетов на основе оценки учебных планов с точки зрения коэффициента «затраты-выгода».

Хотя влияние экономического мышления на юридическую практику и здравоохранение оказалось весьма ощутимым, это был лишь побочный эффект. Главным же следствием триумфа корпояза стало то, что Большой бизнес с самого начала ставил своей целью освобождение корпорации от оков традиционных ограничений и обязательств.

Соединенные Штаты издавна обеспечивали бизнесу едва ли не самые благоприятные в мире условия для развития и роста. При этом он нес социальную ответственность. Пересмотрев язык, которым мы говорим о корпорациях, Большой бизнес в значительной степени заново определил собственные обязательства: максимизация богатства, эффективность, экстернализация затрат. Эти обязательства — не только оправдание собственного существования, это своего рода лицензия Джеймса Бонда, дающая право действовать за рамками закона, идет ли речь о регулятивном, гражданском или уголовном законодательстве.

Аналогичным образом распространение корпоративного языка и корпоративной логики отразилось на обязательствах, некогда служивших священной клятвой директоров и топ-менеджеров всегда ставить на первое место интересы акционеров.

Еще не так давно фидуциарные обязанности считались бессрочными и нерасторжимыми. Судья Бенджамин Кардозо писал в ставшем классическом решении по иску Мейнхарда к Соломону (Meinhard v. Solomon): «Многие формы поведения, допустимые для тех, кто действует на рынке, преследуя собственные интересы, недопустимы для тех, кто связан фидуциарными обязательствами. Доверительный собственник связан обязательствами более высокими, чем этика рынка. Не просто честность, но скрупулезное следование кодексу чести является для него стандартом поведения, и выработанная в нашем обществе традиция такого следования является непоколебимой и глубоко укоренившейся».

Какой, однако, путь прошло наше общество с 1928 года, когда было вынесено то решение… Интересно, стал бы Кардозо вообще рассматривать аргумент Дугласа Гинсбурга и других поборников экономизации права, что индивид может сам решать, соблюдать ли закон… Последствия, однако, видны везде, но заметнее всего — и разрушительнее с точки зрения корпоративного управления — в пересмотре роли фидуциара, или доверительного собственника. Когда доверительные собственники чувствуют себя вправе подходить к своим фидуциарным обязанностям «по-деловому», прикидывая, выгодно их соблюдать или нет, «этика рынка», говоря словами Кардозо, торжествует, а «непоколебимая традиция», требующая, чтобы фидуциар нес ответственность только перед бенефициаром и действовал только в его наилучших интересах, и ни в чьих других, включая собственные, осталась в прошлом.

Старое понимание фидуциарной ответственности так тщательно выкашивали, что даже юридические словари стали подключаться к этому процессу. New Palgrave Dictionary of Economics and the Law приводит слова профессора Тамар Франкл, автора учебника по фидуциарному праву: «Некоторые специалисты рассматривают фидуциарные отношения исключительно как договорные, влекущие за собой необычно высокие затраты на детальную спецификацию прав и обязательств сторон и контроль их исполнения […]. Упразднение права, регулирующего фидуциарные отношения, как отдельного института и включение фидуциарных обязательств в состав договорного права влечет за собой далекоидущие последствия».

Разумеется, влечет. Вспомним слияние Hewlett-Packard (HP) с Compaq. Идея этого объединения была с самого начала спорной и привела к расколу в самой компании и войне за голоса акционеров. В январе 2002 года HP наняла инвестиционно-банковское подразделение Deutsche Bank для помощи в проведении слияния. Хотя сам Deutsche Bank должен был получить миллион долларов независимо от результатов сделки и еще миллион в случае ее одобрения, его руководство не проинформировало о существовании такой договоренности ни общественность, ни другие подразделения банка.

В пятницу 15 марта 2002 года комитет для голосования по доверенностям Deutsche Bank проголосовал против слияния всеми 17 миллионами акций HP, которыми распоряжался по поручению клиентов. В понедельник руководители HP позвонили топ-менеджерам инвестбанковского подразделения Deutsche Bank и попросили их договориться о проведении экстренной презентации Hewlett-Packard перед комитетом. Менеджеры связались с тогдашним директором банка по инвестициям, который согласился разрешить HP провести презентацию вместе с основным акционером, выступавшим против слияния.

Утром 19 марта, сразу после этих презентаций, члены комитета горячо обсуждали, следует ли им провести повторное голосование. В это время им сообщили, что инвестбанковское подразделение Deutsche Bank консультирует HP по слиянию и, в целом, предоставляет HP банковские услуги в значительном объеме. Комитет в последний момент провел повторное голосование и на этот раз отдал 17 миллионов голосов по акциям своих клиентов за слияние.

В этом случае SEC пришла к совершенно справедливому выводу, что при проведении повторного голосования у Deutsche Bank имелся существенный конфликт интересов. Очко в пользу фидуциарной ответственности. Но не спешите радоваться — наказание, назначенное SEC за этот страшный грех, оказалось штрафом на сумму меньшую, чем Deutsche Bank получил от HP. Более того, слияние признали состоявшимся.

Итак, федеральное агентство во всеуслышание объявило, что имело место нарушение фидуциарных обязательств. Ну и что? Новая экономика победила. С точки зрения анализа «затраты-выгоды» в выигрыше оказались все: Hewlett-Packard получила свое слияние, Deutsche Bank — гонорар, а Комиссия по ценным бумагам и биржам — штраф. Все, кроме бенефициаров трастов, которыми управлял Deutsche Bank, поправший свои обязательства доверительного собственника. Почему? Как это могло случиться? Дело не в том, что законы плохи, — в законе все однозначно и недвусмысленно. Главная проблема в том, что очень многие люди на ключевых постах приняли экономический взгляд на мир, допускающий, что можно умышленно нарушить закон, заплатить штраф, и все будет в порядке. Это влечет за собой ликвидацию института фидуциарной ответственности как действующего законного средства сдерживания, создавая условия, позволяющие с легкостью пренебречь своим долгом.

Повсеместное применение при принятии решений подхода, ориентированного на корпоративные и экономические интересы, приводит к тому, что даже опытным чиновникам недостает слов, чтобы обсуждать альтернативы вне существующей системы. Посмотрите, что был вынужден сказать о корпоративном управлении тогдашний председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, выступая 26 марта 2002 года в Школе бизнеса Леонарда Стерна Нью-Йоркского университета: «После тщательного и пристрастного анализа, после многочисленных слушаний в конгрессе можно сказать, что нынешняя парадигма корпоративного управления с ее главенством генерального директора, по всей вероятности, будет, при всех ее недостатках, по-прежнему рассматриваться как наиболее жизнеспособная форма корпоративного управления в современном мире. Единственная надежная альтернатива — чтобы крупные, прежде всего институциональные, инвесторы осуществляли гораздо больше контроля над корпорациями, чем они, похоже, сегодня хотят».

Гринспен принимает за данность неучастие доверительных собственников в управлении корпорациями, ни на секунду не задумываясь о том, что закон требует от них обратного. Его трудно за это винить. Там, где слышат только язык экономики, понятия фидуциара и доверительного собственника не существуют. Но, разумеется, не стоит приписывать только лишь языку те перемены в отношении правительства к Большому бизнесу, которые мы наблюдаем. Корпократия нуждалась в «своем человеке» в системе, который бы освещал и указывал путь. Таким человеком стал Льюис Пауэлл.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ

Корпорация — зверь странный и древний. Кланы, племена, средневековые гильдии — все они основывались на принципе, согласно которому коллективное образование может рассматриваться как единое целое. В Средние века церковь и университеты получали от государства — точнее говоря, от суверена — определенные политические и хозяйственные полномочия, правовую защиту и привилегии (прообраз защиты и привилегий, которыми сегодня пользуются корпорации). Северная Америка, по сути, была заселена благодаря корпорациям: Лондонская Виргинская компания в Джеймстауне, Компания Массачусетского залива в Новой Англии, Компания Гудзонова залива, контролировавшая большую часть современной Канады, — все они были корпорациями.

Как и современные предпринимательские корпорации, эти организации объединяли в общий фонд средства отдельных людей для того, чтобы добиться целей, которых в одиночку не мог бы добиться никто. На объединенный капитал покупались суда, строились фактории, сбивалась цена на меха, оплачивались кремневые ружья для защиты торговых агентов в зачастую враждебном Новом Свете. Одалживая свои деньги корпорации и соглашаясь разделить риск предприятия — корабли могли пойти ко дну, индейцы могли разграбить и сжечь фактории, — инвесторы с полным правом рассчитывали на справедливую отдачу от вложенных средств, совсем как современные акционеры.

Возможно, самое большое отличие между концепциями старой и новой корпорации состоит в том, что образованный англичанин середины XVIII века понимал, что государство даровало корпорации правовую защиту и привилегии в расчете, что она будет не только производить прибыль, но и приносить пользу обществу. Финансируя и выстраивая торговую инфраструктуру (в том числе и рынки рабов), корпорации вырастили систему меркантилизма, которая помогла елизаветинской и постъелизаветинской Англии неслыханно разбогатеть. Осваивая новые земли и таким образом открывая Америку к западу от Аппалачей для заселения, они в геометрической прогрессии увеличивали объемы инвестиций Англии в ее заморские колонии. Короче говоря, когда корпорации преуспевали и действовали добросовестно, никто не оставался в проигрыше.

Первые корпорации, возникшие в колониях Северной Америки, впоследствии ставших штатами, также соблюдали баланс между получением прибыли и предоставлением общественных услуг. Водопроводные и газовые компании, железные дороги, верфи рассчитывали заработать деньги для инвесторов, обеспечивая насущные потребности населения и содействуя развитию торговли. Известно, впрочем, что корпорации по-разному ведут себя в зависимости от обстоятельств и культурных норм. (Современная Россия, например, приостановила приватизационную лихорадку и усилила госконтроль, а китайцы стали вводить партийные кадры в руководство своих крупнейших корпораций.) Приспосабливались корпорации и в Америке, но делали это по-своему, потому что здесь свои порядки.

Прежде всего, на них лежала тень колониального прошлого. Они были инструментами британской короны — а это плохая рекомендация после Американской революции. Кроме того, европейские корпорации шли по пути, который вызывал у Томаса Джефферсона, Эндрю Джексона и их преемников интуитивное недоверие. Проблема стала очевидной, когда Джексон взялся за Второй банк Соединенных Штатов, получивший лицензию конгресса в 1816 году. В 1829 году он объявил, что намерен отозвать у него лицензию на эмиссию бумажных денег. Джексон запретил Министерству финансов размещать государственные средства в этом банке, после чего конгресс перестал заниматься регистрацией и созданием корпораций. Это право перешло к властям штатов, на чьей территории они расположены. (Впрочем, были редкие исключения: относительно недавно созданная Национальная железнодорожная пассажирская корпорация Amtrak, которая должна развивать пассажирское железнодорожное сообщение, и И.S. Postal Service, государственная почтовая служба США, призванная сделать почтовую систему менее убыточной.)

Местный контроль (прерогатива, ревностно охраняемая властями штатов и местными ассоциациями адвокатов, члены которых зарабатывают солидные суммы на оформлении регистраций) — это первое, что отличает американскую корпорацию от всех других корпораций в мире. Второе отличие — структура собственности. Только в США и Великобритании владение крупнейшими публичными компаниями распределяется таким образом, что у групп собственников, как правило, нет достаточно большого пакета акций, чтобы контролировать бизнес. У предприятия с миллионом акционеров в конечном счете нет настоящего владельца.

Кроме того, американским корпорациям, как правило, не нужно конкурировать с собственным правительством. Притом что правительству они необходимы для увеличения благосостояния страны, создания рабочих мест и товаров для населения, в ключевых отраслях экономики США никогда не было государственных предприятий. Есть, правда, единичные исключения, причем деятельность таких компаний вызывает неоднозначные оценки — Tennessee Valley Authority[12], United States Synthetic Fuels Corporation[13] и Fannie Mae[14]. (О United States Synthetic Fuels Corporation я говорю с полной ответственностью, потому что был одним из ее директоров-учредителей.) В других странах главенство государства над бизнесом не оспаривается, даже в Великобритании, где в середине 1980-х провели приватизацию компаний ряда отраслей (угольная промышленность, энергетика, железнодорожный транспорт), до того принадлежавших государству.

И хотя в соответствии с принятым в 1887 году законом федеральное правительство должно было контролировать торговлю между корпорациями, находящимися в разных штатах, на деле оно редко прибегало к жестким мерам. Даже Теодор Рузвельт, получивший прозвище «разрушитель трестов», когда доходило до могучих вертикальноинтегрированных монополий в сталелитейной, нефтяной, мясной промышленности, банковском деле и на железнодорожном транспорте, образовавшихся в первую половину XIX века, предпочитал «говорить громко и носить с собой маленькую палку»[15].

Избирательные крестовые походы Рузвельта на тресты порой приводили к непредвиденным последствиям. После 21 года судебных тяжб, 15 мая 1911 года, Верховный суд США постановил расформировать трест Джона Рокфеллера Standard Oil. Тогда его личное состояние оценивалось приблизительно в 300 миллионов долларов. Через два года Рокфеллер утроил свой капитал и сохранил за собой контроль над всеми 34 компаниями, на которые распался его трест. (Случаются в истории необычные переклички — слиянием зарегистрированной в штате Нью-Джерси Exxon и зарегистрированной в штате Нью-Йорк Mobil Ли Реймонд воссоединил компании, которые Рузвельт с таким трудом разъединил.)

Последняя и важнейшая особенность американских корпораций и, вероятно, главная причина, по которой они традиционно пользовались такой свободой действий, коренится в характере американского капитализма. Там, где разрешение на создание корпорации выдается на высшем правительственном уровне, где создана централизованная экономика, от корпорации ожидают, что она будет служить целям, определенным правительством. В Америке же создание благосостояния есть высшее благо, и корпорация, которая создает самое большое богатство (и корпоративный климат, который содействует этому), служит самой главной общественной цели. По крайней мере, так считалось долгое время.

Однако к концу 1960-х старые истины обветшали. Движение борцов за гражданские права и противников войны во Вьетнаме послужило толчком к стремительному «полевению» американского общества. Компании, которыми еще четверть века назад восхищались за способность в рекордное время наладить выпуск оружия, внезапно стали клеймить как военных преступников или как губителей природы — если они попадали в черные списки зарождавшегося движения зеленых. В поп-культуре предубеждение против корпораций выразил, например, один из персонажей фильма Майка Николса «Выпускник» (1967).

Надо сказать, что бизнес и сам сослужил себе дурную службу. Во времена процветания он ухитрился испортить отношения и с правительством, и с обществом — выпрашивая преференции, проигрывая схватку с борцом-одиночкой Ральфом Нейдером[16], торгуясь с профсоюзами, отторгая талантливую молодежь. Бизнес стремительно терял лицо и, без сомнения, нуждался в крестном отце со связями в самых высоких кругах, чтобы тот отслеживал его интересы, в consigliere[17], который дает правильные советы. И то и другое бизнес получил в лице Льюиса Пауэлла-младшего.

Льюис Пауэлл был просто средоточием типичных американских добродетелей и воплощением успеха в общепринятом понимании этого слова. Он родился в обеспеченной семье в Саффолке, штат Виргиния, учился в частных школах, затем в консервативнейшем Университете Вашингтона и Ли и в Гарвардской школе права, где и получил степень в 1931 году. После женитьбы на Джозефин Рюкер, дочери одного из лучших ричмондских врачей, Пауэлл поселился в особняке родителей жены, построенном еще до Гражданской войны, и начал восхождение по карьерной лестнице в Hunton & Williams, однозначно самой престижной юридической фирме во всей помешанной на престиже Виргинии.

Со временем Пауэлл стал самым уважаемым и востребованным юристом в штате и одним из самых авторитетных адвокатов в округе. Ему довелось быть председателем Американской ассоциации юристов и Американской коллегии судебных юристов — значительное достижение для человека умеренных амбиций. В Ричмонде Пауэлл, как и следовало ожидать от звезды Hunton & Williams, блистал в граж-далеких делах. Но его подлинным призванием было корпоративное право и законодательство по ценным бумагам.

Виргиния, как и другие штаты, за долгие годы успела принять великое множество законов и подзаконных актов, регулирующих деятельность корпораций, зарегистрированных в штате, и Льюис Пауэлл четверть века, до начала 1970-х, был палочкой-выручалочкой для тех, кто хотел пробраться сквозь этот бумажный лабиринт. Нет ничего удивительного в том, что в конце концов для некоторых компаний он перестал быть внешним консультантом и вошел в их советы директоров.

Скептик в таких двусмысленных отношениях мог бы увидеть недопустимый конфликт интересов. Разве юрист, будучи директором, не станет принимать решения в пользу своей адвокатской конторы, даже если они не отвечают интересам компании? Уж по меньшей мере в своей области компетенции Пауэлл в конечном счете будет стараться помочь самому себе и Hunton & Williams, разве нет?

Похоже, что на этот вопрос однозначно ответить нельзя. Юрист — всегда юрист, точно так же, как хирург — всегда хирург. Юрист всегда и везде будет мыслить и действовать в категориях своей профессии. Кроме того, признавая существование личного интереса, общество, частью которого был Пауэлл, свято верило в непогрешимость элиты. Конечно, конфликт интересов мог иметь место. Человек, получающий большое жалованье и пользующийся уважением и почетом в корпорации, вряд ли будет тратить много сил и времени, тем более оплаченного, на анализ своего отношения к тонкостям корпоративного управления. И тем не менее мы склонны верить в то, что люди на выборных должностях всегда принимают верные решения, а цель власти и закона — помогать им в этом.

А.К. Причард писал в Duke Law Journal за март 2003 года:

«Почти сорок лет опыта, полученного Пауэллом в советах директоров, научили его верить в обычного американского бизнесмена. Его работа с клиентами по гражданским делам только укрепила эту веру. В мире Пауэлла свободное предпринимательство и бизнесмены, делавшие его возможным, были основой процветающего общества. Свободное предпринимательство было ресурсом, который следует беречь, а не угрозой, требующей обуздания и контроля. Репутация, а не страх перед судебными исками стояла на страже честности американского капитализма. Такая вера в американский бизнес привела Пауэлла к тому, что он видел в законодательстве о ценных бумагах — абсолютно искренне — набор самоочевидных правил, которые позволяют бизнесу развиваться без излишнего вмешательства властей или принятия риска ответственности».

Льюис Пауэлл был умен. У него были связи. Он знал бизнес изнутри и снаружи — как директор и как юрисконсульт. Глядя на социальный и политический ландшафт конца 1960-х — начала 1970-х, он видел то же, что и другие руководители компаний, — что бизнес в тяжелом положении и это положение только ухудшается. Но в отличие от многих Пауэлл не заламывал руки и не сетовал на несовершенство жизни в приватной обстановке гольф-клубов; 23 августа 1971 года он отправил [18] одному из своих клиентов, председателю комитета по образованию Торговой палаты США, острый, глубокий и пространный (6466 слов!) анализ сложившегося положения в бизнесе, вынужденного занять обо-! ронительную позицию, и рекомендации по исправлению ситуации.

В письме, озаглавленном «Конфиденциальный меморандум: атака на американскую систему свободного предпринимательства», досталось всем, кто вставлял бизнесу палки в колеса: «новым левым», старым сторонникам контроля государства над экономикой, демагогам-профессорам типа Чарльза Райха1 из Йеля, адвокатам-радикалам вроде Уильяма Кюнсглера[19] — всей этой своре, которая, как писал Пауэлл, ненавидит собственную страну, и прессе, что искусственно преувеличивает значимость левого движения, не давая услышать взвешенные и разумные мнения правых.

Но, как писал Пауэлл, «самое большое беспокойство вызывает то, что в хоре критиканов слышны голоса из весьма уважаемых сообществ — из университетских кампусов, с кафедр проповедников, с телеэкранов и со страниц газет и литературных журналов, от интеллектуалов, ученых, деятелей искусства и политиков». Еще тревожнее была молчаливая капитуляция бизнеса перед его заклятыми врагами:

«Приводит в замешательство то, как смиренно система свободного предпринимательства терпит собственное разрушение, если не сказать участвует в нем. Кампусы, откуда исходит основной поток нападок, под держиваются а) поступлениями от налогов, основным источником которых является американский бизнес, и б) пожертвованиями от фондов, контролируемых или созданных американским бизнесом. Попечительские советы наших университетов в подавляющем большинстве состоят из мужчин и женщин, которые являются лидерами нашей системы свободного предпринимательства. Подавляющая часть средств массовой информации, включая национальные телекомпании, принадлежит и теоретически контролируется организациями, само существование которых зависит от прибылей и системы свободного предпринимательства».

Напомнив бизнесу, что за ним фактически «право кошелька», Пауэлл предлагает начать массированную контрпропагандистскую кампанию. Необходимо «просвещать» общество, объединяя усилия ученых, публицистов и лекторов, которые могли бы противостоять догматизму «новых левых», проводя активную оценку учебников и новостных телепрограмм, требовать равного доступа к кафедрам для левых и правых и более идеологически сбалансированного преподавательского состава. Как замечает Пауэлл, «это долгий путь, и путь не для малодушных».

В своем меморандуме он предлагает объединить ученых, преподавателей и журналистов под эгидой обновленной, решительной Торговой палаты. Этого не случилось, но, похоже, возникшие вскоре аналитические центры, такие как Heritage Foundation и Cato Institute, услышали парлловский призыв к оружию и воспользовались его программой.

Просвещение, однако, было только первым шагом на долгом пути к желанному перевороту в общественном мнении. Нужны были активные действия на политической арене, которую Пауэлл называл «запущенной». «Как известно каждому руководителю, мало кто сегодня в американском обществе так слабо влияет на правительство, как американские предприниматели, корпорации или даже миллионы их акционеров. Если кто-то в этом сомневается, пусть попробует лоббировать интересы бизнеса в комитетах конгресса. Та же ситуация наблюдается в законодательных органах большинства штатов и крупных городов. Не будет преувеличением сказать, что с точки зрения политического влияния на законодательную ветвь власти и на деятельность правительства американский бизнесмен сегодня оказался „забытым человеком“[20]».

Пауэлл сетует на «импотенцию» бизнеса и стадный менталитет политиков, которые носятся с движениями в защиту прав потребителей и окружающей среды, при этом игнорируя корпорации, поставляющие «товары, услуги и рабочие места, от которых зависит наша страна». Кампания по просвещению общества, пишет он, поможет обеспечить бизнесу равные условия в борьбе с его ярыми, невежественными или заблуждающимися противниками, но одного «просвещения» недостаточно.

«Бизнес должен усвоить урок, давно понятый профсоюзами и другими группами, защищающими собственные интересы: политическая власть необходима, эту власть следует неутомимо культивировать и при необходимости использовать агрессивно, без смущения и колебаний, столь характерных для американского бизнеса», — говорится в меморандуме.

Считать Пауэлла духовным отцом Heritage Foundation, Cato Institute и других «правых» аналитических центров было бы таким же преувеличением, как и приписывать ему быстрый рост числа лоббистов и степени участия корпораций в политике за те тридцать пять лет, что прошло с тех пор, как он написал свой меморандум. Но недооценивать роль его письма в этом процессе не следует. По крайней мере, маленькую благодарственную молитву Пауэллу должны читать перед сном все руководители вашингтонских офисов компаний, входящих в список Fortune 500.

Дальнейший ход событий показал, что кое в чем Пауэлл оказался настоящим пророком. В своем меморандуме он обращал особое внимание на еще одну площадку упущенных возможностей — суды. Подчеркнув, что в своей коллективной атаке на американский бизнес «либералы» и «крайние левые» в лице Американского союза защиты гражданских свобод, профсоюзов, борцов за гражданские права и новых общественных адвокатских контор вовсю прибегали к судам, включая Верховный, Пауэлл настоятельно советовал бизнесу и Торговой палате использовать тот же плацдарм для контратаки.

В судах, писал он, «для палаты открывается широчайшее поле возможностей, если она пожелает взять на себя роль выразителя интересов американского бизнеса, если тот, в свою очередь, пожелает предоставить средства. В этом случае палате потребуются высококвалифицированные юристы, в особых случаях уполномоченные подключаться к делу, выступать в Верховном суде в качестве консультантов. Это должны быть юристы с именем, известные всей стране. Необходимо тщательно отбирать дела для участия и иски для подачи, но открывающиеся возможности стоят всяческих усилий».

И вот спустя два месяца, 20 октября 1972 года, президент Ричард Никсон предложил кандидатуру Льюиса Пауэлла на пост судьи Верховного суда вместо ушедшего в отставку Хьюго Блэка. Несмотря на то что текст меморандума, в котором Пауэлл очень многих политиков высмеивал и называл «лакеями новых левых», попал к специализировавшемуся на политических скандалах журналисту Джеку Андерсону, при обсуждении кандидатуры Пауэлла в сенате меморандум практически не упоминался. Никто не заострил внимание и на том факте, что профессиональная жизнь шестидесятичетырехлетнего Пауэлла прошла на службе у корпораций. В сравнении с ранее предлагавшимися Никсоном кандидатурами консерваторов из южных штатов Клемента Хэйнсворта и Гарольда Карсвелла Пауэлл был сочтен государственно мыслящим и современным человеком.

Он легко прошел процедуру утверждения в должности и официально стал судьей Верховного суда 7 января 1972 года. Consigliere большого бизнеса не только просунул нос в шатер, подобно верблюду из арабской притчи[21], он получил место на самой высокой судейской скамье в стране.

Ка к многие судьи, за пятнадцать лет, проведенных в Верховном суде, Пауэлл не раз поступал наперекор ожиданиям. Когда-то в Ричмонде он разошелся с политической элитой штата во взглядах на десегрегацию школьного образования, которой яростно противились консервативные ричмондцы. В Вашингтоне он продолжал время от времени преподносить сюрпризы. К большому неудовольствию администрации Никсона, Пауэлл сформулировал «мнение большинства»[22] по щекотливому делу Бакке2, присоединился он и к судьям, решившим, что президент обязан предъявить следствию скандальные «уотергейтские пленки». Однако в вопросах прав корпораций и их расширения Льюис Пауэлл не отклонялся от выбранного курса.

Понятие «корпорации» — продукт законотворчества, но в Конституции США оно вообще не встречается; корпорация пробралась к признанию за ней хоть каких-то конституционных прав, гарантий и мер защиты через заднюю дверь. Ратифицированная в июле 1868 года 14-я поправка к конституции[23] гарантировала среди прочего надлежащую правовую процедуру[24] недавно получившим свободу рабам. Принятия подобных мер требовало тогда положение в стране. Но прошло немного времени, и корпоративные юристы ухватились за новую поправку и потребовали конституционных гарантий не только для человеческих существ из плоти и крови, но и для корпораций.

Верховный суд вроде бы согласился с этим положением в своем решении по делу об иске округа Санта-Клара к Southern Pacific Railroad (1886), но только «вроде бы». Одобрительный кивок зафиксирован в стенограммах к прениям по делу, но не в самом решении суда. Трактовка корпорации как юридического лица нигде не была в явной форме ни принята, ни отклонена, и в дальнейшем суды просто принимали ее как данность. Пауэлл сделал больше, чем любой другой судья Верховного суда, чтобы оформить эту трактовку и придать силу «безликой личности», порожденной 14-й поправкой. В сформулированных им «мнениях большинства» по двум делам он ввел понятие «высказывание юридического лица» и подтвердил полную свободу руководства корпорации определять, что такое «высказывание» должно включать.

В деле по иску First National Bank of Boston к Беллотти (1978) большинство судей (5 голосов против 4) во главе с Пауэллом решило, что первая поправка разрешает корпорациям влиять на содержание вопросов в бюллетенях для голосования избирателей. В знаменитой формулировке Пауэлла это звучало так: «Самоценность речи, выраженная посредством ее способности информировать общество, не зависит от личности источника высказывания, будь то корпорация, ассоциация, объединение или индивид». Такой аргументацией Пауэлл, можно сказать, измыслил конституционное право юридического лица на свободу слова, право, доступа к которому общество не могло бы быть лишено.

В своем особом мнении судья Уильям Ренквист написал о потенциальном влиянии на политический процесс права юридического лица на свободу слова и о сомнительном обосновании такого права Пауэллом:

«Государство предоставляет коммерческой структуре такие блага, как потенциально неограниченное существование и ограниченная ответственность, чтобы увеличить ее производительность как экономического субъекта. Разумно было бы заключить, что эти особенности, столь полезные в сфере экономики, представляют особую опасность в сфере политики. Более того, можно утверждать, что свободы политического самовыражения вовсе не являются необходимыми для осуществления целей, ради которых штаты разрешают деятельность коммерческих корпораций. Пока судебные ветви власти штатов и федерального правительства остаются открытыми для защиты права собственности корпорации на имущество, у корпорации нет нужды, хотя может быть желание ходатайствовать перед политическими ветвями власти о подобной защите. Разумеется, у штатов могут возникнуть обоснованные опасения, что корпорация станет использовать свою экономическую силу, чтобы получить выгоды в дополнение к уже полученным».

Но такие соображения явно не тревожили судью Пауэлла. Не тревожился он и когда предоставил руководству корпораций право подвергать цензуре тех, кто его критикует. В 1986 году, формулируя решение суда (5:3) по делу, связанному с иском Pacific Gas & Electric к Комиссии по вопросам деятельности коммунальных служб, Пауэлл писал, что коммунальная компания не обязана вкладывать в пакет счетов за услуги ежеквартальный бюллетень объединения потребителей, даже если рассылка этого издания не увеличит почтовые расходы или каким-то иным образом причинит отправителю экономические неудобства. Восемью годами ранее, в деле по иску к Беллотти, Пауэлл пришел к выводу, что конституционная защита свободы слова распространяется и на корпорации. Теперь он для полной гармонии заключил, что конституция гарантирует право корпорации дистанцироваться от мнений, с которыми корпорация не согласна. Тед Нейс писал в книге «Банды Америки: усиление власти и уничтожение демократии» (Gangs of America: The Rise of Corporate Power and the Disabling of Democracy): «Предоставить гарантированную первой поправкой защиту официальному бюллетеню, при этом отказывая в ней бюллетеню налогоплательщиков, бюллетеню служащих или бюллетеню акционеров компании, — значит, по сути, предоставить конституционную защиту руководству корпорации, отказывая в ней другим группам, связанным с корпорацией».

В последний год работы Пауэлла в Верховном суде ему довелось еще раз сыграть ключевую роль в защите корпоративного менеджмента, на этот раз определяя конституционность законов, с помощью которых штаты препятствовали враждебным поглощениям. В конце 1970-х рост выпуска мусорных облигаций и впечатляющий успех Майкла Милкена' превратили враждебные поглощения из относительно редкого события в почти рядовой случай. Чтобы защитить действующие на их территории компании, законодательные органы штатов наспех утвердили множество мер, направленных на предотвращение таких поглощений. Большую их часть Верховный суд в 1982 году признал не имеющими юридической силы. Вторая волна законов, направленных против этой практики, оказалась более проработанной, и спустя пять лет суд (мнение большинства как раз сформулировал Пауэлл) отменил собственное решение по иску CTS Corporation к Dynamics Согр of America.

Свою позицию Пауэлл выразил во внутреннем меморандуме, написанном во время прений. Законодательство, благодаря которому стала возможной лихорадка поглощений, писал он, «превратилось в экономическое бедствие, и этого мнения придерживается все больше уважаемых экономистов. Именно поэтому сейчас в конгрессе ожидаются меры по ограничению схем, позволяющих осуществлять поглощение фактически в обход антимонопольного законодательства». Как и следовало ожидать, логика Пауэлла принесла ему победу. У судей есть традиция полагаться на компетентность коллег, сведущих в каких-то темах. Мало того, что Пауэлл был признанным в Верховном суде авторитетом в корпоративном праве — его коллеги по большей части были поразительно несведущи в базовых принципах бизнеса.

Для руководства компаний заключение Пауэлла и последовавшее принятие во многих штатах соответствующих законов, к которым он не смог бы придраться, стали даром свыше. Для системы свободного предпринимательства, любовь к которой он проповедовал, этот подарок вышел боком. Когда существует возможность поглощения, враждебного или дружественного, владельцы могут использовать ее как оружие для получения у менеджмента отчета. Говоря словами экономистов, последняя защита для владельца предприятия от злоупотреблений доверенных лиц заключается в том, что сторонняя компания может купить компанию неблагополучную, которой плохо управляют. И теперь (спасибо Пауэллу и тем судьям, кто голосовал вместе с ним) американские акционеры лишились этого средства в его полной форме.

Льюис Пауэлл был в высшей степени компетентный человек — с этим никто не спорит, в том числе и я: за несколько недель до того, как он был выдвинут в Верховный суд, я попросил его представлять мои интересы в гражданском деле. Никто из тех, кого я знаю, не может убедительно доказать, что в своих решениях он преследовал корыстные цели — свои или друзей из мира корпораций. Как судья Верховного суда Пауэлл действовал так же, как и в бытность адвокатом, — руководствуясь своими убеждениями. Я думаю, что он и вообразить не мог сегодняшнюю гегемонию корпораций, на появление которой так повлияли его решения. Он постоянно помнил о Великой депрессии и левацких беспорядках в 1960-1970-х годах и считал, что своей деятельностью восстанавливает утраченное равновесие, а не склоняет чашу весов в пользу бизнеса. Но факт остается фактом — необузданные создания, которым он так помог, по-прежнему с нами.

Судья Пауэлл создал правовую основу, позволяющую руководству корпораций с помощью своих колоссальных ресурсов влиять на общественное мнение и результаты выборов. Эти ресурсы столь огромны, что взносы отдельных людей в избирательных кампаниях на уровне штата и страны теперь ничего не значат. Доказав, что право юрлица на высказывание защищено конституцией, он сделал иллюзорной любую реформу финансирования избирательных кампаний, вне зависимости от того, какая партия ее продвигает. Основываясь на заключениях Пауэлла, штаты, в которых зарегистрированы корпорации, могут предоставлять судебную защиту от угрозы враждебного поглощения. И ценность этой защиты для корпорации тем больше, чем выше некомпетентность генерального директора и его заместителей.

После того как Пауэлл проложил путь, позволяющий превращать меморандум торговой палаты в закон, корпорациям, чтобы укрепить власть, оставалось лишь консолидировать свои усилия. И это им позволил сделать «Круглый стол бизнеса».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ «КРУГЛЫЙ СТОЛ БИЗНЕСА»

В конце мая 2006 года Джон Кастеллани, президент «Круглого стола бизнеса» (BRT), ехал в Роквилл, штат Мэриленд, в офис компании Institutional Shareholder Services (ISS) на встречу с ее генеральным директором Джоном Коннолли.

Я основал ISS в 1985 году для того, чтобы консультировать институциональных инвесторов по вопросам голосования на собраниях акционеров и проблемам корпоративного управления. За двадцать с лишним лет ISS (большую часть этого времени она принадлежала моему сыну Бобби) стала крупнейшей в этой области консалтинговой компанией мира. Сегодня ее услугами пользуется около 1700 клиентов, чьи деньги вложены более чем в 35 тысяч организаций, работающих на 115 рынках во всем мире. Бобби продал ISS в январе 2007 года, но ее главная задача осталась прежней: повышать качество взаимодействия между акционерами и компаниями, помогать акционерам управлять рисками и получать максимальную отдачу от вложений.

«Круглый стол бизнеса» на тринадцать лет старше ISS и гораздо богаче. Образованный в 1972 году путем слияния трех организаций, BRT принимает в свои ряды только генеральных директоров ведущих американских компаний. Среди 160 членов BRT — главы Aetna, Alcoa, Allstate, American Express, Archer Daniels Midland и далее по списку. В разные годы пост председателя BRT занимали глава Boeing Фил Кондит, Джон Диллон из International Paper, Джон Сноу из CXS (впоследствии министр финансов в правительстве Джорджа Буша-младшего), Дрю Льюис из Union Pacific (ранее министр транспорта в администрации Рональда Рейгана) и так далее, до самого начала, до основателя и первого председателя, Уильяма Беверли Мэрфи из Campbell Soup. В общем, нет нужды выходить за пределы первой буквы алфавита или перечислять всех председателей, чтобы понять — с BRT в корпоративной Америке считаются.

На первый взгляд ничего странного в предстоящей встрече не было. Штаб-квартира «Круглого стола бизнеса» находится в Вашингтоне, на Род-Айленд-авеню, до Роквилла от силы полчаса на машине или общественном транспорте, да и интересы у обеих организаций, казалось бы, должны совпадать.

Однако трения между двумя этими организациями было не избежать. ISS представляет собственников, особенно институциональных инвесторов, которые стремятся принимать максимальное участие в управлении своей собственностью, BRT — руководство компаний, его высший эшелон. Как ни старайся, собственники и управляющие не всегда ладят, но в бизнесе общие цели — получить большую прибыль, лучше управлять, повысить рыночную капитализацию и социальную активность корпорации — столь очевидны и неоспоримы, что можно было бы ожидать, что ради них естественные соперники сумеют преодолеть разногласия. В случае с ISS и BRT такое случалось редко. Джон Кастеллани ранее никогда не был в ISS и сегодня ехал туда не для того, чтобы нанести визит вежливости.

Он ехал, чтобы поскандалить с Джоном Коннолли из-за того, что ISS рекомендовала акционерам Pfizer на годовом собрании проголосовать против членов комитета по вознаграждениям, одобривших компенсационный пакет гендиректора Генри Маккиннелла. Тот факт, что Маккиннелл в то время по совместительству занимал пост председателя «Круглого стола бизнеса», без сомнения, только усилил ярость Кастеллани, но и Коннолли был не тот человек, чтобы легко снести оскорбление.

— Вы что, мне угрожаете? — спросил он Кастеллани.

— Нет, — отыграл назад Кастеллани, — я посылаю вам сигнал.

На первый взгляд подобная миссия казалась необычной для Кастеллани, даже при том, что в то время он, по сути, работал на Маккиннелла. Когда я в последний раз заходил на сайт BRT, там были представлены восемь рабочих групп: «Корпоративное управление», «Образование и трудовые ресурсы», «Финансово-бюджетная политика», «Окружающая среда, технология и экономика», «Энергетика», «Здоровье и пенсионное обеспечение», «Международная торговля и инвестиции» и «Безопасность». Вопрос вознаграждений топ-менеджеров, похоже, не входил в компетенцию ни одной из них.

Никаких упоминаний о размере вознаграждения генеральных директоров нет и в рекламном тексте, который можно скачать с веб-сайта. «Входящие в „Круглый стол бизнеса“ компании, — пишет о себе BRT, — вносят заметный вклад в развитие экономики и общества:

• укрепляя экономику;

• изменяя мир к лучшему;

• увеличивая прибыль акционеров;

• поддерживая сильную национальную инфраструктуру;

• стимулируя инновации и исследования».

Беглого взгляда на сайт хватает, чтобы убедиться в том, что «Круглый стол» — едва ли не благотворительная организация: «Компании — члены BRT перечисляют на благотворительные цели более 7 миллиардов долларов в год, что составляет почти 60 процентов всех корпоративных пожертвований в Америке», «Это лидеры технологических инноваций, чьи расходы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки составляют 90 миллиардов долларов в год — почти половину всех частных затрат на НИОКР в США». Ничего удивительного — суммарный годовой доход 160 компаний, входящих в BRT, равен 4,5 триллиона долларов, их совокупная рыночная капитализация составляет около трети всего фондового рынка США, в них работает около 10 миллионов человек. Тем не менее — никаких упоминаний о вознаграждении гендиректоров, сколько ни вчитывайся.

Что же хотел сказать Джон Кастеллани? И почему для этого он лично отправился в Роквилл? Объяснение нужно искать в истинных причинах существования «Круглого стола», в его тайной, а не заявленной для публики миссии.

Имел ли меморандум Льюиса Пауэлла прямое отношение к появлению BRT — этот вопрос остается открытым. Хотя группа была образована на следующий год после того, как был распространен этот документ, BRT в своей краткой истории на сайте не упоминает ни о какой связи между этими событиями. Однако подобная организация — именно то, на что так надеялся Пауэлл.

В начале 1970-х большинство людей, глядя на ландшафт корпоративной Америки, видели ценовой сговор, зарождение монополий, а конспирологи — еще и мировой заговор военно-промышленного комплекса, правительств и бизнеса, якобы представленный Трехсторонней комиссией[25].

В реальности, однако, все было иначе. В американской политике Большой бизнес в целом был неповоротливым, неловким и неумелым игроком. Далекие от того, чтобы диктовать свою волю конгрессу, президенту и регулирующим органам, американские корпорации были поразительно не приспособлены к тому, чтобы оказывать давление или хотя бы влияние на законодателей, и постоянно попадали в неловкое или глупое положение. Вспомнить хотя бы, как General Motors пыталась с помощью частного детектива добыть компромат на Ральфа Нейдера или как Ричард Никсон пришел к власти при поддержке Большого бизнеса, а потом объявил себя кейнсианцем, отказался от золотого стандарта и стал регулировать зарплаты и цены.

«Круглый стол» все изменил. Ограничив членство генеральными директорами компаний — их заместители не допускались на встречи и к работе комитетов — и потребовав от председателей комитетов содержать собственный штат, организация, на внешний взгляд, минимизировала свое физическое присутствие в Вашингтоне. Фактически же корпоративная Америка направила огромные ресурсы и самых лучших юристов и бизнес-консультантов в стране на выполнение программы Большого бизнеса — выстроить каналы влияния.

Распространяя собственные публикации, неустанно обхаживая (а порой и прижимая к стенке) прессу, конгресс и исполнительную власть, «Круглый стол бизнеса» преуспел в своей задаче. Позиции профсоюзов ослабли. Корпорации сбросили балласт пенсионных обязательств, которые еще недавно казались священными, как скрижали. Подняв знамя «реформы гражданского права» и делая огромные пожертвования на избирательные кампании на всех уровнях, «Круглый стол бизнеса» и его союзники ухитрились изобразить корпоративную Америку жертвой, а тех, кто пострадал от корпораций, — алчными хищниками, инициировав тектонический сдвиг в массовом сознании, сохраняющийся по сей день. Последние двадцать пять лет рабочая группа по корпоративному управлению формировала определение и восприятие этого термина таким образом, чтобы позиции менеджмента неизменно укреплялись, а акционеров — ослабевали.

Возможно, самым значительным результатом деятельности «Круглого стола бизнеса» стало то, что его неустанный самопиар привел к появлению нового класса топ-менеджеров — «царей-философов»[26]. Раньше типичный генеральный директор был хорошо оплачиваемым, но скучноватым персонажем, одержимым одной-единственной идеей — чистой прибылью и непосредственно бизнесом. Вам бы не захотелось оказаться рядом с ним за одним столом на банкете. Теперь же такое соседство — счастливый случай, и следует ловить каждое слово, которое он бубнит над своим ростбифом, — про эффективность корпоративных уставов, директоров и советов, про недостатки ведущих СМИ и про волшебную систему экономических, юридических и социальных ограничений, которая позволит расцвести тысяче бизнесов и создаст приливную волну, что поднимет все лодки.

В другое время такие люди, как Ли Якокка, Джек Уэлш, Энди Гроув и Росс Перо, могли бы всю свою профессиональную жизнь провести, оставаясь неизвестными широкой публике. В нашу эпоху, в значительной степени сформированную благодаря рекламной кампании «Круглого стола бизнеса», они стали авторами бестселлеров, уважаемыми теоретиками бизнеса, людьми, у которых есть шансы стать президентами США. «Новые левые» по-прежнему присутствуют за столом — не могли же они внезапно совсем исчезнуть, но теперь их места далеки от почетных, зачастую рядом с кухней, совсем как воображал Льюис Пауэлл в своем меморандуме.

Главы корпораций набрали вес, какого у них не было за всю историю Америки, не только в политике, но и в глазах общества. Они настойчиво призывали: освободите большой бизнес от парализующих юридических и регуляторных тисков, дайте нам беспрепятственно конкурировать на мировой арене, и американская экономика расцветет как никогда… В значительной мере так и случилось. Оковы были сброшены. Благородные экологические цели сделали поскромнее или вовсе отбросили. Законодательные органы штатов определили потолок для так называемых «карательных или штрафных платежей», взимаемых в порядке компенсации причиненного вреда. Совпадение или нет, но на фондовом рынке сразу начался бум. Похоже, больше всего генеральные директора были заинтересованы в том, чтобы освободить свое вознаграждение от ограничений — бухгалтерских, моральных, любых.

Масштабы налета генеральных директоров на корпоративную кассу широко известны. Приведу пару самых наглядных примеров: в 1970 году, за два года до образования BRT, в среднем гендиректора получали почти в 30 раз больше рабочих. Сегодня этот разрыв вырос в 10 раз; это более чем вдвое превышает аналогичное соотношение в тринадцати других самых богатых странах мира. За период между 1990 и 2005 годами десять самых высокооплачиваемых генеральных директоров в США заработали в сумме 11,7 миллиарда долларов в виде вознаграждений и всевозможных бонусов, премиальных, выплат по программам долгосрочного поощрения и опционов. С 1996 по 2001 год, когда надулся, а затем стал сдуваться технологический пузырь на фондовом рынке, на долю 1 процента самых богатых американцев пришлось больше 20 процентов прироста национального дохода.

При этом общий размер вознаграждения не включает щедрые пенсии и выходные пособия, которые с завидным постоянством начисляют уходящим гендиректорам услужливые члены совета директоров и которые с таким же завидным постоянством скрываются от глаз любопытной публики. Выходное пособие в 210 миллионов долларов, что Роберт Нарделли получил от Home Depot в начале января 2007 года, — определенно огромные деньги, но эта сумма всего в 2–3 раза превышала среднее выходное пособие корпоративного топа, а не в 20 или 50, как можно было бы ожидать в более вменяемом бизнес-сообществе.

Но такая свобода обращения с деньгами компании — детская шалость в сравнении с мародерством, которым обычно сопровождается поглощение одного корпоративного левиафана другим. Когда в начале 2006 года Bank of America приобрел за 25 миллиардов долларов компанию по выпуску кредитных карт MBNA, ее генеральный директор Брюс Хэммонд получил на прощание кругленькую сумму 102 миллиона долларов — или по 51 миллиону долларов за каждый год из двух, проведенных у руля слабевшего гиганта. На Хэммонде этот аттракцион невиданной щедрости, однако, не закончился. Говорят, что бывшего директора ФБР Луиса Фри, который четыре с половиной года занимал пост старшего заместителя председателя совета директоров MBNA, поблагодарили 31 миллионом долларов — на такие деньги вполне можно купить парашют из чистого золота.

Официально «Круглый стол бизнеса» выражает обеспокоенность рассказами о вопиющих излишествах среди своих членов и в корпоративной Америке в целом. В опубликованных «Круглым столом» в ноябре 2003 года «Принципах исчисления размера вознаграждения руководства компании» говорится, что вознаграждение генерального директора «должно соответствовать долгосрочным интересам акционеров и корпоративным целям и стратегиям» и определяться «комитетом по вознаграждениям, целиком состоящим из независимых директоров». «Круглый стол бизнеса» настоятельно рекомендует таким комитетам при определении максимального размера вознаграждения учитывать все выплаты, возможные поощрения и бонусы и привлекать к работе экспертов со стороны, а корпорациям предписывает предоставлять акционерам «полную, точную, своевременную и понятную информацию относительно всех составляющих вознаграждения высшего руководства и практики его начисления».

В действительности BRT прикладывает все силы, чтобы обойти принципы, которые сам же декларирует. Пол Ходжсон из The Corporate Library показал, как в то же самое время, когда «Круглый стол» провозгласил полное раскрытие информации о вознаграждении «надлежащей практикой», его председателю Генри Маккиннеллу тихонько и без огласки назначили в Pfizer пенсию 5,9 миллиона долларов в год. Причем эту сумму увеличат, если он решит заново «вступить в брак», — и это генеральному директору, при котором курс акций компании упал на 40 процентов!

Но нигде дела «Круглого стола» так не расходились с его словами, как в вопросе об опционах, этих самолетах-невидимках компенсационного пакета. И «Стеле», и опционы несут огромный заряд и невидимы на радаре. Миллиарды, полученные за последние пятнадцать лет такими генеральными директорами, как Леон Хирш из American Surgical, покойный Роберто Гисуэта из Coca-Cola, Сэнфорд Уэйл и Майкл Эйснер из Walt Disney Co., - это прибыли от исполнения опционов на акции. Опцион, как праздник, всегда с тобой, ведь все чаще и чаще пакеты опционов предоставляются с возможностью пополнения: стоит гендиректору исполнить свой опцион, как ему тут же выдают новый, на то же количество акций. Для публики это преподносится как увязка интересов гендиректора с интересами акционеров, но внутренняя логика гораздо проще: если в шахту все время подкладывают золотишко, почему бы его оттуда не добывать?

Как показало исследование, проведенное ISS в 1992 году, 15 топ-менеджеров в каждой компании, по которой у нас были данные, получили 97 процентов опционов, выпущенных для всех сотрудников. По подсчетам журнала BusinessWeek, 200 крупнейших корпораций выделяют почти 10 процентов своих акций для топ-менеджеров, прежде всего суперзвезд, что входят в «Круглый стол бизнеса». Но что гораздо опаснее, обязательства по опционам практически невозможно отследить, поскольку от корпораций не требуют при выдаче включать их в пассивы и отражать отчетности из года в год до момента исполнения. Вместо этого опцион отражают по факту, когда его держателю заблагорассудится его реализовать.

Хотя абсурдность такой ситуации бросается в глаза, «Круглый стол бизнеса» даже самые скромные попытки реформ встречает с той же яростью, с какой Национальная стрелковая ассоциация набрасывается, скажем, на законодателей, пытающихся объявить пронос заряженного «Узи» на школьный двор тяжким уголовным преступлением. Столкнувшись в начале 1990-х с ростом обеспокоенности общества размерами директорских вознаграждений, Совет по стандартам финансового учета (FASB) реанимировал свои бездействовавшие рекомендации по ведению отчетности — учитывать опционы по факту выдачи, по справедливой стоимости и с отнесением их в расходную часть, как все расходы на оплату труда. В противном случае, заявил FASB, получается, что генеральные директора фактически платят сами себе под столом.

Вместо того чтобы разбираться с этим аргументом по существу, «Круглый стол» разработал детальную и в конечном счете успешную стратегию защиты бумажников своих членов. Глава Citicorp Джон Рид, который в то время был председателем рабочей группы BRT по принципам бухгалтерского учета, впервые услышал о предложении изменить правила учета опционов в начале 1992 года, на встрече с представителями FASB. Вместе с Брюсом Этуотером и еще несколькими коллегами по «Круглому столу» он решил начать борьбу за свои права. Всем членам организации 23 июня 1992 года он разослал письмо на фирменном бланке, в котором писал:

«Нам нужна помощь входящих в „Круглый стол бизнеса“ гендиректоров по следующим направлениям:

1. Взаимодействие с аудиторами, которые с вами работают; их подготовка.

2. Взаимодействие с консультантами по компенсациям и льготам, которые с вами работают; их подготовка.

3. Взаимодействие с FASB — сейчас, пока его мнение еще не оформлено.

Мы полагаем, что взаимодействие окажется наиболее результативным, если будет осуществляться непосредственно генеральными директорами».

В лексиконе «Круглого стола» «взаимодействие» и «подготовка» приобретают почти оруэлловский характер. В общем, крупные аудиторские компании не нуждались в особых уговорах, чтобы стать на сторону большого бизнеса в вопросах опционов, да, по правде говоря, и в любых других вопросах. К середине 1990-х некогда недоверчивые аудиторы в таких компаниях, как Arthur Andersen и Ernst & Young, уже прошли долгий путь по превращению в корпоративных консультантов, чья главная обязанность заключалась не в том, чтобы убедиться, что бухгалтерские книги правильно заполнены, а все денежные обязательства должным образом оформлены, а в том, чтобы помочь корпоративному менеджменту «объясниться перед инвесторами», как писал Джон Коффи-младший в своей книге Gatekeepers: The Role of the Professions in Corporate Governance («Учет и контроль: на страже чистоты бизнеса. Роль профессиональных специалистов в корпоративном управлении»). Даже сегодня, несмотря на закон Сарбейнса-Оксли, который должен был, по идее, определить такие вещи, менеджмент сохраняет полную свободу действий в выборе принципов бухгалтерского учета, тем самым почти наверняка гарантируя в будущем образование черных дыр, подобных тем, куда ухнули Enron и WorldCom.

«Взаимодействовать» с представителями FASB, то есть убедить в том, что они напрасно считают, что опционы надо относить к расходам, — трудная, но решаемая задача. Тимоти Лукас, тогдашний директор FASB по исследованиям, рассказал New York Times, как его вместе с другими членами FASB с правом голоса пригласили на встречу в кабинете Рида в офисе Citicorp. Раньше, говорит Лукас, FASB тщетно старался подключить глав корпораций к своей работе. Теперь же, когда решалась судьба опционов, директоров было не отогнать. К Риду присоединились Джек Уэлш из General Electric и Сэнди Уэйл, в то время глава Travelers Group[27], и в три голоса запели осанну опционам. Опционы-де прекрасный мотиватор, часть той силы, что движет американскую экономику, а предлагаемые FASB изменения правил испортят весь это праздник созидания. Компании не захотят выпускать опционы, если их придется учитывать на балансе.

Лукас пишет, что покидал кабинет Рида, четко осознавая: даже если FASB в одиночку выйдет со своими новыми правилами, Комиссия по ценным бумагам и биржам никогда не придаст ему законную силу. Большой бизнес категорически против. В любом случае до окончательного решения вопроса дело так и не дошло. FASB отступил.

Чтобы полностью удостовериться, что на опционы больше не посягнут, «Круглый стол» и его союзники подключили к делу Джо Либермана. Сенатор-демократ от штата Коннектикут и пятнадцать его коллег выступили с проектом резолюции, в котором заявили: «Совету по стандартам финансового учета следует сохранить в силе существующую практику учета опционов программ покупки акций сотрудниками». Большинством голосов (88:9) 3 мая 1994 года резолюцию принял сенат. Когда речь заходит о защите опционов, лучше перестраховаться.

Осенью 2003 года «Круглый стол» с таким же пылом набросился на предложенные SEC новые правила участия акционеров в выборах совета директоров. Согласно нововведениям, за которые выступали институциональные инвесторы, многие специалисты по корпоративному управлению и даже председатель SEC Уильям Доналдсон, акционеры получали возможность использовать бюллетени для голосования по доверенности для выдвижения собственных кандидатов в совет директоров. По существующему же регламенту компаниям разрешалось вычеркивать кандидатуры, выдвинутые акционерами, из бюллетеней.

В лучшем случае это была скромная попытка реформ, причем за проблему брались не с того конца. Не было бы нужды предоставлять инвесторам право выдвигать кандидатов в совет директоров, если бы акционеры в Америке, как практически везде в западном мире, имели неограниченное право созывать собрание и на нем большинством голосов присутствующих снимать любого, а то и всех директоров, как с объяснением причин, так и без оного. Это и есть рычаг влияния, сила которого прикладывается в нужном месте. Генеральные директора встретили предложенную SEC реформу, несмотря на всю ее умеренность, с типичной, дикой яростью. С января 2003 по июнь 2004 года «Круглый стол» потратил почти 13 миллионов долларов на лоббирование своих интересов в федеральных ведомствах, главным образом добиваясь того, чтобы предложенным SEC правилам не дали ходу. Торговая палата США поддержала «Круглый стол», как и его бывший председатель министр финансов Джон Сноу. В конце концов Доналдсон вместе с FASB сдался.

Торговая палата выступала единым фронтом с «Круглым столом», противясь всем попыткам обеспечить акционерам хоть сколь-нибудь значимый доступ к управлению корпорациями. Известно, что Майкл Райан, возглавлявший в палате Центр по вопросам конкурентоспособности, вообще ставил под вопрос право SEC санкционировать реформы, подобные описанным выше, как и более поздние попытки изменить практику голосования так называемыми «брокерскими акциями»[28], голоса по которым традиционно подаются в интересах менеджмента, а также упростить процесс выдвижения акционерами кандидатов в совет директоров — возможность, которую и Торговая палата, и «Круглый стол» приравнивали к первородному греху. Расколотая партийными противоречиями (членами комиссии являются два республиканца и два демократа), возглавляемая республиканцем, бывшим конгрессменом Кристофером Коксом, испытывавшая постоянное давление со стороны «Круглого стола», Торговой палаты и связанных с ними организаций, SEC в последние годы[29] была совершенно недееспособна.

По той же схеме «взаимодействовал» «Круглый стол бизнеса» с консультантами по вознаграждениям. Члены BRT — клиенты Towers Perrin убедили руководство этой одной из крупнейших консалтинговых компаний США в данной области прекратить сотрудничество с Wall Street Journal при подготовке ежегодного обзора вознаграждений топ-менеджмента. Четыре другие консалтинговые компании и одна из крупных аудиторских фирм не поняли намека и заполнили опросник FASB, просившего их показать, как бы они оценили опционы пяти типов. Несколько генеральных директоров из BRT выразили крайнее недовольство тем, что консультанты-отступники подрывают отстаиваемую «Круглым столом» точку зрения и что оценить стоимость опционов не так-то просто. На том дискуссия и увяла, не успев начаться. Огорчать самых крупных клиентов, может, иногда и полезно для совести, но для бизнеса это почти всегда плохо.

Как относится администрация Буша-младшего к вопросу о компенсациях руководства компаний, стало очевидно в конце 2002 года, когда Джона Сноу выдвинули на пост министра финансов. Пребывая в должности генерального директора железнодорожной компании CSX с 1996 по 2001 год, Сноу фактически получил от компании заем на сумму более 27 миллионов долларов в счет будущей стоимости акций, выписанных ему советом директоров. Но за время пребывания Сноу у руля акции падали в цене и к моменту реализации опциона стоили всего 17 миллионов долларов — разница приличная. Впрочем, дело поправимое: совет директоров CSX отменил договор об опционе, избавив Сноу от необходимости платить разницу 10 миллионов долларов из своего кармана, и выписал ему еще 4,3 миллиона долларов в виде акций и прочих «стимулов». Генеральных директоров не только «стимулировали» акциями — их защищали и от финансовых потерь в случае, если их деятельность не приносила ожидаемого результата и акции теряли в цене, а также от упреков в некомпетентности. На сенатских слушаниях перед утверждением Сноу на посту министра финансов республиканец от штата Айова Чак Грассли не дал затронуть этот щекотливый вопрос, ибо, как выразился Грассли, «такова широко распространенная схема».

«Круглый стол бизнеса» видел в аппетитах своих членов не более чем свободный рынок в действии. Посмотрите, что творится в профессиональном баскетболе. Посмотрите на профессиональный бейсбол. Посмотрите на Голливуд. Хотите, чтобы у вас работали звезды, — платите им соответственно. Однако даже беглого взгляда на цифры достаточно, чтобы понять — не так все просто.

Сравните размеры вознаграждений двух президентов Exxon — признанного лидера рынка. В 1993 году Лоуренс Роул получил акции компании, которые мог тут же реализовать, на 14 828 873 доллара и годовую пенсию в размере 1 465 600 долларов. Получается, что он получал 1508 долларов в час. Спустя 12 лет, в 2005 году, занимавший ту же должность Ли Реймонд зарабатывал (если это слово вообще тут уместно) 34 457 долларов в час, включая годовую пенсию в размере 8 187 200 долларов и акции на 252 744 480 долларов — то есть в 16,25 раза больше Роула. При уходе Реймонду гарантировали годовой гонорар за консультации в миллион долларов и предоставление на два года домашней системы безопасности, личной охраны, личного автомобиля с персональным охранником-водителем и бесплатные перелеты в личных и служебных целях самолетами ExxonMobil. Плюс кабинет и офисный персонал компании, что оценивалось в 200 тысяч долларов. Роул, умерший в 2005 году, ушел со своего поста только с пенсией — по крайней мере, о каких-либо бонусах не сообщалось (см. табл. 4.1).

Хотя компания к 2005 году выросла по сравнению с 1993 годом и Реймонд был менеджером выдающихся способностей, ничто не дает оснований предположить, что ему платили исходя из того, что его работа была в шестнадцать раз ценнее, чем работа Роула. Это вознаграждение ради вознаграждения, в полном отрыве от реальности.

Такую же модель мы видим в большинстве компаний, входящих в индекс S&Р 500. В случае с Роулом и Реймондом экономическая ситуация в целом схожая — уровень директорских вознаграждений был высоким, дефицита квалифицированных управленческих кадров не наблюдалось, требования к топ-менеджерам или риски, связанные с их работой, не повышались — словом, на рынке генеральных директоров ничего не менялось.

И тем не менее, чтобы оправдать заоблачный рост вознаграждений, «Круглый стол бизнеса» и его члены продолжают твердить про все ту же «необходимость выдержать конкуренцию». Но рынок остался на прежнем уровне, это размеры вознаграждения взлетели в стратосферу, как и готовность топ-менеджеров получать деньги ни за что. Компанию обдирают только потому, что ее акционерная стоимость велика, она «изобильна и богата», и потому, что акционеры по большей части не могут остановить разграбление, как не могут его остановить жители города, который армия победителей получила на три дня в свое распоряжение. Это признак не демократии, но клептократии.


Корпократия ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.  «КРУГЛЫЙ СТОЛ БИЗНЕСА»

Даже если проводить сравнение с учетом резкого роста продаж и прибылей с начала 1990-х, цифры не сходятся. Люсиан Бебчак, профессор Гарвардской школы права, и Янив Гринстейн, специалист по корпоративному управлению из Корнеллского университета, проанализировали множество факторов, включая прибыли, размер компании и структуру продукции, и рассчитали, насколько должны были вырасти размеры вознаграждений топ-менеджеров за 10 лет с 1993 года, если бы их привязали к финансовым результатам работы компаний. Вывод: 1500 публичных компаний в сумме переплатили своим боссам в 2003 году ни много ни мало 8,7 миллиарда долларов (и это не включая раздутые пенсии и прочие стимулирующие выплаты).

Объяснение простое — рынок гендиректоров, на который так любит ссылаться «Круглый стол бизнеса», — это директорский рынок, изобретенный самими директорами, действующими через своих лоббистов. Это рынок, отравленный обстановкой секретности, которая окружает распределение опционов, назначение пенсий и информацию о датах выдачи опционов и времени их вступления в силу[30]. Этот подгнивший рынок держится на авторитарной власти глав корпораций над советами директоров и комитетами по вознаграждениям, циничном использовании консультантов, компрометации профессии аудитора и кастрации регулирующих органов. Начав как организация, созданная якобы для содействия интересам крупных компаний, «Круглый стол бизнеса» быстро превратился в агента их руководителей. Посредством BRT и благодаря его стараниям генеральные директора крупных корпораций превратились в новый класс, ни за что не отвечающий и ни перед кем не отчитывающийся. Даже семейство Медичи не сумело бы лучше справиться с этой задачей.

К чему это все приведет? Не буду притворяться, что знаю ответ, но, учитывая нежелание и, возможно, неспособность — из-за нехватки политического влияния — Комиссии по ценным бумагам встать на защиту акционеров, можно почти с уверенностью сказать, что рано или поздно дело дойдет до судов. Конечно, если инвесторы вообще собираются возвращать свои законные права.

Поскольку я учился праву и был практикующим юристом и раз уж эта глава начиналась с визита Джона Кастеллани с посланием от председателя «Круглого стола» и гендиректора Pfizer Генри Маккиннелла, я закончу ее своим посланием — на ту же тему. Хотя положение позволяет мне подать иск — Ram Trust Services владеет крупным пакетом акций Pfizer, — приведенный ниже документ носит теоретический характер. Я мог бы подать иск в мае 2006 года, сразу после визита Кастеллани. Однако я еще продолжал работать над деталями несколько месяцев спустя, когда совет директоров Pfizer одобрил выплату Маккиннеллу 198 миллионов долларов и распрощался с ним после пяти унылых лет. Хоть мне и пришлось переписать часть текста в прошедшем времени, история показала, что потребность в таких исках высока, как никогда. Итак:

Окружной суд Соединенных Штатов Америки Судебный округ Коннектикут Иск Ram Trust Services, от имени и по поручению Pfizer, Inc., Истца, к Генри А. Маккиннеллу, Ответчику.

Иск акционера к руководству компании Истец ходатайствует о рассмотрении дела с участием присяжных.

Истец, Ram Trust Services, настоящим возбуждает иск акционера к руководству компании от имени и в интересах Pfizer, Inc. (далее Pfizer), в соответствии с федеральными Правилами гражданского судопроизводства гл. 23.1, против Ответчика, Генри А. Маккиннелла-младшего, обвиняя его в следующем.

Юрисдикция, территориальная подсудность и ходатайство о суде присяжных.

1. Истец является Корпорацией с основным местонахождением в Портленде, штат Мэн. Истец является владельцем 101 тысячи обыкновенных акций Pfizer. Истец приобрел акции Pfizer до 2000 года и с тех пор владеет ими непрерывно до настоящего времени. Истец владел акциями Pfizer во время сделки, которая является предметом настоящего иска, и с тех пор непрерывно владеет ими. Настоящий иск не является попыткой создать искусственную привязку к юрисдикции суда США.,

2. Ответчик проживает в Гринвиче, штат Коннектикут. Ответчик ранее являлся президентом и генеральным директором Pfizer, Inc., зарегистрированной в Делавэре корпорации с местонахождением основного коммерческого предприятия в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк (далее Pfizer). Pfizer осуществляет предпринимательскую деятельность в каждом из 50 штатов США, включая Коннектикут, и во многих странах мира.

3. Настоящий иск возбужден Истцом от имени Pfizer против бывшего генерального директора Pfizer. Истец обвиняет Ответчика в том, что Ответчик вступил в сговор с членами совета директоров Pfizer и с генеральными директорами других публичных компаний с целью установить уровень вознаграждения генерального директора, тем самым ограничив конкуренцию на существующем между штатами и в масштабах страны рынке вознаграждений генеральных директоров, тем самым позволив Ответчику получать от Pfizer компенсацию за его службу в качестве генерального директора Pfizer в размерах, значительно превышающих уровень вознаграждения генерального директора, существующий на свободном рынке.

4. Настоящий иск о возмещении ущерба в тройном размере и гонорара адвоката подан в соответствии с антимонопольным законом Клейтона 1914 года (15 И.S.С. § 15(а)[31]. Истец ходатайствует о рассмотрении дела с участием присяжных.

Полномочия акционера по возбуждению иска в интересах компании.

5. Истец возбуждает настоящий иск от имени компании Pfizer, которой был причинен убыток по причине сговора, направленного на ограничение свободы предпринимательской деятельности. Истец готов отстаивать данное обвинение в интересах Pfizer и всех ее акционеров. Истец не обращался к совету директоров Pfizer с просьбой возбуждать настоящий иск, поскольку очевидно, что такое обращение было бы бесполезным.

Юридические факты и ответственность.

6. Pfizer занимается производством, дистрибуцией и продажей медицинских препаратов. Это «публичная корпорация» в том смысле, что ни один из отдельно взятых акционеров не владеет более чем 5 процентами всех акций, выпущенных в обращение.

Как все публичные корпорации, Pfizer управляется советом директоров (далее Совет). В рассматриваемый период в Совете Pfizer работали следующие лица:

Роберт Барт.

У. Дон Корнуэлл.

Дана Мид.

Рут Симмонс.

Уильям Стири-младший.

Майкл Браун.

Констанс Хорнер.

Джордж Лорх.

М. Энтони Бернс.

Стэнли Айкенберри.

Уильям Грей III.

Уильям Хоуэлл.

Ответчик, Генри Маккиннелл-младший.

Пол Маркс.

Гарри Кэмен.

Джон Ниблак.

Алекс Мандл.

Франклин Рейнс.

Жан-Поль Валле.

7. С января 2001 года по июль 2006 года Ответчик являлся генеральным директором Pfizer и с мая 2001 года по июль 2006 года — председателем Совета Pfizer. Тогда и сейчас управление было и остается иерархически организованным в том смысле, что генеральный директор (далее CEO) является главой команды менеджеров, каждый из которых отчитывается непосредственно или опосредованно перед генеральным директором. В качестве генерального директора Ответчик обладал полномочиями управлять деятельностью всех сотрудников Pfizer, под общим руководством Совета Pfizer. В качестве генерального директора Ответчик обладал полномочиями нанимать и увольнять любого сотрудника Pfizer, в рамках условий, определенных коллективным договором или другими контрактами и под общим руководством Совета.

8. В соответствии с уставом корпорации Pfizer кандидаты в Совет выдвигаются правлением Pfizer и затем избираются акционерами Pfizer. Ответчик и подчиненная ему группа руководителей обладали исключительными правами выдвижения кандидатов в директора. За время пребывания Ответчика на посту генерального директора он выдвигал кандидатуры всех директоров Pfizer на выборы или перевыборы в Совет. Ни один из директоров Pfizer не был выдвинут иначе, чем правлением Pfizer. Устав Pfizer не разрешает никакой другой стороне, кроме правления Pfizer, выдвигать кандидатов в Совет. Хотя директора, которые не являются сотрудниками Pfizer, работающими по найму корпораций Pfizer, именуются «независимыми», в действительности ни один директор не является независимым (другими словами, на протяжении того срока, что Ответчик являлся генеральным директором, каждый директор был обязан своим постом доброй воле Ответчика и его команды менеджеров).

9. С момента выдвижения и избрания генеральным директором компании Pfizer в 2001 году и до ухода в июле 2006 года Ответчик систематически вступал в сговоры и объединения с разными лицами, включая членов Совета Pfizer, и генеральных директоров других американских публичных корпораций, с целью получения от Pfizer и ее акционеров вознаграждения в форме заработной платы, иных денежных выплат и иных выгод в неденежной форме за свою работу в качестве генерального директора в размерах, превосходящих вознаграждение в форме заработной платы, иных денежных выплат и иных выгод в неденежной форме, предусмотренных на свободном рынке за выполнение обязанностей генерального директора. Такому сговору в Совете Pfizer способствовали следующие обстоятельства: а) директора Барт, Мид, Стири, Лорх, Бернс, Хоуэлл и Рейнс в прошлом являлись генеральными директорами американских публичных корпораций; б) директор Корнуэлл являлся действующим генеральным директором публичной корпорации; в) один директор в прошлом являлся председателем совета директоров и генеральным директором компании Pfizer; г) ответчик являлся членом совета директоров трех других американских публичных корпораций и занимал пост председателя комитета по вознаграждениям в двух из них.

10. За время пребывания Ответчика на посту генерального директора компании Pfizer общая сумма ежегодного вознаграждения в форме заработной платы, иных денежных выплат и иных выгод в неденежной форме, полученного им в качестве генерального директора компании Pfizer, выросла с 1,35 миллиона долларов в 2001 году до более чем 18 миллионов долларов за 2005 календарный год (включая реализованную стоимость опционов). Такое увеличение размера вознаграждения не соотносилось с обоснованной стоимостью услуг Ответчика как генерального директора и сложившейся на свободном рынке стоимостью услуг генерального директора и явилось результатом сговора, упомянутого выше и подробнее рассматриваемого ниже.

11. Сложившуюся на свободном рынке стоимость услуг генерального директора для таких коммерческих организаций, как Pfizer, можно установить путем анализа размера вознаграждения глав корпораций, принадлежащих акционерам либо контролируемых акционерами, которые обладают реальными полномочиями по выбору совета директоров, подотчетного акционерам. Переговоры между советами директоров таких корпораций и генеральными директорами ведутся на строго коммерческих началах и соответствуют конъюнктуре на свободном от ограничений рынке услуг генеральных директоров. Примерами таких корпораций являются Dexter Shoe Company (которой владеет либо контролирует Berkshire Hathaway Corporation, которую, в свою очередь, контролирует Уоррен Баффетт) и West Publishing Company (которой владеет Thomson, Ltd., которую, в свою очередь, контролирует семья Томсон). Компенсации главам таких корпораций, осуществляющих свою деятельность на свободном рынке, лежат в диапазоне от миллиона до 2 миллионов долларов в год и могут считаться рыночным значением вознаграждения за услуги генерального директора для компаний, сопоставимых с Pfizer.

12. Ответчику и членам Совета, с которыми Ответчик вступил в сговор, способствовал в их сговоре «Круглый стол бизнеса» (далее BRT), организация, состоящая из 160 руководителей американских публичных компаний. BRT был основан в 1972 году с двумя заявленными целями: (1) предоставить руководителям различных корпораций возможность вместе работать над анализом проблем, отрицательно воздействующих на экономику и бизнес, и (2) предоставлять правительству и общественности своевременную информацию и квалифицированные, практические и точные рекомендации к действиям по продвижению интересов американского бизнеса. В действительности BRT использовался его членами — руководителями американских публичных компаний для того, чтобы координировать согласованные действия по продвижению их собственных интересов и обеспечить для них и приближенных к ним членов их управленческих команд вознаграждения, намного превышающие те, что они могли бы ожидать в условиях свободного рынка. Ответчик занимал пост председателя BRT с ноября 2003 года по июль 2006 года и пост сопредседателя BRT с июня по ноябрь 2003 года.

13. Ответчик, состоявшие с ним в сговоре члены Совета Pfizer и другие вошедшие в сговор генеральные директора выработали разнообразные механизмы повышения размера вознаграждений генерального директора, намного превосходящих среднерыночные. Одним из таких механизмов являлось выделение опционов на покупку акций корпорации-работодателя по выгодной цене. Цена приобретения акций по опциону часто ниже рыночной стоимости акций на дату выдачи опциона, и сам механизм такого поощрения является «улицей с односторонним движением», позволяющей генеральному директору исполнять опционы в случае повышения рыночной цены акций компании, но не обязывающей выкупать акции в случае падения цены. Давно известно, что выделение таких опционов влечет за собой издержки для акционеров публичных корпораций, размывая их доли и оказывая понижательное давление на рынок их акций. Ответчик и BRT единым фронтом противостояли любым попыткам контролировать практику выделения опционов топ-менеджерам и расстраивали все усилия Комиссии по ценным бумагам и биржам и Совета по стандартам финансового учета, требовавших от публичных компаний проводить опционы в бухгалтерской отчетности по статье «расходы».

14. В течение 2005 года Ответчик получил 6 240 414 долларов от исполнения опциона на приобретение акций Pfizer, полученного в том году или ранее. В течение 2005 года Ответчик скопил опционы на приобретение 880 тысяч обыкновенных акций. Выделение этих опционов ни в коей мере не отражало динамику курса обыкновенных акций компании, который в течение года упал. Такое выделение опционов не имело отношения к рынку вознаграждений генеральных директоров, но было результатом сговора, направленного на ограничение свободы торговли.

15. Другая схема, использованная Ответчиком для получения вознаграждения от Pfizer в размере, превосходящем сложившийся на рынке услуг генеральных директоров, состояла в чрезмерном начислении пенсии и отсроченного вознаграждения1. В течение 2005 года Ответчик получил 5 489 400 долларов в соответствии с долгосрочной программой материального поощрения Pfizer. Данная сумма была чрезмерно большой и не имеет отношения к рынку услуг генеральных директоров, но является результатом сговора, описанного выше.

16. Чрезмерное вознаграждение Ответчика в качестве генерального директора не соотносилось с каким бы то ни было ростом биржевой стоимости акций Pfizer. За время пребывания Ответчика на посту генерального директора стоимость акций Истца упала на 40 процентов.

Средства судебной защиты.

17. В результате сговора, описанного выше и повлекшего за собой чрезмерно высокие выплаты Ответчику в виде вознаграждения и дополнительных льгот, компания Pfizer понесла потери. Эти выплаты уменьшили активы компании, увеличили ее обязательства, переходящие на новый календарный период, и оказали негативное влияние на рынок акций Pfizer. За время пребывания Ответчика на посту генерального директора описанный выше сговор повлек за собой выплату Ответчику в общей сложности 213 миллионов долларов. Данная сумма по меньшей мере на 200 миллионов превышает среднерыночный размер вознаграждения и, следовательно, является результатом противоправного сговора, описанного выше.

1 Отсроченное вознаграждение — часть заработной платы, начисленная, но не выплачиваемая до определенного времени, например, вознаграждение работников в форме отчислений в пенсионные и страховые фонды, в форме опционов на акции т т. п.

В СВЯЗИ С ВЫШЕИЗЛОЖЕННЫМ Истец, Ram Trust Services, требует вынесения решения о взыскании в пользу Pfizer с ответчика Генри Маккиннелла денежных средств в определенном судом размере в возмещение ущерба, понесенного Pfizer в результате сговора, упомянутого выше, в тройном размере в соответствии со ст. 15 титула 15 Свода Законов США, а также затрат по выплате гонораров адвокатам и возмещению их издержек, в соответствии с вышеупомянутым положением законодательства.

Адвокат Истца, Ram Trust Services.

Если 200 миллионов долларов — примерное возмещение убытков по делу Маккиннелла (и мы даже не берем в расчет 198 миллионов долларов, заплаченные Pfizer, только чтобы избавиться от его услуг), то о каких суммах могла бы идти речь в куда более масштабном иске, иске Соединенных Штатов Америки к «Круглому столу бизнеса» как к главному организатору преступного сговора от имени Генри Маккиннелла и его коллег, глав корпораций? Люсиан Бебчак, отважный и неутомимый профессор Гарвардской школы права, подсчитал, что руководители пяти крупнейших публичных компаний Америки увеличили размеры своего вознаграждения с 4,7 процента от прибыли в 1993–1995 годах до 10,3 процента в 2001–2003 годах. Если экстраполировать только эти цифры, игнорируя скрытые вознаграждения, информация о которых появилась в последующие годы, размер ущерба с легкостью достигнет триллиона долларов, а это сумма, которую даже благодушное правительство Соединенных Штатов может подвигнуть на судебное разбирательство.

ГЛАВА ПЯТАЯ КОРПОРАТИВНАЯ КУХНЯ

Что считать приличным вознаграждением для человека, который руководит компанией с годовым доходом 35 миллиардов долларов? Сколько должен получать генеральный директор, под чьим руководством работают 100 тысяч человек на шести континентах? Каким может быть выходное пособие уволенного гендиректора? Семизначным? А разве большинство генеральных увольняют не в связи с ненадлежащим выполнением обязанностей? И как насчет пенсионного пакета? Кто-нибудь может оправдать ситуацию, когда у рабочих отнимают гарантированные пенсии, а их босс получает десятки миллионов долларов компенсациями и бонусами? Нормальное вознаграждение — это сколько? А большое? А неприлично большое?

Учитывая растущее в обществе возмущение зарплатами генеральных директоров и перспективы слушания по этому вопросу в конгрессе (сейчас, когда демократы опять у власти), можно было бы подумать, что «Круглый стол» и другие защитники существующей системы вознаграждений притихли и стараются лишний раз не высовываться. Не тут-то было. Это не те люди, чтоб прятаться от боя. Когда я пишу эти строки, в прессе разворачивается хорошо спланированная кампания, цель которой — доказать сомневающимся: «Что хорошо для генеральных директоров — то хорошо для Америки».

Самый, возможно, заслуживающий доверия голос в защиту генеральных директоров — Economist. Далекое от какой бы то ни было финансовой ангажированности издание, Economist уже давно придерживается точки зрения, что рынок, словно deus ex machina в средневековой пьесе-моралите, все расставит по местам. Эдвард Карр писал в своем исследовании заработков топ-менеджеров («Survey of Executive Рау», Economist от 18 января 2007 года): «Львиная доля руководительских пирогов и пышек была заслуженной — в том смысле, что акционеры повысили стоимость своего капитала. На деньги, которые акционеры отдали, они купили мотивацию и талант, который управлял бизнесом на протяжении недавнего золотого века роста производительности и прибылей. Многие руководители за последние несколько лет зарабатывали исключительно хорошо — но то же самое можно сказать и о большинстве акционеров».

В карровской версии событий взрывной рост показателей графика зарплат у самых высокооплачиваемых топ-менеджеров объясняется по большей части методикой расчетов: за последние пятнадцать лет слишком много опционов слишком щедрой рукой раздали слишком многим генеральным директорам. «Широкий и неоправданный жест, — пишет он, — но это было следствием скорее неумной бухгалтерской и налоговой политики, разогретой лихорадкой на бычьем рынке, чем зловещего заговора, выношенного в директорском кабинете».

Я уважаю Economist, аргументацию Карра и его источники. Я даже пригласил автора пообедать в хорошем ресторане, чтобы обсудить его статью. Я просто не согласен с ним. Карр нашел, что за небывалым ростом зарплат руководителей стоят ошибки и безличные силы, я же предпочитаю метод Шерлока Холмса. Когда у него спрашивали, как ему удалось раскрыть то или иное загадочное преступление, он отвечал: «Отбросьте все невозможное; то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни оказался». Так поступил и я. Я отбросил все невозможное и обнаружил, что единственное, что правдоподобно объясняет заоблачный рост директорских вознаграждений, — компетентные, мотивированные и очень алчные люди, которые больше всего выиграли от этого роста.

Не Бог вдруг взял и решил, что генеральный директор стоит в десять раз больше, чем получает. Не птичка в клювике принесла эти деньги. Идея опционов не возникла в один из тех ослепляющих моментов откровения, какой испытал будущий апостол Павел по дороге в Дамаск. Этот отъем денег был придуман людьми из плоти и крови (и, следовательно, склонных грешить), сговорившихся надавить на аудиторов, регуляторов и законодателей, чтобы легче было убедить услужливых идиотов в советах директоров и комитетах по вознаграждениям «увязать интересы руководителя и акционера» (еще одна обанкротившаяся мантра) посредством выдачи супермегаподарков тем, кто эту схему и придумал.

То, что такие подарки не отражаются в финансовых отчетах, пока их преподносят в виде опционов — а эти опционы ведут к положительному денежному потоку, поскольку дают возможность законного налогового вычета, — только прибавляло ситуации прелести.

Братья Джеймс (Джесси и Фрэнк, а не Генри и Уильям[32]) не смогли бы спланировать лучше. Однако сам по себе размер вознаграждения, которое сейчас топ-менеджеры получают как наличными, так и в виде других приятных вещей, — не главное, да, в общем, и не он служит объект для критики. Самое тревожное — это безответственность руководства. «Система сдержек и противовесов» — такая же иллюзия, как «невидимая рука рынка, которая все расставляет по местам», а в реальности генеральные директора платят себе сами и делают это по схемам, которые никому не надо раскрывать и которые никто не должен санкционировать.

Четвертое десятилетие реформаторы воюют с властью корпораций и диктатом их руководства, и все, чего мы, по большому счету, добились тяжелейшей работой, — тактические успехи, моральные победы и в лучшем случае незначительный прогресс. «Круглый стол» и его союзники по мелочам уступали, по мелочам соглашались, но в принципиальных вопросах всегда стояли на своем. Их резерв — корпоративная казна — неисчерпаем. Их ударные части — адвокаты, лоббисты и пр. — всегда энергичны и откормлены. Я верю, что в конечном итоге сторонники реформ победят, потому что правда на нашей стороне, потому что, если мы проиграем, рынки акций рухнут и потому что я, как и многие из нас, не смог бы продолжать борьбу, если бы не был уверен, что когда-нибудь акционерам вернут их право созывать собрание и при необходимости снимать директоров. Но, несмотря на усилия стольких достойных людей, пока все козыри на руках у топ-менеджеров и, как следствие, несостоятельность руководства американских публичных компаний только увеличивается. Этот факт ежедневно подтверждается старым как мир способом, — на рынке, где возникают и растут все новые фонды прямых инвестиций, чье процветание основано на некомпетентности руководства публичных компаний.

Нет нужды говорить, что этот факт не рекламируется корпократией. Напротив, возникла и расцвела целая индустрия рейтинговых услуг в области корпоративного управления. Вооружившись очень, по-видимому, сложной и хорошо обкатанной методологией и полагаясь в значительной степени на количественные измерения, которые так любят экономисты, эта отрасль разработала арсенал формализованных методик для рейтинговых компаний, основанный на куче показателей, от возраста директоров до регулярности заседаний руководства, на стандартах корпоративного управления и на экспертных оценках практики голосования, назначения вознаграждений и подбора руководящего персонала. Размах впечатляет и внушает доверие — нельзя же не доверять рейтингу, основанному на пяти сотнях значений?

Однако при ближайшем рассмотрении такие рейтинги сильно смахивают на статистическую потемкинскую деревню. Формулы, что в теории приводят к общему знаменателю многосоставные факторы, влияющие на корпоративное управление, никогда не публикуются. Вместо этого составители подобных рейтингов, похоже, оперируют формулой «Верьте нам». Вдобавок только в очень редких случаях рейтинговые агентства проводят независимые исследования. Гораздо чаще процесс оценки и последующего присвоения рейтинга полностью оплачивается корпорацией, которая добровольно подставляет себя под взгляд оценщика. Понятно, что оплаченный рейтинг не свободен от перекосов и подтасовок. Это вам не Consumer Reports[33].

ISS заказала исследование, чтобы определить, существует ли хоть какая-то корреляция между позициями компаний в рейтингах корпоративного управления и поведением их акций на рынке. Ответ: нет, поддающейся наблюдению корреляции нет. Вместо того чтобы проводить оценку по абсолютным стандартам, как того требовала бы научная модель, эти рейтинги позволяют компаниям сравнивать себя с такими же компаниями. Разумеется, планка невысокая, но явно такой подход устраивает компании и позволяет рейтинговым агентствам зарабатывать.

Еще меньше доверия вызывают рейтинги, если учесть, что они основаны на допущении. Релевантность всех собранных данных покоится на вере, что существующая практика корпоративного управления соответствует закону — вере в то, что, например, акционеры выбирают директоров, что подавляющее большинство советов директоров в публичных компаниях не зависят от топ-менеджмента и что эти советы назначают членов независимого комитета по вознаграждениям, а те, в свою очередь, уполномочены нанимать независимых экспертов-консультантов. Рейтинговые агентства так старательно внедряли этот золотой стандарт независимости, что сегодня фондовые биржи бросились требовать от компаний еще большего процента независимых директоров в советах и ключевых комитетах, а конгресс принимает законы, уделяющие особое внимание независимым аудиторским комитетам. Все это только помогает сохранять иллюзию, что совет директоров — независимый орган, а не цепляющаяся за свою власть группа людей, практически во всех случаях отобранных генеральным директором и подотчетных ему.

Пришло время отбросить иллюзии и признать, что акционеры не выбирают директоров. Нельзя же считать выборами ритуал рассылки бюллетеней для голосования, в которых столько же кандидатов, сколько вакансий. Кандидатов предлагает комитет существующего совета директоров, и история не знает случая, когда комитет номинировал бы кандидатуру, неприемлемую для генерального директора. За несколько недель до годового собрания акционеров компания рассылает эти бюллетени вместе с доверенностями на голосование всем акционерам. Любой, кто пожелает войти в совет директоров, то есть вынести свою кандидатуру на голосование, должен за свой счет разослать акционерам другой бюллетень со своим именем. Но даже вытребовать список акционеров для рассылки вовремя практически невозможно, поскольку это чревато длительной и дорогостоящей тяжбой.

Когда я пытался получить место в совете директоров Sears — в то время, когда упрямое и неумное руководство компании делало все, чтобы цена акций летела в пропасть, — я попросил предоставить мне реестр акционеров, и дело кончилось тем, что компания подала на меня в суд. Хитроумный Мартин Липтон, которого наняли, чтобы меня заткнуть, придумал, что я хочу использовать адреса акционеров для рекламы книги, которую недавно написал. Марти, партнер и учредитель влиятельной нью-йоркской юридической фирмы Wachtell, Lipton, Rosen & Katz, конечно, тот еще фрукт, но такие грязные приемы — общее место. Наивно считать выбранного директора независимым, если его имя в бюллетень для голосования вписывают действующие гендиректор и члены совета директоров. Еще наивнее верить в независимость комитетов по вознаграждениям. Их формируют из тех членов совета директоров, кто более всего склонен одобрить размер вознаграждения гендиректора, — существует огромное количество публикаций, подтверждающих этот факт. Часто членов комитета до глубокой старости держат в совете директоров только за то, что они голосуют за хорошие зарплаты и бонусы начальства. Не зря известный своей честностью и принципиальностью Уоррен Баффетт в годовом послании акционерам Berkshire Hathaway в 2007 году писал: «Почему-то меня никто не приглашает в комитеты по вознаграждениям».

Как и агентства, составляющие рейтинги корпоративного управления, гильдия консультантов по компенсациям пытается заставить нас поверить, что их профессия основана на точных расчетах и требует умения вести сложные переговоры. Рассмотрим пункты договора, описывающие льготы и компенсации, сохраняющиеся за Джоном Сноу после его ухода в отставку с постов председателя совета директоров и генерального директора CSX:

«Пожизненно предоставляются: членство в загородном клубе в Гринбрайере, медицинские обследования представительского класса, услуги финансовых консультантов, подготовка налоговых деклараций и охрана дома. Кроме того, в течение срока действия данного соглашения руководитель сохраняет право пользования служебным автомобилем и возможность участвовать в благотворительных программах компании. В заключение, руководитель имеет право на (а) неограниченное пользование самолетом компании либо другого авиаперевозчика с сопоставимым качеством услуг в течение всего срока своего пребывания на посту генерального директора и/или председателя совета директоров и (б) впоследствии на пожизненное использование в разумных пределах самолетов компании либо другого авиаперевозчика с сопоставимым качеством услуг… равно как и на личный кабинет и услуги секретаря в любом месте по его выбору в пределах континентальной части Соединенных Штатов».

Так и видишь Сноу и консультантов CSX по компенсациям, часами спорящих о деталях, обговаривающих до мелочей смехотворные подробности отставки будущего министра финансов — загородный клуб в Гринбрайере или гольф-клуб в Огаста-Нэшнл? Коммерческие или частные бизнес-джеты подразумеваются под «сопоставимым качеством обслуживания»? Да вот только ничего нового в бонусах Сноу нет, все то же самое, почти слово в слово, получил, выйдя в отставку, Джек Уэлш из General Electric. Не просто абсурд, а абсурд под копирку! Консультант по компенсациям выдавал этот заученный шаблон, зная, что ни его, ни его фирму никогда больше не пригласят работать на Джона Сноу или для друзей Сноу, если условия договора не окажутся в высшей степени приятными для генерального директора.

В свой восемьдесят третий день рождения, 1 января 2007 года, Чарльз Мангер, друг и соратник Баффетта, заместитель председателя совета директоров Berkshire-Hathaway и глава корпорации Wesco Financial, дал интервью газете Los Angeles Times. В числе прочего журналист спросил, почему зарплаты генеральных директоров приобрели такой гротескный размер. Мангер ответил: «Хуже нет людей, чем консультанты по компенсациям. Я всегда говорил, что назвать их проститутками — значит обидеть проституток. Кто им платит, тот и заказывает музыку». Жестко сказано, но Чарли Мангер имеет право побрюзжать, тем более что говорил он сущую правду.

За исключением таких образчиков профессиональной независимости, как заложивший основы управленческого консалтинга покойный Марвин Бауэр, основатель McKinsey, я не могу вспомнить ни одного даже самого принципиального руководителя фирмы, оказывающей профессиональные услуги, который бы создал в своей компании культуру, позволяющую высказывать мнение, не совпадающее с ожиданиями клиента. Ведь, действуя подобным образом, не удастся получить новые заказы. Поэтому 99 процентов консультантов по вознаграждениям и агентства, что за совсем не символическую плату составляют рейтинги корпоративного управления, так и не поступают. Объективность и научность их методик — это все химера. В реальности их действия направлены на защиту собственных интересов. Эта система насквозь дефектна — и не в последней степени потому, что со всей серьезностью притворяется скрупулезной и аккуратной.

Десять лет назад агентство Standard & Poor’s создало методологию оценки корпоративного управления, основанную на «лучших практиках», наработанных в агентстве при анализе долговых обязательств. Эксперты агентства получили доступ к документам рейтингуемых компаний и смогли общаться с их сотрудниками. В конечном счете все участники исследования дали S&Р разрешение на публикацию результатов, но первым клиентом, разрешившим полное раскрытие информации, стал тот, кто получил высший рейтинг из возможных: ипотечная компания Fannie Мае — та самая Fannie Мае, которая, как потом выяснится, с 2001 по 2004 год «существенно искажала финансовую отчетность» и скрыла убытки более чем на 6 миллиардов долларов, та самая Fannie Мае, что после скандала с приписками уволила финансового директора Тимоти Говарда и отказалась от услуг независимого аудитора KPMG, да, да, та самая Fannie Мае, чей совет директоров при этом разрешил генеральному директору Франклину Рейнсу досрочно уйти в отставку, сохранив пожизненный пенсионный пакет почти в 1,4 миллиона долларов в год, которого Рейнс лишился бы в случае увольнения.

Контролировавшее Fannie Мае агентство, Управление по федеральному надзору за предприятиями жилищного сектора (OFHEO) после окончания расследования выпустило разгромный доклад на 211 страницах, где приводится немало примеров отсутствия в компании эффективной системы внутреннего контроля, что позволяло «систематически и умышленно» проводить манипуляции с отчетностью. Материалов доклада хватило, чтобы инициировать расследование SEC и уголовное расследование Министерства юстиции. Но в каком-то смысле самое интересное в докладе OFHEO (ниже приводится выдержка из него) — возможность увидеть, как в компании хоронили даже самые благие управленческие начинания.

В 2003 году комитет по вознаграждениям Fannie Мае пытался нанять консультанта, который был бы подотчетен ему, а не менеджменту компании. Однако последнее слово осталось за Рейнсом. В письме без даты старший вице-президент Fannie Мае по кадрам Кэти Галло писала председателю комитета по вознаграждениям Энн Малкэхи, что консультант Fannie Мае по компенсациям топ-менеджеров, фирма Alan Johnson Associates, рекомендовала две фирмы, которые могли бы стать консультантами комитета, — Fred Cook & Со. и Brian Foley & Co. Кэти Галло и Кристин Вулф, вице-президент по компенсациям и льготам, побеседовали с представителями обеих фирм. В последовавшем письме к Малкэхи от 2 сентября 2003 года Галло упомянула о ключевой роли, которую Рейнс играл в решениях совета директоров, даже когда дело касалось деятельности комитета, в который он не входил:

• «После нашего последнего разговора о независимом консультанте для комитета я поставила Фрэнка [Рейнса] в известность о вашей готовности рассмотреть вариант [с Fred Cook]. Фрэнк категорически против этой идеи, потому что у него есть кое-какие серьезные сомнения и насчет взглядов [руководителя фирмы] Фреда на компенсации руководства, и насчет способа, каким он иногда продвигает свои концепции […].

• Сомнения Фрэнка вызваны тем, что он уже наблюдал, как Фред когда-то давно консультировал совет директоров Fannie Мае и, впоследствии, „Круглый стол бизнеса“. В связи с этим Фрэнк однозначно предпочел бы, чтобы мы не брали никого из фирмы Кука на роль советника комитета по вознаграждениям. Сожалею, что не осознала это до того, как предложить вам Brian [Foley]».

Галло впоследствии рекомендовала еще две, по всей видимости более приемлемые для генерального директора, кандидатуры. В конечном счете независимым консультантом Fannie Мае выбрали одну из них, консалтинговую фирму Semler Brossy. «Из этого ясно, что руководство компании организовало процесс отбора кандидата таким образом, чтобы контракт не достался кандидату, который не устраивал Рейнса», — заключают авторы доклада. Таковы в наше время независимость и корпоративное управление. Генри Маккиннелл был бы счастлив заполучить Рейнса в совет директоров Pfizer, а Ли Реймонд, без сомнений, очень радовался, имея Маккиннелла в своем совете.

Когда речь о том, сколько получает руководство компании, информация должна быть абсолютно прозрачной. По закону большая часть сведений о размерах вознаграждения подлежит обязательному раскрытию — и не только цифры, но сравнительные данные по другим компаниям, странам и периодам. Ни один другой показатель в корпоративном управлении не связан с таким высоким уровнем прозрачности и численного выражения, и ни один, похоже, так старательно не запутывают.

Годовое собрание акционеров компании Home Depot в мае 2006 года стало печальной иллюстрацией состояния корпоративного управления в Америке. У входа в отель в Уилмингтоне, штат Делавэр, где оно проходило, собрались демонстранты (один из них был в костюме цыпленка), чтобы выразить недовольство выплатой 150 миллионов долларов гендиректору Роберту Нарделли, все шесть лет руководства которого акции компании падали в цене. К ним присоединилась небольшая группа из организации РЕТА, выступавшая против того, что в Home Depot торговали «неэтичными» клеевыми ловушками для мышей, крыс и прочих вредителей.

В конференц-зале отеля представители компании забились по углам и вели себя тихо как мыши. На сцене сидел Нарделли, в гордом одиночестве, если не считать юриста компании и сурдопереводчика. Члены совета директоров и председатель комитета по корпоративному управлению, все как один, нашли уважительные причины не присутствовать на собрании. Их единственным публичным комментарием по поводу размера вознаграждения Нарделли можно считать отчет, поданный в SEC, где они утверждали, что выплаченные Ноте Depot ему суммы «отражают конкурентный уровень вознаграждений генеральных директоров, управляющих компаниями со схожими размерами, структурой и результатами деятельности». И это при том, что генеральный директор Wal-Mart[34] не получал и половины того, что выторговал для себя Нарделли.

Предчувствуя, что ничего нового они не услышат, многие акционеры предпочли остаться дома, и только пятьдесят акционеров или их представителей явились на представление. Один из них, Ричард Ферлауто из Американской федерации служащих учреждений штатов, округов и муниципалитетов[35], которая, по его словам, владела 4 процентами акций Home Depot, подхватил «птичью тему», сравнив отсутствующий совет директоров с трусливыми курицами, которые боятся отвечать за свои дела, а заговорив о вознаграждении Нарделли, вспомнил про канарейку в угольной шахте. Как по поведению птички шахтеры судили об уровне метана в воздухе, так по зарплате Нарделли можно судить об уровне ответственности топ-менеджмента и качестве корпоративного управления в компании. «Боюсь, что в Home Depot канарейка уже сдохла», — сказал Ферлауто.

Нарделли слушал Ферлауто и остальных выступающих с каменным выражением лица. С тем же выражением он внимал и остальным выступающим, каждого сухо поблагодарил, и через полчаса собрание кончилось. Единственная в году возможность для Номе Depot встретиться со своими владельцами прошла по сценарию генерального директора и ушла в прошлое. Но представьте, как бы разворачивались события, если бы демонстранты и акционеры могли заглянуть в будущее и узнать, что в дополнение к тем 150 с лишним миллионам долларов, что Нарделли уже положил в карман, он через семь с половиной месяцев получит еще 210 миллионов выходного пособия?

Но для всех, кроме узкого круга избранных — топ-менеджмента и совета директоров Home Depot, доступ к такого рода информации был закрыт. Да, акционеры знали, что Нарделли в качестве выходного пособия автоматически получит 20 миллионов долларов. Они знали, что он участвует в пенсионной программе компании, гарантирующей ему через несколько лет работы пенсию минимум 2,25 миллиона долларов в год. Но какой будет сумма разовых выплат? На сколько ее сократят, если Нарделли уйдет до достижения стандартного пенсионного возраста 62 года? Если бы акционеры внимательно читали то, что написано мелким шрифтом, они бы знали, что все его вознаграждения в форме ценных бумаг, включая еще не подлежащие исполнению опционы и акции с отложенным сроком реализации, автоматически включаются в выходное пособие; но сколько это дает в сумме? Такие бонусы определялись только постфактум, а до того акционеры никак не могли высчитать общий размер выходного пособия и понять, что избавиться от Нарделли будет дороже, чем его держать. Как акционеры могут выполнять свои главные фидуциарные обязанности собственников, если такую важную информацию от них утаивают сплошь и рядом?

Последний фрагмент головоломки под названием «золотой парашют Нарделли» встал на место в январе 2007 года, когда Нарделли получил еще 18 миллионов долларов «других вознаграждений в соответствии с контрактом», в формулировке Home Depot. Вознаграждений за что? В какой форме? Как он их заработал? Для человека, который покинул компанию, разбогатев на 210 миллионов долларов, каких-то 18 миллионов долларов — сущий пустячок, но для среднестатистического акционера Home Depot это целая куча денег. Попытки выяснить у компании, что это были за вознаграждения, ничего мне не дали.

Билл Джордж, профессор Гарвардской школы бизнеса, бывший генеральный директор и председатель совета директоров Medtronics, на страницах своей книги «Подлинное лидерство» (Authentic Leadership), в многочисленных выступлениях и с университетской кафедры проповедует необходимость вернуть базовые понятия об этике в кабинеты топ-менеджеров и залы заседаний советов директоров ведущих американских корпораций. Летом 2003 года я слышал, как красноречиво он говорил об этом на форуме, организованном журналом Fortune в Аспене. Но когда я подошел к нему после выступления и спросил, сколько он получал на посту генерального директора Medtronics, Джордж ушел от ответа и ограничился уклончивым «Вы даже не представляете, как мой комитет по вознаграждениям давил на меня, чтобы я взял больше». Могу понять его нежелание обсуждать личные вопросы, но для меня этика в бизнесе начинается с честности в вопросах, которые должны быть открыты для общественности, но на практике такими определенно не являются.

Четыре года спустя, на очередной конференции в Аспене, Джордж сам подошел ко мне и спросил: «Что же нам делать с вознаграждениями генеральных директоров?» Я ответил: «Назначить новых». Джордж не лицемерил, он прекрасный человек, а наш прошлый разговор — только свидетельство масштаба и сложности проблемы. Но и я был честен в своем ответе. Пока просвещенные генеральные директора сами не скажут «Хватит!» порочной практике, алчность будет разъедать корпоративное управление.

Я вспомнил этот разговор, когда читал интервью с Чарли Мангером в Los Angeles Times. «Не в том дело, что генеральные директора — такие ужасные люди, — сказал он. — Это система, с ее маниакальной, питаемой завистью жаждой до непомерных вознаграждений, пробуждает все самое худшее в хороших людях». Вспомнил я и Луи Герстнера. По всем меркам, Герстнер — лучший в своей группе. В RJR Nabisco, в McKinsey, в IBM — он везде добивался наилучших результатов. Герстнер — один из тех немногих генеральных директоров, о которых можно честно сказать, что они увеличили стоимость своих компаний. Работа Герстнера вознаграждалась по достоинству — размер его компенсации в IBM никак не назовешь маленьким, но даже он не смог противостоять всеобщей мании. Покидая IBM с щедрым выходным пособием, Герстнер не отказался и от прощального презента в 125 тысяч акций стоимостью примерно 13 миллионов долларов. Этакий скромный знак признательности.

Вспомнил я и Джона Сноу, хоть его мне никогда бы в голову не пришло назвать «лучшим». Совет директоров не только простил ему заем в 10 миллионов долларов, не только одобрил пожизненное членство в загородном клубе и «авиаперевозчиков с сопоставимым качеством услуг», но и использовал особенно одиозный инструмент, известный как «дополнительный пенсионный план для руководителей»[36]. Это, а также возможность обналичить пенсию 33 миллиона долларов стало благодарностью за девятнадцать лет непродуктивной деятельности. Денег-то много не бывает.

Реальность американского корпоративного управления состоит в том, что генеральные директора используют свою власть, во-первых, для того, чтобы платить себе по максимуму; во-вторых, чтобы окружить завесой секретности информацию, которую они обязаны раскрывать по закону, и тем затруднить расследования; в-третьих, чтобы трактовать как совершенно нормальные такие способы «заработка», как выписывание себе опционов задним числом; и, в-четвертых, чтобы провести как можно большую часть своего вознаграждения по таким категориям, где отражение в отчетности не было бы строго обязательным, создав кассу с «невидимыми» деньгами. Неприятная картина, но делать вид, что ее не существует, — значит отказаться от попыток решить труднейшую задачу современного капитализма — увязать основанную на алчности систему с благополучием общества.

«Всякая власть склонна развращать, абсолютная власть развращает абсолютно». Отцы-основатели нашей страны знали это так же хорошо, как автор этого высказывания лорд Эктон2. Именно поэтому они выработали систему сдержек и противовесов и закрепили ее в конституции — так, чтобы ни президент, ни конгресс, ни суд не могли отобрать власть у тех, кому она принадлежит, у американского народа. Но у американских корпораций, истинные масштабы экономического влияния которых трудно даже вообразить, аналогичных сдерживающих механизмов нет. Они сами выбирают, какие законы соблюдать, прячут важную информацию глубоко в финансовых отчетах SEC, обеспечивают огромные состояния своим императорам и, чтобы не дать акционерам осуществлять права собственников, вступают в сговор с теми, кто, по идее, должен их контролировать. Корпорации нанимают полчища юристов, чтобы найти в законах лазейки, платят услужливым агентствам за рейтинги, улещивают законодателей и прессу, внушая им, что корпорации так же чтут закон, как чтили его Джефферсон, Мэдисон или Монро. Надзор над корпорациями не просто пустое место. Это фарс.

В начале 1980-х федеральное правительство попыталось ограничить чересчур высокие, как тогда казалось, вознаграждения генеральных директоров, запретив корпорациям вычитать из налогооблагаемой прибыли выплаты топ-менеджерам, превышающие миллион в год, за исключением случаев, когда такие выплаты привязаны к результатам деятельности компании. Как отреагировали корпорации? Во-первых, игнорируя ограничения и платя налоги, что ложились дополнительными издержками на акционеров. И, во-вторых, приняли такие критерии вознаграждения, которыми легко было манипулировать (см. илл. 5.1). Так было тогда, так обстоят дела и теперь. Ничего не изменилось.


Корпократия ГЛАВА ПЯТАЯ.  КОРПОРАТИВНАЯ КУХНЯ.

В течение многих лет от корпораций в различных видах требовалось предоставлять полную информацию о размерах вознаграждения пяти высших должностных лиц. При этом никто никогда не говорил, что они могут сообщать SEC, только о части реальных выплат. Однако, когда SEC в 2007 году ввела новые процедуры раскрытия информации, их приветствовали чуть ли не как революционные. И напрасно. Как это часто случается в корпоративном мире, хитроумные юристы усовершенствовали новые правила раскрытия информации о выплатах руководства, сведя их к минимальному соответствию требованиям SEC. Те из нас, кто захочет найти точные сведения о размерах вознаграждения генеральных директоров, по-прежнему будут сталкиваться с цифрами, которые при всей их видимой достоверности мало соотносятся с экономической реальностью. Более того, несоблюдение требований SEC по-прежнему остается практически неопасным занятием.

Кстати, какое наказание положено за предоставление неверных данных о вознаграждении менеджера? Принимала ли SEC когда-нибудь дисциплинарные меры к провинившимся? Может ли инвестор доказать, что в результате неполного раскрытия информации пострадали его интересы? Какой прок от введения этих правил? В случае с налогами по крайней мере существует реальная угроза штрафов и исков. Не так с раскрытием информации по формам SEC. Эти формы — по большей части беззубые уродцы, еще одна фигура старого танца, который призван убедить нас в существовании контроля над корпорациями, когда в действительности контроля почти нет. Кем надо быть, чтобы верить или даже притворяться, что веришь в такой контроль? И все же в ноябре 2006 года, когда очень консервативный Комитет регулирования рынков капитала SEC выпустил доклад на тему «Как сохранить конкурентоспособность американских фондовых рынков на мировой арене», члены комитета неискренне восхваляли грядущие перемены. Вот выдержка из доклада:

«Серьезная дискуссия о правах акционеров в американском обществе затрагивает надлежащую роль акционеров в определении размера вознаграждения руководства компании и контроля за его выплатами.

Прежде чем давать какие бы то ни было рекомендации в этой области, комитет считает необходимым оценить влияние недавних существенных изменений в практике раскрытия информации о вознаграждениях высших должностных лиц компании: (i) новые требования SEC к формам и таблицам, в которых подаются данные; (ii) новые требования к предоставлению отчетности по опционам на акции; (iii) новые требования к принципам построения системы вознаграждения. Новые правила, как по отдельности, так и в совокупности, значительно повлияют на существующую практику оплаты работы высших должностных лиц компании, а новые требования SEC в части раскрытия информации о вознаграждении топ-менеджеров обеспечат значительно более точную картину как состава, так и размера вознаграждения высших должностных лиц, что обеспечит более прочное основание для любых рекомендаций регулирующих органов в этой области».

Слова, слова, слова… Раздутые вознаграждения генеральных директоров стали возможными благодаря фундаментальному мировоззренческому сдвигу как в мире большого бизнеса, так и за его пределами. Генеральный директор перестал быть просто управленцем, руководителем команды менеджеров, каждый из которых компетентен настолько, насколько от него требуется. Он стал воплощением харизмы, лидером бизнеса, без которого компания рухнет, акции превратятся в труху и акционеры, включая вдов и сирот, пойдут по миру.


Корпократия ГЛАВА ПЯТАЯ.  КОРПОРАТИВНАЯ КУХНЯ.

Конечно, не во всех компаниях и не во всех советах директоров дела обстоят таким образом. Где-то генеральный директор — придурок, и отношение к нему соответствующее. Где-то совет директоров и акционеры вьют из генерального веревки. Обобщения не учитывают особенностей. Но чем крупнее корпорация, чем больше ее вес и сфера влияния, тем больше в ее генеральном директоре склонны видеть царя-философа.

Этот мировоззренческий сдвиг объясняет гротескные контракты о найме и служит оправданием для непомерно высоких выплат, не связанных с результатами работы. Он лежит в основе хитрой арифметики, позволяющей приписывать генеральному директору виртуальные годы работы, чтобы увеличить и без того невероятные выходные пособия, он объясняет бесхребетность советов директоров и правлений. «Круглый стол бизнеса» и генеральные директора хором ссылаются на высокую текучесть кадров в высших эшелонах корпоративного руководства как на обстоятельство, оправдывающее высокие выплаты. Но генеральные директора сами выторговали такие контракты, по которым им выгоднее уволиться, чем продолжать работать. Нынешняя система так искажена, а те, кто призван ее контролировать, так мягкотелы, что генеральным директорам часто на руку самим запустить механизм своего увольнения и покинуть компанию с колоссальным выходным пособием. Не бред ли? И печально, что почти нет надежды, что ситуацию изменят или хотя бы попытаются изменить советы директоров, показавшие себя добровольными пособниками обмана. Как сказала Нелл Миноу, известный специалист по управлению: «Если совет директоров не сумеет довести до ума вопрос с вознаграждением директора, значит, он ничего не сумеет довести до ума».

Можно представить себе, к чему приведет нас корпократия. Увидеть это можно в стране, где преобразование государственной собственности в частную привело к аккумуляции огромной доли промышленных ресурсов и национального богатства в руках немногочисленного класса. В этой стране корпорации помогли выбрать президента, профинансировав колоссальную избирательную кампанию. После чего новый глава государства заключил сделку с корпоративными боссами — они не лезут в политику, а он не пересматривает итоги приватизации и не пытается диктовать им условия управления их компаниями. Когда нефтяной магнат, один из богатейших бизнесменов в стране, начал угрожать нарушением пакта и призывать к большей финансовой прозрачности, равным условиям для всех акционеров и выработке стандартов корпоративного управления, правительство принимает решительные меры — магната сажают в тюрьму, а его бизнес раздирают на части. Тем временем кучка бизнесменов завладевает всеми деньгами, до которых может дотянуться. Как в Соединенных Штатах, это массивное перекачивание денег не противоречит тому, что считается законом.

Эта страна, как все уже догадались, — Россия, где ненасытные генеральные директора известны под именем олигархов и даже не делают вид, что их занимает социальная ответственность бизнеса. Может, это и честнее, чем заумная чушь, которой фонтанируют наши цари-философы от бизнеса, но неужели к такому будущему стремятся американские корпорации?

ГЛАВА ШЕСТАЯ КАЗИНО ВСЕГДА ВЫИГРЫВАЕТ?

В пятницу, 10 мая 1901 года, трехэтажный дом под номером 10 на Броад-стрит в Нижнем Манхэттене снесли, чтобы построить на его месте здание в неоклассическом стиле. В нем разместилось одно из самых больших помещений в городе — торговый зал стремительно развивавшейся Нью-Йоркской фондовой биржи (NYSE).

Броад-стрит издавна была центром торговли — в начале XVII века, когда на ее месте еще был канал, а Нью-Йорк назывался Новым Амстердамом, индейцы приплывали сюда на каноэ и продавали овощи голландским колонистам. Но к концу XIX века биржа стала превращаться в место для проведения рыночных торгов, равного которому в мире не было. С 1895 по 1901 год, всего за пять лет, объем торгов на NYSE вырос в шесть раз. Самая, без сомнения, влиятельная биржа Америки нуждалась в новом помещении, и правление хотело, чтобы новое здание внушало доверие к бирже. Фасад, увенчанный мраморной скульптурной группой «Честность на защите трудов человеческих», символизировал честность и надежность, которые, как надеялись в NYSE, всегда будут ассоциироваться с биржей. Отчасти благодаря тому, что NYSE преуспела в поддержке своей репутации, сегодня Нью-Йоркская фондовая биржа, она же просто Биржа, она же Большое табло, является крупнейшей в мире по объему сделок в пересчете на доллары. Рыночная стоимость акций, обращающихся на NYSE, превышает 17 триллионов долларов, и в последнее время она все агрессивнее заявляет о себе на европейских рынках.

Наращивая силу и престиж, Биржа превратилась в символ национальной мощи и одновременно в олицетворение врага для тех, кто видел в капиталистической системе и Америке средоточие мирового зла. В полдень 16 сентября 1920 года рядом с Биржей, прямо у входа офис банка J.Р. Morgan, взорвалась карета с динамитом. Взрывом повредило фасад здания, оторвало голову случайному прохожему, убило еще 29 и покалечило 100 человек. Считалось, что теракт был делом рук анархистов, хотя преступников так и не нашли. Биржа закрылась первый раз в своей истории, спасовав перед террористами. Когда на следующий день Уолл-стрит вернулась к работе, несколько тысяч человек собрались перед штаб-квартирой J.Р. Morgan и пели America the Beautiful[37]. На случай, если кто-то не понял глубокого символизма момента, газеты написали, что отважные, патриотические труженики финансового рынка «были полны решимости показать всему миру, что бизнес продолжит работу, несмотря на бомбы».

Спустя ровно 81 год, 17 сентября 2001 года, история повторилась. На месте башен-близнецов разрушенного Всемирного торгового центра еще клубилась пыль, но глава Нью-Йоркской фондовой биржи Ричард Грассо, окруженный сенаторами, пожарными и полицейскими, объявил, что Биржа снова работает. Назвав ее символом национальной жизнестойкости, Грассо сказал собравшимся в торговом зале и всем, кто наблюдал за открытием торгов по телевизору: «Сегодня американский бизнес возобновляет свою работу, и мы хотим, чтобы преступники, стоявшие за этим чудовищным преступлением против Америки и американцев, поняли — они проиграли».

Память погибших почтили минутой молчания, и торги возобновились. Трейдеры бросились выполнять распоряжения о продаже, накопившиеся за последние шесть дней, и фондовый индекс рухнул на 600 пунктов. Однако паники не было, за несколько месяцев рынок оправился и возобновил ровное движение вверх. Об этом с гордостью и много рассказывают, но гораздо, гораздо реже упоминают о том, какой ценой достался этот успех.

На протяжении всей истории NYSE использовала свое привилегированное положение на американских финансовых рынках, чтобы проводить в жизнь основные принципы корпоративного управления. В XIX и в начале XX века Биржа грозила компаниям, которые не предоставляют информацию акционерам, исключением из листинга.

Это была не пустая угроза — Нью-Йоркская фондовая биржа была все равно что «знак качества» от журнала Good Housekeeping[38], на который может положиться каждый.

Сегодня Биржа, по-прежнему оставаясь престижным клубом, почти забыла о том, что должна хранить стандарты корпоративного управления и требовать от корпораций отчетности и ответственности. Поднявшись на волне роста престижа финансового сектора и доходов тех, кто в нем работает (и сыграв в этом росте далеко не последнюю роль), Биржа переняла мировоззрение наиболее агрессивных корпораций из тех, чьи акции на ней торгуются.

Как ни парадоксально, но потребовался самый страшный обвал фондового рынка в истории, чтобы произошли масштабные реформы. Двухлетний период стремительного взлета рынка, во время которого индекс Dow Jones Industrial Average вырос почти на 250 процентов, 24 октября 1929 года завершился катастрофой. Обвал, начавшийся в этот «черный четверг», завершился только к июлю 1932 года; с пика в сентябре 1929 года Dow Jones упал почти на 89 процентов. К тому моменту уже нельзя было отрицать, что бум, приведший к краху, подпитывался не только обычной иррациональной эйфорией инвесторов, но и плохим управлением, обманом и откровенными махинациями.

Рузвельт, выигравший президентские выборы 1932 года, получил от избирателей карт-бланш на регулирование финансовых рынков. Президент и его советники незамедлительно приступили к созданию как правовых механизмов регулирования рынка ценных бумаг, так и нового административного органа, который бы надзирал за всей отраслью. В частности, принятые в рамках Нового курса закон «О ценных бумагах» 1933 года[39] и закон «О фондовых биржах» 1934 года[40] не только меняли правила купли-продажи акций, но и представляли серьезную попытку обеспечить ответственность компаний, выработав набор процедур, который бы предоставил акционерам максимально широкие возможности по защите своих финансовых интересов.

В поисках надежной и привычной модели конгресс обратился к американским политическим традициям — три ветви власти, каждая из которых уполномочена контролировать две другие. Используя эту аналогию, акционеров можно было сравнить с избирателями, советы директоров — с выборными представителями, генерального директора — с президентом, организацию голосования по доверенности, то есть привлечение голосов и поддержки других акционеров в пользу вашей резолюции, — с избирательной кампанией, а уставы и правила внутреннего распорядка, регулирующие коммерческую деятельность корпораций, — с конституцией и поправками к ней. И как политическая демократия в действии гарантирует легитимность правительства и публичной власти, так и корпоративная демократия контролировала бы и узаконивала использование власти и общественных денег частными лицами.

В основе такой корпоративной демократии лежал принцип «одна акция — один голос». Поскольку голосование имеет смысл, только когда информация о компании открыта для акционеров, закон «О ценных бумагах» 1933 года устанавливал строгие и исчерпывающие стандарты предоставления информации, достаточные для того, чтобы внимательный инвестор мог учуять махинации. Как писал Луис Лосс, один из выдающихся правоведов, работавших в Комиссии по ценным бумагам и биржам, «этот закон не помешает человеку выставить себя дураком, но помешает другому его одурачить». Закон «О фондовых биржах» пошел еще дальше: он регулировал ключевые вопросы организации голосования по доверенности, с помощью которого акционеры осуществляют контроль над менеджментом компании.

Впоследствии Рузвельт подписал и другие законы, в том числе закон «О холдинговых компаниях в коммунальной сфере» 1935 года[41] и закон «Об инвестиционных компаниях» 1940 года2, которые закрепляли принцип «одна акция — один голос», запрещая выпуск обыкновенных акций с разными правами голоса. Законом «О фондовых биржах» 1934 года конгресс также подчинил ранее независимые фондовые биржи и, следовательно, все акционерные общества, акции которых обращаются на них, Комиссии по ценным бумагам и биржам — агентству, созданному для обеспечения всей системы корпоративной демократии.

Хотя страна еще не выбралась из Великой депрессии, конгресс и Рузвельт создали абсолютно новую систему корпоративной ответственности, прямо основанную на положении, что американские акционеры являются не только формальными совладельцами, но и подлинными собственниками предприятий, в которые они инвестировали деньги, что они желают и могут контролировать управляющих этими предприятиями. Казалось, наступает золотой век акционерной демократии. Но не успела она еще толком оформиться, как многочисленные факторы начали работать против нее.

Первым среди этих факторов стала «атомизация» корпоративной собственности. Конец эпохи «баронов-разбойников» и дробление их вертикальноинтегрированных монополий совпали со стремительным ростом располагаемых доходов перед Первой мировой войной, а биржевой бум конца 1920-х годов привлек рекордное количество американцев на фондовый рынок. В 1950-х годах, когда завершался последовавший за Великой депрессией новый долгосрочный бычий тренд, а индекс Dow Jones наконец превысил максимум 1929 года, у каждой из крупных публичных корпораций насчитывались десятки тысяч, даже миллионы владельцев. Хорошая новость — население как никогда активно участвовало в росте корпоративного богатства. Но у инвестиционной лихорадки была и обратная сторона — оказалось, что почти ни у кого из инвесторов нет пакета акций, достаточно большого для того, чтобы оправдать требующий много времени и денег процесс смещения некомпетентного руководства компании. Вместо этого большинство акционеров следовали так называемому «правилу Уоллстрит»: если не согласен с руководством, утрись и продай свои акции. У этого, по сути, разумного поведения была обратная сторона. Со временем акционеры стали относиться к акциям не как к собственности, которую они могут улучшить своим трудом, но как к букмекерским талончикам — вкладывать деньги в General Motors было все равно что ставить на лошадь. Чтобы поставить деньги, нужен был трезвый расчет, но после этого мало кто мог сделать что-то, чтобы лошадь бежала лучше, — и меньше всего сам игрок.

Вместо того чтобы проникнуться хоть каким-то чувством хозяйской сопричастности к делам компаний, которые находились в их коллективном владении, акционеры сознательно самоустранились. Получилось, что конгресс предоставил акционерам возможность требовать отчета от менеджеров в тот самый момент, когда те начали терять к этому всякий интерес.

Все же Нью-Йоркская фондовая биржа долго оставалась союзником акционеров. Так, именно по ее инициативе SEC стала требовать проведения независимого аудита всех компаний, имевших листинг на Бирже, — без этого говорить о честной бухгалтерии было бы смешно. Биржа, кстати, ввела принцип «одна акция — один голос» еще в 1920-х годах, отказываясь регистрировать компании, которые предлагали акции с различными правами голоса. (Попробуйте себе представить демократические выборы, где избиратели с состоянием, превышающим 10 миллионов долларов, получают по 100 избирательных бюллетеней, те, у кого от 5 до 10 миллионов, — по 50, и так далее, по нисходящей… по одному бюллетеню, так и быть, дают тем, у кого за душой ни гроша или одни долги.) То, что у человека, купившего акции на Бирже, должны быть те же права голоса, что и у всех остальных акционеров, было одним из постулатов «народного капитализма». Европейская практика «своих акционеров» с особыми правами голоса в Америке была неприемлема.

Приверженность Биржи принципу «одна акция — один голос» объяснялась не просто этической позицией. Нью-Йоркская фондовая биржа издавна была заинтересована в том, чтобы поддерживать веру инвесторов в честную, открытую систему торговли акциями. Но она была заинтересована и в новых листингах, особенно тех компаний, чьи акции сулили чрезвычайно высокую прибыль, и, когда эти два мотива приходили в противоречие, менеджеры NYSE не могли игнорировать свои коммерческие интересы.

В 1956 году семья Фордов решила акционировать одну из крупнейших компаний Америки, выпустив два типа акций — класса А для широкой публики и класса В «суперголосующие акции», имеющие более одного голоса, — для наследников Генри Форда. Став перед выбором между принципами и прагматизмом, NYSE отказалась от своей железобетонной преданности правилу «одна акция — один голос», и акционерная демократия начала трещать по швам. Сегодня Форды владеют примерно 4 процентами акций компании, но они дают им 40 процентов голосов на собраниях акционеров. Поскольку их акции почти всегда голосуют блоком, это гарантирует, что даже такого неумелого генерального директора, как Билл Форд, никогда не уволят — ведь он носитель фамильных генов[42].

Еще одну мину под акционерную демократию подложили 1 мая 1975 года. В этот день Уолл-стрит, нервничая, шагнула в неизвестное будущее — на Нью-Йоркской фондовой бирже отменили фиксированные комиссионные сборы со сделок. До этого брокеры работали в уютной, практически неконкурентной среде, которая не требовала от них особой компетентности. Теперь они должны были сами оговаривать свои комиссионные — но возможность зарабатывать огромные деньги обрадовала далеко не всех брокеров. Многие провели этот день настороженно озираясь, зондируя клиентов и прикидывая, как бы выторговать за свои услуги побольше. «Брокеры присматривались друг к другу внимательней, чем обычно. Они снова и снова консультировались с крупными клиентами — банками, пенсионными фондами, страховыми компаниями и взаимными фондами, но убеждались только в том, что клиенты будут торговаться до последнего», — писал в New York Times 2 мая 1975 года Роберт Коул.

Однако очень скоро самые смышленые брокеры и брокерские фирмы поняли, что 1 мая 1975 года Нью-Йоркская фондовая биржа в действительности простилась с пережитками, мешавшими главному в мире фондовому рынку развернуться в полную силу. Когда инвестиционный банк Donaldson, Lufkin & Jenrette (DLJ) решил разместить на бирже свои акции, чтобы его партнеры — владельцы смогли получить за свои доли деньги, природа подобных финансовых институтов радикально изменилась[43]. Брокерам больше не платили только за то, что они приходили на работу. Теперь им нужно было продавать, приходилось крутиться. Началась Великая Суета.

Результаты оказались революционными и носили взрывной характер. Спустя пять лет после того, как брокерам дали свободу, совокупная стоимость инвестиционных банков США составляла 22 миллиарда долларов, тогда как производственных компаний — 78 миллиардов. Спустя десять лет разрыв сильно сократился — 73 миллиарда против 113 миллиардов. К 2004 году инвестбанки стоили 218 миллиардов долларов, в два с лишним раза больше производственных (105 миллиардов).

Сегодня движущая сила американской экономики — это не промышленность, не информатика и не высокие технологии с наукой, а финансовый сектор, по одной очень простой причине: самой крупной и прибыльной индустрией в Соединенных Штатах (да что в США — во всем мире) является купля-продажа кусочков бумаги — или, если хотите, компьютерных байтов, — несущих информацию о долговых обязательствах и правах собственности. Производить и продавать сегодня никому не интересно. Это вчерашний день. В современном мире главное — владеть компаниями, которые производят и продают, создавать финансовые инструменты, представляющие бесконечное разнообразие рисков и выгод, и устранять все помехи на пути, чтобы этот бесконечный процесс выкраивания новых ценных бумаг мог идти так быстро и гладко, как только позволяет скорость реакций человека и компьютера. На этом пути вера в то, что право собственности влечет за собой определенные обязательства, — тоже помеха.

По большей части эта оргия купли-продажи законна и даже изящна. Используя все доступные им средства, инвесторы, которые действительно разбираются в происходящем на рынке, могут почти полностью застраховаться от серьезных потерь, когда цены падают, и хорошо заработать на подъеме. Но суммарный результат превращает Нью-Йоркскую фондовую биржу в гигантское казино, где круглые сутки идет самая крупная игра, которую только видело человечество. Общая сумма ставок колоссальна — рыночная стоимость зарегистрированных на бирже компаний, увеличенная бесконечными итерациями[44], и вместе с этой суммой растет доход казино, процент от сделки, слой сливок. Биржа-это Лас-Вегас на Восточном побережье, американское Монте-Карло, поскольку именно так она делает свои деньги.

Такой огромный финансовый успех неизбежно повлек за собой сдвиг в национальных ценностях и формирование новых приоритетов. Рыночные ценности стали национальными ценностями, подчинив себе все остальные. Отслеживание фондовых индексов стало национальной страстью. Рыночные цели стали и политическими целями, особенно если речь идет о глобальной экспансии интересов Америки — куда более масштабной и прибыльной, чем даже в великую эпоху традиционной торговли промышленными товарами. Американская политика — иногда именуемая неолиберализмом — основывается на убеждении, что экспансия свободных рынков максимизирует социально-экономическое благосостояние. Следовательно, любой ценой нужно избегать всего, что мешает гладкой работе финансовых рынков, включая (быть может, в первую очередь) такую помеху, как акционерная демократия. Акционеры-бенефициары, как принято считать, — главный камушек в ботинке.

Неудивительно, что такой сдвиг парадигмы вкупе с высокими брокерскими комиссионными привлекли в финансовую индустрию самую талантливую молодежь. Это было неизбежно. Бывший ректор Гарварда Дерек Бок недавно заметил: «Не только число молодых людей, поступающих в школы бизнеса и права, удвоилось и утроилось, — заметно вырос их общий интеллектуальный уровень. В 1950 году на юридические факультеты и программы MBA приходили середнячки — их оценки были заметно ниже, чем у тех, кто шел учиться на врачей и инженеров или поступал на последипломные программы. К 1990 году ситуация изменилась — молодые люди, подававшие заявления в школы права и бизнеса, по своему интеллектуальному уровню соперничали с теми, кто поступал в другие высшие школы».

Полвека назад у самых одаренных выпускников было, в общем-то, две дороги — в ЦРУ, если у них был диплом Йельского университета, или в команду менеджеров-интеллектуалов типа Боба Макнамары. В конце 1980-х, а особенно в начале 1990-х молодые гении толпами устремились в инвестиционные банки. Это было модно, это было престижно, и здесь сильнее всего пахло деньгами. И ни одно место не воплощало в себе эти три характеристики так, как банк Goldman Sachs, который в кругу своих называли просто Фирмой.

Собственно говоря, Goldman Sachs всегда опережал свое время. Располагающийся на Броад-стрит в двух кварталах от Биржи, членом которой он является с 1896 года, банк в XIX веке одним из первых начал выпускать корпоративные векселя, а в начале XX века занялся первичным размещением акций многих крупных компаний, включая Sears Roebuck в 1906 году. Фирма одной из первых в финансовом секторе стала усиленно рекрутировать выпускников лучших бизнес-школ со степенью в бизнес-администрировании, хотя поначалу эти «лучшие» представляли собой не слишком много.

Репутация Goldman Sachs сильно пострадала осенью 1929 года, когда выяснилось, что созданная банком компания, Goldman Sachs Trading (GST), оказалась финансовой пирамидой. Акции GST по 104 доллара купили около 40 тысяч инвесторов, а спустя три года они не стоили и 2 долларов. Однако к началу 1970-х об этом конфузе все давным-давно забыли, и Фирма уже начала собирать ту звездную команду, что поможет ей оседлать приближающийся бум.

Из Goldman Sachs вышли Генри Полсон — министр финансов в администрации Джорджа Буша-младшего, Роберт Рубин, занимавший этот пост при Билле Клинтоне, бывший сенатор, а ныне губернатор штата Нью-Джерси Джон Корзайн, бывший заместитель госсекретаря Джон Уайтхед, бывший глава аппарата Белого дома Джош Болтен и даже эксцентричный брокер-шоумен, кумир «трейдеров на диване» Джим Крамер, который ведет на канале CNBC шоу «Бешеные деньги». Goldman Sachs продолжает оставаться лучшим местом в мире для свежеиспеченных магистров делового администрирования, которые рвутся к небесам. И на то есть причины. В середине декабря 2006 года Goldman Sachs объявил, что прошедший финансовый год принес ему 37,7 миллиарда долларов выручки, чистая прибыль составила более 9,3 миллиарда, а 16,5 миллиарда пойдут на зарплаты, бонусы и премии по итогам года, что означало 622 тысячи долларов на сотрудника, включая секретарш и почтальонов.

В терминологии «Звездных войн», которую в 1970-х и 1980-х любили использовать где надо и где не надо, Goldman Sachs был орденом джедаев, бившихся с темными силами Дарта Вейдера, на роль которых удобно подошли Майкл Милкен и другие специалисты по мусорным облигациям, а также так называемые «корпоративные рейдеры». Goldman Sachs первой из всех брокерских фирм применила стратегию «белого рыцаря», помогая в 1974 году Electric Storage Battery избежать враждебного поглощения со стороны International Nickel и соперника Фирмы — Morgan Stanley. Все больше и больше топ-менеджеров искали помощи у Goldman Sachs, когда варвары начинали штурмовать стены их компаний. Для Фирмы и ее партнеров это означало деньги в банке, горы денег, для рейдеров — по большей части крушение планов. (Любопытно, что до дела Enron в тюрьму попадали почти исключительно рейдеры типа Милкена, которые бросали вызов окопавшемуся в компаниях руководству. Само руководство, похоже, могло своей халатностью сровнять с землей маленький город и безнаказанно удалиться.) В битвах рейдеров и руководства корпораций акционеры оказывались в положении мирных жителей, на чьей земле идут бои, и их интересы, равно как и любое подобие акционерной демократии, попросту растаптывались.

Законное оружие рейдеров в борьбе за повышение эффективности компаний — борьба за голоса. Будучи сами акционерами, рейдеры могут организовать кампанию по избавлению от балласта неэффективных директоров и менеджеров, а в конечном счете — и от неприбыльных активов. Это нормальный инвестиционный процесс, но, чтобы защитить компании, часто уже идущие ко дну и нуждающиеся в смене собственника, регуляторы отказывались упростить требования к голосованию по доверенности, запутанные до такой степени, что подлинные собственники-акционеры теряли всякое право голоса.

Сохранение существующего расклада сил было важнее всякого другого расклада, и, спасибо регуляторам, фарс под названием «борьба за доверенности» получил свое окончательное воплощение. При видимости реформирования процесса голосования, проводившегося SEC в начале 1990-х, реальность такова, что устав компании требует подавать предложения акционеров за месяцы до годового собрания — так, чтобы юристам хватило времени убедить отдел корпоративных финансов SEC' запретить любые неудобные для руководства предложения. Извещение о том, что предложение отклонено, почти всегда приходит всего за несколько дней до того, как в почтовом ящике оказывается бюллетень для голосования, и апелляции в суд или в SEC практически бесполезны. Поезд уже ушел, и следующая остановка — годовое собрание акционеров, такое же подложное и предопределенное, как любая пародия на демократию.

Сходным образом регуляторы закрывают глаза на бич акционерной демократии и корпоративной ответственности — разделение акций на классы с различными правами голоса. Достаточно сравнить, как в 1956 году Нью-Йоркская фондовая биржа долго и яростно сопротивлялась листингу фордовских акций класса А и В и как в 1984 году и глазом не моргнула, когда General Motors выпустила акции второй категории в рамках приобретения компании Росса Перо Electronic Data Systems. К тому моменту уже действовал принцип «что хорошо для финансовых рынков, хорошо для Америки». Прошло еще два года, и NYSE, чтобы успешно конкурировать с другими биржами, которые даже на словах перестали поддерживать акционерную демократию, предложила окончательно отказаться от принципа «одна акция — один голос». Одновременно с этим на сцену вышел тот сильный, информированный и активный акционер, в расчете на которого законодатели 1930-х вырабатывали Новый курс. Это были пенсионные фонды.

Пенсионные фонды существовали и до принятого в 1974 году закона «О пенсионном обеспечении наемных работников», но ERISA открыл перед ними новые горизонты и снабдил детальной дорожной картой. К 1986 году пенсионные фонды и взаимные фонды, образованные по закону «Об инвестиционных компаниях» 1940 года, вместе владели третью публично котируемых американских акций; к 2000 году им принадлежало уже более 60 процентов таких акций.

Отдел корпоративных финансов — подразделение SEC, которое, в числе прочего, контролирует предоставление информации — например, таких документов, как заявление о регистрации, годовые и квартальные отчеты, материалы о голосовании по доверенности, рассылаемые держателям акций перед ежегодным собранием акционеров.

Примерно половина из них находилась в собственности пенсионных фондов, которые, как и взаимные фонды, за последние несколько десятилетий пережили взрывной рост. Только один пенсионный фонд госслужащих Калифорнии, California Public Employees’ Retirement System (CalPERS), управляет 218 миллиардами долларов, обслуживая пенсионные накопления миллиона человек.

Хотя у этих гигантов есть управляющие, закон «О пенсионном обеспечении наемных работников» требует, чтобы каждый доверительный собственник «выполнял свои обязанности […] исключительно в интересах участников и бенефициаров фонда и с единственной целью обеспечения выгоды участникам и их бенефициарам». Управляющий пенсионным фондом также должен действовать «профессионально, с осторожностью, благоразумностью и расчетливостью», которые проявил бы в сходных обстоятельствах разумный человек со сходными знаниями и опытом. Проще говоря, доверительные собственники и управляющие пенсионных фондов по закону обязаны действовать как собственники — обязательство, которое является публичным, явным и прописано в отдельном федеральном законе, имеющем преимущество перед законодательством штата в случае непоследовательности или неопределенности последнего. Их цели — пенсионные выплаты членам фонда — четко определены, предсказуемы (благодаря актуарным прогнозам) и долгосрочны. Как писал Питер Друкер, «единственный показатель, который важен для пенсионного фонда, — это результат в долгосрочной перспективе, поскольку фонд исполняет свои обязательства в течение 25 лет или более».

Пенсионные фонды как активные инвесторы все еще находятся в процессе достижения политической зрелости, и слишком часто царственные гендиректора смотрят на них свысока, когда они пытаются исполнять свои обязанности на годовых собраниях акционеров. Но не нужно богатого воображения, чтобы представить время, когда у пенсионных фондов появится и желание требовать к себе внимания и мускулы, чтобы добиваться своего. Возьмем, к примеру, организацию голосования по вопросу увольнения директоров крупной, но плохо работающей компании. Почти наверняка у пенсионных фондов в общей сложности будет достаточно большой пакет акций, чтобы сделать это. У них есть необходимый финансовый и юридический опыт, чтобы понимать, как этого добиться, во сколько им это обойдется и какие выгоды принесет. Они понимают, что понесут значительные издержки, если решат продать свои акции и реинвестировать деньги в другом месте, и знают, что по закону обязаны действовать в наилучших интересах своих вкладчиков. Будут они привлекать голоса акционеров или же просто донесут до руководства корпорации свое недовольство положением дел, пенсионные фонды будут действовать разумно и в своих собственных наилучших интересах — в полном соответствии с той моделью энергичных и информированных акционеров-собственников, появление которых предвидел конгресс, принимая законы в середине 1930-х годов.

Может, регуляторы посмотрели в хрустальный шар и увидели, что подлинная акционерная демократия в будущем станет «мешать» корпорациям, может, «Круглый стол бизнеса» уже видел это будущее и оно ему не нравилось, а может, NYSE чувствовала, что Американская фондовая биржа (АМЕХ) и Nasdaq с двумя классами акций дышат ей в затылок, — но 16–17 декабря 1986 года SEC провела слушания, инициировав процесс отмены правила «одна акция — один голос». Я был в числе выступавших и настаивал, чтобы комиссия не трогала эту норму, являющую собой суть корпоративного управления.

«Если SEC сейчас отменит правило „одна акция — один голос“, — говорил я, — она отречется и от целей корпоративной демократии, и от политики исполнения обязательств, данных пятьдесят лет назад». Кроме того, объяснял я, с практической точки зрения отказ от этого правила означает, что у менеджмента отпадет необходимость отвечать за свои действия перед акционерами, и указывал на иронию ситуации — слушания проводились в тот самый момент, когда возник класс активных, стремящихся влиять на принимаемые в компании решения акционеров. Наконец, я напомнил комиссии о том, что обратной дороги не будет: «После того как некоторое количество компаний проведут рекапитализацию, чтобы выпустить акции с разными правами голоса, у Нью-Йоркской фондовой биржи не будет ни политических, ни экономических шансов снова пересмотреть свою политику».

Я предложил рассмотреть наихудший вариант развития событий, к которому может привести лишение акционеров права голоса, — распад капиталистической системы в США. Когда собственники потеряют пусть даже теоретическую возможность контролировать свои компании или требовать отчета от своих менеджеров, корпорации перестанут обращать внимание даже на необходимость максимизировать прибыль. Бизнес распухнет, станет неповоротливым, результаты ухудшатся, и менеджер, предоставленный сам себе, переключится на собственное обогащение. Это еще не все. Как только станет очевидно, что механизмы корпоративного контроля — фикция, что капиталистическую вольницу слишком долго никто не регулирует, исчезнут логические обоснования невмешательства федерального правительства и властей штата в частную сферу. Госрегулирование предстанет единственной альтернативой. Последствия окажутся предсказуемо катастрофическими. Маятник качнется в обратную сторону, и американский корпоративный капитализм станет напоминать европейский корпоративный социализм.

Не поклянусь под присягой, что мои мрачные пророчества возымели эффект, но мне нравится так думать, потому что 7 июля 1988 года SEC четырьмя голосами против одного приняла компромиссное решение. Теперь биржи обязаны были не допускать к листингу любую корпорацию, действия которой ограничивали бы в правах голоса любой класс акционеров. Даже такое скромное изменение правил вызвало гнев «Круглого стола», который тут же подал иск против SEC на том основании, что она превысила свои полномочия, вмешавшись в вопросы корпоративного управления, традиционно находившиеся в компетенции штатов. Двумя годами позже, 12 июня 1990 года, Апелляционный суд федерального округа Колумбия согласился с «Круглым столом», жестко и единодушно отменив компромиссное правило:

«В 1934 году, — говорится в решении суда, — принимавший закон „О ценных бумагах и биржах“ конгресс исходил из предпосылки, что процедуры голосования на собраниях акционеров будут функционировать удовлетворительным образом при условии, что у инвесторов имеются необходимый для принятия ими решения объем информации и, возможно, прочие процессуальные гарантии. Регулирование же вариантов решений, которые должны приниматься акционерами, в его намерения со всей очевидностью не входило. Если комиссия теперь считает таковую предпосылку ошибочной, то по этому вопросу ей следует обращаться к конгрессу США. В том случае, если Комиссия наделит себя полномочиями по регулированию не только собственно процедур голосования, но и количества и распределения голосов, она тем самым присвоит себе права, предоставление которых явным образом не входило в намерения авторов закона „О ценных бумагах и биржах“».

Хотя апелляционный суд и постановил, что SEC не могла требовать от бирж, чтобы те настаивали на соблюдении принципа «одна акция — один голос», биржи сами не были готовы полностью отказаться от него. Это могло бы стать серьезной проблемой для «Круглого стола» и его союзников, поскольку этот принцип теоретически облегчает враждебные поглощения, но к тому моменту решение судьи Пауэлла по иску CTS Corporation к Dynamics Corp of America, принятое годом раньше[45], так ограничило возможности поглощений вообще и теоретического участия в них пенсионных фондов, что «Круглый стол» не видел необходимости искать у конгресса дополнительной защиты. Для тех штатов, которые могли бы бросить вызов абсолютной монархии «Круглого стола бизнеса» и директорского корпуса, наготове было простое решение. Как цинично выразился Марти Липтон, лучший в стране юрист по делам корпораций, после того как суд Делавэра принял нетипичное решение, признавшее ответственность директоров за пренебрежение своими обязанностями: «Что ж, впредь буду советовать своим клиентам регистрировать корпорации в других штатах».

Так что сегодня ответственность за управление корпорациями неуклюже балансирует между федеральными нормами в части доверительного управления, включая предоставление информации акционерам, и законами штатов. Тем временем NYSE, переставшая, похоже, понимать, что в ее собственных интересах поддерживать акционерную демократию, в последние годы лопалась от богатства. Почему бы и нет? Биржа — средоточие таких мощных финансовых потоков, что ни у кого из ее владельцев нет ни времени, ни желания разобраться, сколько же платит себе сам ее гендиректор.

Когда в 2004 году стали известны размеры вознаграждения Дика Грассо, поднялся шум. Все соглашались, что 188 миллионов долларов — выплаты «необоснованные и чрезмерные», но мало кто отметил, что такое огромное вознаграждение более чем в духе компаний, за которыми Грассо, как глава NYSE, обязан был надзирать. Действительно, Джеймс Суровики обратил внимание в своей статье (New Yorker от 22 января 2007 года), что глава комитета по вознаграждениям Кеннет Лангоун, одобривший поистине золотые выплаты Грассо, ранее организовал назначение Нарделли генеральным директором Home Depot, где Лангоун также входил в совет директоров. (Полезный человек этот Лангоун.) Стоит добавить, что старания Грассо не в первый раз оплачивались с такой неслыханной щедростью. За выведение Биржи в рабочий режим 17 сентября 2001 года, спустя шесть дней после армагеддона, гендиректор Биржи получил разовый бонус в размере 10 миллионов долларов. Конечно, можно сказать, что в этом и заключалась его работа, работа, для которой его наняли, но на этом рынке чувство удовлетворения от выполненной работы никогда не считалось достойной уважения мотивацией.

Однако веселым забавам с чужими, по сути, деньгами приходит конец. Внушительное здание Биржи на Броад-стрит внесено в Национальный список исторических памятников, но все, что делается внутри его, уже давно можно делать в онлайне, а главные владельцы Биржи ведут операции по всему миру и географически мало связаны с Нью-Йорком. Биржу не только поджимают конкуренты, как в Америке, так и за границей, — новые технологии ставят под вопрос структуру ее расходов. Более того, главные клиенты NYSE — крупные взаимные фонды типа Fidelity, у которого в управлении более триллиона долларов, готовы создавать свои рынки. Ирония судьбы: отказавшись от требований к листингу и роли лидера в корпоративном управлении, Биржа поставила на кон само свое существование в грязной конкурентной игре. Но другие умеют играть в эту игру так же грязно, как и сама NYSE.

Доклад Комитета по регулированию рынков капитала от 30 ноября 2006 года, при всех его изъянах, это отмечал: «В отсутствие у акционеров адекватных прав, обеспечивающих подотчетность директоров и менеджмента перед акционерами, разумные инвесторы снизят цену, по которой они готовы покупать акции. Как следствие, в ответ на неадекватную правовую защиту прав акционеров компании получат стимул либо не выходить на рынки Соединенных Штатов, либо покинуть их». Другими словами, урезание прав акционеров, к которому часто прибегали во имя конкурентоспособности, зашло так далеко, что рынки Соединенных Штатов могут потерять привлекательность для инвесторов.

Это предвещает либо похоронный звон для фондовых бирж, либо начало прозрения.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ В ПОГОНЕ ЗА ЭФФЕКТИВНОСТЬЮ

Наступление на права акционеров — только одно из последствий господства корпораций, и в определенном отношении еще не самое худшее. Во имя максимизации прибыли и эффективности (и в угоду новому, «экономическому» взгляду на обязательства работодателей перед работниками и правительства перед гражданами) пенсионная система разрушена, пожизненная занятость стремительно становится воспоминанием, а функции, когда-то считавшиеся прерогативой государства, приватизируются направо и налево.

Приватизация проглотила и такие почтенные социальные структуры, как общества взаимного страхования и ссудо-сберегательные кассы, и, конечно же, выиграло от этого не общество, не страхователи и не вкладчики. В выигрыше остались генеральные директора, когда-то считавшие достаточной наградой за свой труд просторный кабинет и уважение соседей. Уважение больше никого не интересует, потому что в языке современной экономики нет места для таких невыразимых в долларах понятий, как благополучие общества и взаимовыручка.

Пострадала и политическая система. Как акционеры устранились от корпоративного управления, столкнувшись с массированным сопротивлением, так и избиратели потеряли интерес к участию в управлении государством, которое, складывается такое впечатление, решило разом избавиться от всех обязательств перед гражданами. Политические дебаты и выдвижение кандидатов интересуют только малочисленных левых и правых радикалов, процент явки на избирательные участки с каждыми выборами падает, а экспертное сообщество делано удивляется — почему. Поразительно, как политики и политологи ухитряются сохранять бесстрастные лица, когда рассуждают об аполитичности современного американского общества.

В своей основе все тактические победы экономического мировоззрения сводятся к одному — перераспределению денег, от правительства к частным корпорациям, от пенсионеров к корпорациям и их топ-менеджерам, от бенефициаров пенсионных и взаимных фондов — к обслуживающим эти фонды поставщикам финансовых услуг.

Каждое такое перераспределение, в свою очередь, обосновывается главенством экономических соображений. Приватизация услуг, когда-то предоставлявшихся государством, — коммунальных, медицинских, транспортных и пр., оправдывается экономической эффективностью. В страховании пожилых работников от потери дохода видят препятствие росту прибыли. Университеты с многомиллиардными фондами-эндаументами[46] используют приглашенных преподавателей, чтобы сэкономить на медицинских страховках и пенсиях. «Либерализация» пенсионного законодательства привела к тому, что работнику теперь предлагают на выбор «шведский стол» всевозможных пенсионных планов, программ и финансовых инструментов. Систему выбора пенсионного плана, которую еще стали называть системой самообслуживания, объявили лучшей в силу того, что свобода выбора — это всегда хорошо. Однако ее сторонники предпочли умолчать о том, что управляющие пенсионными и взаимными фондами, которым доверены гигантские суммы, получают огромные комиссионные, что с неизбежностью порождает конфликт интересов между ними и пенсионерами и пайщиками фондов.

В 2006 году Bank of New York потратил 16,5 миллиарда долларов на покупку Mellon Bank вовсе не потому, что Mellon был лучшим банком в Америке или хотя бы к востоку от Миссисипи. Говоря прямо, у Mellon был ценный и крупный бизнес по доверительному управлению[47], и перемешивание этих активов должно было обогатить тех, кто стоит у мешалки. Гораздо меньше уверенности в том, что в результате сделки выиграют те, кто доверил Mellon Bank свое финансовое будущее, но такова реальность последних тридцати пяти лет — посредники, из которых инвестиционные управляющие были лишь самыми заметными, богатели, а вкладчики беднели.

Между тем число производителей стремительно уменьшалось. С тех пор как в январе 2001 года Буш занял Белый дом, каждое пятое рабочее место в сфере производства просто исчезло — уплыло за моря или перебралось через мексиканскую границу. Экономисты и политики, которые работают их рекламными агентами, твердят, что это нужно, это дань глобализации рынка, это хорошо. Может, так оно и есть, но это тема для другой книги, а в краткосрочной перспективе выигрывают только те, кто при мешалке, — инвестиционные управляющие, генеральные директора, владельцы и руководители консалтинговых фирм. Корпоративные пропагандисты убеждают нас, что теперь правила игры одинаковы для всех. Неправда. Эта приливная волна поднимает не все лодки. Подавляющая часть богатства, созданного в последние годы, ушла к тем, чей девиз «Результативность, ликвидность и краткосрочная перспектива». Вот поэтому среди самых богатых американцев все больше и больше руководителей хедж-фондов и фондов прямых инвестиций. Это к их берегу приливной волной прибило все сливки.

В номере за 9 октября 2006 года Forbes, журнал, называющий себя «инструментом капиталиста», в дополнение к ежегодному рейтингу 400 самых богатых американцев привел список «денежных королей» из 80 с лишним миллиардеров, в чьей власти двигать рынки, решать судьбы компаний. Возглавил его Карл Айкан[48] с состоянием около 10 миллиардов долларов. Впрочем, и остальные денежные короли отстают от него ненамного. В списке трудно найти человека, который хоть когда-нибудь сделал или даже просто намеревался сделать что-то материальное. Почти все сколотили огромные состояния, перемещая деньги из одного места в другое — манипулируя кредитами, покупая и перепродавая компании и получая гонорары за свои услуги. Вот что называется в Америке первого десятилетия XXI века «конкурентоспособностью».

Ни один из общественных институтов этот «экономический императив» не развратил так, как самый главный институт — правительство Соединенных Штатов. На памяти большинства из нас участники политической борьбы апеллировали к истории, этике, морали и, прежде всего, к закону. От всех ветвей власти ожидали продолжения традиций, справедливости и соответствия законам, уважения к частной собственности и приверженности американским идеалам равенства. В последние двадцать-тридцать лет все политические дебаты свелись к соображениям затрат и выгод, которые так удобно представлять в численном выражении, а язык экономики стал новым языком политики.

В такой обстановке сила крупных корпораций росла как на дрожжах, а дрожжами этими служило лихорадочное стремление приватизировать государственные услуги и даже государственные обязательства. Из соображений «рыночной эффективности» контроль за расходованием госсредств передали тем самым людям, кто их получал. Широкую огласку получила история с программой модернизации флота Береговой охраны США, когда на двух подрядчиков, Lockheed Martin и Northrop Grumman, возложили и реализацию, и контроль над выполнением программы, поскольку у Береговой охраны не хватало ресурсов на мониторинг работ. Результаты легко было предсказать, как это всегда бывает, когда лису пускают в курятник. Один за другим выпущенные компаниями корабли признавались негодными к выходу в море, включая и несостоявшуюся гордость пограничного флота, сторожевой корабль National Security.

За шесть лет президентства Джорджа Буша-младшего первая двадцатка подрядчиков, работавших на федеральное правительство, почти в два раза увеличила расходы на лоббирование, более чем до 80 миллионов долларов. Одновременно администрация Буша, полная решимости отдать сферу государственных услуг частным компаниям и столкнувшаяся с рядом кризисов, начиная с терактов 11 сентября и войны в Ираке и заканчивая ураганом «Катрина», почти вдвое, до 400 миллиардов долларов, увеличила стоимость федеральных контрактов с представителями частного сектора и сократила с 80 до менее чем 50 процентов число контрактов, размещаемых на открытых тендерах (по данным New York Times). Бедствия в Новом Орлеане, Багдаде и по всему Ираку демонстрируют, как хорошо современная экономика работает на благо общества. Вот что происходит, когда эффективность становится самоцелью. Тем временем та же самая погоня за эффективностью превратила Дядю Сэма в крупнейшего заказчика в мире, а юристов и лоббистов, представляющих интересы корпораций в столице, — в самых высокооплачиваемых коммивояжеров в Америке.

На Уолл-стрит корпорации продавили разрешение на выпуск акций с разными правами — в результате получилось, что все акционеры равны, но некоторые равнее, чем другие. Аналогичным образом по всей Америке корпорации лоббировали переход на многоуровневые схемы общественного обслуживания. Результат: США тратят на здравоохранение больше, чем любая другая страна в мире, но десятки миллионов американцев лишены доступа к медицинским услугам, поскольку в стране отсутствует универсальная система медицинского страхования. Федеральная программа Medicare возмещает расходы на лечение пенсионерам, совместная программа федерального правительства и правительства штатов Medicaid — малоимущим, к услугам остальных — сборная солянка, которую представляет собой частный рынок медицинского страхования. Однако около 47 миллионов человек, в том числе 11 миллионов детей, не имеют медицинской страховки и вынуждены лечиться главным образом в бесплатных клиниках. Эти клиники, находящиеся в управлении окружных и государственных властей, религиозных общин или независимых общественных организаций, зачастую разваливаются на глазах, тогда как частные больницы процветают. В другое время недоступность медицины для стольких американцев, особенно детей, стала бы поводом по меньшей мере для горячих дискуссий в обществе. В наши дни достаточно сказать, что 47 миллионов американцев просто не вписались в бухгалтерский баланс.

Строительство и содержание дорог, казалось бы, должно быть фундаментальной обязанностью правительства: дороги обеспечивают передвижение, торговлю, развитие экономики, рост городов и освоение новых территорий. Программа создания федеральной сети скоростных автомагистралей, которую Дуайт Эйзенхауэр считал приоритетной задачей обороны США (он хотел, чтобы армия могла быстро пересечь страну от океана до океана), стала одним из величайших национальных проектов в истории Америки, данью вере в правительство, которое тратит деньги на общественное благо. И вот спустя полвека мы наблюдаем откат к XVII веку с его шлагбаумами, где взимали плату за проезд, — все больше и больше скоростных шоссейных дорог оказываются в руках частного капитала.

У тех, кто едет из Вашингтона на запад, в дальние пригороды, где живет большинство зажиточных вашингтонцев, три маршрута на выбор: медленное, но прямое федеральное шоссе — хайвей 50; межштатное шоссе 66, которое в часы пик почти всегда представляет собой одну сплошную пробку; и Гринвей, отрезок внутриштатного шоссе Virginia Route 267 с не слишком загруженным движением, по которому за фиксированную плату можно с комфортом проехать 22 километра от Международного аэропорта Даллеса до Лисберга. В 1995 году, когда движение по Гринвей только открылось, плата за пользование составляла 1,75 доллара. Сбор поднимают примерно раз в полтора года, и, по расчетам, к 2012 году он составит 4,80, или 0,22 доллара за километр. В Индиане губернатор Митч Дэниелс (бывший вице-президент фармацевтической компании Eli Lilly и первый директор Административно-бюджетного управления при Буше-младшем) передал единственную платную дорогу в штате в аренду на 75 лет австралийской Macquarie Infrastructure Group и испанской Cintra SA, заплатившим 3,85 миллиарда долларов. Сделку обосновали, как водится, соображениями эффективности и коэффициентом «затраты-выгоды».

Из всех обязанностей государства в мирное время предоставление гражданам доступа к образованию — самая важная, самая необходимая и одна из самых бережно хранимых в Америке. Хорошее образование — основа успеха в обществе равных возможностей, вспомним ли мы о Линкольне, читающем при свечах в бревенчатой хижине, или о Колине Пауэлле, выучившемся в обычной школе в Бронксе и нью-йоркском Городском колледже, который называли «Гарвардом для бедняков». Но сегодня, когда так много городских школ находятся в полном упадке, когда даже слепому ежу понятно, что наши муниципалитеты просто собирают в одном месте детей из самых бедных и уязвимых слоев общества, чтобы они не болтались по улицам с 8:00 до 15:00, когда никто не может отрицать, что пропасть в материальном обеспечении между преимущественно «черными» школами в бедных районах города и преимущественно «белыми» школами в пригородах ширится день от дня, та вялая дискуссия, что идет в обществе по этому поводу, сводится почти исключительно к экономике. «Конкуренция», говорят нам, спасет образование, а родители должны иметь возможность выбора школы для своих детей, будь то чартерная школа[49], школа под управлением частной компании типа Edison Schools Inc.[50], частная или приходская школа, на обучение в которых предоставляются адресные гранты.

Я не подвергаю сомнению тот факт, что конкуренция полезна — в школах, на дорогах, в больницах, даже в тюрьмах, а бюрократов следует время от времени встряхивать и заставлять смотреть на вещи и действовать по-новому. Но некоторые вещи, в силу самой своей значимости для общества, должны быть защищены от экономических решений. К сожалению, сейчас об этом мало кто думает. Общественный сектор отдает, частный — получает. Доля корпоративной Америки в национальном доходе стремительно растет — с 7 процентов в середине 2001 года до 13 процентов в 2006 году. А ее доля в собираемых налогах сокращается: в 1995 году соотношение налогов на фонд заработной платы и корпоративных налогов составляло 3:1, к 2002 году оно выросло до 5:1. И экономическое обоснование становится единственным, которое допускается к рассмотрению.

Когда государство перестает предоставлять гражданам услуги, перемены в обществе неизбежны. Договор между гражданами и государством нарушается. Модель, построенная на взаимных обязательствах — государство оказывает гражданам социальные услуги, взамен они платят государству свой долг, например, участвуют в национальной обороне посредством службы в армии по призыву, — уступает место модели продаж, в которой у всего есть своя цена.

Переход от одной модели к другой редко бывает резким. Внешне эффективные методы обслуживания потребителей в частном секторе приходят на смену методам раздражающе неповоротливого государственного сектора. И пусть не все идеально, и пусть письмо своему конгрессмену могло возыметь больший эффект, чем звонок на горячую линию общества защиты прав потребителей, но, по крайней мере, сейчас у нас есть возможность выбирать цену и качество обслуживания, чего не было в госсекторе. И со временем пациент, учащийся, водитель, «клиент», «получатель услуги» приспосабливаются к новому, «рентабельному» порядку вещей. Жизнь продолжается, но кое-что потерялось. Чувство связи с общественными институтами таяло, пока наконец не улетучилось.

Верно и обратное. Когда люди перестают служить, в широком смысле слова, государству и национальным интересам, а то, что когда-то считалось гражданским долгом, превращается в контрактные обязательства, в обществе начинаются фундаментальные сдвиги. Эти перемены тоже происходят постепенно, словно таяние ледника, но последствия глубоки и ощутимы.

Из всех видов деятельности государства ведение войны является наиболее серьезным, и из всех вызовов, с которыми может столкнуться глава государства, величайшим является вступление в войну и достижение в обществе политического консенсуса (и его сохранение на всем протяжении конфликта). Сегодня Линкольна помнят больше за вдохновляющую риторику, чем за политическую изворотливость, но только благодаря комбинации того и другого он смог объединять Север в течение четырех самых кровавых лет в нашей истории и сохранил союз, который при президенте меньшего калибра мог бы распасться.

Спустя тридцать с лишним лет после Гражданской войны адмирал Джордж Дьюи разбил испанскую эскадру в Манильской бухте. Экспедиция Дьюи положила начало превращению Соединенных Штатов Америки в великую морскую державу и одновременно добавила хлопот президентам: теперь им приходилось убеждать изоляционистски настроенное общество в необходимости не только рисковать величайшим достоянием нации — жизнью молодых американцев, но и рисковать ими на чужих берегах. Гибель «Лузитании» в 1915 году, истерические сообщения в газетах о зверствах немцев в Бельгии и расшифровка депеши Циммермана[51] помогли Вудро Вильсону провести тонкую игру и переломить антивоенные настроения американцев. Атака японцев на Пёрл-Харбор и объявление Германией войны Соединенным Штатам избавили Рузвельта от необходимости сходной игры, требовавшейся, чтобы побороть нежелание нации снова браться за оружие, да еще воевать по ту сторону океана, который казался надежной защитой от неприятеля. Война в Корее (возможно, стоило бы называть ее не войной, а «действиями по наведению порядка», поскольку США выступали в составе сил ООН) и война во Вьетнаме породили схожие проблемы и потребовали от президента аналогичных талантов лидера и ловкости рук. (При всем своем коварстве, Тонкинская резолюция[52], срежиссированная Линдоном Джонсоном, была, пожалуй, не большим обманом, чем начало войны с Испанией под девизом «Помни „Мэн“!»[53].) Каждый раз правительству приходилось преодолевать сопротивление, порой организованное, порой стихийное — начиная с «призывных бунтов» 1863 года, зачинщиками которых выступили ирландские иммигранты в Нью-Йорке, до студенческих антивоенных выступлений во время войны во Вьетнаме, достигших трагического апогея 4 мая 1970 года, когда при разгоне акции протеста национальные гвардейцы убили четырех студентов Кентского университета.

Несомненно, неотъемлемой частью американского самосознания было ощущение, что война, которую Америка ведет или собирается объявить, затрагивает тебя лично и требует твоего личного участия, даже если это участие сводилось к антивоенным демонстрациям. Частично это было проявлением гражданского долга, но в канун войны оно всегда окрашивалось пониманием того, что перед военным призывом все равны. Войска вели в бой представители класса профессиональных военных, получивших соответствующее образование, но высаживались на чужих берегах, сидели в окопах и ходили в атаку вчерашние штатские, оставившие радости и обязательства мирной жизни, чтобы защитить нас от опасности.

Так было раньше, но армия, построенная по принципу добровольного формирования, то есть контрактная армия, сделала ненужным чувство личной вовлеченности. Мы все еще волнуемся, когда слышим о новых потерях американцев в Ираке. Мы скорбим вместе с близкими погибших и сочувствуем их утрате, но для большинства американцев эта война идет по телевизору. Освободившись от обязанности в ней участвовать, избавившись от необходимости посылать наших сыновей и дочерей в бой во имя гражданского долга, мы одновременно освободились от обязанности выйти на улицы и протестовать против войны, которая началась со лжи и ведется с ошибками с того самого момента, как американские солдаты вошли в Багдад. Уклонение от призыва по крайней мере заставляло задуматься над тем, от чего уклоняешься. Отсутствие призыва плюс экономизация сознания позволяют выпускникам MBA убедить себя, что они так же служат своей стране, огребая шестизначные бонусы в Goldman Sachs, как если бы стояли на посту в Эль-Фаллудже. Буш, с присущим ему фальшивым простодушием, как-то сказал, что мы бы не ввязались в иракскую войну, если бы у нас не было добровольной армии. Пожалуй, это самое умное, что он вообще когда-нибудь говорил.

Нанимая людей, чтобы они воевали, правительство избавляется от необходимости зарабатывать кредит доверия, добиваться от населения поддержки своих действий и ограничивать военное участие поводами, ради которых нация согласилась бы рисковать тем, что ей дорого. Когда Буш говорил о необходимости нести жертвы, он имел в виду сокращение бюджетного дефицита (смысл этого никто не понимает) или гибель людей, которым заплатили за то, что они рискуют своей жизнью (точнее сказать, им сообщили, что таковы условия сделки, позволяющей им получить образование в колледже).

Так Ирак стал воплощением корпоративного государства. Все можно купить, вопрос только в количестве и условиях. Частные подрядчики, эта вторая по величине армия в Ираке, не подписывали Женевскую конвенцию. Любое моральное содержание поступка входит в его рыночную цену. Даже война — всего лишь вопрос определения рыночной цены на людей, желающих рисковать своей жизнью. Это не только развязывает руки исполнительной власти, это дискредитирует законность действий Соединенных Штатов на международной арене.

Когда я задумываюсь над тем, как бы я поступил, если бы моим трем внукам, а все они призывного возраста, предстояло отправиться в Ирак, мне стыдно за то, как мало касается меня нынешний кризис. Созданная нами система материального стимулирования тех, кто за нас воюет, обесценила понятие социальной ответственности. Это, возможно, самый яркий пример того, как язык экономики изменил страну, в которой мы живем.

Экономоцентричное мировоззрение порождает уверенность в собственном превосходстве. История, литература, философия, даже право — все они отрицают черно-белый подход к изучаемому предмету и наслаждаются нюансами. Экономика же построена на количественном подходе — или претендует на это. Вместо философов она воспитывает победителей и проигравших. Победители едут в карете, проигравшие плетутся пешком. Миром правит наглость. То, как встречали Буша транспарантом со словами «Миссия выполнена» на авианосце «Авраам Линкольн» спустя всего несколько месяцев после начала войны, которая уже тянется дольше, чем Вторая мировая, можно сравнить с тем, как спортсмены отмечают забитый гол, — только это не так забавно. Печально, но эта сцена типична для наших дней. Уверенность в собственном превосходстве застит людям глаза.

Помните печально известные фразы двух видных бизнесменов?

«Знаете, в чем разница между Калифорнией и „Титаником“? Когда „Титаник“ шел ко дну, на нем горел свет» (Джеффри Скиллинг, гендиректор Enron, на онлайн-конференции, посвященной массовым отключениям электричества в Калифорнии, к которым Enron, как выяснилось впоследствии, была причастна[54]).

«То, что раньше считалось конфликтом интересов, теперь называется синергией» (Джек Грабман, фондовый аналитик Citigroup, в ответ на упрек, что Citigroup имеет тесные деловые связи с компаниями, акции которых Грабман рекомендует инвесторам покупать).

Не нужно уметь читать между строк, чтобы увидеть в этих словах презрение к слабым, неудачникам, лузерам, ко всему, что путается под ногами на пути к прибыли и что, с точки зрения экономики, не сулит немедленной выгоды. В каком-то смысле это не должно удивлять. Большие деньги и крупные сделки всегда притягивали хамов и хвастунов, но такая хамская наглость, похоже, действительно готова смести все на своем пути.

Пример: без публичного обсуждения или открытых для критики решений властей Америка с недавних пор оказалась страной без пенсионной системы. На фоне других финансовых инструментов пенсии (я имею в виду пенсионные программы с фиксированными годовыми выплатами, размер которых обычно зависит от величины зарплаты в последние годы перед уходом на покой) выглядят чем-то скучным: риск невысок, цель определена, осторожность не только рекомендуется, но и требуется по закону. И тем не менее более 100 лет скучные пенсионные программы оставались неотъемлемой частью американской экономики. Крупные корпоративные работодатели считали себя обязанными обеспечить работникам реальные пенсии. В 1974 году конгресс дал четко понять, что продолжает поддерживать эту схему, приняв закон «О пенсионном обеспечении» (ERISA), предусматривавший создание Pension Benefit Guaranty Corporation (PBGC) — Корпорации по страхованию пенсионных пособий. Это независимое федеральное ведомство было призвано защищать работников от работодателей, которые не смогли из-за отсутствия средств исполнить или умышленно нарушили свои фидуциарные обязательства. PBGC обеспечивает выплату пенсий по планам, если компания не может сделать этого из-за финансовой несостоятельности или банкротства. В таком случае фирма передает свои обязательства PBGC вместе с частью активов, либо PBGC пытается получить активы из конкурсной массы. Вместе взятые, PBGC, ERISA и давняя традиция пожизненных отношений между работником и работодателем, казалось, гарантируют большинству пенсионеров доход помимо и сверх того минимума, что дает система социального обеспечения. Я специально выделил «казалось» — при нынешнем положении дел пенсионные планы с фиксированными выплатами еще при нашей жизни вымрут, как птица додо.

Что пошло не так? Некоторые компании — например, LTV Steel, Bethlehem Steel, И.S. Airways, United Airlines, Polaroid и Kemper Insurance — либо объявили дефолт по своим обязательствам в области пенсионных планов с фиксированными выплатами, либо еще каким-то способом вышли из игры, оставив PBGC расхлебывать пенсионную кашу. К сентябрю 2005 года на PBGC перевели долгов почти на 23 миллиарда долларов, а впереди маячило претензий еще на 108 миллиардов — перспектива столь пугающая, что до недавних пор конгресс не хотел даже поднимать эту тему, не то что искать решение.

Пенсионное обеспечение, когда-то священный долг работодателя, превратилось в еще один способ обыграть систему. Сначала авиакомпании И.S. Airways и United Airlines сказали своим работникам: «Видите, какие трудные времена настали, мы не можем платить вам больше, но мы повысим вам пенсии, честное слово». Затем топ-менеджеры переложили все оставшиеся у компаний деньги себе в карман и оставили их идти ко дну, зная, что спасать утопающих сотрудников придется PBGC. Когда я работал с ERISA, я видел такое не раз и ничего не мог сделать — у игроков на руках были все карты.

Но гораздо чаще корпорации просто переставали предлагать работникам пенсионные планы с фиксированными выплатами, в лучшем случае заменяя их на планы с фиксированными взносами, что на самом деле — лишь красивое название для сберегательного счета. Преимущества новых планов расхваливались на все лады. Когда в 2006 году IBM объявила, что отказывается от пенсионных планов с фиксированными выплатами, представитель компании заявил, что это решение за несколько лет сэкономит ей до 3 миллиардов долларов и обеспечит более предсказуемую структуру расходов.

Работников наперебой убеждали: для них же лучше, если они сами, не надеясь на Большого Брата, будут наполнять свои копилки. Доходность у пенсионных планов с фиксированными выплатами маленькая, и ее легко может съесть инфляция. Поэтому в их интересах стать своими собственными финансовыми консультантами и планировать свое будущее. Планы с фиксированными взносами не только представляют собой долгоиграющий подарок от компании (работодатели пополняют пенсионные счета на сумму, равную определенному проценту от взноса работника, обычно 25–50 процентов (максимум — 5-10 тысяч долларов). Они также позволяют, даже понуждают работника выбирать из целого списка инвестиционных инструментов; список этот, однако, как правило, ограничен фондами одной управляющей компании. В сущности, такие планы несут финансовую грамотность в рабочие массы, но одновременно навязывают работнику отношения с управляющей компанией. Конгресс посодействовал бурному развитию пенсионных планов с фиксированными взносами, создав свое меню сберегательных и пенсионных планов с отложенной выплатой налогов, от 401 (к)[55] до Roth IRA[56].

Этот набор идеально подходил для корпоративной Америки, решившей избавиться от обязательств по пенсиям.

На первый взгляд все выглядело даром небесным для ориентированных на максимизацию прибыли компаний и торжеством духа свободного предпринимательства, ведь теперь каждый работник становился лично ответственным за свое финансовое будущее. Касательно дара небесного — да, действительно, корпорации начали избавляться от обременительных текущих обязательств; в результате можно было мгновенно увеличить прибыль, рыночную капитализацию и — возможно, совпадение неслучайное — стоимость опционов.

Однако для работников все не так просто. Оставим в стороне вопрос, будут ли предоставленные сами себе работники откладывать на пенсию. Факты, включая то, что в 2006 году норма сбережений в США была отрицательной, свидетельствуют об обратном, но я сейчас не об этом. Не будем брать в расчет, по крайней мере сейчас, и макроэффект от того, что отношения между работодателем и работником съежились до краткосрочной модели «поматросил и бросил», над созданием которой так хорошо поработали IBM и многие другие компании. Могу предположить, что такая модель неминуемо приведет к тому, что на федеральное правительство навалятся дополнительные расходы в сотни миллиардов долларов, ибо инвесторы никогда не были сильны в пенсионном планировании. Но проблема еще глубже.

Суть в том, что, сколь бы щедрые параллельные взносы ни делал работодатель по пенсионным планам с фиксированными взносами, он перекладывает риски с корпорации на работников. (Одновременно, и очень предусмотрительно для правительства, побитую жизнью PBGC освободили от ответственности за пенсионные планы с фиксированными взносами.) И это еще не все. Самое серьезное последствие пенсионной реформы в том, что больше всего уход от настоящих пенсионных программ оказался выгоден, конечно же, не пенсионерам, нынешним и будущим, но в первую очередь индустрии финансовых услуг, которая помогла спланировать и осуществить эту реформу. Теперь каждый работник, вместо того чтобы стать своим собственным финансовым консультантом, вынужден обращаться к консультанту профессиональному. В этом-то все и дело.

Конгресс поучаствовал в деле еще в 1975 году, когда при внесении поправок в закон «О ценных бумагах» объявил фидуциарные отношения «коммерческим активом» и тем самым ухитрился превратить доверие в товар и одновременно подложить под него мину. Конгресс, всегда с почтением относившийся к корпоративному лобби, в данном случае предвосхитил события, уловив дух времени, растущее влияние финансовых конгломератов и страстное желание поставщиков финансовых услуг получить большую свободу действий.

Апогей наступил через тридцать лет, когда в августе 2006 года был принят закон «О защите пенсионных накоплений» — еще одно оруэлловское название в законодательстве, где и без того хватает лукавого новояза. По большей части, этот 800-страничный документ пытался спасти PBGC, но попутно сумел еще больше ободрать и без того истрепавшееся понятие фидуциарных отношений. Теперь коммерческие операции между поставщиками финансовых услуг и пенсионными фондами разрешались при условии, что поставщик услуг не является фидуциаром по отношению к фактическим активам, участвующим в операции, а фонд получает «адекватную оценку». Другими словами, цена сделки должна соответствовать рыночной, а при оценке операций с не обращающимися на рынке финансовыми инструментами фидуциар будет добросовестно определять справедливость сделки в соответствии с правилами, которые должно выработать Министерство труда. На основании прошлого опыта можно предположить, что большинство операций будут оформляться так, чтобы никакого соответствия на рынках было найти нельзя, Министерство труда станет тянуть со своими правилами до последнего, а когда их опубликует, выяснится, что они неприменимы к конкретным ситуациям, и поставщики услуг будут вовсю пользоваться монопольным доступом к гигантскому котлу пенсионных фондов.

Не для этого создавался закон «О пенсионном обеспечении» наемных работников. Я очень хорошо помню, как один из его разработчиков, сенатор от штата Нью-Йорк Джейкоб Джевитс, ныне покойный, на симпозиуме, посвященном десятилетию принятия ERISA, ответил на вопрос, поддержал бы он ослабление установленного законом запрета на «сделки с заинтересованностью». Джевитс весь вечер обдумывал ответ и наконец сказал четко и ясно: «Нет. Мы должны сохранить эти ограничения любой ценой — речь идет о возможности очень серьезных злоупотреблений».

Исполненные самых благих намерений, создатели прекрасного нового мира мечтают о независимых и управляемых профессионалами фондах, с помощью которых работники обезопасят свои пенсионные сбережения и, в качестве акционеров, добавят легитимности корпоративной власти. Намерения, конечно, похвальные, но в реальном мире пенсионные фонды, далеко не всегда эффективно управляемые, владеют пакетами акций компаний, преследующих собственные цели, отягощенных неизбежными конфликтами интересов и способных влиять на законодателей и регуляторов. Все это не оставляет надежды на обещанное мечтателями исполнение законов, правил и принципов. Примерно 9 триллионов долларов в акциях, находящихся в управлении фондов, то есть почти две трети всех акций в обращении, делают эти фонды слишком лакомой добычей для индустрии финансовых услуг, чтобы оставить их в покое. И в покое их не оставляют.

Относительно простой пенсионный бизнес в наши дни превратился в самостоятельный, гораздо больших размеров рынок по предоставлению финансовых услуг. Пенсионные консультанты идут нарасхват, несмотря на высокую стоимость их услуг и сомнительный вклад в экономическое благополучие компании, ибо они обеспечивают управляющим пенсионными фондами защиту от возможной ответственности и любых обвинений в халатности. Попутно избавляя управляющих от их фидуциарных обязательств: «Это не я, это все консультант!» Консультанты заходят через парадный вход, а с черного хода продают инвестиционные продукты фондам, которые они должны, по идее, консультировать.

В 2002 году ревизия Пенсионного фонда Гавайев выявила, что один его консультант за несколько лет рекомендовал фонду 16 управляющих компаний, 14 из которых платили консультанту за так называемые «маркетинговые советы» и другие услуги. Это, конечно, из ряда вон выходящий случай, но далеко не единственный подобного рода. Пенсионные консультанты от консультаций переходят к тому, что рекомендуют клиентам инвестировать в «нужные фонды», а затем и сами начинают управлять этими фондами, что окончательно размывает понятие этики бизнеса. Но кто их осудит? Они всего лишь следуют за деньгами, а их тут так много… Известно, что одну из таких консалтинговых компаний продали больше чем за миллиард долларов. Глава другой стал первым в мире космическим туристом, заплатив за удовольствие около 20 миллионов долларов.

SEC бдительнее следила за деньгами в 1958 году, когда пыталась, пусть и безуспешно, не допустить размещения на бирже акций компаний по управлению инвестиционными фондами. Тогда, в отличие от наших дней, комиссия смогла разглядеть зловещие предзнаменования. Конгресс же не только следовал за деньгами, но и помогал им, одобрив статью 25 Поправок к закону «О ценных бумагах» 1975 года, чем фактически аннулировал заключение Генри Френдли, судьи федерального Апелляционного суда второго округа и одного из самых блестящих судей XX века. Отныне с благословения конгресса инвестиционный консультант мог получать всю и любую прибыль при передаче бизнеса другому консультанту, не неся никакой ответственности перед компанией или ее акционерами[57]. Так из фидуциарных отношений исчезла самая их суть, состоявшая в том, что сторона, облеченная доверием, действует в интересах другой стороны, не извлекая тайной прибыли.

Похоже, никто из конгрессменов, одобривших поправку к закону, не заметил (а если и заметил, предпочел об этом не задумываться), что, когда управляющий активами получает право преследовать личную выгоду, соблюдение интересов клиента перестает быть единственной целью управления его деньгами. Теперь доход, который бенефициар получает с доверительной собственности, — просто побочный результат чужой гонки за богатством. В другие времена человека, который бы такое предложил, могли прямиком отправить в приют для умалишенных.

Почти никто не задумался и о том, что позволить маркетмейкерам2 и брокерам слиться воедино — это все равно что вручить компаниям типа Goldman Sachs ключи от Монетного двора США. Им больше не нужно было сидеть в сторонке, пока делами заправляли участники рынка. Теперь они сами могли заправлять делами, но с тем решающим преимуществом, что они, как маркетмейкеры, часто заранее знали намерения игроков. Фактически, плутовство легализовали, и инвестиционно-банковский бизнес превратился в бал плутов. (Я должен добавить, что прежний гендиректор Goldman Sachs Джон Уайтхед, кажется, предвидел такую перспективу и изо всех сил противился преобразованию своей компании в публичную.)

Нельзя отрицать, что упразднение фидуциарных обязательств запустило мощные финансовые процессы. Но энергия этих процессов чаще всего направлена на максимизацию платы за услуги, взимаемой с бенефициара. Информация о каких-то сборах и комиссионных открыта, но далеко не обо всех, хотя взаимные фонды изводят на представление числовых данных и сравнительные анализы больше бумаги, чем любой другой сектор финансовой отрасли. Взаимные фонды любят повторять, что доля затрат инвестора составляет в среднем 1 процент от активов. Но, как убедительно демонстрируют Джек Богл и другие эксперты, этот показатель скрывает больше, чем раскрывает. Согласно данным, которые Богл приводит в книге «Битва за душу капитализма» (The Battle for the Soul of Capitalism, 2005), доля затрат представляет всего около половины подлинных расходов на владение паями взаимных инвестиционных фондов: скрытые затраты по операциям с активами, скидки и надбавки обычно увеличивают расходы на владение паями фонда акций с 1,4 до 3 процентов. По расчетам Богла, в 2004 году инвесторы заплатили за управление своими активами 72 миллиарда долларов. А всего за период с 1997 по 2002 год инвесторы перечислили инвестиционным банкам и брокерским фирмам более триллиона долларов, при этом платежи взаимным фондам превысили 275 миллиардов.

Финансовые рынки открыли, какие чудесные перспективы сулит не стесненный условностями капитализм? Или все это подготовка к тому, что экономисты XIX века назвали бы «узаконенным ограблением»? Видимо, и то и другое, но, по крайней мере, когда викинги разграбляли Франкское королевство, они делали это открыто.

Джон Клифтон Богл, более известный как Джек Богл, — можно сказать, образец того, как должны вести себя управляющие фондами и сами фонды. Четверть века, с 1974 года, когда он основал компанию Vanguard Group, и до 1999 года, когда он покинул ее, Богл распределял все прибыли Vanguard на благо пайщиков, отказываясь от огромных вознаграждений ради принципов управления взаимными инвестиционными фондами. Эти принципы были сформулированы им еще в Принстонском университете, который Богл закончил в 1949 году, и изложены в его дипломной работе, посвященной деятельности взаимных фондов, — из всех дипломных работ, когда-либо защищавшихся в Принстоне, эта, пожалуй, больше всех похожа на настоящую диссертацию:

• Превыше всего ставить интересы пайщиков фонда.

• Сокращать размеры вознаграждения менеджеров и комиссионных агентов и финансовых консультантов.

• Не пытаться переиграть рынок.

• Управлять взаимными фондами «самым честным, открытым и эффективным образом».

В апреле 2004 года, выступая в подкомитете палаты представителей, Богл сказал об этих принципах: «Время подтвердило, что они соответствуют не только тому, что я называю духом закона „Об инвестиционных компаниях“ 1940 года, но и его букве: гарантировать, что взаимные фонды „организованы, функционируют и управляются“ не в интересах менеджеров и брокеров, но в интересах пайщиков». На своем посту Богл действовал так успешно, что Vanguard стала не только поставщиком финансовых услуг с самыми низкими комиссионными, но и второй по размеру активов компанией по управлению паевыми фондами в мире.

В своем выступлении Богл также отметил, что 36 из 50 крупнейших управляющих компаний в мире принадлежат финансовым группам, банкам, брокерским и страховым фирмам, и снова напомнил о Законе 1940 года: «Эти компании приобретают взаимные фонды для того, чтобы получить доход от своего капитала. Но по Закону 1940 года первостепенной задачей фонда является получение дохода на капитал пайщиков. Этот редко признаваемый конфликт интересов требует изучения». Конечно, требует, и не он один.

Часто говорят, что лучше всего на Уолл-стрит умеют переименовывать старые финансовые продукты так, чтобы оправдать новые, более высокие комиссионные. К так называемой либерализации сектора пенсионных фондов это применимо на все 100 процентов. Переименовав и перегруппировав сберегательные счета, сектор финансовых услуг заработал огромные деньги. То же можно сказать и о хедж-фондах. Опросите 10 тысяч человек — ни один не сможет ответить, чем занимается хедж-фонд сверх того, что предоставляет клиентам какой-то слегка улучшенный вариант старой диверсификации рисков, но все могут подивиться структуре комиссионных — 2 процента от стоимости активов и 20 процентов от полученной прибыли.

Та же картина с фондами прямых инвестиций. Принцип их деятельности не нов, он был озвучен в получившей большой резонанс статье Майкла Дженсена[58] «Закат публичной корпорации», напечатанной в номере Harvard Business Review за сентябрь-октябрь 1989 года.

Дженсен писал, что публичные корпорации, которые в течение столетия были основным двигателем экономического прогресса в Соединенных Штатах, перестали быть полезными для многих секторов экономики и отходят на второй план, и предсказывал, что мотивированные менеджеры, владеющие солидными долями в компаниях и, соответственно, участвующие в потенциальных рисках и прибылях, будут работать с большей эффективностью. Идея Дженсена поначалу казалась экстравагантной, но сегодня на нее работают деньги (покупательная способность фондов прямых инвестиций — около 2 триллионов долларов), громкие имена (за последние годы фонды приобрели и сделали непубличными такие компании, как Hertz, Duncan Brands, Universal Orlando, Equity Office Properties Trust, Dominos Pizza, Staples, J. Crew Group, Neiman Marcus, RJR Nabisco и Toys ‘R’ Us) и та солидная респектабельность, что приходит только с настоящим успехом. Джордж Буш-старший, бывший госсекретарь Джеймс Бейкер и бывший британский премьер-министр Джон Мейджор работают советниками в Carlyle Group, одном из самых успешных фондов прямых инвестиций, а бывший губернатор Массачусетса и один из претендентов в кандидаты в президенты США от республиканцев в 2008 году Митт Ромни — один из основателей другого, Bain Capital. Волшебное очарование прибылей, получаемых фондами прямых инвестиций, так велико, что сейчас самые умные и пробивные выпускники бизнес-школ толпами текут не в инвестбанки, а в эти фонды. Не в силах устоять перед запахом таких денег, гиганты вроде Goldman Sachs тоже входят в игру, несмотря на то что в некоторых случаях они оказываются непосредственными конкурентами собственных клиентов.

Если отбросить красивые слова, то цели у фондов прямых инвестиций те же, что у корпоративных рейдеров и королей мусорных облигаций двадцать лет назад: покупать по бросовым ценам неблагополучные компании, реорганизовывать управление, выделять перспективные направления в отдельный бизнес, если есть что выделить, и продавать с огромной прибылью. Майкл Милкен хотел того же самого, но Милкену, в отличие от его современных коллег, приходилось действовать по большей части при ярком свете дня, а превращение публичных компаний в частные освобождает новых владельцев от необходимости раскрывать значительную часть информации, включая масштабы их собственных посягательств на корпоративную кубышку.

Однако красивые слова, похоже, всегда наготове, когда речь идет о частном капитале. Генри Кравис, один из ведущих финансистов нашего времени и, похоже, главный пропагандист фондов прямых инвестиций, любит поговорить о фидуциарной природе приватизированного корпоративного управления. «Посмотрите на все громкие корпоративные скандалы последней четверти века — ни в одном не участвовал фонд прямых инвестиций, — говорил Кравис на конференции фондовых аналитиков, организованной медиакомпанией Dow Jones в 2004 году. — Бывало, что принадлежавшие нам компании банкротились, — от этого никто не застрахован. Но, насколько я знаю, в нашей индустрии не было ни одного случая системных махинаций или злоупотреблений менеджеров. Почему? Потому, убежден я, что мы, как менеджеры-владельцы, создаем и защищаем ценность наших компаний. Индустрии частных инвестиций следует гордиться своим послужным списком».

Кравис заходит так далеко, что предлагает поделить фондовый рынок на две части: в одной будут доминировать частные инвестиции, компании с безукоризненным управлением, менеджеры, с неослабным вниманием блюдущие интересы инвесторов, четкое выполнение фидуциарных обязанностей, а в другой — публичные компании, в которых интересы акционеров подчинены интересам не только менеджеров, но и многих конфликтующих между собой поставщиков услуг, получивших доступ к корпоративным капиталам.

Может, так и будет, но я с трудом представляю, кому менеджеры-владельцы собираются продавать свои доли в столь великолепно управляемых ими компаниях, если публичный рынок придет в упадок, который пророчит Кравис. Как будут оцениваться опционы в закрытом мире частных инвестиций? Как будут начисляться бонусы в отсутствие рыночной цены акции? Если противопоставление между работающим как часы рынком частных инвестиций и раздираемым конфликтами публичным рынком сохранится, разве не придут инвесторы в конце концов к выводу, что все акции на публичном рынке — мусорные?

Такие вопросы заслуживают, я, бы даже сказал, требуют самого тщательного обсуждения — слишком велики последствия для корпоративного контроля и акционерной демократии, чтобы их игнорировать. Но пока — только один, последний в этой главе факт. При всей щедрости совета директоров Coca-Cola ее генеральному директору Роберто Гисуэте понадобилось работать всю жизнь, чтобы стать первым в истории Америки миллиардером из наемных работников. (В действительности два члена совета директоров Coca-Cola независимо друг от друга говорили мне, что совет никогда не обсуждал размер вознаграждения или пенсии Гисуэты. Он сам себе платил.) Эдди Ламперт, чей фонд ESL Investments сколотил состояние, приобретя Kmart, Sears и других слабевших гигантов ритейла, только в 2005 году заработал больше миллиарда долларов, а Джеймс Саймонс, глава Renaissance Technologies Corporation, — 1,7 миллиарда в 2006 году. В этих деньгах, я подозреваю, все и дело. Дело почти всегда в деньгах.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ СНОВА ПУЗЫРЬ

И все же есть готовая, работающая модель добросовестного корпоративного управления. Я говорю об инвестиционной компании, которая управляет средствами нескольких фондов, включая пенсионный фонд с активами более 80 миллиардов долларов. В ней есть подразделение, в котором работает около 40 человек, можно сказать, небольшая армия, чья единственная задача — при оценке инвестиционной привлекательности компаний анализировать качество корпоративного управления. Среди объектов анализа — долгосрочная стратегия компании. Учитывает ли руководство вопросы экологии, здравоохранения, какие отношения выстраивает с обществом?

Такой подход к инвестициям смахивает на донкихотство. Не без того. Но идеализм этих донкихотов — просвещенный. Они понимают, что, если сегодня замалчивать проблемы загрязнения окружающей среды, использования энергоресурсов, завтра эти проблемы могут вылиться в пятно на репутации и серьезнейшие убытки. Больше того, эта форма донкихотства приносит результаты: инвесткомпания, о которой я говорю, год за годом демонстрирует доходность выше соответствующих индексов.

Еще одно разительное отличие этой компании от большинства конкурентов: не только вся годовая прибыль поступает на пенсионные счета, но и рост стоимости самой управляющей компании (в том случае, если она будет продана или актуарии оценят ее рыночную стоимость как непубличной компании) считается активом пенсионного фонда, что служит дополнительной гарантией для бенефициаров.

Эта компания зарабатывает большие деньги, ее доходам от инвестиций завидуют другие участники рынка, и при этом у нее есть сердце. И принципы, которые ставят рост благосостояния вкладчиков выше роста благосостояния управляющих.

Я говорю о компании Hermes Investment Management. Hermes, в свою очередь, принадлежит пенсионному фонду British Telephone Pension System, который контролируют представители как профсоюза, так и менеджмента British Telephone. (Когда двадцать лет назад British Telephone была приватизирована, Hermes вместе с ней перешла к частным владельцам.)

Что делает Hermes такой особенной? В определенной степени — культура страны. Британцам так же не чужда любовь к деньгам, как любому другому народу, но, в общем, там считается моветоном, если генеральный директор прет к деньгам как танк. «Эти янки… что с них взять», — любят ввернуть британцы в светской беседе и, хотя они могут завидовать банковским счетам Ли Реймонда или Боба Нарделли, открыто подражать им не хотят.

Опять же британские законы защищают права акционеров так, как в Соединенных Штатах никому и не снилось. По британскому закону «О компаниях» (последние поправки в него были внесены в 2006 году) зарегистрированные в стране публичные компании обязаны созывать внеочередное собрание, если этого потребуют 10 процентов акционеров, а акционеры могут в любое время сместить директора простым большинством голосов. Аналогичные законы действуют практически во всех развитых странах — еще одно печальное отличие США от остального мира, когда речь идет о корпоративном управлении.

Выступая 8 марта 2007 года перед комитетом по финансовым услугам палаты представителей, президент «Круглого стола бизнеса» Джон Кастеллани объявил британскую практику корпоративного контроля абсолютно неприемлемой для Соединенных Штатов, ссылаясь на примат законодательства штата над федеральным законодательством, больший процент «независимых» директоров в американских советах директоров и требование NYSE о наличии в зарегистрированных на бирже компаниях «механизма, посредством которого акционеры могут поддерживать связь с директорами и извещать их о своем мнении относительно размера вознаграждения руководства компании». (Если бы эти слова произнес Пиноккио, у него бы вырос нос.)

Но более всего своей уникальностью Hermes обязана возглавлявшему ее много лет Аластеру Россу Губи[59]. Сухощавый, элегантный джентльмен, прекрасный музыкант, Губи выглядит типичным продуктом английского частного образования. И действительно, его резюме подчеркивает принадлежность к истеблишменту: выпускник Тринити-Колледжа в Кембридже, специальный советник двух министров финансов в правительстве консерваторов — Найджела Лоусона и Нормана Ламонта, талантливый публицист и писатель, аналитик и инвестор высшего класса. При этом Губи — нонконформист по убеждениям. В одиночку (никто из финансовых учреждений лондонского Сити его не поддержал) он сумел создать модель акционерного активизма, которую сейчас перенимают во всем мире.

Губи в одиночку провел кампанию за изменение стандартных условий договора о найме топ-менеджеров. До того генеральный директор, покинув свой пост, мог получать выходное пособие в размере трех годовых окладов. Упорством и терпением Росс Губи переломил эту практику, добившись уменьшения пособия до одного годового оклада. Представить себе такое в сегодняшней Америке просто невозможно.

На посту генерального директора Hermes Росс Губи с тем же дьявольским упорством добивался улучшения корпоративного управления. Поскольку крупные институциональные инвесторы, к которым относится Hermes, обязательно инвестируют большую часть активов в ценные бумаги, свободно обращающиеся на рынке, значит, рассуждал он, инвесторы кровно заинтересованы в том, чтобы рынок ценных бумаг в долгосрочной перспективе функционировал на принципах добросовестности и порядочности. Поэтому Губи обязал Hermes нанимать не просто специалистов по инвестиционным стратегиям, но и профессионалов, способных анализировать корпоративное управление в компаниях и отбирать те, где усиление надзора со стороны владельцев могло улучшить финансовые показатели. Чтобы оплачивать эти дополнительные и мало кем востребованные услуги, Губи обратился к другим крупным институциональным инвесторам с предложением: «Вкладывайте деньги в мой фонд, и он принесет вам хорошую прибыль». Инвесторы деньги вложили и обещанную прибыль получили, а поскольку результаты Hermes постоянно превышают доходы конкурентов, комиссионные за управление и участие в прибыли сделали инвестиционный активизм прибыльным для компании делом.

В конце 2006 года Лондонская бизнес-школа в сотрудничестве с тремя колледжами завершила подробный анализ деятельности находящегося под управлением Hermes фонда Lens Focus за первые пять лет его существования. Вывод: основанный на принципах инвестиционного активизма фонд работает так хорошо, что его доходность на 5 процентов превысила рост соответствующего британского фондового индекса FTSE.

Губи по праву мог гордиться своей ролью в возникновении активизма акционеров в Великобритании. Тем страннее выглядел со стороны яростный его спор с одним из американских активистов, Уильямом Лераком. Управляющие с двух берегов Атлантики сцепились на организованной образцово-показательным фондом Губи V ежегодной конференции.

Причиной раздора стала тема судов и корпоративного управления. В своем выступлении Лерак призвал британских институциональных инвесторов использовать судебные разбирательства как часть инвестиционной политики. Суды, настаивал он, являются самым действенным способом заставить руководство компаний соблюдать права акционеров. Губи вскочил со своего места и, к удивлению трех сотен присутствовавших, заспорил с Лераком, не выбирая выражений.

В каком-то смысле Росс Губи всего лишь выражал характерное для европейцев презрение к типично американской практике коллективных исков с их огромными гонорарами адвокатам в случае выигрыша. В последние годы, по мере того как пострадавшие американские акционеры стали подавать в суды США иски к зарубежным корпорациям, это презрение переросло в страх. Когда я пишу эти строки, в Нью-Йорке ждет рассмотрения иск акционеров к обанкротившемуся молочному гиганту — итальянской компании Parmalat, а на Аляске — к British Petroleum, по поводу девятизначной суммы выплат ушедшему в отставку гендиректору Джону Брауну. (В случае с Parmalat Россу Губи пришлось преодолеть свою неприязнь к тяжбам, когда Hermes стал главным истцом, но заставить себя пригласить Лерака консультантом фонд так и не смог.) В 2005 году голландская торговая сеть Ahold согласилась выплатить 1,1 миллиарда долларов по коллективному иску акционеров, чтобы урегулировать дело вне суда. Одна за другой европейские страны прописывают в законодательстве условия возбуждения коллективных исков — правда, без применения так называемых карательных (превышающих размер реального ущерба) штрафных санкций и с ограничением гонораров адвокатов. Парадоксально, но факт: немецкие законодатели приняли закон о коллективных исках по ходатайству Deutsche Telekom, к которой акционеры, возмущенные падением цены на акции, подали около 2500 отдельных исков.

И все же я подозреваю, что резкая реакция Губи была вызвана и личными причинами. Делом его жизни было доказать, что, по крайней мере в Европе, корпоративное управление можно улучшить менее жесткими мерами, чем иски акционеров. По его мнению, Лерак стоял за применение топора там, где от скальпеля было бы больше пользы. Губи оказался не одинок в своем неприятии воздействия на недобросовестное руководство через суд. Его бурный спор с Лераком, казалось, уже достиг пика, когда в дискуссию вмешался Ральф Уитворт, сосед Лерака по Сан-Диего и, пожалуй, пионер акционерного активизма в Америке. Уитворт встал на сторону Губи, заявив собравшимся, что судебные процессы на руку только адвокатам, а фактические убытки акционеров покрываются в ничтожно малой степени.

Ни один из участников не привык уступать, и спор, не затихавший до тех пор, пока модератор не объявил перерыв, был зрелищем не для слабонервных. Однако эта жаркая дискуссия между троими мужчинами, у которых было столько общего, которых объединяло общее дело — сколько раз они встречались за круглыми столами, сколько раз выступали с одних трибун! — стала впечатляющей иллюстрацией состояния корпоративного управления в Соединенных Штатах и той пропасти, что отделяла американскую модель власти акционеров от мировых стандартов.

Лераку не обязательно было прилетать в Лондон, чтобы ввязаться в драку: он и на родине был широко известен. Его страсть к поиску решений в судах снискала ему ненависть и страх в советах директоров по всей Америке. За двадцать лет сотрудничества с адвокатом Мелвином Вейссом из юридической фирмы Milberg Weiss, в которой Лерак стал партнером, он вырос в фигуру национального масштаба. С начала 1980-х эти двое фактически создали индустрию коллективных исков акционеров. На счету у Лерака и Вейсса, получивших прозвище «господа Коллективный иск», были тяжбы с Enron, Dynegy, Qwest, WorldCom и AOL/Time Warner, плюс иски к Майклу Милке-ну и печально известному Чарльзу Китингу[60].

После десятков побед в зале суда Лераку явилось откровение: денежные штрафы сами по себе не изменят существующую практику корпоративного управления в Америке и не обеспечат владельцев эффективными средствами защиты себя и своих компаний от злоупотреблений менеджмента. И Лерак начал так составлять исковые заявления и вести дела, что компаниям приходилось не только платить участникам процесса — юристам, акционерам, страховым компаниям, — но и менять систему корпоративного управления. Лерак превратил американские суды в уважаемый, заметный и более эффективный ресурс для акционеров, чем конгресс, Комиссия по ценным бумагам и биржам, Нью-Йоркская фондовая биржа или законы штатов. В числе реформ, на которые Лерак заставил пойти корпорации, было прямое номинирование кандидатов в совет директоров акционерами — простой шаг, который, как уже можно видеть, пошел на пользу всем.

Не менее заметной фигурой был и Ральф Уитворт. Получивший такое же юридическое образование и вызывавший у генеральных директоров такую же ненависть, как Лерак, Уитворт также мог гордиться победами над корпократами. На этом их сходство заканчивалось. Родившийся и выросший на западе США, Уитворт получил профессиональную закалку под опекой самого, возможно, легендарного из всех корпоративных рейдеров, «инвестора-стервятника» Томаса Буна Пиккенса. Начинавший как нефтеразведчик-одиночка, Пиккенс стал инвестором и сумел изменить ландшафт американского нефтяного бизнеса. Его рейды на Gulf Oil, Phillips и Unocal дали основание журналу Time изобразить его на обложке номера от 4 марта 1985 года за покерным столом, с картами, на рубашках которых были нарисованы нефтяные вышки, и с горкой голубых фишек. В том же году Пиккенс решил пойти по стопам Уильяма Дженнингса Брайана[61] и баллотироваться в президенты США. Он начал избирательную кампанию с того, что организовал Ассоциацию объединенных акционеров.

Все это время Уитворт оставался верным и компетентным доверенным лицом Пиккенса. Пиккенс воевал с SEC, протестовал против законов штатов, прогибавшихся под требованиями корпораций, — и каждый раз сочетание его денег, смекалки Уитворта и усилий десятков тысяч членов Ассоциации объединенных акционеров создавали возможность для построения настоящего «общества собственников». На счету Уитворта было составление петиции, которая в 1992 году привела к принципиальной ревизии правил SEC, регламентировавших форму, порядок информирования акционеров и раскрытие информации о размерах вознаграждения руководства компании. Он же добился внесения в регламент голосования изменений, позволивших акционерам-диссидентам не предлагать целый список номинантов, когда они хотели заявить отвод только одному или двум кандидатам в совет директоров. Обе победы кажутся чисто техническими, но для акционеров-активистов это были огромные шаги вперед.

«Объединенные акционеры» самораспустились в 1994 году, но Уитворт не прекратил борьбу. Спустя два года он при поддержке Пенсионного фонда госслужащих Калифорнии (CalPERS) организовал компанию Relational Investors, специализирующуюся на инвестиционном консалтинге и помощи институциональным инвесторам. С тех пор Relational Investors использовала давление на директоров и концентрацию своих ресурсов (7 миллиардов долларов ее активов вложены всего в девять компаний), чтобы поправить дела в таких неэффективных в то время корпорациях, как Waste Management, Home Depot и Mattel. При необходимости Уитворт сам включался в дело, беря на себя руководство советом директоров. При всем своем принципиальном недоверии к средствам судебной защиты Уитворт все же пользовался услугами очень респектабельной юридической фирмы Sullivan & Cromwell, помогавшей ему в битве с директорами и топ-менеджерами пенсильванского Sovereign Bank, — эта деталь помогла придать законность всему делу инвестиционного активизма. И, самое важное, Уитворт доказал, что активное участие инвесторов в управлении компаниями может принести отличные результаты. За первые десять лет существования Relational Investors ее среднегодовой доход от инвестиций составил 25 процентов.

Борьба за акционерную демократию может быть жестокой, как коррида. В 1995 году генеральные директора, видевшие в Лераке заклятого врага, лоббировали в Калифорнии поправку к законодательству о коллективных исках, ужесточавшую требования к подаче исков акционерами и получившую неофициальное название «Да уберите же этого Лерака!». Поправка не прошла, но в том же году конгресс принял закон «О реформе судопроизводства» по искам акционеров, согласно которому статус ведущего истца присваивается наиболее пострадавшему истцу, чаще всего институциональному инвестору с самой большой долей акций. До принятия этого закона юридическая фирма, подавшая первый коллективный иск, обычно получала право стать ведущим адвокатом в деле, и не раз бывало, что именно так и поступали Лерак и Milberg & Weiss. Недоброжелатели упорно искали компромат на Лерака и в конце концов добились своего. В 2007 году, под давлением федеральных обвинителей, Лерак признал себя виновным в препятствовании правосудию — обвинение, которое больше говорило о связях администрации Буша с корпоративной Америкой, чем о манерах и методах Лерака. Что касается Уитворта, генеральный директор General Mills однажды заклеймил его «социалистом». Видимо, в школе генеральный директор прогуливал историю и экономику.

Ненависть Большого бизнеса и его наемников заслужил и другой борец-одиночка за оздоровление корпоративного управления — генеральный прокурор штата Нью-Йорк Элиот Спитцер. Как-то на встрече с финансистами, когда страсти накалились, один из противников Спитцера сказал ему: «Элиот, будь осторожнее. У нас могущественные друзья»; эти слова больше подходили какому-нибудь из героев «Клана Сопрано», чем юристу инвестиционного банка с Уоллстрит. Угроза вряд ли могла напугать человека, разгромившего настоящую, а не телевизионную мафию, нью-йоркскую семью Гамбино, но дает понять, о каких ставках шла речь.

Спитцер занимает особое место в пантеоне борцов за акционерную демократию. Как бы ни различались по своим методам Лерак, Уитворт и Губи, все они, помогая инвесторам своих фондов и акционерам компаний, с которыми боролись, получали очень неплохие деньги. Спитцер же заработал хороший политический капитал. Волна, которую он поднял борьбой со злоупотреблениями в финансовой сфере, вознесла его в ноябре 2006 года до поста губернатора штата Нью-Йорк. Вряд ли я ошибусь, предположив, что его амбиции простираются далеко за пределы Олбани[62] и, если он сохранит расположение прессы, обличая кумовской капитализм и алчность Уолл-стрит и корпоративной Америки, он может подняться еще выше[63].

Стремительная политическая карьера Спитцера многое говорит о том, как сильна в обществе потребность в «крестоносце», бросающем вызов большому бизнесу. Но тот факт, что он с относительно небольшой командой смог добиться успеха там, где такие огромные ведомства, как SEC и Министерство труда, предпочитали стоять в стороне и не идти на конфликт, говорит еще больше о состоянии корпоративного управления в Америке и о проблемах, с которыми еще предстоит столкнуться.

Выбранный генеральным прокурором штата Нью-Йорк в 1998 году, Спитцер по максимуму использовал возможности, которые давала ему должность, — широкие полномочия по расследованию правонарушений и преследованию нарушителей, предоставленные Общим законом о предпринимательской деятельности штата Нью-Йорк, и то, что Уолл-стрит находилась на его территории. Всего за несколько лет, с небольшим штатом, включавшим добровольцев из местных школ права, Спитцер расследовал ряд дел, получивших громкий резонанс. Там, где пробуксовывали расследования SEC и конгресса, Спитцер сумел доказать, что несколько самых известных в Америке и мире инвестиционных банков взвинчивали цены на фондовом рынке, когда их аналитики рекомендовали инвесторам покупать акции компаний, которые приобретали у них инвестиционно-банковские услуги. В результате в 2002 году десять ведущих банков, в том числе Deutsche Bank, Goldman Sachs и Citigroup, выплатили в общей сложности 1,4 миллиарда долларов штрафов и компенсаций и согласились внести серьезные изменения в свою деловую практику. Это позволило контролировать деятельность фондовых аналитиков и избавить аналитические подразделения от давления инвестиционнобанковских отделов.

На следующий год Спитцер сосредоточился на управляющих компаниях, предоставлявших избранным клиентам возможность совершать неразрешенные операции с паями взаимных фондов. Одним из нарушений была «поздняя торговля», когда инвестору разрешалось подавать заявку на покупку или продажу паев после закрытия рынка по цене, определенной по итогам дня (в нормальной ситуации заявка, поданная после закрытия торгов, регистрируется уже по цене следующего дня). Такие операции, прямо запрещенные законом, позволяли избранным отыгрывать новости, случившиеся после закрытия рынка. Второе нарушение — краткосрочные операции с паями, когда избранным клиентам было позволено покупать и продавать их чаще, чем это позволяют правила фонда. В отличие от «поздней торговли» краткосрочные операции не являются незаконными, однако многие фонды в своих инвестиционных декларациях их не поощряют или вовсе не разрешают, так как такие сделки ведут к росту расходов, прежде всего на уплату брокерских комиссий, снижая тем самым доходы взаимных фондов, ориентированных прежде всего на долгосрочные инвестиции. В результате небольшая группка инвесторов наживалась за счет остальных. Прокурорские расследования и иски Спитцера заставили компании провести ряд реформ и выплатить свыше миллиарда долларов штрафов и компенсаций пострадавшим инвесторам. Ему также удалось добиться снижения комиссионного вознаграждения управляющих компаний на 6 процентов; оно хоть и осталось неприлично высоким, но, по крайней мере, не таким неприличным, как раньше.

Невольно напрашивалось сравнение Спитцера с другим губернатором штата Нью-Йорк и борцом с корпорациями, впоследствии ставшим президентом, — Тедди Рузвельтом. Спитцер не боялся такого сравнения. «Найдется ли здесь человек, который не одобряет того, что сделал Рузвельт?» — обратился он к финансовым аналитикам, перед которыми выступал в 2003 году. В том сорокапятиминутном выступлении Спитцер критиковал SEC, Уолл-стрит, председателя NYSE Дика Грассо, администрацию Буша и саму идею того, что корпоративная Америка вообще способна к саморегулированию. (Спитцер назвал движение за саморегулирование «полным провалом», не в последнюю очередь потому, что многие сторонники свободного рынка не живут «в соответствии с собственными принципами».)

Действительно, слышится что-то знакомое в его голосе, и хорошего в этих ассоциациях мало. Когда Рузвельт вел свой крестовый поход, еще не было Комиссии по ценным бумагам и биржам, Министерства труда (как самостоятельное ведомство оно выделилось из Министерства торговли и труда только в 1913 году) и современных регулятивных инструментов. Отдадим должное Спитцеру — он боролся за правое дело, но разве ему пришлось бы так яростно сражаться, не будь система регулирования столь никчемной и недееспособной?

Я вспоминаю встречу с тогдашним председателем SEC Харви Питтом и как он, разговорившись, полушутя сетовал, что после принятия закона Сарбейнса-Оксли комиссии приходится придавать особое значение положению закона, по которому генеральные и финансовые директора должны лично заверять бухгалтерскую отчетность своих компаний.

«Харви, — ответил я, — как директор публичных компаний я уже двадцать лет лично заверяю отчетность. В чем проблема?» Он ответил абсолютно серьезно: «Боб, теперь мы действительно этого требуем».

На самом деле не требуют. Созданная семьдесят лет назад для защиты инвесторов система развалилась. Комиссия по ценным бумагам и биржам, службе в которой отдали многие годы высококлассные профессионалы, давно потеряла хватку, став предвестником упадка правительственных учреждений. Справедливости ради стоит отметить, что в определенной мере несостоятельность комиссии была бы неизбежной в любой системе, участниками которой являются корпорации. Сегодня бизнес необычайно эффективен в искусстве влияния и на президента, которому подчиняется комиссия, и на конгресс, контролирующий ее бюджет. Попав в такие клещи, капитулировали даже лучшие из тех, кого выбирали руководить комиссией. Артур Левитт, человек высочайших принципов, служивший председателем SEC с 1993 по 2001 год, описал, как мучился, когда на него давили во время выработки рекомендаций по учету опционов. И Левитт был не одинок. Постоянная угроза того, что твоему ведомству могут урезать финансирование, стоит только «Круглому столу бизнеса» собрать минимум конгрессменов, готовых поднять шум, подавляет боевой дух и порождает культуру соглашательства, не благоприятствующую эффективному выполнению долга. Даже в тех случаях, когда комиссия отважится противостоять интересам бизнеса, как это было в 2007 году в деле по иску Stoneridge Investment Partners к Scientific-Atlanta и Motorola[64], скорее всего, в Верховном суде она столкнется с противодействием своих хозяев, в данном случае в виде экспертного заключения amicus curiae[65], составленного Генеральным солиситором США[66].

Но как бы скверно ни зарекомендовала себя SEC, на фоне Министерства труда она выглядит как рыцарь в сияющих доспехах. Отношение Министерства к своим обязанностям регулятора абсурдностью напоминало роман Джозефа Хеллера «Уловка-22»: никаких проблем, все нормально; у нас нет оснований искать проблему; даже если здесь и есть проблема, у Министерства труда нет юридических полномочий с ней разбираться; даже если конгресс предоставит нам такие полномочия, мы не уполномочены проводить расследования; и вообще мы уже изучили эту проблему.

Главное бюджетно-контрольное управление[67] выпустило доклад с анализом деятельности Министерства труда по обеспечению голосующих прав 100 миллионов акционеров — участников пенсионных планов. Вывод: Министерство труда не только отстает от всех прочих ведомств, контролирующих применение законодательства, но и находит оправдания для бездействия. За примерами далеко ходить не надо — вспомните преступный сговор между Hewlett-Packard и Deutsche Bank, описанный во второй главе. SEC сделала хоть что-то, хотя первым принять меры должно было Министерство труда. Спустя годы после этого случая оно по-прежнему сидит сложа руки.

В апреле 1986 года доклад сената о мерах Министерства труда по обеспечению выполнения закона «О пенсионном обеспечении наемных работников» 1974 года изложил ту же печальную историю некомпетентности. Доклад был подготовлен подкомитетом по контролю за государственным управлением сенатского комитета по делам правительства. Его возглавлял Билл Коэн, сенатор-республиканец от штата Мэн, один из немногих членов конгресса, кто был готов бросить вызов интеллектуальному параличу законодательства о ценных бумагах и интересам Большого бизнеса. В докладе, в числе прочего, говорилось: «Несмотря на то что пенсии миллионов человек зависят от закона „О пенсионном обеспечении наемных работников“, закон реализуется Министерством труда бессистемно, непоследовательно, при дефиците ресурсов и частой сменяемости ответственных лиц». Как одно из этих часто сменявшихся лиц, я видел все описанное крупным планом и в цвете и подтверждаю — все так и было. Стоит ли удивляться, что конфликты интересов с такой легкостью мутируют в «синергию»? Не считая таких людей, как Росс Губи, Билл Лерак, Ральф Уитворт и Элиот Спитцер, мало кто стоит на пути Большого бизнеса, который сам пишет для себя правила, подрывает политический и надзорный процесс и в конечном счете, когда все на другом краю стола больны, мертвы или просто истощены, отхватывает самый жирный кусок.

Поскольку юристы, экономисты и законодатели не очень сильны в стрельбе по движущимся мишеням, они склонны рассматривать корпорацию как статичное образование, к которому применимы фиксированные правила. Судьи, вынося решения по вопросам деятельности корпораций, основывают их на классической теории агентского договора либо на более свежих теориях, трактующих корпорацию как «совокупность договоров» или как «естественное лицо» (то есть как образование, созданное не силой государственной власти, а в результате частной инициативы), хотя такая юридическая практика опасным образом игнорирует современное состояние этих порождений бизнеса.

Сторонники теории «совокупности договоров» считают корпорацию не более чем набором соглашений между двумя сторонами, вовлеченными в деятельность корпорации: директора и менеджеры с одной стороны и владельцы-акционеры — с другой. Для экономистов-теоретиков это, может, и удобно, но на практике такой взгляд на корпорацию не учитывает тех, кто не является сторонами договоров, — вынесенных за скобки, «экстернальных» людей, чьи интересы страдают от «экстернальных» последствий деятельности корпораций, например, масштабного загрязнения окружающей среды.

Кроме того, в соответствии с подходом к корпорации как к «совокупности договоров» ее создание — не более чем сделка, заключаемая между двумя сторонами — управляющими и акционерами. Соответственно, для описания их взаимоотношений эта теория использует терминологию правоотношений между принципалом и агентом в агентском договоре. Это удобно для умозрительных теоретических построений, но в действительности законы общего права требуют, чтобы между принципалом и агентом существовало прямое соглашение в части определения объема их прав, обязанностей и ответственности.

Более того, в реальном мире теоретическая связь между владельцами-принципалами и менеджерами-агентами, которая, по мнению сторонников концепции «совокупности договоров», обеспечивает корпорациям легитимность, едва существует. В Соединенных Штатах акционеры не назначают директоров. В отличие от акционеров других стран у американских практически нет полномочий ни на то, чтобы сместить директоров, ни на то, чтобы инструктировать их, как вести бизнес. Хотя во многих штатах законодательство на первый взгляд гарантирует акционерам эти фундаментальные права собственности, возможность их использовать часто осложняется целым рядом условий. Общий закон о корпорациях штата Делавэр (ст. 141 (к)) гласит, что акционеры могут смещать директоров, но тут же ограничивает это положение, отказывая им в праве созывать внеочередное собрание, если таковое прямо не прописано в уставе. А в последнее время акционеры также не могут организовать продажу компании более эффективным собственникам против воли директоров. Борьба за голоса не только не гарантирует прав владельцев, но и подрубает их на корню.

Теория корпорации как «естественного лица» — чушь более высокопарная. Мысль о том, что корпорации по правовому статусу приравняют к человеческим, из плоти и крови, существам, показалась бы чистым бредом отцам-основателям. Однако Верховный суд в ряде решений так расширил понимание прав юридического лица, что сегодня корпорации вооружились правом участвовать в избирательном процессе посредством перечисления любых сумм, какие сочтут нужными, чтобы влиять на общественное мнение и, посредством формирования общественного мнения, на голоса избирателей. Неудивительно, что Большой бизнес использовал это право и свои почти бездонные ресурсы, чтобы защитить и обезопасить себя от законодателей и регуляторов.

Одновременно исчезли законодательные ограничения полномочий генерального директора. Это не совпадение: современная концепция корпорации узаконивает идею, что контроль и управление можно отделить от собственности. Это положение распространилось и на осуществление полномочий директорами и менеджерами. Сегодня корпорации создают свои правила и направляют все большие национальные ресурсы на собственные цели (процесс, очень точно названный Ральфом Нейдером «соцобеспечением корпораций»[68]), практически не беспокоясь о последствиях своих действий. В американской жизни возник новый феномен — законно учрежденная структура огромного масштаба и влияния, ответственная только перед теми, кто ею управляет.

Подведем итоги. Сегодняшняя модель крупной американской публичной корпорации характеризуется пятью особенностями:

1. Совет директоров и генеральный директор — самовоспроизводящийся класс, выведенный из-под контроля владельцев корпорации.

2. Генеральный директор играет решающую роль в процессе отбора новых директоров и собственного преемника. Он может использовать корпоративные средства (и потенциал корпорации как будущего клиента) для влияния на политиков, регуля-торов, законодателей, юристов и формирования общественного мнения, если его власти что-то угрожает.

3. Высшие эшелоны власти, как выборной, так и назначаемой, практически полностью сформированы из корпоративной верхушки (самый заметный пример — члены «Круглого стола бизнеса»),

4. Корпорации через своих гендиректоров получили гарантированное конституцией право участвовать в избирательном процессе — будь то выборы или референдумы — практически неограниченными средствами.

5. Большинство крупных корпораций генерируют денежные средства в количестве более чем достаточном для их целей; многие годами выкупают акции в рамках соответствующих программ. Компенсационные планы составлены так, что топ-менеджеры обогащаются независимо от динамики курса акций компании. Как следствие, рыночные механизмы все меньше влияют на эффективность деятельности компании.

Нас должно пугать существование такой могучей силы, так продуманно сконструированной, чтобы самовоспроизводиться и противостоять нормальным для демократического общества ограничениям. Мне на ум приходит один из послевоенных фильмов ужасов, черно-белых и малобюджетных, которые пускали для разогрева на сдвоенных сеансах, что-то вроде «Пузырь, который сожрал Землю». Там комочек инопланетной слизи прилетает из космоса, находит земные условия необычайно благоприятными, начинает разрастаться и постепенно покрывает всю нашу планету огромным куполом шевелящейся слизи. Обычное оружие — танки, пушки, даже атомные бомбы — не могут его остановить, и единственная надежда землян — кучка ученых, лихорадочно работающих в подземной лаборатории над созданием оружия, которое могло бы победить этот Пузырь. И наконец, в последний момент, когда дверь бункера уже трещит под напором инопланетной слизи, одного из ученых осеняет: «Мы не там ищем ответ! Мы смотрим на эту штуку, как будто она человек, полагаем, что она такая же, как мы, и ищем ее уязвимое место. Но она не такая, как мы! Это слизь. Это Пузырь. Нам нужно по-другому посмотреть на нее, и тогда мы поймем, как с ней справиться!» Натурально, решение тут же отыскивается. Пузырь издает мерзкие звуки, завывает, корчится в могучих судорогах, но рана смертельна, он испаряется, встает солнце, наши ученые герои выходят из бункера, видят, что человечество волшебным образом уцелело и по экрану бегут титры.

Я думаю, такая же судьба ждет корпоративного монстра, которого мы сами раскормили до размеров Пузыря. Быстро справиться с ним не получится — до титров еще очень далеко. Но, как ученые из фильма, мы придем к пониманию того, что «естественное лицо» — неудачная для понимания природы корпорации метафора. Корпорации — это не личности. Это и не чудовища Франкенштейна, и не самонаводящиеся на деньги крылатые ракеты. Лучше описывать корпорации как «сложные адаптивные системы», рассчитанные на то, чтобы изменяться в ответ на поступающие сигналы и адаптироваться к окружающей среде. Проблема в том, что единственные сигналы, которые получает современная корпорация, — это интенсивные, мощные, грубые экономические стимулы, информационный поток, который смывает со своего пути соображения законности и фидуциарные обязательства и побуждает корпорацию самоутверждаться в окружающем мире, одновременно концентрируя у себя властные полномочия. Скорректировав этот поток, мы сможем восстановить потенциал, который всегда был присущ современному капитализму и его главному агенту, крупной публичной корпорации, — способность создавать богатство для собственников и общества в целом.

«Положение о принципах ответственности институциональных акционеров», выработанное существующей уже десять лет организацией Международная сеть корпоративного управления, — одна из попыток настроить поток сигналов, углубить понимание прав и обязанностей истинных экономических лидеров. (Этот документ помещен в конце книги.) Я мог бы привести в пример еще десятки таких попыток, благо их хватает.

Тем же делом занимаются Губи и Hermes. Заставляя компании улучшать корпоративное управление, прислушиваться к мнению акционеров и реагировать на него, Губи неуклонно меняет среду, в которой функционирует Большой бизнес. Корпорации хотят жить. Поэтому они будут приспосабливаться. Билл Лерак, Ральф Уитворт и Элиот Спитцер более жесткими средствами добиваются того же самого — заставляют директоров прислушиваться к акционерам, пусть даже ради того, чтобы уберечь свои бумажники и не попасть в тюрьму. Объединяет этих четверых одно — личный интерес. Губи, Лерак и Уитворт, в отличие от бюрократов из Министерства труда и Комиссии по ценным бумагам и биржам, рискуют деньгами. Их бизнес-планы основываются на предположении, что добросовестное корпоративное управление окупается. Спитцер же, занимая выборные должности и тем отличаясь от руководителей SEC и других регулирующих органов, обязан был наводить порядок не только по закону, но и по наказу своих избирателей. Такие вещи многое значат. Защитники акционерной демократии и надлежащего корпоративного управления должны противопоставлять алчности генеральных директоров собственный, старомодный личный интерес. Только так они могут быть услышаны — корпорации понимают, когда с ними говорят на их языке.

Еще десять лет назад борьба с властью корпораций была делом одиночек. Времена изменились. Большой бизнес зарвался. Непомерная спесь генеральных директоров, их неприкрытое пренебрежение интересами акционеров, нежелание замечать, что за корпоративной дверью громоздятся, словно пакеты с мусором, внешние издержки, — все эти факторы привлекли внимание общества именно к тому, к чему Большой бизнес и его союзники меньше всего хотели бы его привлекать. Общество начинает реагировать, и действия общества посылают новые, непривычные сигналы этой сложной адаптивной системе, которую мы зовем «корпорацией». Медленно, так медленно, что заметить движение можно только на ускоренной съемке, зверь начинает реагировать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ СИЛЬНЫЕ И БЛАГОРОДНЫЕ

Как заставить корпоративного зверя выйти из тени? Я убежден, что без крупных институциональных фондов задачу не решить. У них достаточно влияния, чтобы быть услышанными в мире, который ничто так не уважает, как силу.

Поскольку одним из главных обязательств пенсионных фондов является следование долгосрочной инвестиционной стратегии, для них устойчивость процесса увеличения благосостояния — приоритетный вопрос. Росс Губи и его Hermes — готовый пример, показывающий институциональным инвесторам, как объединение целей менеджеров и владельцев может принести прибыль, значительно превышающую среднерыночные показатели.

Норвежский государственный пенсионный фонд обладает многими чертами идеального акционера XXI века. Это крупный фонд, его инвестиционный горизонт — «вечность», им управляют профессионалы, а Норвегия — одна из самых политически и экономически стабильных стран в мире с сильными демократическими государственными институтами. Фонд, до 2006 года называвшийся Нефтяным, был создан для того, чтобы гарантировать будущим поколениям норвежцев уровень жизни, сопоставимый с тем, что сегодня обеспечивает добыча нефти в Северном море. Он представляет собой реализацию, вероятно, самой успешной и дальновидной программы использования нефтяных ресурсов в мире и считается частью национального наследия, ресурсом, который следует беречь и развивать.

Управляющие фондом решили, что наилучший способ инвестировать активы, превышающие 250 миллиардов долларов, — создать диверсифицированный портфель акций публичных компаний, — но не всех. Независимый совет по этике, созданный при фонде норвежским правительством, запретил среди прочего инвестиции в компании, производящие противопехотные мины, кассетные бомбы и любые виды ядерного оружия.

В результате фонду пришлось избавиться от акций по меньшей мере 17 компаний, включая американские Lockheed Martin и General Dynamics, британской BAE Systems. По словам Кнута Кьера, в высшей степени компетентного и образованного исполнительного директора фонда, существование черного списка не осталось незамеченным. В интервью газете Guardian Кьер рассказал, что несколько иностранных послов пытались вести с ним переговоры, представляя интересы корпораций, желавших либо выбраться из этого списка, либо в него не попасть.

Правила деловой этики распространяются и на корпоративное управление. От фонда требуется «активное исполнение его прав собственника». В 2005 году, например, фонд голосовал по 20 тысячам предложений акционеров более 3200 компаний, в акции которых вложены деньги фонда. Большинство предложений касались рутинных вопросов — одобрения кандидатур аудиторов, переизбрания директоров, но не все. Особое внимание Кьера привлекают выплаты непомерных вознаграждений.

«В принципе, нам нравится, когда размер вознаграждения топ-менеджера увязан с результатами деятельности компании, — сказал он в том же интервью, — но мы всегда голосуем против выплат огромных бонусов по результатам прошедшего периода. Размер вознаграждения менеджмента должен быть разумным, увязан с результатами деятельности компаний в будущем и основываться на показателях за долгосрочный период». Кьер также выступает против таких методов борьбы с враждебными поглощениями, как «отравленные пилюли»[69], призванные воспрепятствовать поглощениям, инициированным акционерами. Корпоративные монархи пропускают мимо ушей протесты индивидуальных акционеров, какими бы громкими они ни были, но даже им приходится по меньшей мере прислушаться, когда говорит второй по величине государственный пенсионный фонд в мире (больше только японская Ассоциация пенсионных фондов).

Норвежский фонд функционирует в уникальных условиях: в какие категории активов ему инвестировать и какая доля общего портфеля должна приходиться на каждую категорию, определяет стортинг (норвежский парламент) вместе с Министерством финансов. Однако эти бюрократические надстройки не мешают фонду добиваться впечатляющих результатов (доходность портфеля фонда примерно на 0,5 процента выше, чем по индексам, которые служат ему ориентиром) и вызывать восхищение во всем мире. Когда Партия зеленых Новой Зеландии подвергла жесткой критике управляющих новозеландским Суперфондом за то, что они инвестировали в производителей оружия и компании, нарушающие права работников, в качестве примера ответственного управления она привела именно эту норвежскую организацию.

При этом фонд не отказался от языка экономики. Это не фонд социальной справедливости под новой вывеской — скорее, его управляющие расширили понятие экономики, включив в него факторы, которые руководство почти всех крупнейших американских корпораций издавна считало внеэкономическими. Это большой шаг вперед, однако норвежский фонд и другие зарубежные инвестиционные фонды могут лишь указать Америке путь к серьезным изменениям в корпоративном управлении, но не могут заставить идти по нему.

Соединенные Штаты — одновременно колыбель и штаб-квартира корпораций с имперскими замашками, место, где родилась и расцвела корпоративная спесь, где эту спесь холят и лелеют и где придется вести войну с корпорациями, если мы хотим ее выиграть. Возглавить эту борьбу могли бы самые хорошо управляемые и богатые институциональные фонды, такие как Фонд Билла и Мелинды Гейтс и эндаумент Гарвардского университета. У них есть экономические и политические рычаги влияния. Они уже пользуются уважением общества. Их послужной список сам по себе — послание Большому бизнесу, написанное на том единственном языке, который Большой бизнес понимает: с 1990 года среднегодовой доход от инвестиций фонда Гарвардского университета составляет около 20 процентов. Учитывая, что размер фонда около 30 миллиардов долларов, речь идет о целом состоянии, рождающемся каждый год.

Когда норвежский фонд отказался от акций Lockheed Martin, его примеру последовали и другие инвесторы, что стало неприятной новостью для производителя оружия. Представьте, какая мощная волна прокатится по кабинетам топ-менеджеров и советам директоров, если компанию с плохим корпоративным управлением внесет в черный список фонд ведущего национального университета или фонд, носящий имя одного из богатейших и известнейших людей в мире. И представьте, какой будет эффект, если Фонд Гейтсов или эндаумент Гарвардского университета, а еще лучше они оба открыто осудят компенсационные пакеты Боба Нарделли, Джона Сноу или Генри Маккиннелла (список можно продолжать).

Практику начисления генеральным директорам колоссальных, неоправданных вознаграждений не изменит ни информационная прозрачность, ни создание независимых комитетов по вознаграждениям. Консультантов по-прежнему будут нанимать за заоблачные гонорары, и они по-прежнему будут искусно отбирать «компании с аналогичными показателями», чтобы доказать «нормальность» максимального вознаграждения для своих клиентов и максимального гонорара для себя. Нравится нам это или нет, но так делаются дела в корпоративном мире. Меня самого столько раз не выбирали членом комитетов по вознаграждениям, видимо, потому, что считали слишком независимым. Реформа системы вознаграждений будет возможна, только если самые крупные акционеры — для начала всего два или три — потребуют по-новому взглянуть на систему.

Представьте, как другие институциональные инвесторы присоединятся к такой акции и как это оживит акционерный активизм. Британский медицинский журнал Lancet был совершенно прав, когда в начале 2007 года писал в редакционной статье: «Хотя наивно было бы предполагать, что действия одного инвестора, пусть даже такого крупного, как Фонд Гейтсов, могут существенно изменить сложившуюся ситуацию, массовое движение инвесторов — будь это акционеры, пенсионные или крупные благотворительные фонды, сможет многое сделать для того, чтобы улучшить корпоративное управление и политику».

Никто, я думаю, не смог бы противостоять такой позиции. Эффект был бы впечатляющим. Он мог бы изменить корпоративную Америку. Не хватает только желания. «Благородные» должны стать «сильными», а этого еще не произошло. Почему? Почему в мире вульгарной алчности, в эпоху бесстыдно высоких заработков генеральных директоров умные люди, доказавшие свое умение анализировать, взявшие на себя обязательство работать на благо общества, не берутся за это трудное дело?

Мне кажется, что ответ может подсказать старый анекдот. Два экономиста идут по улице. Один замечает на тротуаре стодолларовую купюру и нагибается, чтобы ее поднять. Другой его одергивает: «Не будь смешным! Если бы это были настоящие 100 долларов, кто-нибудь их бы давно подобрал».

Шутка с бородой, но от этого она не потеряла смысл. В мире, что постулируют экономисты, в том мире, что они обрядили в бесконечные статистические показатели, кто-то уже нашел наиболее рациональный образ действия, уже подобрал деньги с земли и, если речь о крупных институциональных инвесторах, уже должен был начать оказывать давление на Большой бизнес, заставляя его исправиться. Если этого не происходит, следовательно, стодолларовая купюра ненастоящая, потому что в противном случае кто-нибудь ее уже прибрал бы к рукам. Значит, тот факт, что фонд Гарвардского университета, Фонд Гейтсов и другие американские институциональные мегаинвесторы до сих пор не оказывали серьезного давления на корпорации, чтобы заставить их улучшить корпоративное управление, говорит либо о том, что с управлением все нормально, либо о том, что такие действия не в интересах инвесторов.

Владельцы и управляющие этих огромных фондов, как правило, формулируют такие рассуждения менее приземленно. В Гарварде довели до совершенства модель инвестирования, которую можно было бы назвать «бункером из слоновой кости»: чтобы сосредоточиться на образовании и вместе с тем не обидеть никого из многочисленных активных и зачастую очень богатых спонсоров, фонд тщательно избегает конфликтов с компаниями, акции которых содержатся в его портфеле.

В серии открытых писем, публиковавшихся в период между 1979 и 1987 годами, тогдашний президент Гарвардского университета Дерек Бок говорил о многочисленных попытках убедить фонд поучаствовать в решении острых проблем современности — положить конец апартеиду в Южной Африке, улучшить межрасовые отношения в Америке, поддержать свободу слова и пр. — и сформулировал принципы, которыми с тех пор фонд руководствуется. В открытом письме гарвардской общественности, написанном в 1979 году и озаглавленном «Размышления о моральной ответственности университета перед обществом», он писал:

«Как я уже отметил, общество с уважением относится к автономии университетов, поскольку рассчитывает, что они посвятят себя всецело академическим задачам, для решения которых и были образованы… Это не означает, что университетам следует уклоняться от попыток влияния на окружающий мир. Это означает, что им следует оказывать это влияние, поощряя взвешенное выражение личных мнений и дискуссии, предлагаемые отдельными членами академического сообщества, а не предпринимая институциональные меры воздействия на других членов общества. Нарушая этот общественный договор, университеты подвергают себя опасности. Они не вправе рассчитывать, что останутся свободными от давления извне, если настаивают на использовании своих экономических рычагов для того, чтобы навязать собственные стандарты поведения другим организациям» (курсив мой. — Р.М.).

По сути, эту цитату можно свести к приведенной выше шутке: если бы избавление от акций было разумным средством улучшения общества, фонд давно бы его практиковал. Как и Гарвард, самый знаменитый гарвардский недоучка Билл Гейтс (бросил учебу через два года после поступления, чтобы заняться программированием) и его жена Мелинда просто хотят, чтобы им дали заниматься своим делом — в данном случае благотворительностью — и не переживать о практиках корпоративного управления в компаниях, что пополняют их горшочек с золотом. Генеральный директор Фонда Гейтсов Петти Стоунсайфер выразила это настроение в своем письме редактору Los Angeles Times от 14 января 2007 года, отвечая на статью, где критиковалась акционерская пассивность фонда: «Хотя акционеры-активисты ставят перед собой достойные цели, мы считаем, что гораздо более прямой способ помогать людям — предоставлять адресную помощь и вместе с другими жертвователями делать все, что в наших силах, для борьбы с болезнями и бедностью и для повышения качества образования».

Естественно предпочесть благотворительность делу перевоспитания корпораций (тем более что их так трудно перевоспитывать). Выше цели, чем борьба с болезнями и бедностью, быть не может. Как-то даже несправедливо поднимать такие вопросы, как инвестиционный активизм, когда дело касается Гарварда и Фонда Гейтсов, которые очень много делают для улучшения мира. Как говорится, нельзя винить Колумба за то, что он не Магеллан. Но, с другой стороны, даже у богатства Гейтсов есть предел. Без пополнения, то есть не получая хорошей прибыли от инвестиций, фонд обнаружит, что его благотворительные проекты оказались под угрозой и даже, может быть, не сможет выполнять свои обязательства. Деятельность и управляющих фондом Гарвардского университета, и Гейтсов зависит от эффективного и полноценного функционирования рынков. А рынки не смогут работать в полную силу, если независимые акционеры не будут обеспечивать корпорации капиталом и, в случае необходимости, принуждать их соблюдать этические принципы руководства.

Сегодня уже ясно, и тому немало доказательств, что, будучи предоставлены сами себе, в отсутствие эффективного регулирования, этических стандартов и институционального воздействия, которое заставило бы их пойти на реформы, большинство корпораций, включая крупнейшие из них, будут растаскивать собственные ресурсы ради обогащения горстки топ-менеджеров и игнорировать такие внешние эффекты своей деятельности, как загрязнение окружающей среды и глобальное изменение климата, не думая о том, что когда-нибудь это им выйдет боком. В конечном итоге они истощат акционерную стоимость и в свой срок пойдут ко дну, потянув за собой весь рынок.

Я выступаю не за социально ответственное инвестирование, или СОИ. СОИ — дело благородное, основывающееся на признании ответственности акционеров. Тем, кого мучают угрызения совести (и в наши дни оснований для этого хватает), взаимные фонды СОИ предлагают утешение от сознания того, что ваши взносы по пенсионному плану 401 (к) не помогают удерживать курс акций «плохих» корпораций. Дух СОИ чувствуется в черном списке норвежского Пенсионного фонда, в критике новозеландского Суперфонда и многих других инициативах. Но при всех его достоинствах у СОИ есть ряд серьезных ограничений.

Начнем с того, что СОИ не заменяет и не может заменить деятельность государственных органов. Даже наиболее продуманным решениям исполненных самыми благими намерениями людей, будь то руководители компаний, университетские профессора или философы, не хватает легитимности, чтобы добиться необходимых изменений.

Далее, вопрос об эффективности социально ответственного инвестирования не дает однозначного ответа. Нельсон Мандела, конечно, приветствовал фонды, отказавшиеся инвестировать в компании, которые вели бизнес в Южной Африке в мрачные годы апартеида, но этот нобелевский лауреат приветствовал и те компании, что продолжали там функционировать, стараясь улучшить условия работы черных южноафриканцев. И самая большая разница между теми, кто бросился выводить средства из связанных с ЮАР корпораций, и теми, кто этого не сделал, заключается в том, что первые понесли огромные убытки, которые в конечном счете легли на акционеров. Роланд Маколд, весьма уважаемый управляющий инвестициями Пенсионного фонда штата Нью-Джерси, а впоследствии казначей Нью-Джерси, определил убытки своего фонда в полмиллиарда долларов.

Для меня, однако, самая серьезная проблема с СОИ — его пассивность. Социально ответственное инвестирование — скорее воздержание от действия, чем действие, отказ от участия, а не усилия по изменению корпоративной культуры изнутри. Как всегда, практически невозможно сказать, каковы последствия несделанного, но, когда дело доходит до борьбы с некомпетентными менеджерами и небрежным, чтобы не сказать хуже, корпоративным управлением, результаты предпринятых действий у всех на виду.

Вспомним Enron и британскую Marconi, где невмешательство акционеров позволило топ-менеджерам пуститься во все тяжкие, так что в результате инвесторы потеряли почти все, что вложили. А теперь сравним с тем, как Уоррен Баффетт лично взял под контроль Salomon Brothers в тот момент, когда почтенная инвестиционная компания в результате незаконных операций с государственными ценными бумагами стояла на пороге позора и разорения. Баффетт встал у руля потрепанной компании, выгреб всю грязь, спас Salomon Brothers от банкротства, выговорил у правительства для нее амнистию и в конечном счете принес значительную прибыль всем акционерам, включая себя. Ральф Уитворт из Relational Investors сделал то же самое для Waste Management Inc. Несмотря на жесткое сопротивление руководства компании, которая занималась утилизацией отходов и в результате масштабных махинаций с финансовой отчетностью сама практически превратилась в мусор, Уитворт сумел занять место председателя совета директоров, добился оздоровления компании и пожал плоды — и для себя, и для акционеров Waste Management.

Хотя Уитворт и Баффетт, бесспорно, гении (Баффетт по праву носит прозвище «пророка из Омахи»), инвестиционный активизм того сорта, который я пропагандирую, не ищет «гениального решения» проблемы плохо управляемого предприятия. Наша цель — помешать вопиюще неэффективному менеджменту разрушить акционерную стоимость компании. Этого не получится, если быть пассивным наблюдателем. Чтобы выиграть, в эту игру надо играть.

Легче сосчитать, сколько ангелов поместится на булавочной головке, чем разобраться в комбинациях и метаморфозах «собственных интересов», когда это понятие применяется к чему-то вроде Фонда Гейтсов или фонда Гарвардского университета. Кому конкретно принадлежит право на плоды деятельности эндаумента? Не дарителям, поскольку они не являются инвесторами в корпоративном смысле — они делают пожертвования, не ставя никаких условий (по крайней мере, так в теории). Все же тем, кто вносит пожертвования в фонд, предоставляется некоторое право высказывать пожелания насчет того, куда направлять доходы, полученные с их даров. Следует их направить сегодняшним студентам? Сегодняшним преподавателям и профессорам? Или завтрашним студентам? Или завтрашним профессорам? Как насчет Гейтсов? Их «собственный интерес» направлен на сегодняшний день или на будущее? Сколько они должны направить на борьбу с болезнями-убийцами в самых глухих уголках света, если это уменьшает ресурсы для борьбы с теми же болезнями в будущем, когда станут доступными новые технологии и препараты?

При всей туманности сферы собственных интересов единственный интерес, объединяющий все фонды, — это наличие здоровой акционерной культуры, того, что Гас Леви[70] так прекрасно определил в 1960-х как «долгосрочную жадность» или «жадность в перспективе». Чтобы удовлетворить такую «жадность», вовсе не нужно рассыпаться в реверансах перед Уолл-стрит и финансовым сектором, когда рынки на подъеме, — ведь вы же не обеспечите себе хорошего самочувствия в будущем, расхваливая вашего доктора, когда здоровы. Чтобы иметь здоровую акционерную культуру, необходимо всячески способствовать созданию условий, обеспечивающих рост в долгосрочной перспективе.

Благодаря исторически сложившейся в Соединенных Штатах здоровой акционерной культуре скорректированная с учетом инфляции годовая доходность вложений в акции составила за прошедшее столетие приблизительно 6 процентов. Для сравнения: доходность облигаций, с поправкой на инфляцию, — около 2 процентов. Разница впечатляет: с учетом сложного процента миллион долларов, инвестированный в акции, через 25 лет превратится в 4,3 миллиона, в то время как облигации принесут только 1,6 миллиона. Эта же разница, умноженная на десятки тысяч, может четко определить, является ли общество бедным или богатым. Здоровая акционерная культура не просто порождает миллиардеров, хотя, безусловно, она это делает. Она не только помогает наполнить сундуки эндаументов и благотворительных фондов и позволяет их управляющим планировать радужное будущее, хотя и это, безусловно, ее заслуга. Здоровая акционерная культура обогащает все общество.

Как создать и поддерживать такую культуру? В числе многих факторов, необходимых для нормального функционирования фондовых рынков, — четко сформулированная правовая система, основывающаяся на уважении к частной собственности (фактор, отсутствующий, как указывает Эрнандо де Сото[71], в неформальных экономиках третьего мира). Хотя Соединенные Штаты — страна с относительно эффективной системой частной собственности, собственность — это улица с двусторонним движением, и это особенно верно, когда речь идет о корпоративной собственности. Здоровье акционерной культуры зависит от активности акционеров. Если владельцы уклоняются от выполнения своих обязанностей, их права атрофируются, пока они не обнаружат себя бесправными, словно бедняки в картонных лачугах Сан-Паулу. Особенно верно это для крупных, уважаемых организаций. Сегодня капитализм акционеров в Соединенных Штатах оказался опошлен, поскольку самые грамотные институциональные инвесторы — университеты и благотворительные фонды — отказываются быть акционерами-активистами.

Акционерная культура также способствует взгляду на риск и неудачу как на положительные факторы. Америка в большей степени, чем Европа, обеспечивает среду для смелых экспериментов, часть из которых с неизбежностью заканчивается провалом. Рискнув и преуспев, фонд Гарвардского университета, Билл Гейтс и многие другие фантастически разбогатели. Огромный совокупный капитал, которым располагают благотворительные фонды и эндаумен-ты, — львиная доля капитала США и всего мира — обеспечивает финансирование новых «смелых экспериментов», которые, в свою очередь, обогащают тех, кто их финансирует. Но функционирование системы зависит от веры в то, что на рынках капитала идет честная игра, информацию не скрывают от инвесторов, генеральные директора не растаскивают капитал компании, совет директоров выполняет свои фидуциарные обязанности, а регуляторы едят из рук у тех, кого должны регулировать. Если доверие исчезнет — а сегодня оно под угрозой — и рынки не смогут обеспечить привлекательную стоимость компаний, доходность на рынке акций упадет до уровня доходности на рынке облигаций или даже ниже, и культура, которая на протяжении столетия обеспечивала беспрецедентный рост, разрушится.

Это первый аргумент за включение в процесс корпоративного управления институциональных инвесторов масштаба и значимости фонда Гарвардского университета и Фонда Гейтсов. Если они этого не сделают, то в конечном счете заплатят, вместе со всеми нами. Второй аргумент проще: а кому же еще этим заниматься?

Массовый приток новых акционеров на фондовый рынок за прошедшее столетие значительно размыл структуру собственности. На руках у акционеров ExxonMobil, как я уже писал, 5,73 миллиарда акций. Таким образом, если у человека, скажем, миллион акций на сумму около 75 миллионов долларов, его доля собственности составляет 0,017 процента. Доля столь незначительная, что и не разглядишь. Даже большие фонды, как норвежский Пенсионный фонд, как правило, владеют не более чем 0,5 процента от капитализации компании. Такая «атомизация» собственности еще больше увеличилась, когда сертификаты на акции стали регистрировать на имя номинальных держателей, чтобы облегчить их передачу на хранение кастодианам. В довершение всего большинство корпораций превратили любое мало-мальское участие акционеров в управлении в долгий и затратный процесс.

Все так и предсказывал Абрам Чейес, профессор Гарвардской школы права, который полвека назад преподавал мне корпоративное право. В предисловии к «Корпорациям», академическому труду Джона Дэвиса, другого великого теоретика и историка корпораций, Чейес писал: «Собственность, разбитая на акции, стала размытой собственностью. Она больше не соотнесена с эффективным контролем над операциями компании. Акции стали объектом инвестиций, правами на прибыль, сами превратились в объект владения, купли и продажи. Они все в меньшей степени обозначают традиционное отношение владельца к производственным активам. Процесс принятия бизнес-решений стал прерогативой небольшого управляющего совета, члены которого не являются сами крупными акционерами компании и не подвергаются сколь-либо значительному внешнему контролю или регулированию».

Семьдесят лет назад столь же пророческие слова написали Адольф Берл и Гардинер Минс в книге «Современная корпорация и частная собственность» (The Modern Corporation and Private Property): «С предоставлением управляющей группе полной свободы действий сопряжена опасность возникновения корпоративной олигархии, что может привести к эпохе корпоративного разграбления». Так все и вышло — сегодня мы во власти корпораций, нацеленных на разграбление и не сдерживаемых фактическими владельцами.

Вопрос: кто наведет порядок? Не регуляторы. Они уже продемонстрировали свое нежелание связываться с корпорациями. Не конгресс, поскольку признание корпораций особыми самостоятельными субъектами права («юридическими лицами») позволяет им использовать капитал для влияния на политический процесс. Не исполнительная власть, поскольку избирательные кампании чрезвычайно затратны, а главы корпораций и их союзники щедро поддерживают всех кандидатов — на всякий случай. Не разобщенные индивидуальные владельцы, за исключением редких случаев, когда инвестор-активист с ресурсами Карла Айкена может заставить компанию пойти на реформы или семейный фонд может мобилизовать все ресурсы и как следует встряхнуть неблагополучную корпорацию, как это сделал Фонд Чандлерсов с медиагигантом Tribune Company.

Другая группа, имеющая власть менять корпоративную культуру изнутри, советы директоров, неоднократно демонстрировала нежелание конфликтовать с менеджментом. Как отметил бывший председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, «в наши времена очень немногие директора воспринимают свои интересы как отдельные от интересов генерального директора, который их фактически назначил и всегда может вычеркнуть из предлагаемого акционерам списка кандидатов в совет директоров на будущем голосовании». Можно распрощаться с тем почти религиозным уважением, каким идея независимости директоров пользуется в таких местах, как NYSE. Директора практически всех американских корпораций упорно держатся за свои места, и потому ждать от них независимости не имеет смысла. Если перефразировать известную цитату Линкольна, «вы можете сказать людям, что у собак пять ног, возможно, даже убедить их в этом, но это не отменит факта, что у собак четыре ноги»[72].

Так что Гринспен махнул рукой и оставил корпорации на милость генеральных директоров, которым в итоге присудили победу «за неявкой соперника». Что же до акционеров, то, по логике бородатого анекдота, если бы акционеры могли управлять компанией, они бы уже осуществляли свои права на это. Достаточно спорное допущение само по себе, оно вдобавок игнорирует законы, запрещающие институциональным инвесторам игнорировать свои фидуциарные обязательства. Федеральное законодательство о пенсиях (закон «О пенсионном обеспечении наемных работников» 1974 года), взаимных фондах (закон «Об инвестиционных компаниях» 1940 года) и банковской деятельности недвусмысленно указывает, что фидуциар, в одностороннем порядке снимающий с себя обязанности по защите стоимости имущества, управляемого по доверенности, нарушает и закон, и традицию. Фактически, доверительные собственники пенсионных планов обязаны участвовать в делах компаний, акции которых они держат в портфелях, в той степени, в какой это необходимо для сохранения стоимости.

Тот факт, что эти законы исполняются кое-как, не отрицает их основополагающего значения для деятельности крупных институциональных инвесторов. И тут мы подходим к третьей причине, по которой таким инвесторам нужно участвовать в корпоративном управлении: ни у кого нет больше обязательств делать это.

«Не бывает невиновных акционеров, — заявил судья Верховного суда Луис Брандейс, выступая в 1911 году перед банковским комитетом сената. — Человек, который использует шанс получить прибыль от участия в предприятии… не может не принимать на себя никакой ответственности». Для меня эти слова сегодня значат больше, чем для современников Брандейса.

В историю 1990-е и начало 2000-х годов войдут как время, когда главы публичных корпораций Америки положили себе в карман триллион долларов, принадлежавших акционерам, или 10 процентов от рыночной стоимости всех акций, торговавшихся на биржах. Должно быть, это самое большое когда-либо зафиксированное перемещение богатства в мирное время и совершить его позволили махинации, сопоставимые с воровством, и снисходительность регулятивных органов, сопоставимая с преступной халатностью. Тяжело и позорно признавать: мы видели, как это перемещение готовится, наблюдали, как оно происходит, подсчитывали наши прибыли и ничего не предпринимали, пока не стало слишком поздно. Если этот урок ничему нас не научит, позорней будет вдвойне.

История человечества свидетельствует, что жизнеспособные общества характеризуются информированным и активным участием граждан в управлении. Идеологема демократии покоится на легитимизации государственной власти посредством согласия общества. Корпорации устроены проще, чем государства: обязательства участников друг перед другом определяются особыми правилами. Владельцы являются конечными получателями активов корпорации после исполнения всех договорных обязательств. Таким образом, у них есть стимул обеспечивать наличие адекватной собственности, компенсирующей их инвестиции и риски. Однако лишь некоторые из миллионов акционеров большой корпорации находятся в положении, которое позволяет им участвовать в управлении с целью увеличения акционерной стоимости компании. Потому на этих немногих и выпадает обязанность исправлять злоупотребления нынешних имперских корпораций и тем самым обеспечивать здоровую акционерную культуру.

Фонд Гарвардского университета (я выбрал его в качестве примера крупного институционального инвестора, поскольку с его работой я знаком лучше всего и десятилетиями пытался вести диалог с его руководством) — весьма солидный владелец акций крупных компаний. Его президент и правление создали первую и, вероятно, самую успешную целевую инвестиционную компанию, Harvard Management Company, чтобы максимизировать долговременную стоимость своих активов. Harvard Management — конкурентоспособный игрок на поле управления активами и платит своим профессионалам-сотрудникам зарплаты мирового уровня. Через свою управляющую компанию Гарвард стал совладельцем огромного числа предприятий, чье коллективное функционирование заметно влияет на жизнь планеты. Какова, в таком случае, степень ответственности Гарварда как владельца? Что фонд делает сейчас? Обеспечивает ли оптимальную стоимость? Что следует предпринять в перспективе? Не лучше ли было часть денег, выплаченных Harvard Management Company за то, что она показывает всем пример грамотного инвестирования, использовать для оплаты команды специалистов, сосредоточившихся на вопросах корпоративного управления и других методах акционерного активизма, которые одновременно защищают и увеличивают собственные средства фонда?

Эти вопросы носят для эндаумента далеко не академический характер. Корпорации и другие институты не функционируют обособленно. Их взаимосвязи с обществом нельзя четко определить ни практически, ни теоретически. Фонд Гарвардского университета имеет огромный практический опыт по увеличению стоимости своих активов. Найдутся ли убедительные возражения против того, чтобы фонд взял на себя ответственность за какие-то последствия своих инвестиций? Если университет не принимает ответственности за то, что в конце концов делает его богатым, если не понимает, что без заботы об акционерной культуре нельзя «быть жадным в перспективе», — значит, университет, его фонд и его управляющие оставляют нерешенные проблемы гнить, пока это гниение не отравит все общество. Эндаумент Гарвардского университета, Фонд Гейтсов и другие фонды должны понять, что живут не в башне из слоновой кости, а в реальном мире, которому дорого обходится деятельность корпораций, в мире, где ответственность — не вопрос выбора, а необходимость. Если лучшие из лучших не займут решительную позицию, то кто же? И если они этого не сделают, заслуживают ли они права называться лучшими из лучших?

С владением материальным имуществом все более-менее понятно. Права и ответственность за пользование им уравновешены: когда ваша лошадь пала, вам приходится избавляться от останков. Когда имущество дематериализовано в акциях — или, в новые времена, байтах компьютерной информации, обозначающих владение акциями, понятие собственности становится расплывчатым. Еще более расплывчатой становится ответственность, когда она влечет за собой риск и расходы, которые могут не компенсироваться ростом стоимости. Помножьте это на последствия владения акциями компаний, чей успех зависит от готовности рисковать компаниями, сама природа которых требует минимизации риска (пенсионными фондами, например), и вы легко представите себе конфликт интересов, от которого голова идет кругом. Тот факт, что ни исполнительная, ни судебная власть не контролируют соблюдение фидуциарных обязательств, делает ситуацию еще более мутной. То, что некоторые известные судьи склонны согласиться с точкой зрения Дугласа Гинсбурга — «законы следует соблюдать, когда это экономически выгодно», вызывает сомнения в том, что суды вообще намереваются требовать соблюдения существующего законодательства о доверительной собственности.

Учитывая все вышесказанное и не только, бывший декан юридического факультета Стэнфордского университета Бейлис Мэннинг как-то придумал модель новой корпорации без владельцев, где конфликт интересов между менеджментом и рудиментарными собственниками разрешался бы в некоем туманно определенном арбитражном процессе.

Экономисты, менее склонные к полетам фантазии, давно настаивали, что возможность враждебного поглощения — необходимый механизм обеспечения эффективного управления компанией в интересах собственников и общества. Жесткая реальность, однако, такова, что оздоровляющий результат враждебных поглощений в лучшем случае минимален. Корпоративное управление дискредитировано, присвоение денег зашло слишком далеко, и вопрос не в том, саморегулируется ли нынешнее болото или сможет ли работать сказочная бесхозная корпорация. Вопрос в том, согласится ли общество с тем, что передача денег в доверительное управление не требует законодательного обеспечения фидуциарных обязанностей.

Интересы корпораций и общественное благо не удастся увязать в свободном обществе, пока не будет разработана система ответственности, в которой честным, полным и эффективным образом распределяются затраты и выгоды. Законы должны основываться на полной и точной информации, махинации с финансовой отчетностью должны стать невозможными, надзор — открытым и беспрепятственным. Ассоциации владельцев скаковых лошадей с трудом ладят друг с другом, но, когда доходит до скачек, единодушно соглашаются с необходимостью допинг-контроля. Было бы не просто печально, но губительно для демократического общества, если бы «сильные и благородные» в организациях с мировым именем не сумели сделать то же для корпораций, в которые вкладывают деньги.

Вот перекресток, на котором мы сейчас очутились. Гарвард, Фонд Гейтсов и другие фонды стоят перед выбором: либо исполнять свои обязательства, либо предпочесть бездействовать и тем поставить под угрозу существование величайшего производителя богатства в истории — бизнес-корпорацию. Они могут либо навести порядок на пастбище, где сами нагуляли столько чудесного жира, либо продолжать его эксплуатировать, пока там хоть что-то растет.

Фонд Гарвардского университета, Фонд Гейтсов и другие могут принять точку зрения современной корпократии и согласиться с тем, что фидуциарные отношения — пустой звук; что статус «юридического лица» корпораций позволяет им не считаться с регуляторами и законодателями; что практически во всех финансовых конгломератах, использующих схемы доверительного управления собственностью, фидуциар больше ценит свои отношения с компанией, чьи ценные бумаги держит, чем с бенефициарами, чьи интересы он должен защищать по закону. Или же, не становясь прямо на сторону корпократии, они могут продолжать игнорировать проблему. Так или иначе, в проигрыше окажутся простые акционеры, на чью долю останутся крошки после того, как акционерную стоимость растащат на выплаты, вознаграждения, бонусы, опционы и прочие хитроумные механизмы, с помощью которых американские богачи становятся еще богаче.

Это решающий выбор. Сильные и благородные, поборники образованности и добросовестности, филантропы могут и в своей инвестиционной политике быть такими же просвещенными лидерами, какими они являются в других сферах своей деятельности, либо могут по-прежнему закрывать глаза на гниль в сердце системы, что их поддерживает. Лучше, чем великий еврейский философ Маймонид, не скажешь: «Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ И ВСЕ ЖЕ Я НАДЕЮСЬ

Мы живем в эпоху Имперской корпорации, единственного, быть может, победителя в холодной войне. Соединенным Штатам все труднее играть роль сверхдержавы в монополярном мире — Китай начинает кусать нас за пятки из-за Тихого океана, а по ту сторону Атлантики Европа проявляет все меньше желания участвовать в возглавляемых Америкой крестовых походах. Но капитализму все нипочем. Капитализм торжествует во всем мире, торжествуют и его апостолы — транснациональные корпорации, и его религия — экономический словарь, с его кажущейся точностью и беспристрастностью. Все согласились, что главная цель общества — накопление богатства, а корпоративную форму организации признали самым эффективным средством достижения этой цели. Роль большого бизнеса в формировании государственной политики почти никто не оспаривает. В масштабах, почти не виданных ранее, власть оказалась сконцентрирована в корпорациях, а внутри корпораций — в руках генеральных директоров. Но обратите внимание на слово «почти». Мы все это уже проходили.

Историки говорят, что история человечества циклична: возрождение сменяется застоем, застой — возрождением, и так далее с регулярностью метронома. То же относится и к рынкам, чем бы на них ни торговали — луковицами тюльпанов, землей в Новом Свете или акциями. Всех захватывает иррациональная эйфория, цены взмывают на головокружительную высоту… наконец, когда находится последний дурак[73], пузырь лопается, всех забрызгивает, но вскоре, как только урок забывается, а забывается он поразительно быстро, процесс начинается снова. Алчность похожа на вирус. Она может пребывать в состоянии покоя, может мутировать и принимать новые формы, но она никогда не исчезает.

Покойный Артур Шлезингер, историк и специальный советник Джона Кеннеди, обнаружил в американской истории любопытный цикл: периоды максимальной самоотверженности («Что я могу сделать для моей страны?») и максимального эгоизма («Что бы еще урвать у этой страны?») сменяются примерно каждые 30 лет. Если Шлезингер был прав, а наше время, безусловно, подняло эгоизм на небывалую высоту, не лучше ли расслабиться и переждать? Что такое 30 лет с точки зрения истории? Мгновение.

Кто-то, включая старшего редактора Fortune Джеффри Колвина, считает, что мы уже перевалили за пик эгоизма и общество на пути к выздоровлению. Вышли новые законы, ограничивающие возможность вычета компенсации гендиректора из уплачиваемых компаниями налогов, SEC стала требовать от взаимных фондов раскрытия информации по голосованию принадлежащими им акциями, а в советы директоров теперь попадают люди, не вполне зависимые от гендиректоров. Зачем мельтешить на пути разворачивающегося корабля, когда течение и так работает на вас?

Я не согласен с такими рассуждениями по двум причинам. Во-первых, хваленые реформы последних лет либо маргинальны, либо, как в случае с требованием вводить в советы независимых директоров, — по большей части показуха, косметический ремонт, не затрагивающий глубинных пороков системы. Во-вторых, что важнее, мы не можем себе позволить ждать 30, 20 или даже 10 лет, пока эпоха алчности закончится сама собой.

В целом крепкий и растущий рынок середины десятилетия маскировал глубокий кризис доверия, а без доверия здоровый рынок невозможен. Все хотят иметь акции, когда индекс Dow Jones Industrial Average (DJIA) рвется за отметку в 13 и даже 14 тысяч пунктов, но бычьи рынки разворачиваются (рынки тоже цикличны), и, когда в игру вступают «медведи», без доверия, этой проржавевшей структуры, на которой рынки держатся, не обойтись. Инвесторы, конечно, будут вспоминать, что Enron и WorldCom настигло возмездие, но вспомнят они и девятизначные доходы Боба Нарделли, и циничные полосные рекламы Exxon, расписывающие, как компания бережет природу, и то, что пост министра финансов каким-то божественным правом вечно достается бывшим генеральным директорам Goldman Sachs, и огромные деньги, которые положил себе в карман генеральный директор Нью-Йоркской фондовой биржи, причем не видя в этом ничего предосудительного, и то, что в череде скандалов регуляторы бездействовали либо выворачивали закон наизнанку, чтобы услужить Большому бизнесу.

Когда такое происходит, рынок начинает падать. Именно это и случилось 27 февраля 2007 года, когда DJIA рухнул на 3,3 процента. На следующий день финансовый обозреватель Washington Post Стив Перлстейн отметил, что это падение совпало с заявлением заместителя министра финансов Роберта Стила о том, что администрация Буша по-прежнему считает лучшим средством от махинаций на рынке не усиление госконтроля, а саморегулирование. Утопический взгляд, разоблаченный всеми примерами, что я приводил выше.

«Именно в тот момент, когда рынки нуждаются в хороших регуляторах и четких правилах, администрация Буша говорит, что, если финансовых посредников предоставить самим себе, они поведут себя „рационально“, — писал Перлстейн. — Надеяться на добровольно принятые „кодексы поведения“ и „рыночную самодисциплину“ наивно и одновременно опасно».

Может, непосредственным поводом для падения стали не комментарии Стила. Может, случившийся тогда обвал на китайском фондовом рынке породил волну, докатившуюся до Америки. Так или иначе, вывод очевиден: без доверия инвесторы бегут с фондового рынка, привлечение капитала становится более дорогим делом, развитие сменяется застоем, рост — упадком, и публичные корпорации, эти великие машины, создающие богатство, медленно — или не столь медленно — останавливаются.

Рынок уже посылает множество сигналов: время близится. Все больше и больше искушенных инвесторов, таких как фонды Йельского и Гарвардского университетов, предпочитают не вкладывать деньги в традиционные акции, торгующиеся на фондовых биржах. Опыт последних десяти лет показал им, что при сопоставимом риске прибыль выше, если инвестировать в другие рынки, например, в хедж-фонды и, в особенности, в фонды прямых инвестиций. Почему переход публичной компании в частные руки стоит тех больших денег, что приходится на это тратить? Потому что, как указывал Генри Кравис, новые владельцы могут реформировать управление. Они могут выгнать бездельников, если понадобится, могут положить конец хитрым компенсационным схемам и заставить генерального директора честно вести отчетность. В двух словах: они могут восстановить доверие к компании, а это приносит большие дивиденды.

Консалтинговая фирма The Corporate Library (TCL) из Портленда, штат Мэн, разработала методику оценки компаний с точки зрения качества корпоративного управления. В отличие от традиционных рейтинговых агентств TCL сосредоточилась на деятельности менеджмента: увязана ли система начисления вознаграждений с увеличением акционерной стоимости? С выгодой ли используются приобретенные активы и нераспределенная прибыль? Не выстроена ли система учета так, чтобы максимизировать текущую прибыль и вздувать курс акций? По стандартам TCL, если доходность ценных бумаг превышает среднерыночную на 5 процентов, это можно объяснить разницей в управлении — более чем достаточно для того, чтобы привлечь «умные деньги» и вознаградить инвесторов за их старания.

Возникает вопрос — как добиться того же в компаниях, оставшихся публичными? Фонды прямых инвестиций будут покупать не всякую компанию, и тенденция смены публичного статуса на частный тоже может поменяться. Да и не должны все корпорации идти по этому пути. Непубличные корпорации сохраняют свой статус юридического лица. Если они захотят, то с тем же успехом могут коррумпировать политический процесс, как и публичные компании, но их деятельность будет куда менее прозрачна. Да и плоды их успеха достаются куда меньшему количеству людей. Так что все это совсем не обязательно хорошо для нас.

Кроме того, с практической точки зрения всегда останется необходимость в публичном рынке ценных бумаг. Даже если рынок — это всего лишь лучшая из худших альтернатив, он необходим для формирования цены. Без публичного рынка у взаимных фондов не будет надежного способа оценки своих капиталов. Крупные пенсионные фонды тоже не дадут публичному рынку исчезнуть — их уход с рынка, даже если игнорировать все прочие причины, политически недопустим. Слишком многое зависит от их существования. Корпорации, которые предлагают акции для продажи широкой публике, никуда не денутся. Нужно только, чтобы ими лучше управляли, так чтобы и их владельцы могли воспользоваться 5 процентами, которые приносит здоровое корпоративное управление. Как мы можем этого добиться?

Один способ — поставить во главу корпораций настоящих лидеров. Среди нынешней плеяды генеральных директоров, которых так любит пресса, хватает претендентов на звание царей-философов, а журналы и газеты не жалеют места для публикации их рассуждений. Но слишком мало таких, как Фрэнк Блейк, который, сменив Роберта Нарделли на посту главы Home Depot, первым делом отказался от бонусов и поставил условием, что его вознаграждение будет на 90 процентов зависеть от создания стоимости для акционеров. Еще меньше таких, как Джеффри Иммелт из General Electrics — а он порой изрекает вещи, вполне достойные царя-философа.

Так, в интервью Financial Times Иммелт выступил против заключения многолетних контрактов с генеральными директорами, поскольку они предусматривают огромные компенсации при увольнении, и за то, чтобы запретить советам директоров приглашать платных консультантов для решения вопросов о размерах вознаграждения (две главные причины чрезмерных выплат). В другом интервью он сказал, что вознаграждение гендиректора не должно на порядок превышать вознаграждение его заместителей и ключевых сотрудников компании: «Должен ли генеральный директор получать в 5, в 3, в 2 раза больше, чем его команда? Это тема для дискуссии, но ясно, что не в 20 раз больше — это безумие».

Еще поразительнее, учитывая, какой пост он занимает, что Иммелт живет в соответствии с тем, что проповедует. В 2005 году он получил относительно скромную зарплату 3,2 миллиона долларов и никаких денежных премий; это как раз в 2–3 раза больше зарплаты его топ-менеджеров. Сравните с 198 миллионами долларов, которые в 2006 году получил в Pfizer бывший председатель «Круглого стола бизнеса» Генри Маккиннелл, вынужденный покинуть пост гендиректора потому, что за время его работы акционеры потеряли 40 процентов стоимости своих акций. Действительно, безумие.

Акционеры могли бы хоть как-то участвовать в управлении, если бы топ-менеджмент захотел поощрить их участие. Безусловно, все проблемы корпоративного управления (независимость директоров, прозрачность политики вознаграждений, учет внешних обязательств) легко разрешимы генеральными директорами, при условии, что те хотят найти решение. Поскольку об этом речи нет — Иммелтов мало, Маккиннеллов много, а самообогащение было, есть и будет главной целью почти всех топ-менеджеров — к управлению нужно подключать лидеров из правительственных и неправительственных структур. Таких, однако, тоже серьезная нехватка.

Сто лет назад, когда такие титаны бизнеса, как Джон Рокфеллер, Эндрю Карнеги и Корнелиус Вандербильт, казалось, оседлали Америку, а Джон Пирпонт Морган фактически выполнял функции главного банкира, им противостояли люди, в числе которых были такие самоотверженные журналисты, как Айда Тарбелл, Линкольн Стеффене и Эптон Синклер. Их деятельность нашла поддержку у Тедди Рузвельта, а затем у Вудро Вильсона. (Рузвельт дал этим журналистам прозвище «разгребатели грязи», в честь одного из персонажей «Пути паломника» Беньяна, который так сосредоточенно копался в грязи, что даже не мог поднять глаза в небо.) Спустя тридцать лет, когда большой бизнес снова решил, что ему все можно, Ральф Нейдер не давал ему спуску своими книгами «Опасен на любой скорости» (Unsafe at Any Speed), в которой обвинял General Motors и другие автомобильные компании в выпуске ненадежных машин, и «Укрощение гигантской корпорации» (Taming the Giant Corporation), серией судебных исков к корпорациям и организацией деятельности Групп поддержки общественных интересов — некоммерческих организаций, борющихся за права граждан и потребителей. Сегодня у империалистов, переживающих очередное возрождение, практически нет серьезных противников, не считая Нейдера, все еще сильного и деятельного в свои семьдесят с лишним лет, Элиота Спитцера и акционеров-активистов, о которых я писал в восьмой главе, часто выступающих, увы, в одиночку. Таким образом, мы остаемся с регуляторами, которые не хотят регулировать, конгрессменами, чье молчание купили, и президентами и кандидатами в президенты, которые не хотят портить отношения со своими самыми щедрыми донорами.

Несогласных вытеснили из политического диалога, который, когда речь заходит о бизнесе, больше напоминает монолог. Пример — печальная история Комиссии по президентским дебатам. Созданная, по идее, для того, чтобы гарантировать американцам возможность оценивать кандидатов в президенты, эта межпартийная общественная организация, финансировавшаяся поначалу из негосударственных источников, сегодня по большей части содержится корпорациями и фактически принадлежит лоббистам. Пожертвования в комиссию подлежат налоговому вычету, информацию об их размерах и спонсорах можно не разглашать, и неудивительно, что при такой поддержке Комиссия по президентским дебатам далеко ушла от своих первоначальных целей, превратившись в главного защитника двухпартийной системы и главный барьер на пути введения в общественный дискурс любых тем, что отклоняются от одобренного катехизиса.

В 1996 году, когда комиссия не допустила Росса Перо к президентским дебатам, New York Times писала в редакторской статье: «Комиссия показала, что является инструментом двух партий, а не защитником общественных интересов. Статус комиссии не дает ей никакого права монополизировать дебаты. Пришло время для какой-нибудь беспристрастной, непредубежденной общественной группы взяться за спонсирование президентских дебатов, этих важных событий политической жизни».

Бесстрашная и непоколебимая комиссия спустя четыре года запретила участие в дебатах Ральфу Нейдеру, несмотря на то что тот был внесен в бюллетени для голосования во всех пятидесяти штатах и почти полвека выступал за реформы. Это не демократия. Это ее уродливый близнец, корпократия как таковая, не «правительство из народа, созданное народом и для народа»1, а «правительство из корпораций, созданное корпорациями и для корпораций».

Как мы дошли до корпократии — не секрет. Дорога была широкой и прямой, что облегчает оценку прошедших событий. Массовый выход американцев на фондовый рынок, начавшийся после Второй мировой войны и продлившийся несколько десятилетий, привел к появлению миллионов собственников корпораций (а когда что-то принадлежит всем, оно не принадлежит никому). Это произошло как раз в то время, как корпорации превращались в величайшие машины по производству богатства, какие только знало человечество. Топ-менеджеры, в частности генеральные директора, оказались наделены огромной властью. Благодаря «Круглому столу бизнеса» и благоприятному правовому климату, развитию которого в Верховном суде так посодействовал Льюис Пауэлл, гендиректора стали использовать корпоративные ресурсы для влияния на политический процесс. Одновременно триумф современной экономической теории с ее культом количественных показателей помог свести весь процесс решения главных вопросов жизни государства и общества к простой арифметике. Вопрос экономической эффективности, в свою очередь, позволил правительству на всех уровнях отказаться от своих исторически сложившихся обязательств, вслед за чем население медленно, но верно стало отказываться от своих обязательств перед государством. В образовавшийся вакуум хлынули те самые экономические агенты, что сыграли столь важную роль в его возникновении. Сегодня даже политический процесс по большому счету контролируется корпорациями, которые финансируют избирательные.

1 Из Геттисбергской речи Авраама Линкольна. кампании, спонсируют так называемые «дебаты» и всеми способами блокируют попытки регулировать свою деятельность. Неконтролируемые вознаграждения генеральных директоров — это неопровержимая улика, симптом, но сама болезнь — это корпократия и пробитая ею брешь в наших политических традициях.

Мы имеем дело с тем самым уникальным стечением неблагоприятных обстоятельств, которое в 1978 году предвидел судья Байрон Уайт в своем особом мнении по делу Беллотти. Тогда Верховный суд большинством голосов даровал юридическим лицам право участвовать в политическом процессе наравне с физическими. Особое мнение Уайта основывалось, как он писал, на простой и фундаментальной посылке: необходимо «воспрепятствовать организациям, которым разрешается накапливать богатство благодаря преимуществам, предоставленным государством для особых экономических целей, использовать это богатство для получения незаслуженного преимущества в политическом процессе… Государство не должно позволить собственному порождению себя пожрать». Курсив мой, но судья Уайт ничего не имел бы против такого выделения. Чудище Франкенштейна, Пузырь, вырвавшийся из-под контроля вирус — когда нужно описать корпократию, метафорический ряд оказывается до неприятного мал.

И все же я надеюсь. Я часто воображаю, что в недалеком будущем президент США увидит опасность, которую глубокий кризис доверия представляет для корпораций, фондовых рынков и финансовой системы в целом, и осознает необходимость реформ. Мне представляется, что у этого президента хватает политической и личной смелости не только говорить об опасности, но и действовать. В моих мечтах он приглашает в Рузвельтовскую гостиную Белого дома министров труда и юстиции, председателя Комиссии по ценным бумагам и биржам и председателя Федеральной резервной системы, чтобы обсудить роль корпораций в национальной политике США. Рузвельтовская гостиная не слишком велика, но в моем воображении там хватает места для всех. Президент начинает свою речь:

— Избиратели должны видеть, что у них «одно правительство», которое проводит единую, последовательную политику. Я пригласил вас как главных проводников государственной политики в отношении акционеров американских компаний. Вы знаете, что примерно половина американцев в своей совокупности являются контролирующими акционерами практически всех национальных публичных компаний. Их права изложены в федеральных законах. Каждый из вас — вы, госпожа министр, поскольку отвечаете за исполнение закона «О пенсионном обеспечении наемных работников», вы, господин председатель SEC, поскольку отвечаете за деятельность взаимных фондов и закон «Об инвестиционных компаниях», вы, господин председатель ФРС, поскольку ряд банков, находящихся под надзором вашего ведомства, занимаются трастовыми операциями, — отвечает за то, чтобы доверительное управление совершалось исключительно в интересах бенефициаров.

Однако в последние годы мы наблюдаем серьезные конфликты интересов между менеджерами и собственниками компаний. Фидуциары, подчиняющиеся законам, исполнение которых вы контролируете, нагло нарушали свой статус доверенных лиц. Начиная с сегодняшнего дня правительство объявляет своей политикой обеспечение соблюдения фидуциарами их обязательств — действовать исключительно в интересах бенефицаров, как того требуют законы «О пенсионном обеспечении наемных работников» и «Об инвестиционных компаниях». Я попросил министра юстиции присутствовать на нашей встрече, чтобы дать понять: правительство применит все свои полномочия, чтобы обеспечить полное и неотложное обеспечение этих законов.

…Моя мечта оказывается многосерийной, и вот я вижу президента уже в Овальном кабинете. На этот раз на встрече присутствуют только министр обороны и глава Администрации общих служб[74].

— Господин министр обороны, госпожа руководитель Администрации общих служб, — обращается к ним президент, — правительство Соединенных Штатов — крупный заказчик, а, как известно, «заказчик всегда прав». Что ж, нынешняя администрация намеревается вернуть этому выражению его исходное значение. Процесс материально-технического снабжения и закупок немыслим без ответственного корпоративного поведения, начиная с вопросов безопасности и охраны окружающей среды до запрета на дискриминацию на рабочем месте. Вы оба хорошо это знаете. Однако до сих пор вне поля нашего зрения оставался вопрос потенциального влияния Министерства обороны и Администрации общих служб как самых крупных в мире заказчиков на корпоративное управление в целом. Настает время перемен.

Мы все понимаем, что подход правительства к контролю за проведением контрактных работ затратен, запутан и расточителен — свидетельств тому с избытком. Есть ли лучший способ усовершенствовать этот процесс, чем заменить существующие механизмы процедурами эффективного корпоративного управления? Эти процедуры представляют собой форму отчетности, естественную для корпоративных структур и их деятельности, а не набор правил, изобретенных и навязанных правительством. Мотивированные должным образом, аудиторские комитеты при советах директоров и акционеры могли бы взять на себя часть тяжелой работы, которую сейчас выполняют федеральные ведомства. Они могли бы содействовать созданию надлежащей корпоративной мотивации, контролировать выделение необходимых ресурсов и, если компания нарушит закон или условия контракта, проследить, чтобы виновные были наказаны.

Этого, — заключает президент, возвращаясь к бумагам на столе, — будет достаточно.

Совсем несуразные фантазии? Две встречи, никаких изменений в законодательстве — неужели так легко все изменить? Выходит, что да. Готовая структура имеется, законы тоже, нормы и положения в изобилии. Один президент, полный решимости исправить корпоративные пороки, может изменить все, и никто не сможет сказать, что президент или правительство вмешиваются в дела бизнеса, поскольку речь идет о соблюдении существующих законов.

Взгляните на систему голосования. На долю институциональных инвесторов приходится, наверное, две трети от общего числа голосов. Акции большинства индивидуальных инвесторов находятся у номинальных держателей — брокеров, и, как правило, ими голосуют в интересах менеджмента корпорации — вот еще одно препятствие на пути реформы корпоративного управления. Нью-Йоркская фондовая биржа, похоже, готова отказаться от практики предоставления брокерам почти неограниченной свободы голосования этими акциями; у этого процедурного изменения могут быть далекоидущие последствия. Крупные институциональные инвесторы, со своей стороны, вовсю занимают друг у друга акции, чтобы обеспечить нужный исход битвы за голоса. Подобная практика приводит на память идею одаренного богатым воображением инвестиционного управляющего Лина Лебарона, высказанную им во время массовых поглощений в 1980-х годах, — организовать официальный рынок голосов. Лебарон шутил лишь наполовину: прямая покупка голосов незаконна, но в любом случае вы видите, почему так трудно понять, кто конкретно голосует, под чьим влиянием и с какой целью. Если бы речь шла о голосах избирателей, правительство бы снесло всю систему и начало все заново. Самое меньшее, что оно может сделать с голосованием акционеров, жизненно важным для внедрения надлежащего корпоративного управления, — обеспечить равные правила для всех участников.

Как писал Шекспир, «не звезды, милый Брут, а сами мы виновны в том, что сделались рабами»[75]. Требуется политическая инициатива на самом высоком уровне, чтобы призвать бизнес к ответственности и гарантировать собственникам их права. Увы, такой инициативы не хватает, а исключения редки и драгоценны.

Помимо героев-одиночек, так хорошо смотрящихся в вестернах, нам нужна правовая структура, которая точнее отражала бы реальность корпоративного функционирования в Соединенных Штатах, — структура, которая могла бы сдержать алчность корпораций, не удушая при этом их выдающийся талант к созданию богатства. Стоит вспомнить, что смысл первой поправки к Конституции США[76] состоял не в том, чтобы защитить церковь от вмешательства государства, но в том, чтобы защитить государство в его светских обязанностях от вмешательства доминирующего института того времени, церкви. Сегодня нам нужна защита от доминирующего института нашего времени — корпорации. Иначе корпорации будут править нами, как короли в прошлом правили Англией.

Не стоит надеяться на новую поправку к конституции, учитывая, что и время поджимает, и сам процесс внесения поправок в этот великий документ восхитительно сложен, но нам придется как-то исправить последствия невероятного регресса Верховного суда — от решения по иску округа Санта-Клара к Southern Pacific Railroad (1886) до решения по иску First National Bank of Boston к Беллотти (1978), от пометок лоббиста на полях решения суда до признания за корпорацией права на свободу слова. Если у корпорации есть право на свободу слова, как быть с другими созданиями государства? Есть ли право на свободу слова у департамента по уборке улиц города Кейп-Элизабет, штат Мэн? Могут ли служащие организоваться для рекламирования и продвижения норм и стандартов, которые противоречат нормам и стандартам выборных членов городского правления? Будет ли им гарантирована федеральная конституционная защита, несмотря на то что законы любого штата регламентируют права и обязанности госслужащих? Настолько абсурдно, что даже шутка получается несмешной, и тем не менее — это не шутка, а серьезный вопрос, затрагивающий самые основы того, что де Токвиль[77] назвал «великим американским экспериментом». Долго ли протянет наша демократическая система, если корпорации сохранят гарантированное им конституцией право участвовать в политической жизни страны?

«Не вижу, как можно согласовать демократию с практикой предоставления учреждениям прав и возможностей физического лица, не прибегая к ревизии демократии, — писал Чарльз Линдблом в вышедшей в 2001 году книге „Рыночная система“ (The Market System). -Обоснование демократии — права и полномочия живых, испытывающих боль и желания людей, и эти права и полномочия дают им защиту, равно как и возможности следовать своим стремлениям. Бессмысленно предоставлять, ссылаясь на демократию, такие права пожарным гидрантам или компьютерам».

Хотя решение Верховного суда по делу Беллотти абсурдно настолько, что в какой-то обозримой перспективе можно надеяться на его отмену (и, несмотря на то что его разрушительное воздействие можно видеть каждый день на примере корпоративного лоббирования, которое подминает под себя всех, кто высказывает общественное беспокойство по широкому кругу вопросов, выхолащивает целые области общественного интереса, от чрезмерного потребления горючего до загрязнения окружающей среды, глобального потепления и много другого), юридическая живучесть этой доктрины убеждает, что наше терпение не вознаградится. Видимо, решение придется искать опять же в суде. Законодательное собрание штата, к примеру, может прийти к выводу, что участие корпорации в избирательных кампаниях и референдумах препятствует свободному выражению воли граждан. Так, в декабре 2006 года на рассмотрение парламента штата Мэн в ходе сессии 2007–2008 годов был подан следующий законопроект.

LD 1507 — законопроект, уточняющий место зарегистрированных в штате Мэн корпораций в общественно-политической деятельности.

ДА БУДЕТ УСТАНОВЛЕНО народом штата Мэн следующим образом:

Внести следующую поправку:

«Если в учредительном договоре не указано иное, корпорация существует бессрочно, сохраняя свое состояние независимо от выхода отдельных членов из ее состава, и обладает теми же правами, что индивид, в отношении ведения деятельности, необходимой или подходящей для ведения коммерческой и иной деловой активности, за исключением участия в политических дебатах или кампаниях или оказания поддержки политическим партиям или кандидатам, за исключением случаев, когда корпорация специально уполномочена на такую деятельность по закону, или участия в общественных инициативах или референдумах по любому вопросу, который не затрагивает материальную собственность, бизнес или активы корпорации.

ВЫВОДЫ. Данный законопроект, будучи принятым, внесет ясность в закон о корпорациях штата Мэн, уточняя, что юридические лица, образованные в соответствии с этим законом, не полномочны использовать права физических лиц или граждан. Законопроект вызван решением Верховного суда США по иску First National Bank of Boston к Беллотти, из которого следовало, что корпорации, в той степени, что они являются „юридическими лицами“, могут пользоваться определенными политическими правами, включая право участвовать в общественном референдуме по вопросу, не затрагивающему непосредственно коммерческую деятельность корпорации. Данный законопроект проясняет, что, в то время как корпорации могут в осуществлении своей коммерческой деятельности пользоваться правами, сходными с правами физических лиц, они тем самым не получают политических прав физических лиц или граждан, таких как право голосовать, поддерживать кандидатов или участвовать в референдумах по вопросам, не затрагивающим непосредственно их коммерческую деятельность».

Очередная фантазия? Возможно, но даже такой маленький шаг мог бы открыть перед Верховным судом возможность уничтожить незаконную и разрушительную власть корпораций. Одно это оправдало бы борьбу за законопроект, противостоять которому, без сомнения, будут самые высокооплачиваемые юристы в стране.

Время поджимает, и, пока не появились новые лидеры и более ответственная судебная структура, мы отчаянно нуждаемся в том, чтобы на передний план выступили квалифицированные институциональные инвесторы. Они являются мажоритарными акционерами практически всех американских и многих транснациональных компаний и как никто подходят для того, чтобы продолжать борьбу там, где пасуют все прочие полномочные органы.

Если новые законы вроде того, что был предложен выше, начнут ограничивать деятельность корпораций, а общественное мнение обернется против них, они наверняка станут искать новые места для регистрации в тех странах, где законы наиболее благоприятствуют сохранению их власти. (Корпорация в бегах подозрительно напоминает проворовавшегося банкира, которого всегда ждут Каймановы острова.) Возможно, законы США не смогут достать корпорации по их новым адресам, но крупные инвестиционные инвесторы смогут. Для них, к счастью, тоже не существует границ. Действительно, транснациональный характер институционального инвестирования отлично соответствует транснациональному характеру корпораций. Создав обеспеченный правовой защитой кодекс собственника и настаивая на его строгом соблюдении, крупные инвестиционные фонды могут принудить корпорации ввести надлежащее управление, невзирая на противоречивость корпоративного законодательства разных стран и на расстояние, которым корпорации хотят отделиться от законов США.

Давайте пофантазируем в последний раз и вообразим, что эти мажоритарные собственники могли бы установить такие созидательные отношения с менеджментом корпораций, что это помогло бы оптимизировать и прибыль, и позитивное влияние корпораций на общество, включая (раз уж мы мечтаем) добровольное соглашение об ограничении корпоративного вмешательства в политику, выборы и референдумы. Ну не красота ли? Но институциональным инвесторам нет нужды руководствоваться такими возвышенными, может быть, даже величественными целями. Сделайте это из хладнокровных, экономических соображений — ради дополнительных 5 процентов, которые, как демонстрирует Corporate Library, отнимает плохое управление. Но прежде всего сделайте это потому, что это правильно. И что еще необходимо сегодня — это новая культура ответственности.

Частью этой культуры будет новый язык, включающий экономическую теорию и при этом отражающий стремления и нужды людей гораздо полнее, чем когда-либо был способен язык современной экономики. Значения таких базовых слов, как «прибыль» и «общепринятые принципы бухгалтерского учета», расширят так, что они охватят ранее игнорировавшиеся или экстернализованные затраты. Слово «фидуциар» вытащат из-под мусорной кучи словесной чепухи и вернут ему его первичное значение — «доверенное лицо», от латинского слова fiducia, означающего «доверие» и «вера». Менеджеры говорят, что могут управлять только тем, что могут измерить. Прекрасно. Дадим им инструменты для измерения не только прибылей и убытков, но и их воздействия на общество и потом дадим им целую симфонию языков, от языка экологии до языка этики, чтобы можно было с ними говорить о том, чего можно с помощью этих инструментов добиться.

Примеров ответственного поведения, к счастью, хватает. Реформа законодательства не потребует сизифова труда, не нужно идти от штата к штату, от законодательного собрания к законодательному собранию. Существующее федеральное законодательство предоставляет основополагающие принципы определения ответственности собственника. Конечно, в вопросе об инвестициях в корпорации действие «старых» норм специально ограничивали в соответствии с доктриной «ограниченной ответственности» — вероятно, главного фактора, которому корпорации обязаны своим успехом в качестве лучшего в мире механизма по созданию богатства. Но полностью ответственность владельца никто не отменял. В то время как люди имеют законное право пренебрегать любыми правами или обязанностями, возникающими вследствие владения ими акциями, доверительные собственники, действуя в интересах других, должны максимизировать ценность имущества, переданного им в управление.

Если значение понятия «фидуциар» сегодня по большей части утеряно, эхо понятий «управление по доверенности» и «ответственное владение» еще живо. Мы сохранили эти понятия в коллективной памяти. То, что мы можем вспомнить, мы можем изобразить и воскресить. Не хватает культуры, которая бы поддерживала и развивала эти понятия, — культуры, которая бы побуждала банки, взаимные и пенсионные фонды подняться над конфликтами интересов, а университетские и благотворительные фонды — нарушить устоявшиеся, выгодные отношения во имя возвращения ответственности в нашу экономическую и финансовую жизнь. Этого, утверждаю я, нельзя добиться одними юридическими средствами. Мы должны вернуть в инвестиции этику, и особенно это касается крупных институциональных инвесторов, которые в совокупности являются мажоритарными акционерами американских компаний. Должна в конечном счете быть сформирована культура настоящей ответственности, основанная на принципе «быть хорошим выгодно». Делать благо и при этом преуспевать — вот что облекает мораль плотью.

Британские ученые — Энн Симпсон, которую давно называют «совестью британского корпоративного управления», и покойный Джонатан Кларкхэм, прекрасно зарекомендовавший себя в Банке Англии и в Комитете Кэдбери[78], писали, что корпоративная собственность значительного размера наделяет значительными обязанностями, выходящими далеко за пределы обязанностей, описываемых языком экономики. В книге «Справедливое участие: Будущее прав и обязанностей акционера» (Fair Shares: The Future of Shareholder Power and Responsibility) они пишут:

«Надлежащее функционирование рыночной системы требует ответственного корпоративного управления в силу экономических, социальных и политических причин. Экономические заключаются в том, что на рынке необходим механизм контроля над советами директоров, которые работают неудовлетворительно, чтобы предотвратить ненужное расходование ресурсов; социальные — в том, что публичные компании являются составной и ключевой частью современного общества, и их преуспевание уменьшает социальное напряжение; политическая причина в том, что компании с ограниченной ответственностью сконцентрировали такую власть и такие ресурсы, которые превзошли даже самые смелые мечты своих создателей, и те, кто осуществляет эту власть, должны нести ответственность за то, как они это делают. Власть и влияние руководителей компаний во внутренней — и даже во внешней — политике очень велики».

Я не мог бы выразить эту мысль лучше. Корпорация — порождение правительства, ее создала политическая система. Поэтому в конечном счете язык политики должен быть реанимирован, чтобы вернуть словам «легитимность» и «фидуциар» их надлежащее значение в современном мире, саму же политику необходимо отлучить от корпоративной груди. Без этого все усилия окажутся бесплодными. Но власть корпораций не так легко свергнуть. Нужна культура, которая ценит ответственность и требует ее. Нужны смелость и лидерство. И нужно, чтобы те, кто держит контрольный пакет акций корпократии, ее главные собственники и бенефициары, вывели зверя на яркий свет дня. Времени мало. Солнце не будет ждать.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Образованная в 1995 году некоммерческая ассоциация Международная сеть корпоративного управления (International Corporate Governance Network, ICGN) опубликовала Положение о принципах ответственности институциональных акционеров. Выработка этого документа потребовала больших усилий, поскольку в нем ICGN попыталась описать весь спектр прав и обязанностей организаций, чья деятельность регулируется законодательствами разных стран и соответствует разным моделям управления. Тем не менее документ, принятый в январе 2007 года, представляет прекрасное изложение ключевых вопросов ответственности доверительных собственников и их главного обязательства — экономически эффективно использовать все права собственности для увеличения стоимости активов, находящихся в их управлении. Я публикую его как образец и руководство к действию для институциональных инвесторов.

Положение было выработано комитетом ICGN по вопросам обязанностей акционеров, членом которого я являюсь. В состав комитета входят: председатель Питер Монтаньон (заместитель директора по инвестициям Ассоциации британских страховщиков, Великобритания), Рамсей Брюфер (директор по корпоративному управлению Alecta Pensionsforsakring, Omsesidigt, Швеция), Стивен Дэйвис (президент Davis Global Advisors), Юдзи Кагэ (исполнительный директор Ассоциации пенсионных фондов, Япония), Ричард Коппс (член совета международной юридической фирмы Jones Day), Майкл Маккерси (руководитель отдела инвестиций Ассоциации британских страховщиков), Колин Мелвин (генеральный директор Hermes Equity.

Ownership Services, британский пенсионный фонд Hermes), Майкл О’Салливан (президент Австралийского совета инвесторов пенсионных фондов), Кристиан Штренгер (директор и советник по вопросам корпоративного управления DWS Investment GmbH, Германия) и исполнительный директор ICGN Энн Симпсон.

Положение о принципах ответственности институциональных акционеров

Основные принципы

Данное Положение излагает точку зрения ICGN на обязанности институциональных акционеров, в отношении как их роли владельцев акционерного капитала, так и их роли в корпоративном управлении. Оба класса обязанностей касаются бенефициаров и других заинтересованных лиц. Владение акционерным капиталом влечет важные обязательства, в частности связанные с правами голоса, которые могут повлиять на ведение дел компанией. Конечные владельцы не могут делегировать эти обязательства. Даже если они пользуются услугами агентов, действующих от их имени, собственники-бенефициары обязаны удостовериться, что эти агенты выполняют обязательства, вытекающие из права собственности.

Хотя обязательства некоторых участников сложной цепочки посредников между бенефициарами и эмитентами сводятся к простому предоставлению услуг, многие участники выступают как агенты и несут основную фидуциарную обязанность — генерировать оптимальную прибыль в промежуток времени, соответствующий интересам бенефициаров. Агентам — представителям бенефициаров необходимо точно представлять цели бенефициаров с тем, чтобы в должной мере соблюдать надлежащий баланс между отдачей на вложенный капитал в краткосрочной перспективе и долгосрочной выгодой. Ресурсы, используемые для обеспечения процедур корпоративного управления и голосования, могут в краткосрочной перспективе создавать издержки, но растущая совокупность доказательств свидетельствует, что в долгосрочной перспективе это ведет к увеличению акционерной стоимости. Более подробно эта тема рассматривается в Положении о выдаче акций в кредит, выпущенном ICGN.

Крайне необходимо, чтобы компании обеспечивали акционерам возможность осуществлять свои права собственности, но при этом они должны осуществляться со всей ответственностью. Более того, ответственное поведение со стороны акционеров придаст вес их требованиям о предоставлении таких прав. Даже в тех случаях, когда компании отказывают своим акционерам в реализации их прав собственности, это не избавляет последних от поиска путей воздействия на компанию. Ответственная реализация прав собственности предполагает соблюдение инвестиционными институтами высоких стандартов корпоративного управления: прозрачности, честности и осторожности. Соответствия этим стандартам можно добиться, соблюдая принципы, изложенные ниже. При различиях в деталях, обусловленных национальными законодательствами и традициями, принципы, на которых основываются эти стандарты, едины и неизменны. Приложение к данному документу (см. на сайте ICGN, www.icgn.org; там же можно найти соответствующую библиографию) включает примеры применения данных принципов в различных странах. Данное Положение о принципах ответственности институциональных акционеров продолжает и развивает положения документа, принятого ICGN в октябре 2003 года, а изложенные принципы отражают существенное развитие понимания ролей доверителей и управляющих, произошедшее даже за относительно короткое время.

Определения

В данном положении термины «инвестиционный институт» и «институциональный инвестор или акционер» относятся к профессиональным инвесторам, действующим от имени бенефициаров, например, индивидуальных владельцев сбережений или участников пенсионного фонда. Институциональные инвесторы могут представлять собой коллективные инвестиционные институты, объединяющие сбережения многих управляющих активами, которым они передали средства в управление. Примерами институциональных инвесторов могут служить пенсионные фонды, страховые компании и взаимные фонды. Институциональное инвестирование характеризуется разделением конечного бенефициара, для кого и в чьих интересах совершается инвестирование, и агента, действующего от имени бенефициара.

Обязанность действовать исключительно в наилучших интересах бенефициара в некоторых странах называется «фидуциарной обязанностью», требующей честности, осторожности и соблюдения законов.

Фидуциарные обязанности не могут делегироваться, даже в тех случаях, когда процесс инвестирования включает третьи стороны, именуемые агентами бенефициара. Бенефициар также именуется «принципалом». В инвестиционном процессе агенты выполняют различные функции и несут различные обязанности, образуя систему отношений, которая в зависимости от условий конкретных договоренностей может быть весьма сложной. Как правило, такая система включает:

Орган управления, ответственный за контроль над процессом инвестирования и обеспечивающий соблюдение другими агентами своих обязанностей в соответствии с целями инвестиционного института; таким органом может быть совет доверенных лиц, директора или лицо, единолично осуществляющее функции органа управления. В зависимости от типа инвестиционного института бенефициары могут принимать либо не принимать участие в назначении органа управления. Обязанности органа управления должны согласовываться с его целями, его функциональная и контролирующая роль должны быть четко определены, равно как и то, кому подотчетен орган управления. Орган управления является первым агентом в инвестиционной цепочке. Управляющие активами- агенты, ответственные за осуществление инвестиционной политики, определенной органом управления. Орган управления может нанять управляющего активами либо как служащего инвестиционного института, на условиях найма, либо как независимого подрядчика, на условиях контракта. В инвестиционном институте может работать один управляющий активами или несколько, отвечающих за разные категории активов или разные регионы. Распоряжение средствами, вложенными в фонд, — еще один важный элемент инвестиционного процесса. По своей организационно-правовой форме управляющие компании могут быть зарегистрированными на бирже компаниями с акционерами и советом директоров, непубличными или трастовыми компаниями.

Поставщики услуг содействуют органу управления в принятии решений и выработке указаний для управляющей компании. Например, актуарии оценивают обязательства, а консультанты могут оценивать результативность деятельности инвестиционного института. Орган управления может нанимать внешних консультантов для содействия в выполнении своих функций, например, выполнения исследований, подготовки и организации голосований, консультаций и, в некоторых случаях, представления компании от имени органа управления. Хотя органы управления могут передавать некоторые функции поставщикам услуг, они должны сохранять ответственность за контроль над этими поставщиками и регулировать их деятельность.

Доверительные хранители, или кастодианы, отвечают за хранение и учет активов фонда на электронных или бумажных носителях, включая акции, денежные депозиты и нотариально заверенные документы. Кастодианы могут передавать часть своих функций по договору субподряда, например, распорядителям счетов номинальных владельцев акций. В таких случаях инвестиционные институты имеют право ожидать от субкастодианов соблюдения прав подлинных владельцев акций и их агентов. Активы пенсионного фонда или других клиентов должны быть официально отделены от активов кастодиана. Кастодиан не может снять с себя ответственность за активы, находящиеся в его хранении, перепоручив третьей стороне все активы или их часть. Выработанные ICGN Принципы ответственности акционеров распространяются на всех участников инвестиционного процесса, действующих в качестве агента по поручению другой стороны, означающей прежде всего одну из первых двух сторон в описанном выше инвестиционном процессе, а именно управляющий орган и управляющих активами, которые, в свою очередь, ответственны за обеспечение поставщиками услуг и кастодианами услуг наилучшего качества.

Внутреннее управление

Как было отмечено выше, разные посредники выполняют разные функции в процессе институционального инвестирования. Каждый посредник должен иметь выработанную систему внутреннего управления, соответствующую его роли и обязанностям, наиболее общей из которых является обязанность представлять и защищать интересы бенефициаров. Чтобы соответствовать этому фундаментальному требованию, система внутреннего управления участников инвестиционного процесса оценивается по следующим критериям:

1. Контроль. Контроль за деятельностью агентов должен быть организован так, чтобы решения, принятые на каждом этапе инвестиционного процесса, соответствовали интересам конечных бенефициаров. Органы управления должны быть организованы в соответствии с этим принципом, а информация о структуре и составе такого органа должна быть доступна бенефициарам, обеспечение связи с которыми также должно быть предусмотрено. Органы управления и, в соответствующих случаях, индивиды, которые несут фидуциарную ответственность перед конечными бенефициарами, — такие как, например, попечители пенсионного фонда и советы представителей, — должны в полной мере сознавать свою контролирующую роль, четко представлять цели бенефициаров, информировать об этих целях управляющих портфелями и других агентов и следить за тем, чтобы их деятельность соответствовала этим целям. Информация о порядке выдвижения на должности членов органа управления и критериях, по которым проводится назначение, относится к информации, подлежащей раскрытию; эти критерии должны включать опыт и понимание предмета ответственности органа управления.

Исключительно важным фактором является поведение членов органов управления. Необходимо, чтобы система контроля позволяла принимать разумные и адекватные решения, чтобы решения по инвестициям и выносимые на голосование принимались в интересах бенефициаров и не были связаны с личными целями тех, кто их принимает. Структуры таких органов в разных странах определяются местными регулирующими нормами или законодательством и могут различаться, но, безотносительно структуры органа, необходимо, чтобы каждый член органа управления действовал независимо и в соответствии с лучшими финансовыми интересами бенефициаров; эти требования должны быть четко определены в нормативных документах, регулирующих деятельность органов управления. Независимость в принятии решений легче обеспечить, если структура органа управления позволяет обеспечить сбалансированное представительство всех заинтересованных участников. В частности, нежелательно, чтобы в органе управления главенствующее положение занимал представитель организации, финансирующей пенсионный план, — учредитель пенсионного фонда или работодатель. В таких случаях следует уделить особое внимание представительству подотчетных бенефициарам членов органа управления, даже если такое представительство не является обязательным. Серьезный конфликт интересов может возникнуть и в тех случаях, когда учредителем пенсионного фонда является правительство или орган государственной власти, которые могут принимать решения по вопросам инвестиций или голосования акционеров, отражающие интересы государственной политики, а не бенефициаров. В таких случаях особенно важно обеспечить большинство независимых членов органа управления.

2. Прозрачность и подотчетность. Соблюдение этого условия требует регулярного и своевременного раскрытия окончательным бенефициарам информации, касающейся существенных аспектов управления и организации. Органы управления должны разработать четкие критерии влияния на процесс управления компаниями — объектами инвестиций — стандарты инвестиционного процесса, голосования акциями и прочих вопросов, например, в части выдачи акций в кредит. Данными стандартами следует руководствоваться при выборе управляющих портфелями и других агентов. Органам управления следует требовательно подходить как к выбору консультантов, так и к оценке полученных от них рекомендаций, чтобы гарантировать оправданность выплаченных им вознаграждений, включая комиссии за брокерские услуги. В тех случаях, когда органы управления или их агенты привлекают сторонних исполнителей, они должны раскрывать информацию о наименовании поставщика услуг, предоставленных ему полномочиях и процедурах, предусмотренных для контроля исполнения порученных работ.

Органы управления должны требовать отчетности от своих управляющих портфелями и других агентов по вопросам соблюдения установленных для них стандартов. Органы управления должны разработать каналы и процедуры информирования бенефициаров, управляющих портфелями и компаний — объектов инвестиций о принятой политике, регулярно оценивать полноту соблюдения этой политики и информировать их о своих достижениях в этой области. Управляющие активами и другие агенты также должны выработать четкие стандарты и процедуры принятия решений в отношении влияния на процесс управления компаниями — объектами инвестиций и голосования акциями, которыми агенты распоряжаются от имени клиентов. Политика вознаграждения агентов должна соответствовать интересам бенефициаров; размеры выплат, произведенных от имени клиентов, например брокерских комиссионных и гонораров за аналитические исследования, должны быть обоснованными. Управляющим активами следует настоятельно рекомендовать брокерам и аналитикам, чьими услугами они пользуются, учитывать в своих отчетах вопросы корпоративного управления.

3. Конфликт интересов. Периодическое возникновение конфликтов интересов неизбежно. Исходя из главенства принципа защиты интересов бенефициаров, вопросом первостепенной важности является своевременное распознавание таких конфликтов и их признание органами управления и другими участниками инвестиционного процесса. Участники, действующие в качестве агентов, должны информировать своего принципала обо всех известных им потенциальных конфликтах интересов. Орган управления должен выработать четкие стандарты разрешения конфликтов и обеспечить их соблюдение. Это, в свою очередь, требует соответствующей структуры управления, описанной выше.

4. Компетентность. Лица, ответственные за принятие решений, на всех участках инвестиционного процесса должны выбираться в соответствии с принятыми для данного вида деятельности стандартами квалификации и практического опыта. Органы управления должны быть наделены правом прибегать к внешним консультациям, независимо от рекомендаций, полученных от финансирующей пенсионный или инвестиционный план стороны. Управляющие портфелями и другие агенты должны использовать отвечающие ожиданиям клиента квалифицированные кадры в достаточном количестве. Делегирование таких полномочий, как выбор компаний для инвестиций, принятие решений по голосованию и участие в голосовании, не освобождает агентов, включенных в инвестиционный процесс, от их фидуциарных обязательств перед бенефициарами и необходимости отчитываться перед бенефициарами и объяснять необходимость действий, предпринятых от их имени самими агентами или сторонними поставщиками услуг.

Внешние обязательства

Высокие стандарты корпоративного управления обеспечивают надлежащую подотчетность органов управления акционерам компаний,

которыми они управляют от имени акционеров, и помогают компаниям — объектам инвестиций принимать разумные решения и управлять рисками с целью обеспечения стабильного роста акционерной стоимости. Из этого следует, что соответствие таким стандартам является неотъемлемой частью фидуциарных обязательств инвестиционных институтов по повышению акционерной стоимости в интересах бенефициаров. Следовательно, вопросы обеспечения высокого качества корпоративного управления должны быть интегрированы в инвестиционный процесс. Более того, высокие стандарты корпоративного управления будут способствовать увеличению благосостояния общества в целом, только если все инвестиционные институты внесут свою лепту в процесс их обеспечения.

Права акционеров всегда должны осуществляться с целью обеспечить непрерывный и стабильный рост их благосостояния. Поэтому необходимо уделять внимание ситуации в конкретной компании, а не просто формально применять правила корпоративного управления. Институциональным акционерам и их агентам следует не добиваться вмешательства в повседневное управление компаниями — объектами инвестиций, а активно включаться в конструктивные взаимоотношения с ними, чтобы улучшать взаимопонимание, устранять разногласия и способствовать достижению поставленных бизнес-задач. Выстраиванию доверительных отношений способствует демонстрация институциональными акционерами и их агентами ответственного использования их прав собственности, которые включают следующее:

Последовательная политика. В той же степени, в какой для бенефициаров важна информированность о политике корпоративного управления, принятой теми, кто действует от их имени, для компаний важно знать о настроениях акционеров и позициях, которые они занимают или могут занять. В большинстве стран этот процесс взаимного информирования облегчен наличием кодексов корпоративного управления, устанавливающих понятные стандарты, которым следуют обе стороны. Акционеры должны хорошо представлять, какие стандарты они могут применять и каким образом могут контролировать компанию, в которую вложили деньги. Если акционер собирается голосовать против какого-то предложения руководства компании или воздержаться от голосования на общем собрании, ему следует проинформировать, в идеале в письменном виде, совет директоров о своем решении и объясняющих его причинах, по крайней мере в случаях, когда речь идет о значительном пакете акций. Институциональные акционеры должны периодически оценивать результаты своего контроля и другой деятельности, связанной с осуществлением прав собственности, и доводить до сведения бенефициаров результаты такой оценки в доступном для понимания виде. Взаимодействие с компаниями. Ответственные собственники должны использовать свое право голоса. Высокая явка на общие собрания акционеров повышает гарантию того, что принятые решения разумны и репрезентативны. Однако успешное взаимодействие требует большего участия, чем просто взвешенное голосование, и должно также включать конструктивный диалог с руководством компании по вопросам корпоративного управления, обсуждение проблем до того, как они станут критическими, поддержку компании в части соблюдения правовых норм и предписаний, касающихся корпоративного управления, обмен опытом с другими инвесторами, как индивидуальными, так и объединенными в ассоциации. Взаимодействуя с компаниями в вопросах корпоративного управления, акционеры должны соблюдать правила, направленные на предотвращение злоупотреблений на фондовом рынке, и не искать возможностей использовать преимущества обладания ценоопределяющей информацией в торговых операциях. В тех случаях, когда это уместно и возможно, акционерам есть смысл формально считать себя инсайдерами и соблюдать соответствующие правила с целью поддержать процесс долгосрочных изменений в компании.

С самого начала взаимодействия с компаниями акционеры должны уяснить для себя, хотят ли они стать инсайдерами. Им следует предложить компаниям выработать механизм, позволяющий в интересах всех акционеров раскрывать важную информацию и решения, принятые в результате взаимодействия акционеров с компанией. Акционеры должны принимать во внимание возможность совместной работы с другими акционерами по отдельным вопросам, но с обязательным соблюдением правил и норм, направленных на недопущение согласованных действий сторонами, вступившими в сговор с целью установить контроль над компанией. Инвестиционным институтам следует предлагать регулирующим органам тщательно формулировать правила, препятствующие злоупотреблениям на фондовом рынке и сговорам, с тем чтобы эти правила не мешали разумному сотрудничеству акционеров или, в более широком смысле, конструктивному диалогу между акционерами и компаниями.

Инвесторам следует выработать четкую схему действий в ситуациях, когда диалог не удается, и довести ее до сведения руководства компании. Такие действия могут включать извещение совета директоров о существующей проблеме, в прямом обращении либо на собрании акционеров; публичное заявление; представление предложений собранию акционеров; выдвижение одной или нескольких кандидатур на выборы членов совета директоров; созыв собрания акционеров; обращение в третейский суд; и, в качестве последнего средства, правовое действие, например, проведение официального расследования или подача коллективного иска.

Голосование. Право принятия окончательного решения путем голосования принадлежит конечным владельцам либо органам управления, осуществляющим инвестиции от их имени. Рыночные механизмы призваны противодействовать злоупотреблению правом голоса теми, кто в действительности не является владельцем компании. Само же голосование должно быть не самоцелью, но важным средством обеспечения ответственности и подотчетности советов директоров компаний и выполнения инвестиционными институтами своей обязанности по контролю за руководством компаний и увеличению ее акционерной стоимости. Соответственно, институциональные акционеры должны голосовать своими акциями разумно и в соответствии с этой целью. Им следует выработать и опубликовать политику голосования, чтобы довести до сведения бенефициаров и компаний критерии, которые применяются при решении вопросов голосованием. Решения, принятые с помощью голосования, должны соответствовать конкретной ситуации, а в случаях, когда результаты голосования не совпадают с установленной практикой, институциональные инвесторы должны быть готовы объяснить причины этого своим бенефициарам и компаниям.

Управляющим активами следует принимать надлежащие меры для информирования бенефициаров о реализации политики осуществления голосующих прав по акциям и обо всех относящихся к делу взаимодействиях с заинтересованными компаниями. В соответствии с наиболее эффективными методами корпоративного управления им следует в виде ежегодных отчетов раскрывать информацию о своем участии в голосовании, включая полную информацию о голосовании по важным вопросам. Такие отчеты должны включать примечания о том, отданы были голоса за или против рекомендаций руководства компании.

ICGN считает, что добровольное раскрытие управляющими активами информации о своем участии в голосовании должно поощряться, поскольку такое раскрытие свидетельствует о приверженности принципам подотчетности и прозрачности и демонстрирует, что конфликты интересов разрешаются надлежащим образом. Учитывая, что уровень публичного раскрытия информации неуклонно возрастает, было бы полезно, чтобы управляющие активами высказывали свое отношение к раскрытию информации даже в тех случаях, когда они предпочли сохранить конфиденциальность.

Инвестиционным институтам следует стремиться к принятию обоснованных решений по каждому предложению акционеров. В особых случаях инвестиционные институты могут пожелать воздержаться от того, чтобы дать компании понять, что, продолжая придерживаться какого-то курса, она рискует потерять поддержку акционеров либо, напротив, движется в правильном направлении, но еще не выработала надлежащую политику. В любом случае причины принятого решения должны быть должным образом доведены до сведения компании.

В тех случаях, когда полномочия собственника делегированы сторонней организации, инвестиционные институты должны раскрыть имена агентов, которым эти полномочия делегированы, вместе с описанием природы и степени переданной ответственности и условий осуществления и регулярности контроля. Если они полагают неуместным раскрытие имен агентов, им следует объяснить причины своего решения. Инвестиционные институты должны активно работать с другими посредниками и, в случае необходимости, регуляторами для устранения возникающих препятствий для голосования.

Внимание к проблемам корпоративного управления. Игнорируя серьезные проблемы, которые могут в долгосрочной перспективе отразиться на стоимости их инвестиций, инвестиционные институты рискуют не выполнить свои фидуциарные обязательства. Они должны уделять пристальное внимание возможным проблемам и отдавать себе отчет, что их надлежащее разрешение является их обязанностью. Проблемы могут возникать в следующих областях: прозрачность и результаты, деятельности, включая уровень и качество прозрачности, финансовые и операционные показатели, включая значимые стратегические вопросы, существенные изменения в финансовой или акционерной структуре компании, бухгалтерская и аудиторская практика в компании — объекте инвестиций; состав и порядок работы совета директоров, включая роль, независимость и соответствие установленным требованиям членов совета директоров, не являющихся менеджерами, и/или членов наблюдательного совета, качество практик и процедур ротации, политику вознаграждений в компании, конфликт интересов с владельцами крупных пакетов акций и другими заинтересованными сторонами, структуру систем и процедур внутреннего контроля и их соответствие стандартам, состав комитетов по аудиту и вознаграждениям, социально-этическую ответственность и управление экологическими рисками; права акционеров, включая объем и защиту прав акционеров, защиту прав миноритарных инвесторов, организацию голосования по доверенности и независимость и объективность заключений по сделкам, полученных от третьих сторон.

Заключение

Применение данных принципов институциональными акционерами поможет обеспечить устойчивый доход для бенефициаров и здоровую обстановку в корпоративном секторе. Их практическая реализация может отличаться от страны к стране, в зависимости от правовой структуры, но мы всегда можем использовать чужой опыт.

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава 1.

«В декабре 2005-го журнал Economist…» Life after Lee, Economist, December 2005. www.economist.com/business/displaystory.cfmJstory_ id=El_VPNSJPJ.

«В 2003 году, по данным Forbes…» Executive Pay, Forbes, May 10, 2004. www.forbes.com/free_forbes/2004/0510/124.html «Я полагала, что выступающие…» Wall Street Journal, August 29, 2001. online. wsj.com/article/SB999035936679805198.html.

Глава 2.

«Джеймс Болдуин как-то написал…» James Baldwin, Stranger in the Village, in In Depth: Essayists for Our Time, 2nd ed. (Carl Н. Claus, Ed.) (San Diego, CA: Harcourt Brace Jovanovich, 1990), р. 72.

«В письмах Альфреда Нобеля…» Петер Нобель в интервью Хэйзел Хендерсон для ее колонки Abolish the ‘Nobel’ in Economics, Many Scientist Agree.

«Как писал в конце XIX века…» Alfred Marshall, Principles of Economics, 8th ed. (London: Macmillan, 1920), I.I.l Originally published in 1890. «Последние десять лет…» New York Times, January 10, 2007.

«В перспективе у поддержки…» David Gergen, Harvard Gazette, November 2–8, 2006, р. 13. http://www. nytimes.com/2007/01/10/ business/101eonhardLhtml?ei= 5070&en=0cb658252a7650ae&ex=l 190 260800&adxnnl=l &adxnnlx =1190129387-XzTpjTwzoy9tkksHSPiL4A «Как писал журнал Economist…» Economist, February 25, 2006, р. 28.

«Некоторые специалисты…» Tamar Frankel in Peter Newmans, «Fiduciary Duties,» in The New Palgrave Dictionary of Economics and the Law, vol. 2 (Peter Newman, ed.) (New York: Palgrave Macmillan, 2004), р. 127.

Глава 3.

«Почти сорок лет опыта, полученного Пауэллом…» А. С Pritchard, «Justice Lewis F. Powell Jr. and the Counterrevolution in the Federal Securities Laws,» 52 Duke Law Journal, 841,947.

«Предоставить гарантированную первой поправкой защиту…» Ted Nace, Gangs of America: The Rise of Corporate Power and the Disabling of Democracy (San Francisco: Berrett-Koehler, 2003, 2005), р. 169.

Глава 4.

«К середине 1990-х некогда недоверчивые аудиторы…» John С. Coffee Jr., Gatekeepers: The Role of the Professions in Corporate Governance (Oxford, England: Oxford University Press, 2006).

«Билл Джордж, профессор Гарвардской школы бизнеса…» Bill George, Authentic Leadership: Secrets to Creating Lasting Value (San Francisco: Jossey-Bass, 2004).

Глава 6.

«Как писал Луис Лосс…» Мои собственные учебные записи 1957 года.

«Брокеры присматривались друг к другу…» Robert J. Cole, New York Times, May 2, 1975. select.nytimes.com/gst/abstract.html?F40D15F63D 5F14738DDDAB0894DD405B858BF1D3.

«Не только число молодых людей…» Derek Bok, The Cost of Talent (New York: Free Press, 1993), р. 89.

«Единственный показатель, который важен…» Peter Drucker, «Corporate Takeovers: What Is to Be Done?» Public Interest, Winter 1986, pp. 3-24.

Глава 7.

«Знаете, в чем разница…» New York Times, April 21,2006. select, ny times. com/search/restricted/article?res=FAOD15FF3E5B0C728EDDAD0894 DE404482.

«То, что раньше считалось конфликтом» Money, April 25,2002. money. cnn.com/2002/04/25/pf/investing/money_grubman/index.htm «Скрытые затраты по операциям…» John С. Bogle, The Battle for the Soul of Capitalism (New Haven, CT: Yale University Press, 2005). «Дженсен писал, что публичные корпорации…» Michael Jensen, Harvard Business Review, September/October 1989. harvardbusinessonline.hbsp. harvard.edu/b02/en/common/item_detail.jhtml?id=89504&referral=2342 «Посмотрите на все громкие…» Henry Kravis, Keynote Speech delivered at Dow Jones Private Equity Conference, New York City, September 22, 2004.

Глава 9.

«По словам Кнута Кьера…» Guardian, May 22, 2006. business.guardian. co.uk/story/0 1780129,00.html.

«Хотя наивно было бы предполагать…» Lancet, vol. 369, no. 9557 (2007), р. 163.

«Хотя акционеры-активисты…» Patty Stonesifer, Letter to the Editor, Los Angeles Times, January 14, 2007, р. M5.

«Собственность, разбитая на акции…» Abram Chayes in the Introduction to John Р. Davis's, Corporations: А Study of the Origin and Development of Great Business Combinations and of their Relation to the Authority of the State, 2nd ed. (New York: Capricorn Books, 1961), р. xviii. Originally published in 1904.

«С предоставлением управляющей группе…» Adolph Berle and Gardiner Means, The Modern Corporation and Private Property, rev. ed. (New York: Harcourt Brace & World, 1967), р. 311.

«В наши времена очень немногие…» Глава Федеральной резервной системы Алан Гринспен затронул тему корпоративного управления, выступая в Школе бизнеса Стерна в Нью-Йоркском университете 26 марта 2002 года.

Глава 10.

«Ральф Нейдер не давал ему спуску…» Unsafe at Any Speed, exp. ed. (New York: Bantam, 1973); Taming the Giant Corporation (New York: Norton, 1976).

«Не вижу, как можно согласовать» Charles Е. Lindbloom, The Market System (New Haven, CT: Yale University Press, 2001), р. 239. «Надлежащее функционирование…» Anne Simpson and Jonathan Clarkham, Fair Shares: The Future of Shareholder Power and Responsibility (Oxford, England: Oxford University Press, 1999), р. 224.

Примечания

1

Монке дважды баллотировался в сенат США от штата Мэн. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

В апреле 1992 года Монке за свой счет разместил в Wall Street Journal рекламу, где под силуэтами членов совета директоров Sears, Roebuck & Со. красовалась подпись «Нефункционирующие активы». Монке, поименно перечислив всех директоров, утверждал, что они ответственны за падение курса акций, и предлагал реформировать управление компанией. Руководство, смущенное такой антирекламой и вызванным ею резонансом, пошло на ряд предлагавшихся Монксом реформ, несмотря на то что на выборах в совет директоров он получил всего 12 процентов голосов и не вошел в его состав. Рынок отреагировал скачком котировок на 9,5 процента в день объявления об изменениях и ростом акций на 37 процентов в течение года.

3

«Круглый стол бизнеса» (Business Roundtable, BRT) — влиятельная организация деловых кругов, объединяющая руководителей крупнейших корпораций Америки, в которых работают около 10 миллионов человек. Выступает за меры по стимулированию экономического роста, защиту интересов бизнеса государством. Занимается лоббистской деятельностью. Основана в 1972 году. Штаб-квартира в Вашингтоне.

4

Рейтинг 500 крупнейших компаний США по выручке, ежегодно составляемый журналом Fortune.

5

Шорт-стоп (shortstop) — бейсболист между 2-й и 3-й базами; должен останавливать мячи, попадающие в эту зону.

6

Майкл Кросби, монах ордена капуцинов, живет в монастыре в пригороде Милуоки, штат Висконсин. С 1973 года активно пропагандирует реформу корпоративного управления посредством социально ответственного инвестирования, организовал Interfaith Center for Corporate Responsibility (ICCR) — «Межконфессиональный центр „За корпоративную ответственность“». ICCR объединяет 275 институциональных инвесторов из числа религиозных организаций — католических, протестантских и иудейских общин, университетов, миссий, благотворительных организаций, пенсионных фондов и пр., чей совокупный портфель превышает 110 миллиардов долларов. Члены ICCR владеют пакетами акций в таких компаниях, как General Motors, Ford, ExxonMobil и General Electric, и ежегодно выдвигают и поддерживают около двухсот резолюций акционеров по социальным и экологическим вопросам.

7

Патриция Дейли, монахиня-доминиканка, директор-распорядитель Tri-State Coalition for Responsible Investment — коалиции «За ответственное инвестирование», объединяющей католические организации штатов Нью-Джерси, Нью-Йорк и Коннектикут и входящей в ICCR.

8

Джеймс Артур Болдуин(1924–1987) — американский писатель, драматург, поэт, борец за права человека.

9

Томас Карлейль (1795–1881) — шотландский писатель-сатирик, эссеист, историк.

10

Фидуциар — доверенное лицо, управляющее активами и несущее ответственность за них.

11

Медаль Кларка — награда, вручаемая Американской экономической ассоциацией раз в два года молодым (до 40 лет) американским экономистам за совокупность научных достижений. Названа в честь известного американского экономиста Джона Бейтса Кларка. Двенадцать из тридцати экономистов, награжденных медалью, в дальнейшем стали лауреатами Нобелевской премии.

12

Tennessee Valley Authority (Управление ресурсами бассейна Теннесси) — независимая государственная корпорация; создана в 1933 году в рамках Нового курса президента Рузвельта для охраны и разработки ресурсов долины реки Теннесси и ее притоков. Управляет сетью гидроэлектростанций, осуществляет передачу электроэнергии, защиту от наводнений, принимает меры по улучшению условий навигации, занимается производством удобрений, проводит мероприятия по улучшению плодородия сельскохозяйственных земель в регионе. Корпорацией руководит правление из трех членов, назначаемых президентом страны и утверждаемых сенатом. Управление снабжает электроэнергией почти 3 миллиона потребителей.

13

United States Synthetic Fuels Corporation — государственная компания, созданная правительством США в 1980 году для освоения месторождений нефтяных сланцев и конверсии угля в жидкое топливо в ответ на нефтяной кризис 1970-х. Правительство выделило United States Synthetic Fuels Corporation 17 миллиардов долларов и планировало добавить еще 68 миллиардов, но стоило ценам на нефть стабилизироваться, как интерес к масштабному проекту упал, и к 1986 году корпорация была расформирована.

14

Fannie Мае, Federal National Mortgage Association (Федеральная национальная ипотечная ассоциация) — частная корпорация с федеральной поддержкой. Создана в 1938 году по инициативе Рузвельта как государственная компания для поддержки ипотечного рынка и выпуска ценных бумаг, обеспеченных ипотечными кредитами. С целью разгосударствления вторичного ипотечного рынка в 1968 году была преобразована в частную корпорацию с государственным управлением. Весь государственный пакет акций был продан частным акционерам за 216 миллионов долларов. В сентябре 2008 года из-за финансового кризиса была национализирована.

15

Отсыл к одному из любимых выражений Рузвельта: «Говори мягко, но всегда носи с собой большую палку — далеко пойдешь».

16

Ральф Нейдер (род. 1934) — американский юрист, политический активист, защитник прав потребителей и борец с корпорациями. Четырежды участвовал в президентских выборах — дважды от Партии зеленых и дважды как независимый кандидат. Наибольшего успеха добился в 2000 году, набрав 2,74 процента голосов и.

17

Советник «семьи», консультант мафии (ит.).

18

Чарльз Райх (род. 1928) — американский правовед и социолог, профессор Йельской школы права, автор гимна контркультуре 1960-х The Greening of America («Озеленение Америки»).

19

Уильям Кюнстлер (1919–1995) — «юрист-радикал», правозащитник и борец за гражданские права. Был адвокатом участников антивоенных демонстраций, членов организации «Черные пантеры», террористов из подпольной группы Weather Underground Organization и т. д.

20

Forgotten man, «забытый человек» — простой рядовой американец, оказавшийся за бортом жизни в результате кризиса. Из предвыборной речи Ф.Д. Рузвельта в 1932 году: «Забытый человек в основании экономической пирамиды».

21

Как-то бедуин остановился в пустыне на ночлег, разбил свой маленький шатер, а верблюда привязал у входа. Ночью верблюд просунул нос в шатер и жалобно сказал: «Хозяин, снаружи так холодно, можно я погрею нос в твоем шатре?» — «Конечно», — ответил добрый бедуин. Через пятнадцать минут верблюд разбудил хозяина: «Снаружи так холодно, можно я просуну всю голову в шатер?» — . «Можно», — ответил добрый бедуин. Еще через пятнадцать минут он разрешил верблюду просунуть передние ноги… а на рассвете проснулся под открытым небом, весь закоченевший от холода. В шатре спал верблюд.

22

Мнение большинства судей Верховного суда по делу, которое становится мнением суда. Его формулирует член суда, которого назначает председатель, если он поддерживает большинство.

23

14-я поправка сделала возможным вмешательство федеральных органов власти в защиту прав граждан в случае их нарушения штатами. Поправка содержит пять пунктов, из которых первый гласит: «Все лица, родившиеся или натурализованные в Соединенных Штатах и подчиненные их юрисдикции, являются гражданами Соединенных Штатов и того штата, где они проживают. Ни один из штатов не должен издавать или применять законы, которые ограничивают привилегии или льготы граждан Соединенных Штатов; в равной степени ни один штат не может лишать какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры; не может отказывать какому-либо лицу в пределах своей юрисдикции в равной защите на основе законов».

24

Надлежащая правовая процедура (due process of law) — конституционное положение, заложенное в 5-й и 14-й поправках, которые запрещают федеральному правительству (5-я поправка) и правительствам штатов (14-я поправка) лишать любое лицо «жизни, свободы и собственности без надлежащей правовой процедуры».

25

Трехсторонняя комиссия (Trilateral Commission) — международная организация, объединяющая усилия Северной Америки, Западной Европы и Азии (в лице Японии и Южной Кореи) в подходе к главным мировым проблемам. Организована в июле 1973 года американским банкиром Дэвидом Рокфеллером. Пик деятельности и политического влияния Комиссии пришелся на 1960-1970-е годы. Стала прообразом «Большой семерки».

26

В идеальном государстве Платона царь-философ творит благо, окруженный любовью и уважением сограждан.

Профессиональными специалистами обычно считаются аудиторы, юристы, специалисты по рейтингам, аналитики по ценным бумагам.

27

Впоследствии, в 1998 году, Citicorp и Travelers Group объединились, создав Citigroup.

28

Акции индивидуальных инвесторов, номинальными держателями которых являются брокеры или банки.

29

Кокс сменил Доналдсона на посту председателя SEC в 2005 году. Его полномочия истекли в январе 2009 года, когда к власти пришла администрация Барака Обамы.

30

В 2006 году в США разразился скандал, связанный с выдачей опционов задним числом. SEC и Министерство юстиции провели расследование в отношении полутора сотен компаний, включая Apple, UnitedHealth, Comverse Technology и др., многим были предъявлены иски. Они зачастую выписывали топ-менеджерам опционы задним числом: чтобы те могли заработать на росте котировок, выбирался день накануне значительного роста цены.

Так, расследование, проведенное юридической фирмой WilmerHale, выявило, что из 27 опционов, начисленных топ-менеджерам страхового гиганта UnitedHealth с 1994 года по август 2002 года, восемь совпали с минимальными котировками акций за квартал и еще восемь оказались близки к минимальным. Гендиректор Уильям Макгир получил 12 опционов накануне резкого роста акций. Вероятность столь удачного совпадения дат составляет 1 к 200 000 000. Когда в 2004 году Комитет по стандартам финансового учета США снова поднял вопрос об учете опционов как расходов, среди самых яростных оппонентов были Макгир и руководители ряда других компании.

В конце 2009 года мировой лидер по производству технологий для голосовых сообщений Comverse Technology, согласилась урегулировать дело, заплатив по внесудебному соглашению 225 миллионов долларов, из них 60 миллионов внесет бывший гендиректор Джейкоб Александер, который заработал на выданных задним числом опционах 6,4 миллиона, а в 2006 году бежал от судебного преследования в Намибию.

31

Закон Клейтона, один из основных антимонопольных законов США, принят в 1914 году с целью предотвращения определенных видов антиконкурентного поведения, таких как ценовая дискриминация, связанные продажи, переплетающиеся советы директоров, покупка больших пакетов акций конкурентов и т. д.

32

Братья Джеймс, Джесси и Фрэнк, — знаменитые бандиты. В 1866–1879 годах возглавляли банду, грабили банки и поезда от Арканзаса до Колорадо и Техаса. Генри Джеймс (1843–1916) — американский писатель, его брат Уильям (1842–1910) — выдающийся философ и психолог, один из основателей прагматизма и функционализма.

33

Consumer Reports — ежемесячный журнал американского Союза потребителей, публикующий обзоры по различным категориям товаров широкого потребления и результаты испытаний отдельных образцов товаров. В конце 2009 года Comverse Technology, мировой лидер по производству технологий для голосовых сообщений, согласилась урегулировать дело, заплатив по внесудебному соглашению 225 миллионов долларов, из них 60 миллионов внесет бывший гендиректор Джейкоб Александер, который заработал на выданных задним числом опционах 6,4 миллиона, а в 2006 году бежал от судебного преследования в Намибию.

34

Wal-Mart- крупнейшая в США сеть магазинов по продаже строительных и отделочных материалов, товаров для дома.

35

2 Американская федерация служащих учреждений штатов, округов и муниципалитетов (American Federation of State, County and Municipal Employees (AFSCME)) — один из самых крупных профсоюзов страны.

36

Supplemental Executive Retirement Plan, SERF — пенсионный план, предназначенный для обеспечения определенной группе руководителей дополнительных пенсионных выплат сверх выплат, предусматриваемых основным пенсионным планом. В профессиональной среде его иногда называют «пенсионным планом на стероидах». Схемы SERP предназначены для того, чтобы создать топ-менеджерам более благоприятные условия при раннем выходе на пенсию по сравнению со стандартными пенсионными планами, гарантируя полную сумму пенсии, либо для того, чтобы компенсировать выгоды, утраченные из-за налоговых ограничений.

37

America the Beautiful, «Америка прекрасная» — популярная патриотическая песня, написана в 1893 году. Считается неофициальным гимном США.

38

В начале XX века журнал для домохозяек Good Housekeeping создал свою независимую лабораторию для тестирования качества товаров и их соответствия рекламе. Товары, выдержавшие проверку, получали печать качества (Good Housekeeping Seal) и пользовались большим доверием потребителей.

39

Федеральный закон, принятый в целях защиты инвесторов после фондового краха 1929–1933 годов; требует регистрации эмиссии ценных бумаг до их публичной продажи.

40

Закон о создании Комиссии по ценным бумагам и биржам (SEC), наделивший ее полномочиями регулировать деятельность фондовых рынков, выпуск, куплю-продажу ценных бумаг и деятельность работников индустрии ценных бумаг, а также наблюдать за выполнением закона о раскрытии существенной информации, относящейся к размещению ценных бумаг; впоследствии дополнен положениями, обязывающими компании, акции которых котируются на фондовых биржах, регулируемых SEC, вести финансовую отчетность в соответствии с общепринятыми принципами бухгалтерского учета.

41

Закон «О холдинговых компаниях в коммунальной сфере» регулирует деятельность компании, занимающихся газо- и электроснабжением, в частности регулирует вопросы выпуска ценных бумаг, заимствований и выплаты дивидендов.

42

В сентябре 2006 года Форда на посту гендиректора и президента Ford Motor сменил Алан Мьюлэлли, бывший до того гендиректором подразделения коммерческой авиации Boeing.

43

Donaldson, Lufkin & Jenrette была членом NYSE, работала с институциональными инвесторами, главным образом пенсионными фондами. Ограниченный капитал DLJ не позволял ей реализовать собственные честолюбивые замыслы, а правила NYSE не позволяли членам биржи продавать акции широкому кругу лиц и вести торговлю собственными акциями на самой бирже, поскольку это расценивалось как конфликт интересов. Однако в 1969 году NYSE под давлением своих членов разрешила им увеличивать капитал путем размещения акций на бирже, что DLJ и сделала в 1970 году. Она стала первой брокерской компанией, чьи акции обращались на NYSE. Как вспоминает Билл Доналдсон, «институциональные инвесторы ликовали, когда DLJ стала публичной компанией». В апреле 1971 года Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Smith тоже объявила о выпуске акций, а за ней последовали практически все главные брокерские компании страны.

44

Итерация — повторяющееся выполнение операций или команд.

45

Компания CTS Corporation, зарегистрированный в штате Индиана производитель электроники, обратилась в суд, требуя в соответствии с законодательством Индианы воспрепятствовать ее враждебному поглощению компанией Dynamics Corporation of America, зарегистрированным в Коннектикуте производителем электротоваров и бытовой электроники, через публичное предложение акционерам CTS Corporation купить их акции по цене выше рыночной. Суд подтвердил главенство правовых норм штата в части деятельности корпораций и права голоса по акциям. В мнении большинства судья Пауэлл писал, что «не все поглощения отвечают интересам всех акционеров в совокупности» и что «нет оснований предполагать, что тот тип корпорации-конгломерата, который может возникнуть в результате неоднократных поглощений, непременно приведет к более эффективному управлению или другим образом станет выгодным для акционеров». Дело стало прецедентным.

46

Эндаумент — целевой фонд, предназначенный для использования в некоммерческих целях, как правило, для финансирования образовательных, медицинских, культурных организаций. Наполняется преимущественно за счет благотворительных пожертвований, а также может инвестировать средства с целью получения дохода. Эндаумент обязан направлять весь полученный доход в пользу организации, для поддержки которой он был создан.

47

В результате слияния Bank of New York и Mellon Financial появился крупнейший в мире банк-депозитарий с активами 16,6 триллиона долларов. До сделки активы на хранении в Bank of New York доставляли 12,2 триллиона. У Mellon депозитарный бизнес в три раза меньше, он внес в объединенную компанию прежде всего бизнес по управлению активами, в частности взаимными фондами Dreyfus.

48

Карл Айкан (1936) — американский финансист, корпоративный рейдер и инвестор, акционер-активист. Известен скупкой акций компаний, в которых акционеры и руководство конфликтуют. Используя эти противоречия, он инициирует смену руководства, вводит в состав директоров своих доверенных лиц или оказывает давление на топ-менеджеров, добиваясь проведения мер, которые, по его мнению, способствуют росту акций компании или ее продаже по высокой цене.

49

Чартерные (charter schools) — государственные школы, существующие на деньги налогоплательщиков, но в значительной степени не зависящие от местных органов образования. Фактически они передаются в управление какой-то общественной организации или группе учителей. Каждая чартерная школа разрабатывает собственную хартию (charter) — фактически «договор оказания услуг» на срок в три-пять лет, в котором изложены задачи школы, программы, цели, состав учащихся, применяемые методы и способы оценки успеваемости. Чартерные школы подотчетны школьному совету штата или местного округа и должны обеспечивать хорошую академическую успеваемость и соответствовать условиям хартии.

50

Как правило, государство привлекает частный сектор к управлению школами в депрессивных районах с низким качеством образования. Частная организация, управляющая государственной школой, получает фиксированную оплату за каждого учащегося или же за управление школой. По данным на 2004–2005 годы, в США существовало 535 государственных школ под управлением 59 частных организаций в 24 штатах. Самым крупным поставщиком частных услуг по управлению школами является компания Edison Schools.

51

Депеша Циммермана — секретная инструкция, отправленная 16 января 1917 года министром иностранных дел Германии Артуром Циммерманом германскому посланнику в Мексике, с директивой предложить мексиканскому правительству заключить с Германией военный союз против США и побудить Японию к вступлению в этот союз. Взамен Мексике должно было быть обещано возвращение захваченных у нее ранее Соединенными Штатами территорий. Была перехвачена и расшифрована английской разведкой и передана американскому послу в Лондоне, который немедленно информировал Вашингтон. Государственный департамент США опубликовал текст депеши 1 марта. Общественность была возмущена, и 6 апреля 1917 года Америка объявила войну Германии и ее союзникам.

52

Тонкинская резолюция — совместная резолюция палат конгресса, принятая 7 августа 1964 года по предложению президента Линдона Джонсона, санкционировала любые меры президента по расширению использования вооруженных сил США во Вьетнаме. Фактически дала право президенту начать военные действия без официального объявления войны. Поводом для принятия резолюции стал так называемый «тонкинский инцидент» — нападение торпедных катеров Демократической Республики Вьетнам на два американских эсминца в Тонкинском заливе. Позже выяснилось, что «тонкинский инцидент» был совместной разработкой Пентагона и ЦРУ.

53

Поводом для начала испано-американской войны 1898 года, которая стала первой крупной военной акцией США как мировой державы, послужил взрыв американского броненосца «Мэн», находившегося с визитом на принадлежавшем Испании острове Куба. Трагедия случилась 15 февраля 1898 года. Погибло 266 членов экипажа. Хотя причина взрыва так и не была установлена (испанская и американская комиссии, проводившие параллельные расследования, разошлись в выводах, и ни та ни другая не смогли назвать виновников), США обвинили испанцев в диверсии, разорвали дипломатические отношения, потребовали ухода испанцев с Кубы и 21 апреля объявили Испании войну.

54

Комиссии, занимающейся расследованием деятельности Enron, удалось найти документы, в которых разрабатывались стратегии по искусственному созданию дефицита электроэнергии в Калифорнии. По одному из сценариев, воплощенному в жизнь 5 декабря 2000 года, Enron в разгар кризиса покупала электроэнергию за 250 долларов за мегаватт в Калифорнии и продавала на северо-западе США уже за 1200 долларов. Кроме того, компания намеренно перегружала калифорнийские сети лишними заказами на электричество, а потом требовала от властей штата плату за их отмену.

55

401 (к) — сберегательный план, позволяющий работнику часть зарплаты до уплаты подоходного налога вносить в инвестиционный фонд под управлением работодателя; сумма и доля заработной платы, которая может вноситься в фонд, ограничивается; уплата налогов откладывается до выхода на пенсию или увольнения из данной компании, то есть до изъятия средств из фонда; при досрочном изъятии средств начисляются специальные штрафы; название дано по соответствующему разделу Налогового кодекса США.

56

Roth IRA — Roth Individual Retirement Account, индивидуальный пенсионный счет Рота (по имени разработчика, сенатора Уильяма Рота); имеет некоторые преимущества по сравнению с традиционными индивидуальными пенсионными счетами, хотя не обладает аналогичными налоговыми льготами: когда обладатель трудовых доходов делает вклад, он не вычитает его из своего налогооблагаемого дохода (то есть он делает взнос из своей зарплаты после выплаты подоходного налога), зато при снятии денег с вклада в старости ему не придется выплачивать подоходный налог; таким образом, весь доход, принесенный вкладом, налогом не облагается.

57

В особом мнении по делу Rosenfeld v. Black (1971) судья Френдли писал, что инвестиционный консультант не должен получать вознаграждение от своего преемника в качестве компенсации за организацию смены консультантов и что фидуциарные отношения обязывают к более высоким этическим стандартам, чем требуют отношения рыночные.

58

Майкл Дженсен — американский экономист, специалист в области экономики финансов, профессор бизнес-школы Гарвардского университета и управляющий директор по организационной стратегии в консалтинговой фирме Monitor Group.

59

Аластер Росс Губи умер 2 февраля 2008 года, после выхода книги.

60

Чарльз Китинг (род. 1923) — банкир, застройщик, финансист, спонсор избирательных компаний многих влиятельных политиков. Начиная с 1960-х боролся за общественную нравственность, был членом основанной при Линдоне Джонсоне Президентской комиссии по непристойности и порнографии. Возглавлял строительную компанию American Continental Corporation и ссудо-сберегательную компанию Lincoln Savings & Loan Association. Обе компании проводили высоко-рискованную политику, регуляторы неоднократно выявляли нарушения в Lincoln, но Китингу с помощью конгрессменов удавалось останавливать расследования. Lincoln, в частности, убедила 23 тысячи вкладчиков обменять застрахованные государством сберегательные счета на необеспеченные (и незастрахованные) высокодоходные облигации. После банкротства Lincoln и American Continental в 1989 году облигации обесценились. Регуляторам, которые получили контроль над Lincoln после банкротства, пришлось потратить 3,4 миллиарда долларов на покрытие ее убытков и долгов. Китинг провел в тюрьме пять лет и, выйдя на свободу, занялся финансовым консультированием.

61

Уильям Дженнингс Брайан (1860–1925) — американский политик и государственный деятель. Трижды баллотировался на пост президента США с популистской политической программой. Избирательные кампании были ориентированы на фермеров и мелкую и среднюю буржуазию. Госсекретарь в администрации Вудро Вильсона.

62

Олбани- административная столица штата Нью-Йорк.

63

В марте 2008 года Спитцер ушел в отставку с поста губернатора, когда обнаружилась его связь с проституткой.

64

В центре процесса по делу, которое Wall Street Journal назвала «самым громким судебным разбирательством по ценным бумагам на памяти целого поколения», оказался вопрос о так называемой ответственности третьих лиц за мошенничества корпораций по сговору, то есть могут ли по федеральному закону третьи лица — инвестиционные банки, юридические и аудиторские фирмы — привлекаться к ответственности за мошенничество, совершенное компаниями, с которыми они ведут дела. Верховный суд большинством голосов (5:3) решил, что инвесторы не могут подавать индивидуальные иски к третьим сторонам в делах о корпоративном мошенничестве, если их инвестиционные решения не зависели от действий этих сторон.

65

Буквально «друг суда», независимый эксперт в суде, представляющий суду информацию и доводы, которые могут помочь при принятии решения; его положение не связано с позицией ни одной из тяжущихся сторон по делу (лат.).

66

Генеральный солиситор США — должностное лицо Министерства юстиции; представляет интересы Соединенных Штатов при рассмотрении дел в Верховном суде США. По поручению министра юстиции представляет государство и в судах других инстанций вплоть до судов штатов.

67

Главное б ю д ж е т н о-к о н т р о л ь н о е у п р а в л е н и е (General Accounting Office, GAO) — вспомогательное агентство конгресса США, созданное в 1921 году для проверки деятельности правительственных ведомств; докладывает конгрессу об операционных результатах, финансовом состоянии и состоянии систем учета правительственных ведомств, действующих как в США, так и за рубежом.

68

«Соцобеспечение корпораций» (corporate welfare) — уничижительное название для политики щедрого предоставления правительством субсидий, кредитов, налоговых льгот и прочих преференций всем или избранным корпорациям.

69

«Отравленная пилюля» — методы борьбы с враждебным поглощением, с помощью которых компания пытается сделать сделку слишком дорогой для покупателя. Среди таких методов — выпуск новых привилегированных акций, погашаемых по высокой цене в случае поглощения компании, дорогостоящая система бонусов и т. д.

70

Густав «Гас» Леви (1910–1976) — трейдер, финансист, специалист по ценным бумагам, старший партнер в Goldman Sachs с 1969 по 1976 год. Именно Леви создал знаменитую философию Goldman Sachs — «будь жадным в перспективе», что означает: если вы получаете долгосрочные доходы, не стоит волноваться о временных потерях.

71

Эрнандо де Сото(1941) — перуанский либеральный экономист. Завоевал мировую известность как исследователь неформальной экономики — того сектора теневой экономики, который производит обычные товары и услуги, но уклоняется от официальной регистрации и уплаты налогов. Самая знаменитая его работа — опубликованная в 1989 году монография «Иной путь», которая произвела переворот в представлениях ученых о теневой экономике в современном хозяйстве. Главное открытие де Сото — принципиально новый подход к объяснению возникновения теневой экономики. Основной причиной разрастания городского неформального сектора он считает не отсталость, а бюрократию, препятствующую свободному развитию конкурентных отношений. До его работ считалось, что легальный сектор является носителем современной экономической культуры, в то время как неформальный — уродливый пережиток традиционной экономики. Де Сото доказал, что на самом деле легальная экономика развивающихся стран опутана бюрократическими узами, в то время как именно теневики устанавливают истинно демократический экономический порядок, организуя свое частное хозяйство на принципах свободной конкуренции.

72

В оригинале фраза Авраама Линкольна звучит так: «Сколько ног будет у собаки, если назвать хвост ногой? Четыре. Даже если назвать хвост ногой, он от этого ногой не станет».

73

Теория последнего дурака (The Last Sucker Theory) заключается в том, что цены растут до тех пор, пока находятся желающие платить за товар или финансовый инструмент запрашиваемую цену. Когда «последний дурак» купил товар, например акции, за самую высокую возможную цену, покупателей на рынке не остается, цена идет вниз и начинаются обвальные продажи, подогреваемые страхом продавцов, что покупателей не найдется даже по такой цене.

74

Администрация общих служб (General Services Administration, GSA) — независимое федеральное ведомство, создано в 1949 году. Осуществляет административно-хозяйственное руководство всей системой материального обеспечения органов исполнительной власти в центре и на местах.

75

Шекспир У. Юлий Цезарь. Пер. Мих. Зенкевича.

76

Первая поправка к Конституции США, ратифицированная 15 декабря 1791 года, гласит: «Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению религии, либо запрещающего свободное ее исповедание, либо ограничивающего свободу слова или печати или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб».

77

Алексис де Токвиль (1805–1859) — французский политический мыслитель и историк. В своей главной работе «Демократия в Америке» Токвиль рассматривал влияние предоставляемых обществом равных возможностей на граждан и государство.

78

Комитет Кэдбери (Cadbery Committee) — Комитет по финансовым аспектам корпоративного управления; работал в 1991–1992 годах под руководством сэра Эдриана Кэдбери; выпустил рекомендации (так называемый Cadbery Code) по улучшению распределения обязанностей в советах директоров, усилению прав исполнительных директоров, не являющихся менеджерами, контролю за вознаграждением топ-менеджеров, совершенствованию внутреннего и внешнего аудита.

Монкс Роберт