BzBook.ru

Корпократия

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ СИЛЬНЫЕ И БЛАГОРОДНЫЕ

Как заставить корпоративного зверя выйти из тени? Я убежден, что без крупных институциональных фондов задачу не решить. У них достаточно влияния, чтобы быть услышанными в мире, который ничто так не уважает, как силу.

Поскольку одним из главных обязательств пенсионных фондов является следование долгосрочной инвестиционной стратегии, для них устойчивость процесса увеличения благосостояния — приоритетный вопрос. Росс Губи и его Hermes — готовый пример, показывающий институциональным инвесторам, как объединение целей менеджеров и владельцев может принести прибыль, значительно превышающую среднерыночные показатели.

Норвежский государственный пенсионный фонд обладает многими чертами идеального акционера XXI века. Это крупный фонд, его инвестиционный горизонт — «вечность», им управляют профессионалы, а Норвегия — одна из самых политически и экономически стабильных стран в мире с сильными демократическими государственными институтами. Фонд, до 2006 года называвшийся Нефтяным, был создан для того, чтобы гарантировать будущим поколениям норвежцев уровень жизни, сопоставимый с тем, что сегодня обеспечивает добыча нефти в Северном море. Он представляет собой реализацию, вероятно, самой успешной и дальновидной программы использования нефтяных ресурсов в мире и считается частью национального наследия, ресурсом, который следует беречь и развивать.

Управляющие фондом решили, что наилучший способ инвестировать активы, превышающие 250 миллиардов долларов, — создать диверсифицированный портфель акций публичных компаний, — но не всех. Независимый совет по этике, созданный при фонде норвежским правительством, запретил среди прочего инвестиции в компании, производящие противопехотные мины, кассетные бомбы и любые виды ядерного оружия.

В результате фонду пришлось избавиться от акций по меньшей мере 17 компаний, включая американские Lockheed Martin и General Dynamics, британской BAE Systems. По словам Кнута Кьера, в высшей степени компетентного и образованного исполнительного директора фонда, существование черного списка не осталось незамеченным. В интервью газете Guardian Кьер рассказал, что несколько иностранных послов пытались вести с ним переговоры, представляя интересы корпораций, желавших либо выбраться из этого списка, либо в него не попасть.

Правила деловой этики распространяются и на корпоративное управление. От фонда требуется «активное исполнение его прав собственника». В 2005 году, например, фонд голосовал по 20 тысячам предложений акционеров более 3200 компаний, в акции которых вложены деньги фонда. Большинство предложений касались рутинных вопросов — одобрения кандидатур аудиторов, переизбрания директоров, но не все. Особое внимание Кьера привлекают выплаты непомерных вознаграждений.

«В принципе, нам нравится, когда размер вознаграждения топ-менеджера увязан с результатами деятельности компании, — сказал он в том же интервью, — но мы всегда голосуем против выплат огромных бонусов по результатам прошедшего периода. Размер вознаграждения менеджмента должен быть разумным, увязан с результатами деятельности компаний в будущем и основываться на показателях за долгосрочный период». Кьер также выступает против таких методов борьбы с враждебными поглощениями, как «отравленные пилюли»[69], призванные воспрепятствовать поглощениям, инициированным акционерами. Корпоративные монархи пропускают мимо ушей протесты индивидуальных акционеров, какими бы громкими они ни были, но даже им приходится по меньшей мере прислушаться, когда говорит второй по величине государственный пенсионный фонд в мире (больше только японская Ассоциация пенсионных фондов).

Норвежский фонд функционирует в уникальных условиях: в какие категории активов ему инвестировать и какая доля общего портфеля должна приходиться на каждую категорию, определяет стортинг (норвежский парламент) вместе с Министерством финансов. Однако эти бюрократические надстройки не мешают фонду добиваться впечатляющих результатов (доходность портфеля фонда примерно на 0,5 процента выше, чем по индексам, которые служат ему ориентиром) и вызывать восхищение во всем мире. Когда Партия зеленых Новой Зеландии подвергла жесткой критике управляющих новозеландским Суперфондом за то, что они инвестировали в производителей оружия и компании, нарушающие права работников, в качестве примера ответственного управления она привела именно эту норвежскую организацию.

При этом фонд не отказался от языка экономики. Это не фонд социальной справедливости под новой вывеской — скорее, его управляющие расширили понятие экономики, включив в него факторы, которые руководство почти всех крупнейших американских корпораций издавна считало внеэкономическими. Это большой шаг вперед, однако норвежский фонд и другие зарубежные инвестиционные фонды могут лишь указать Америке путь к серьезным изменениям в корпоративном управлении, но не могут заставить идти по нему.

Соединенные Штаты — одновременно колыбель и штаб-квартира корпораций с имперскими замашками, место, где родилась и расцвела корпоративная спесь, где эту спесь холят и лелеют и где придется вести войну с корпорациями, если мы хотим ее выиграть. Возглавить эту борьбу могли бы самые хорошо управляемые и богатые институциональные фонды, такие как Фонд Билла и Мелинды Гейтс и эндаумент Гарвардского университета. У них есть экономические и политические рычаги влияния. Они уже пользуются уважением общества. Их послужной список сам по себе — послание Большому бизнесу, написанное на том единственном языке, который Большой бизнес понимает: с 1990 года среднегодовой доход от инвестиций фонда Гарвардского университета составляет около 20 процентов. Учитывая, что размер фонда около 30 миллиардов долларов, речь идет о целом состоянии, рождающемся каждый год.

Когда норвежский фонд отказался от акций Lockheed Martin, его примеру последовали и другие инвесторы, что стало неприятной новостью для производителя оружия. Представьте, какая мощная волна прокатится по кабинетам топ-менеджеров и советам директоров, если компанию с плохим корпоративным управлением внесет в черный список фонд ведущего национального университета или фонд, носящий имя одного из богатейших и известнейших людей в мире. И представьте, какой будет эффект, если Фонд Гейтсов или эндаумент Гарвардского университета, а еще лучше они оба открыто осудят компенсационные пакеты Боба Нарделли, Джона Сноу или Генри Маккиннелла (список можно продолжать).

Практику начисления генеральным директорам колоссальных, неоправданных вознаграждений не изменит ни информационная прозрачность, ни создание независимых комитетов по вознаграждениям. Консультантов по-прежнему будут нанимать за заоблачные гонорары, и они по-прежнему будут искусно отбирать «компании с аналогичными показателями», чтобы доказать «нормальность» максимального вознаграждения для своих клиентов и максимального гонорара для себя. Нравится нам это или нет, но так делаются дела в корпоративном мире. Меня самого столько раз не выбирали членом комитетов по вознаграждениям, видимо, потому, что считали слишком независимым. Реформа системы вознаграждений будет возможна, только если самые крупные акционеры — для начала всего два или три — потребуют по-новому взглянуть на систему.

Представьте, как другие институциональные инвесторы присоединятся к такой акции и как это оживит акционерный активизм. Британский медицинский журнал Lancet был совершенно прав, когда в начале 2007 года писал в редакционной статье: «Хотя наивно было бы предполагать, что действия одного инвестора, пусть даже такого крупного, как Фонд Гейтсов, могут существенно изменить сложившуюся ситуацию, массовое движение инвесторов — будь это акционеры, пенсионные или крупные благотворительные фонды, сможет многое сделать для того, чтобы улучшить корпоративное управление и политику».

Никто, я думаю, не смог бы противостоять такой позиции. Эффект был бы впечатляющим. Он мог бы изменить корпоративную Америку. Не хватает только желания. «Благородные» должны стать «сильными», а этого еще не произошло. Почему? Почему в мире вульгарной алчности, в эпоху бесстыдно высоких заработков генеральных директоров умные люди, доказавшие свое умение анализировать, взявшие на себя обязательство работать на благо общества, не берутся за это трудное дело?

Мне кажется, что ответ может подсказать старый анекдот. Два экономиста идут по улице. Один замечает на тротуаре стодолларовую купюру и нагибается, чтобы ее поднять. Другой его одергивает: «Не будь смешным! Если бы это были настоящие 100 долларов, кто-нибудь их бы давно подобрал».

Шутка с бородой, но от этого она не потеряла смысл. В мире, что постулируют экономисты, в том мире, что они обрядили в бесконечные статистические показатели, кто-то уже нашел наиболее рациональный образ действия, уже подобрал деньги с земли и, если речь о крупных институциональных инвесторах, уже должен был начать оказывать давление на Большой бизнес, заставляя его исправиться. Если этого не происходит, следовательно, стодолларовая купюра ненастоящая, потому что в противном случае кто-нибудь ее уже прибрал бы к рукам. Значит, тот факт, что фонд Гарвардского университета, Фонд Гейтсов и другие американские институциональные мегаинвесторы до сих пор не оказывали серьезного давления на корпорации, чтобы заставить их улучшить корпоративное управление, говорит либо о том, что с управлением все нормально, либо о том, что такие действия не в интересах инвесторов.

Владельцы и управляющие этих огромных фондов, как правило, формулируют такие рассуждения менее приземленно. В Гарварде довели до совершенства модель инвестирования, которую можно было бы назвать «бункером из слоновой кости»: чтобы сосредоточиться на образовании и вместе с тем не обидеть никого из многочисленных активных и зачастую очень богатых спонсоров, фонд тщательно избегает конфликтов с компаниями, акции которых содержатся в его портфеле.

В серии открытых писем, публиковавшихся в период между 1979 и 1987 годами, тогдашний президент Гарвардского университета Дерек Бок говорил о многочисленных попытках убедить фонд поучаствовать в решении острых проблем современности — положить конец апартеиду в Южной Африке, улучшить межрасовые отношения в Америке, поддержать свободу слова и пр. — и сформулировал принципы, которыми с тех пор фонд руководствуется. В открытом письме гарвардской общественности, написанном в 1979 году и озаглавленном «Размышления о моральной ответственности университета перед обществом», он писал:

«Как я уже отметил, общество с уважением относится к автономии университетов, поскольку рассчитывает, что они посвятят себя всецело академическим задачам, для решения которых и были образованы… Это не означает, что университетам следует уклоняться от попыток влияния на окружающий мир. Это означает, что им следует оказывать это влияние, поощряя взвешенное выражение личных мнений и дискуссии, предлагаемые отдельными членами академического сообщества, а не предпринимая институциональные меры воздействия на других членов общества. Нарушая этот общественный договор, университеты подвергают себя опасности. Они не вправе рассчитывать, что останутся свободными от давления извне, если настаивают на использовании своих экономических рычагов для того, чтобы навязать собственные стандарты поведения другим организациям» (курсив мой. — Р.М.).

По сути, эту цитату можно свести к приведенной выше шутке: если бы избавление от акций было разумным средством улучшения общества, фонд давно бы его практиковал. Как и Гарвард, самый знаменитый гарвардский недоучка Билл Гейтс (бросил учебу через два года после поступления, чтобы заняться программированием) и его жена Мелинда просто хотят, чтобы им дали заниматься своим делом — в данном случае благотворительностью — и не переживать о практиках корпоративного управления в компаниях, что пополняют их горшочек с золотом. Генеральный директор Фонда Гейтсов Петти Стоунсайфер выразила это настроение в своем письме редактору Los Angeles Times от 14 января 2007 года, отвечая на статью, где критиковалась акционерская пассивность фонда: «Хотя акционеры-активисты ставят перед собой достойные цели, мы считаем, что гораздо более прямой способ помогать людям — предоставлять адресную помощь и вместе с другими жертвователями делать все, что в наших силах, для борьбы с болезнями и бедностью и для повышения качества образования».

Естественно предпочесть благотворительность делу перевоспитания корпораций (тем более что их так трудно перевоспитывать). Выше цели, чем борьба с болезнями и бедностью, быть не может. Как-то даже несправедливо поднимать такие вопросы, как инвестиционный активизм, когда дело касается Гарварда и Фонда Гейтсов, которые очень много делают для улучшения мира. Как говорится, нельзя винить Колумба за то, что он не Магеллан. Но, с другой стороны, даже у богатства Гейтсов есть предел. Без пополнения, то есть не получая хорошей прибыли от инвестиций, фонд обнаружит, что его благотворительные проекты оказались под угрозой и даже, может быть, не сможет выполнять свои обязательства. Деятельность и управляющих фондом Гарвардского университета, и Гейтсов зависит от эффективного и полноценного функционирования рынков. А рынки не смогут работать в полную силу, если независимые акционеры не будут обеспечивать корпорации капиталом и, в случае необходимости, принуждать их соблюдать этические принципы руководства.

Сегодня уже ясно, и тому немало доказательств, что, будучи предоставлены сами себе, в отсутствие эффективного регулирования, этических стандартов и институционального воздействия, которое заставило бы их пойти на реформы, большинство корпораций, включая крупнейшие из них, будут растаскивать собственные ресурсы ради обогащения горстки топ-менеджеров и игнорировать такие внешние эффекты своей деятельности, как загрязнение окружающей среды и глобальное изменение климата, не думая о том, что когда-нибудь это им выйдет боком. В конечном итоге они истощат акционерную стоимость и в свой срок пойдут ко дну, потянув за собой весь рынок.

Я выступаю не за социально ответственное инвестирование, или СОИ. СОИ — дело благородное, основывающееся на признании ответственности акционеров. Тем, кого мучают угрызения совести (и в наши дни оснований для этого хватает), взаимные фонды СОИ предлагают утешение от сознания того, что ваши взносы по пенсионному плану 401 (к) не помогают удерживать курс акций «плохих» корпораций. Дух СОИ чувствуется в черном списке норвежского Пенсионного фонда, в критике новозеландского Суперфонда и многих других инициативах. Но при всех его достоинствах у СОИ есть ряд серьезных ограничений.

Начнем с того, что СОИ не заменяет и не может заменить деятельность государственных органов. Даже наиболее продуманным решениям исполненных самыми благими намерениями людей, будь то руководители компаний, университетские профессора или философы, не хватает легитимности, чтобы добиться необходимых изменений.

Далее, вопрос об эффективности социально ответственного инвестирования не дает однозначного ответа. Нельсон Мандела, конечно, приветствовал фонды, отказавшиеся инвестировать в компании, которые вели бизнес в Южной Африке в мрачные годы апартеида, но этот нобелевский лауреат приветствовал и те компании, что продолжали там функционировать, стараясь улучшить условия работы черных южноафриканцев. И самая большая разница между теми, кто бросился выводить средства из связанных с ЮАР корпораций, и теми, кто этого не сделал, заключается в том, что первые понесли огромные убытки, которые в конечном счете легли на акционеров. Роланд Маколд, весьма уважаемый управляющий инвестициями Пенсионного фонда штата Нью-Джерси, а впоследствии казначей Нью-Джерси, определил убытки своего фонда в полмиллиарда долларов.

Для меня, однако, самая серьезная проблема с СОИ — его пассивность. Социально ответственное инвестирование — скорее воздержание от действия, чем действие, отказ от участия, а не усилия по изменению корпоративной культуры изнутри. Как всегда, практически невозможно сказать, каковы последствия несделанного, но, когда дело доходит до борьбы с некомпетентными менеджерами и небрежным, чтобы не сказать хуже, корпоративным управлением, результаты предпринятых действий у всех на виду.

Вспомним Enron и британскую Marconi, где невмешательство акционеров позволило топ-менеджерам пуститься во все тяжкие, так что в результате инвесторы потеряли почти все, что вложили. А теперь сравним с тем, как Уоррен Баффетт лично взял под контроль Salomon Brothers в тот момент, когда почтенная инвестиционная компания в результате незаконных операций с государственными ценными бумагами стояла на пороге позора и разорения. Баффетт встал у руля потрепанной компании, выгреб всю грязь, спас Salomon Brothers от банкротства, выговорил у правительства для нее амнистию и в конечном счете принес значительную прибыль всем акционерам, включая себя. Ральф Уитворт из Relational Investors сделал то же самое для Waste Management Inc. Несмотря на жесткое сопротивление руководства компании, которая занималась утилизацией отходов и в результате масштабных махинаций с финансовой отчетностью сама практически превратилась в мусор, Уитворт сумел занять место председателя совета директоров, добился оздоровления компании и пожал плоды — и для себя, и для акционеров Waste Management.

Хотя Уитворт и Баффетт, бесспорно, гении (Баффетт по праву носит прозвище «пророка из Омахи»), инвестиционный активизм того сорта, который я пропагандирую, не ищет «гениального решения» проблемы плохо управляемого предприятия. Наша цель — помешать вопиюще неэффективному менеджменту разрушить акционерную стоимость компании. Этого не получится, если быть пассивным наблюдателем. Чтобы выиграть, в эту игру надо играть.

Легче сосчитать, сколько ангелов поместится на булавочной головке, чем разобраться в комбинациях и метаморфозах «собственных интересов», когда это понятие применяется к чему-то вроде Фонда Гейтсов или фонда Гарвардского университета. Кому конкретно принадлежит право на плоды деятельности эндаумента? Не дарителям, поскольку они не являются инвесторами в корпоративном смысле — они делают пожертвования, не ставя никаких условий (по крайней мере, так в теории). Все же тем, кто вносит пожертвования в фонд, предоставляется некоторое право высказывать пожелания насчет того, куда направлять доходы, полученные с их даров. Следует их направить сегодняшним студентам? Сегодняшним преподавателям и профессорам? Или завтрашним студентам? Или завтрашним профессорам? Как насчет Гейтсов? Их «собственный интерес» направлен на сегодняшний день или на будущее? Сколько они должны направить на борьбу с болезнями-убийцами в самых глухих уголках света, если это уменьшает ресурсы для борьбы с теми же болезнями в будущем, когда станут доступными новые технологии и препараты?

При всей туманности сферы собственных интересов единственный интерес, объединяющий все фонды, — это наличие здоровой акционерной культуры, того, что Гас Леви[70] так прекрасно определил в 1960-х как «долгосрочную жадность» или «жадность в перспективе». Чтобы удовлетворить такую «жадность», вовсе не нужно рассыпаться в реверансах перед Уолл-стрит и финансовым сектором, когда рынки на подъеме, — ведь вы же не обеспечите себе хорошего самочувствия в будущем, расхваливая вашего доктора, когда здоровы. Чтобы иметь здоровую акционерную культуру, необходимо всячески способствовать созданию условий, обеспечивающих рост в долгосрочной перспективе.

Благодаря исторически сложившейся в Соединенных Штатах здоровой акционерной культуре скорректированная с учетом инфляции годовая доходность вложений в акции составила за прошедшее столетие приблизительно 6 процентов. Для сравнения: доходность облигаций, с поправкой на инфляцию, — около 2 процентов. Разница впечатляет: с учетом сложного процента миллион долларов, инвестированный в акции, через 25 лет превратится в 4,3 миллиона, в то время как облигации принесут только 1,6 миллиона. Эта же разница, умноженная на десятки тысяч, может четко определить, является ли общество бедным или богатым. Здоровая акционерная культура не просто порождает миллиардеров, хотя, безусловно, она это делает. Она не только помогает наполнить сундуки эндаументов и благотворительных фондов и позволяет их управляющим планировать радужное будущее, хотя и это, безусловно, ее заслуга. Здоровая акционерная культура обогащает все общество.

Как создать и поддерживать такую культуру? В числе многих факторов, необходимых для нормального функционирования фондовых рынков, — четко сформулированная правовая система, основывающаяся на уважении к частной собственности (фактор, отсутствующий, как указывает Эрнандо де Сото[71], в неформальных экономиках третьего мира). Хотя Соединенные Штаты — страна с относительно эффективной системой частной собственности, собственность — это улица с двусторонним движением, и это особенно верно, когда речь идет о корпоративной собственности. Здоровье акционерной культуры зависит от активности акционеров. Если владельцы уклоняются от выполнения своих обязанностей, их права атрофируются, пока они не обнаружат себя бесправными, словно бедняки в картонных лачугах Сан-Паулу. Особенно верно это для крупных, уважаемых организаций. Сегодня капитализм акционеров в Соединенных Штатах оказался опошлен, поскольку самые грамотные институциональные инвесторы — университеты и благотворительные фонды — отказываются быть акционерами-активистами.

Акционерная культура также способствует взгляду на риск и неудачу как на положительные факторы. Америка в большей степени, чем Европа, обеспечивает среду для смелых экспериментов, часть из которых с неизбежностью заканчивается провалом. Рискнув и преуспев, фонд Гарвардского университета, Билл Гейтс и многие другие фантастически разбогатели. Огромный совокупный капитал, которым располагают благотворительные фонды и эндаумен-ты, — львиная доля капитала США и всего мира — обеспечивает финансирование новых «смелых экспериментов», которые, в свою очередь, обогащают тех, кто их финансирует. Но функционирование системы зависит от веры в то, что на рынках капитала идет честная игра, информацию не скрывают от инвесторов, генеральные директора не растаскивают капитал компании, совет директоров выполняет свои фидуциарные обязанности, а регуляторы едят из рук у тех, кого должны регулировать. Если доверие исчезнет — а сегодня оно под угрозой — и рынки не смогут обеспечить привлекательную стоимость компаний, доходность на рынке акций упадет до уровня доходности на рынке облигаций или даже ниже, и культура, которая на протяжении столетия обеспечивала беспрецедентный рост, разрушится.

Это первый аргумент за включение в процесс корпоративного управления институциональных инвесторов масштаба и значимости фонда Гарвардского университета и Фонда Гейтсов. Если они этого не сделают, то в конечном счете заплатят, вместе со всеми нами. Второй аргумент проще: а кому же еще этим заниматься?

Массовый приток новых акционеров на фондовый рынок за прошедшее столетие значительно размыл структуру собственности. На руках у акционеров ExxonMobil, как я уже писал, 5,73 миллиарда акций. Таким образом, если у человека, скажем, миллион акций на сумму около 75 миллионов долларов, его доля собственности составляет 0,017 процента. Доля столь незначительная, что и не разглядишь. Даже большие фонды, как норвежский Пенсионный фонд, как правило, владеют не более чем 0,5 процента от капитализации компании. Такая «атомизация» собственности еще больше увеличилась, когда сертификаты на акции стали регистрировать на имя номинальных держателей, чтобы облегчить их передачу на хранение кастодианам. В довершение всего большинство корпораций превратили любое мало-мальское участие акционеров в управлении в долгий и затратный процесс.

Все так и предсказывал Абрам Чейес, профессор Гарвардской школы права, который полвека назад преподавал мне корпоративное право. В предисловии к «Корпорациям», академическому труду Джона Дэвиса, другого великого теоретика и историка корпораций, Чейес писал: «Собственность, разбитая на акции, стала размытой собственностью. Она больше не соотнесена с эффективным контролем над операциями компании. Акции стали объектом инвестиций, правами на прибыль, сами превратились в объект владения, купли и продажи. Они все в меньшей степени обозначают традиционное отношение владельца к производственным активам. Процесс принятия бизнес-решений стал прерогативой небольшого управляющего совета, члены которого не являются сами крупными акционерами компании и не подвергаются сколь-либо значительному внешнему контролю или регулированию».

Семьдесят лет назад столь же пророческие слова написали Адольф Берл и Гардинер Минс в книге «Современная корпорация и частная собственность» (The Modern Corporation and Private Property): «С предоставлением управляющей группе полной свободы действий сопряжена опасность возникновения корпоративной олигархии, что может привести к эпохе корпоративного разграбления». Так все и вышло — сегодня мы во власти корпораций, нацеленных на разграбление и не сдерживаемых фактическими владельцами.

Вопрос: кто наведет порядок? Не регуляторы. Они уже продемонстрировали свое нежелание связываться с корпорациями. Не конгресс, поскольку признание корпораций особыми самостоятельными субъектами права («юридическими лицами») позволяет им использовать капитал для влияния на политический процесс. Не исполнительная власть, поскольку избирательные кампании чрезвычайно затратны, а главы корпораций и их союзники щедро поддерживают всех кандидатов — на всякий случай. Не разобщенные индивидуальные владельцы, за исключением редких случаев, когда инвестор-активист с ресурсами Карла Айкена может заставить компанию пойти на реформы или семейный фонд может мобилизовать все ресурсы и как следует встряхнуть неблагополучную корпорацию, как это сделал Фонд Чандлерсов с медиагигантом Tribune Company.

Другая группа, имеющая власть менять корпоративную культуру изнутри, советы директоров, неоднократно демонстрировала нежелание конфликтовать с менеджментом. Как отметил бывший председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, «в наши времена очень немногие директора воспринимают свои интересы как отдельные от интересов генерального директора, который их фактически назначил и всегда может вычеркнуть из предлагаемого акционерам списка кандидатов в совет директоров на будущем голосовании». Можно распрощаться с тем почти религиозным уважением, каким идея независимости директоров пользуется в таких местах, как NYSE. Директора практически всех американских корпораций упорно держатся за свои места, и потому ждать от них независимости не имеет смысла. Если перефразировать известную цитату Линкольна, «вы можете сказать людям, что у собак пять ног, возможно, даже убедить их в этом, но это не отменит факта, что у собак четыре ноги»[72].

Так что Гринспен махнул рукой и оставил корпорации на милость генеральных директоров, которым в итоге присудили победу «за неявкой соперника». Что же до акционеров, то, по логике бородатого анекдота, если бы акционеры могли управлять компанией, они бы уже осуществляли свои права на это. Достаточно спорное допущение само по себе, оно вдобавок игнорирует законы, запрещающие институциональным инвесторам игнорировать свои фидуциарные обязательства. Федеральное законодательство о пенсиях (закон «О пенсионном обеспечении наемных работников» 1974 года), взаимных фондах (закон «Об инвестиционных компаниях» 1940 года) и банковской деятельности недвусмысленно указывает, что фидуциар, в одностороннем порядке снимающий с себя обязанности по защите стоимости имущества, управляемого по доверенности, нарушает и закон, и традицию. Фактически, доверительные собственники пенсионных планов обязаны участвовать в делах компаний, акции которых они держат в портфелях, в той степени, в какой это необходимо для сохранения стоимости.

Тот факт, что эти законы исполняются кое-как, не отрицает их основополагающего значения для деятельности крупных институциональных инвесторов. И тут мы подходим к третьей причине, по которой таким инвесторам нужно участвовать в корпоративном управлении: ни у кого нет больше обязательств делать это.

«Не бывает невиновных акционеров, — заявил судья Верховного суда Луис Брандейс, выступая в 1911 году перед банковским комитетом сената. — Человек, который использует шанс получить прибыль от участия в предприятии… не может не принимать на себя никакой ответственности». Для меня эти слова сегодня значат больше, чем для современников Брандейса.

В историю 1990-е и начало 2000-х годов войдут как время, когда главы публичных корпораций Америки положили себе в карман триллион долларов, принадлежавших акционерам, или 10 процентов от рыночной стоимости всех акций, торговавшихся на биржах. Должно быть, это самое большое когда-либо зафиксированное перемещение богатства в мирное время и совершить его позволили махинации, сопоставимые с воровством, и снисходительность регулятивных органов, сопоставимая с преступной халатностью. Тяжело и позорно признавать: мы видели, как это перемещение готовится, наблюдали, как оно происходит, подсчитывали наши прибыли и ничего не предпринимали, пока не стало слишком поздно. Если этот урок ничему нас не научит, позорней будет вдвойне.

История человечества свидетельствует, что жизнеспособные общества характеризуются информированным и активным участием граждан в управлении. Идеологема демократии покоится на легитимизации государственной власти посредством согласия общества. Корпорации устроены проще, чем государства: обязательства участников друг перед другом определяются особыми правилами. Владельцы являются конечными получателями активов корпорации после исполнения всех договорных обязательств. Таким образом, у них есть стимул обеспечивать наличие адекватной собственности, компенсирующей их инвестиции и риски. Однако лишь некоторые из миллионов акционеров большой корпорации находятся в положении, которое позволяет им участвовать в управлении с целью увеличения акционерной стоимости компании. Потому на этих немногих и выпадает обязанность исправлять злоупотребления нынешних имперских корпораций и тем самым обеспечивать здоровую акционерную культуру.

Фонд Гарвардского университета (я выбрал его в качестве примера крупного институционального инвестора, поскольку с его работой я знаком лучше всего и десятилетиями пытался вести диалог с его руководством) — весьма солидный владелец акций крупных компаний. Его президент и правление создали первую и, вероятно, самую успешную целевую инвестиционную компанию, Harvard Management Company, чтобы максимизировать долговременную стоимость своих активов. Harvard Management — конкурентоспособный игрок на поле управления активами и платит своим профессионалам-сотрудникам зарплаты мирового уровня. Через свою управляющую компанию Гарвард стал совладельцем огромного числа предприятий, чье коллективное функционирование заметно влияет на жизнь планеты. Какова, в таком случае, степень ответственности Гарварда как владельца? Что фонд делает сейчас? Обеспечивает ли оптимальную стоимость? Что следует предпринять в перспективе? Не лучше ли было часть денег, выплаченных Harvard Management Company за то, что она показывает всем пример грамотного инвестирования, использовать для оплаты команды специалистов, сосредоточившихся на вопросах корпоративного управления и других методах акционерного активизма, которые одновременно защищают и увеличивают собственные средства фонда?

Эти вопросы носят для эндаумента далеко не академический характер. Корпорации и другие институты не функционируют обособленно. Их взаимосвязи с обществом нельзя четко определить ни практически, ни теоретически. Фонд Гарвардского университета имеет огромный практический опыт по увеличению стоимости своих активов. Найдутся ли убедительные возражения против того, чтобы фонд взял на себя ответственность за какие-то последствия своих инвестиций? Если университет не принимает ответственности за то, что в конце концов делает его богатым, если не понимает, что без заботы об акционерной культуре нельзя «быть жадным в перспективе», — значит, университет, его фонд и его управляющие оставляют нерешенные проблемы гнить, пока это гниение не отравит все общество. Эндаумент Гарвардского университета, Фонд Гейтсов и другие фонды должны понять, что живут не в башне из слоновой кости, а в реальном мире, которому дорого обходится деятельность корпораций, в мире, где ответственность — не вопрос выбора, а необходимость. Если лучшие из лучших не займут решительную позицию, то кто же? И если они этого не сделают, заслуживают ли они права называться лучшими из лучших?

С владением материальным имуществом все более-менее понятно. Права и ответственность за пользование им уравновешены: когда ваша лошадь пала, вам приходится избавляться от останков. Когда имущество дематериализовано в акциях — или, в новые времена, байтах компьютерной информации, обозначающих владение акциями, понятие собственности становится расплывчатым. Еще более расплывчатой становится ответственность, когда она влечет за собой риск и расходы, которые могут не компенсироваться ростом стоимости. Помножьте это на последствия владения акциями компаний, чей успех зависит от готовности рисковать компаниями, сама природа которых требует минимизации риска (пенсионными фондами, например), и вы легко представите себе конфликт интересов, от которого голова идет кругом. Тот факт, что ни исполнительная, ни судебная власть не контролируют соблюдение фидуциарных обязательств, делает ситуацию еще более мутной. То, что некоторые известные судьи склонны согласиться с точкой зрения Дугласа Гинсбурга — «законы следует соблюдать, когда это экономически выгодно», вызывает сомнения в том, что суды вообще намереваются требовать соблюдения существующего законодательства о доверительной собственности.

Учитывая все вышесказанное и не только, бывший декан юридического факультета Стэнфордского университета Бейлис Мэннинг как-то придумал модель новой корпорации без владельцев, где конфликт интересов между менеджментом и рудиментарными собственниками разрешался бы в некоем туманно определенном арбитражном процессе.

Экономисты, менее склонные к полетам фантазии, давно настаивали, что возможность враждебного поглощения — необходимый механизм обеспечения эффективного управления компанией в интересах собственников и общества. Жесткая реальность, однако, такова, что оздоровляющий результат враждебных поглощений в лучшем случае минимален. Корпоративное управление дискредитировано, присвоение денег зашло слишком далеко, и вопрос не в том, саморегулируется ли нынешнее болото или сможет ли работать сказочная бесхозная корпорация. Вопрос в том, согласится ли общество с тем, что передача денег в доверительное управление не требует законодательного обеспечения фидуциарных обязанностей.

Интересы корпораций и общественное благо не удастся увязать в свободном обществе, пока не будет разработана система ответственности, в которой честным, полным и эффективным образом распределяются затраты и выгоды. Законы должны основываться на полной и точной информации, махинации с финансовой отчетностью должны стать невозможными, надзор — открытым и беспрепятственным. Ассоциации владельцев скаковых лошадей с трудом ладят друг с другом, но, когда доходит до скачек, единодушно соглашаются с необходимостью допинг-контроля. Было бы не просто печально, но губительно для демократического общества, если бы «сильные и благородные» в организациях с мировым именем не сумели сделать то же для корпораций, в которые вкладывают деньги.

Вот перекресток, на котором мы сейчас очутились. Гарвард, Фонд Гейтсов и другие фонды стоят перед выбором: либо исполнять свои обязательства, либо предпочесть бездействовать и тем поставить под угрозу существование величайшего производителя богатства в истории — бизнес-корпорацию. Они могут либо навести порядок на пастбище, где сами нагуляли столько чудесного жира, либо продолжать его эксплуатировать, пока там хоть что-то растет.

Фонд Гарвардского университета, Фонд Гейтсов и другие могут принять точку зрения современной корпократии и согласиться с тем, что фидуциарные отношения — пустой звук; что статус «юридического лица» корпораций позволяет им не считаться с регуляторами и законодателями; что практически во всех финансовых конгломератах, использующих схемы доверительного управления собственностью, фидуциар больше ценит свои отношения с компанией, чьи ценные бумаги держит, чем с бенефициарами, чьи интересы он должен защищать по закону. Или же, не становясь прямо на сторону корпократии, они могут продолжать игнорировать проблему. Так или иначе, в проигрыше окажутся простые акционеры, на чью долю останутся крошки после того, как акционерную стоимость растащат на выплаты, вознаграждения, бонусы, опционы и прочие хитроумные механизмы, с помощью которых американские богачи становятся еще богаче.

Это решающий выбор. Сильные и благородные, поборники образованности и добросовестности, филантропы могут и в своей инвестиционной политике быть такими же просвещенными лидерами, какими они являются в других сферах своей деятельности, либо могут по-прежнему закрывать глаза на гниль в сердце системы, что их поддерживает. Лучше, чем великий еврейский философ Маймонид, не скажешь: «Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?»