BzBook.ru

Корпократия

ГЛАВА ВОСЬМАЯ СНОВА ПУЗЫРЬ

И все же есть готовая, работающая модель добросовестного корпоративного управления. Я говорю об инвестиционной компании, которая управляет средствами нескольких фондов, включая пенсионный фонд с активами более 80 миллиардов долларов. В ней есть подразделение, в котором работает около 40 человек, можно сказать, небольшая армия, чья единственная задача — при оценке инвестиционной привлекательности компаний анализировать качество корпоративного управления. Среди объектов анализа — долгосрочная стратегия компании. Учитывает ли руководство вопросы экологии, здравоохранения, какие отношения выстраивает с обществом?

Такой подход к инвестициям смахивает на донкихотство. Не без того. Но идеализм этих донкихотов — просвещенный. Они понимают, что, если сегодня замалчивать проблемы загрязнения окружающей среды, использования энергоресурсов, завтра эти проблемы могут вылиться в пятно на репутации и серьезнейшие убытки. Больше того, эта форма донкихотства приносит результаты: инвесткомпания, о которой я говорю, год за годом демонстрирует доходность выше соответствующих индексов.

Еще одно разительное отличие этой компании от большинства конкурентов: не только вся годовая прибыль поступает на пенсионные счета, но и рост стоимости самой управляющей компании (в том случае, если она будет продана или актуарии оценят ее рыночную стоимость как непубличной компании) считается активом пенсионного фонда, что служит дополнительной гарантией для бенефициаров.

Эта компания зарабатывает большие деньги, ее доходам от инвестиций завидуют другие участники рынка, и при этом у нее есть сердце. И принципы, которые ставят рост благосостояния вкладчиков выше роста благосостояния управляющих.

Я говорю о компании Hermes Investment Management. Hermes, в свою очередь, принадлежит пенсионному фонду British Telephone Pension System, который контролируют представители как профсоюза, так и менеджмента British Telephone. (Когда двадцать лет назад British Telephone была приватизирована, Hermes вместе с ней перешла к частным владельцам.)

Что делает Hermes такой особенной? В определенной степени — культура страны. Британцам так же не чужда любовь к деньгам, как любому другому народу, но, в общем, там считается моветоном, если генеральный директор прет к деньгам как танк. «Эти янки… что с них взять», — любят ввернуть британцы в светской беседе и, хотя они могут завидовать банковским счетам Ли Реймонда или Боба Нарделли, открыто подражать им не хотят.

Опять же британские законы защищают права акционеров так, как в Соединенных Штатах никому и не снилось. По британскому закону «О компаниях» (последние поправки в него были внесены в 2006 году) зарегистрированные в стране публичные компании обязаны созывать внеочередное собрание, если этого потребуют 10 процентов акционеров, а акционеры могут в любое время сместить директора простым большинством голосов. Аналогичные законы действуют практически во всех развитых странах — еще одно печальное отличие США от остального мира, когда речь идет о корпоративном управлении.

Выступая 8 марта 2007 года перед комитетом по финансовым услугам палаты представителей, президент «Круглого стола бизнеса» Джон Кастеллани объявил британскую практику корпоративного контроля абсолютно неприемлемой для Соединенных Штатов, ссылаясь на примат законодательства штата над федеральным законодательством, больший процент «независимых» директоров в американских советах директоров и требование NYSE о наличии в зарегистрированных на бирже компаниях «механизма, посредством которого акционеры могут поддерживать связь с директорами и извещать их о своем мнении относительно размера вознаграждения руководства компании». (Если бы эти слова произнес Пиноккио, у него бы вырос нос.)

Но более всего своей уникальностью Hermes обязана возглавлявшему ее много лет Аластеру Россу Губи[59]. Сухощавый, элегантный джентльмен, прекрасный музыкант, Губи выглядит типичным продуктом английского частного образования. И действительно, его резюме подчеркивает принадлежность к истеблишменту: выпускник Тринити-Колледжа в Кембридже, специальный советник двух министров финансов в правительстве консерваторов — Найджела Лоусона и Нормана Ламонта, талантливый публицист и писатель, аналитик и инвестор высшего класса. При этом Губи — нонконформист по убеждениям. В одиночку (никто из финансовых учреждений лондонского Сити его не поддержал) он сумел создать модель акционерного активизма, которую сейчас перенимают во всем мире.

Губи в одиночку провел кампанию за изменение стандартных условий договора о найме топ-менеджеров. До того генеральный директор, покинув свой пост, мог получать выходное пособие в размере трех годовых окладов. Упорством и терпением Росс Губи переломил эту практику, добившись уменьшения пособия до одного годового оклада. Представить себе такое в сегодняшней Америке просто невозможно.

На посту генерального директора Hermes Росс Губи с тем же дьявольским упорством добивался улучшения корпоративного управления. Поскольку крупные институциональные инвесторы, к которым относится Hermes, обязательно инвестируют большую часть активов в ценные бумаги, свободно обращающиеся на рынке, значит, рассуждал он, инвесторы кровно заинтересованы в том, чтобы рынок ценных бумаг в долгосрочной перспективе функционировал на принципах добросовестности и порядочности. Поэтому Губи обязал Hermes нанимать не просто специалистов по инвестиционным стратегиям, но и профессионалов, способных анализировать корпоративное управление в компаниях и отбирать те, где усиление надзора со стороны владельцев могло улучшить финансовые показатели. Чтобы оплачивать эти дополнительные и мало кем востребованные услуги, Губи обратился к другим крупным институциональным инвесторам с предложением: «Вкладывайте деньги в мой фонд, и он принесет вам хорошую прибыль». Инвесторы деньги вложили и обещанную прибыль получили, а поскольку результаты Hermes постоянно превышают доходы конкурентов, комиссионные за управление и участие в прибыли сделали инвестиционный активизм прибыльным для компании делом.

В конце 2006 года Лондонская бизнес-школа в сотрудничестве с тремя колледжами завершила подробный анализ деятельности находящегося под управлением Hermes фонда Lens Focus за первые пять лет его существования. Вывод: основанный на принципах инвестиционного активизма фонд работает так хорошо, что его доходность на 5 процентов превысила рост соответствующего британского фондового индекса FTSE.

Губи по праву мог гордиться своей ролью в возникновении активизма акционеров в Великобритании. Тем страннее выглядел со стороны яростный его спор с одним из американских активистов, Уильямом Лераком. Управляющие с двух берегов Атлантики сцепились на организованной образцово-показательным фондом Губи V ежегодной конференции.

Причиной раздора стала тема судов и корпоративного управления. В своем выступлении Лерак призвал британских институциональных инвесторов использовать судебные разбирательства как часть инвестиционной политики. Суды, настаивал он, являются самым действенным способом заставить руководство компаний соблюдать права акционеров. Губи вскочил со своего места и, к удивлению трех сотен присутствовавших, заспорил с Лераком, не выбирая выражений.

В каком-то смысле Росс Губи всего лишь выражал характерное для европейцев презрение к типично американской практике коллективных исков с их огромными гонорарами адвокатам в случае выигрыша. В последние годы, по мере того как пострадавшие американские акционеры стали подавать в суды США иски к зарубежным корпорациям, это презрение переросло в страх. Когда я пишу эти строки, в Нью-Йорке ждет рассмотрения иск акционеров к обанкротившемуся молочному гиганту — итальянской компании Parmalat, а на Аляске — к British Petroleum, по поводу девятизначной суммы выплат ушедшему в отставку гендиректору Джону Брауну. (В случае с Parmalat Россу Губи пришлось преодолеть свою неприязнь к тяжбам, когда Hermes стал главным истцом, но заставить себя пригласить Лерака консультантом фонд так и не смог.) В 2005 году голландская торговая сеть Ahold согласилась выплатить 1,1 миллиарда долларов по коллективному иску акционеров, чтобы урегулировать дело вне суда. Одна за другой европейские страны прописывают в законодательстве условия возбуждения коллективных исков — правда, без применения так называемых карательных (превышающих размер реального ущерба) штрафных санкций и с ограничением гонораров адвокатов. Парадоксально, но факт: немецкие законодатели приняли закон о коллективных исках по ходатайству Deutsche Telekom, к которой акционеры, возмущенные падением цены на акции, подали около 2500 отдельных исков.

И все же я подозреваю, что резкая реакция Губи была вызвана и личными причинами. Делом его жизни было доказать, что, по крайней мере в Европе, корпоративное управление можно улучшить менее жесткими мерами, чем иски акционеров. По его мнению, Лерак стоял за применение топора там, где от скальпеля было бы больше пользы. Губи оказался не одинок в своем неприятии воздействия на недобросовестное руководство через суд. Его бурный спор с Лераком, казалось, уже достиг пика, когда в дискуссию вмешался Ральф Уитворт, сосед Лерака по Сан-Диего и, пожалуй, пионер акционерного активизма в Америке. Уитворт встал на сторону Губи, заявив собравшимся, что судебные процессы на руку только адвокатам, а фактические убытки акционеров покрываются в ничтожно малой степени.

Ни один из участников не привык уступать, и спор, не затихавший до тех пор, пока модератор не объявил перерыв, был зрелищем не для слабонервных. Однако эта жаркая дискуссия между троими мужчинами, у которых было столько общего, которых объединяло общее дело — сколько раз они встречались за круглыми столами, сколько раз выступали с одних трибун! — стала впечатляющей иллюстрацией состояния корпоративного управления в Соединенных Штатах и той пропасти, что отделяла американскую модель власти акционеров от мировых стандартов.

Лераку не обязательно было прилетать в Лондон, чтобы ввязаться в драку: он и на родине был широко известен. Его страсть к поиску решений в судах снискала ему ненависть и страх в советах директоров по всей Америке. За двадцать лет сотрудничества с адвокатом Мелвином Вейссом из юридической фирмы Milberg Weiss, в которой Лерак стал партнером, он вырос в фигуру национального масштаба. С начала 1980-х эти двое фактически создали индустрию коллективных исков акционеров. На счету у Лерака и Вейсса, получивших прозвище «господа Коллективный иск», были тяжбы с Enron, Dynegy, Qwest, WorldCom и AOL/Time Warner, плюс иски к Майклу Милке-ну и печально известному Чарльзу Китингу[60].

После десятков побед в зале суда Лераку явилось откровение: денежные штрафы сами по себе не изменят существующую практику корпоративного управления в Америке и не обеспечат владельцев эффективными средствами защиты себя и своих компаний от злоупотреблений менеджмента. И Лерак начал так составлять исковые заявления и вести дела, что компаниям приходилось не только платить участникам процесса — юристам, акционерам, страховым компаниям, — но и менять систему корпоративного управления. Лерак превратил американские суды в уважаемый, заметный и более эффективный ресурс для акционеров, чем конгресс, Комиссия по ценным бумагам и биржам, Нью-Йоркская фондовая биржа или законы штатов. В числе реформ, на которые Лерак заставил пойти корпорации, было прямое номинирование кандидатов в совет директоров акционерами — простой шаг, который, как уже можно видеть, пошел на пользу всем.

Не менее заметной фигурой был и Ральф Уитворт. Получивший такое же юридическое образование и вызывавший у генеральных директоров такую же ненависть, как Лерак, Уитворт также мог гордиться победами над корпократами. На этом их сходство заканчивалось. Родившийся и выросший на западе США, Уитворт получил профессиональную закалку под опекой самого, возможно, легендарного из всех корпоративных рейдеров, «инвестора-стервятника» Томаса Буна Пиккенса. Начинавший как нефтеразведчик-одиночка, Пиккенс стал инвестором и сумел изменить ландшафт американского нефтяного бизнеса. Его рейды на Gulf Oil, Phillips и Unocal дали основание журналу Time изобразить его на обложке номера от 4 марта 1985 года за покерным столом, с картами, на рубашках которых были нарисованы нефтяные вышки, и с горкой голубых фишек. В том же году Пиккенс решил пойти по стопам Уильяма Дженнингса Брайана[61] и баллотироваться в президенты США. Он начал избирательную кампанию с того, что организовал Ассоциацию объединенных акционеров.

Все это время Уитворт оставался верным и компетентным доверенным лицом Пиккенса. Пиккенс воевал с SEC, протестовал против законов штатов, прогибавшихся под требованиями корпораций, — и каждый раз сочетание его денег, смекалки Уитворта и усилий десятков тысяч членов Ассоциации объединенных акционеров создавали возможность для построения настоящего «общества собственников». На счету Уитворта было составление петиции, которая в 1992 году привела к принципиальной ревизии правил SEC, регламентировавших форму, порядок информирования акционеров и раскрытие информации о размерах вознаграждения руководства компании. Он же добился внесения в регламент голосования изменений, позволивших акционерам-диссидентам не предлагать целый список номинантов, когда они хотели заявить отвод только одному или двум кандидатам в совет директоров. Обе победы кажутся чисто техническими, но для акционеров-активистов это были огромные шаги вперед.

«Объединенные акционеры» самораспустились в 1994 году, но Уитворт не прекратил борьбу. Спустя два года он при поддержке Пенсионного фонда госслужащих Калифорнии (CalPERS) организовал компанию Relational Investors, специализирующуюся на инвестиционном консалтинге и помощи институциональным инвесторам. С тех пор Relational Investors использовала давление на директоров и концентрацию своих ресурсов (7 миллиардов долларов ее активов вложены всего в девять компаний), чтобы поправить дела в таких неэффективных в то время корпорациях, как Waste Management, Home Depot и Mattel. При необходимости Уитворт сам включался в дело, беря на себя руководство советом директоров. При всем своем принципиальном недоверии к средствам судебной защиты Уитворт все же пользовался услугами очень респектабельной юридической фирмы Sullivan & Cromwell, помогавшей ему в битве с директорами и топ-менеджерами пенсильванского Sovereign Bank, — эта деталь помогла придать законность всему делу инвестиционного активизма. И, самое важное, Уитворт доказал, что активное участие инвесторов в управлении компаниями может принести отличные результаты. За первые десять лет существования Relational Investors ее среднегодовой доход от инвестиций составил 25 процентов.

Борьба за акционерную демократию может быть жестокой, как коррида. В 1995 году генеральные директора, видевшие в Лераке заклятого врага, лоббировали в Калифорнии поправку к законодательству о коллективных исках, ужесточавшую требования к подаче исков акционерами и получившую неофициальное название «Да уберите же этого Лерака!». Поправка не прошла, но в том же году конгресс принял закон «О реформе судопроизводства» по искам акционеров, согласно которому статус ведущего истца присваивается наиболее пострадавшему истцу, чаще всего институциональному инвестору с самой большой долей акций. До принятия этого закона юридическая фирма, подавшая первый коллективный иск, обычно получала право стать ведущим адвокатом в деле, и не раз бывало, что именно так и поступали Лерак и Milberg & Weiss. Недоброжелатели упорно искали компромат на Лерака и в конце концов добились своего. В 2007 году, под давлением федеральных обвинителей, Лерак признал себя виновным в препятствовании правосудию — обвинение, которое больше говорило о связях администрации Буша с корпоративной Америкой, чем о манерах и методах Лерака. Что касается Уитворта, генеральный директор General Mills однажды заклеймил его «социалистом». Видимо, в школе генеральный директор прогуливал историю и экономику.

Ненависть Большого бизнеса и его наемников заслужил и другой борец-одиночка за оздоровление корпоративного управления — генеральный прокурор штата Нью-Йорк Элиот Спитцер. Как-то на встрече с финансистами, когда страсти накалились, один из противников Спитцера сказал ему: «Элиот, будь осторожнее. У нас могущественные друзья»; эти слова больше подходили какому-нибудь из героев «Клана Сопрано», чем юристу инвестиционного банка с Уоллстрит. Угроза вряд ли могла напугать человека, разгромившего настоящую, а не телевизионную мафию, нью-йоркскую семью Гамбино, но дает понять, о каких ставках шла речь.

Спитцер занимает особое место в пантеоне борцов за акционерную демократию. Как бы ни различались по своим методам Лерак, Уитворт и Губи, все они, помогая инвесторам своих фондов и акционерам компаний, с которыми боролись, получали очень неплохие деньги. Спитцер же заработал хороший политический капитал. Волна, которую он поднял борьбой со злоупотреблениями в финансовой сфере, вознесла его в ноябре 2006 года до поста губернатора штата Нью-Йорк. Вряд ли я ошибусь, предположив, что его амбиции простираются далеко за пределы Олбани[62] и, если он сохранит расположение прессы, обличая кумовской капитализм и алчность Уолл-стрит и корпоративной Америки, он может подняться еще выше[63].

Стремительная политическая карьера Спитцера многое говорит о том, как сильна в обществе потребность в «крестоносце», бросающем вызов большому бизнесу. Но тот факт, что он с относительно небольшой командой смог добиться успеха там, где такие огромные ведомства, как SEC и Министерство труда, предпочитали стоять в стороне и не идти на конфликт, говорит еще больше о состоянии корпоративного управления в Америке и о проблемах, с которыми еще предстоит столкнуться.

Выбранный генеральным прокурором штата Нью-Йорк в 1998 году, Спитцер по максимуму использовал возможности, которые давала ему должность, — широкие полномочия по расследованию правонарушений и преследованию нарушителей, предоставленные Общим законом о предпринимательской деятельности штата Нью-Йорк, и то, что Уолл-стрит находилась на его территории. Всего за несколько лет, с небольшим штатом, включавшим добровольцев из местных школ права, Спитцер расследовал ряд дел, получивших громкий резонанс. Там, где пробуксовывали расследования SEC и конгресса, Спитцер сумел доказать, что несколько самых известных в Америке и мире инвестиционных банков взвинчивали цены на фондовом рынке, когда их аналитики рекомендовали инвесторам покупать акции компаний, которые приобретали у них инвестиционно-банковские услуги. В результате в 2002 году десять ведущих банков, в том числе Deutsche Bank, Goldman Sachs и Citigroup, выплатили в общей сложности 1,4 миллиарда долларов штрафов и компенсаций и согласились внести серьезные изменения в свою деловую практику. Это позволило контролировать деятельность фондовых аналитиков и избавить аналитические подразделения от давления инвестиционнобанковских отделов.

На следующий год Спитцер сосредоточился на управляющих компаниях, предоставлявших избранным клиентам возможность совершать неразрешенные операции с паями взаимных фондов. Одним из нарушений была «поздняя торговля», когда инвестору разрешалось подавать заявку на покупку или продажу паев после закрытия рынка по цене, определенной по итогам дня (в нормальной ситуации заявка, поданная после закрытия торгов, регистрируется уже по цене следующего дня). Такие операции, прямо запрещенные законом, позволяли избранным отыгрывать новости, случившиеся после закрытия рынка. Второе нарушение — краткосрочные операции с паями, когда избранным клиентам было позволено покупать и продавать их чаще, чем это позволяют правила фонда. В отличие от «поздней торговли» краткосрочные операции не являются незаконными, однако многие фонды в своих инвестиционных декларациях их не поощряют или вовсе не разрешают, так как такие сделки ведут к росту расходов, прежде всего на уплату брокерских комиссий, снижая тем самым доходы взаимных фондов, ориентированных прежде всего на долгосрочные инвестиции. В результате небольшая группка инвесторов наживалась за счет остальных. Прокурорские расследования и иски Спитцера заставили компании провести ряд реформ и выплатить свыше миллиарда долларов штрафов и компенсаций пострадавшим инвесторам. Ему также удалось добиться снижения комиссионного вознаграждения управляющих компаний на 6 процентов; оно хоть и осталось неприлично высоким, но, по крайней мере, не таким неприличным, как раньше.

Невольно напрашивалось сравнение Спитцера с другим губернатором штата Нью-Йорк и борцом с корпорациями, впоследствии ставшим президентом, — Тедди Рузвельтом. Спитцер не боялся такого сравнения. «Найдется ли здесь человек, который не одобряет того, что сделал Рузвельт?» — обратился он к финансовым аналитикам, перед которыми выступал в 2003 году. В том сорокапятиминутном выступлении Спитцер критиковал SEC, Уолл-стрит, председателя NYSE Дика Грассо, администрацию Буша и саму идею того, что корпоративная Америка вообще способна к саморегулированию. (Спитцер назвал движение за саморегулирование «полным провалом», не в последнюю очередь потому, что многие сторонники свободного рынка не живут «в соответствии с собственными принципами».)

Действительно, слышится что-то знакомое в его голосе, и хорошего в этих ассоциациях мало. Когда Рузвельт вел свой крестовый поход, еще не было Комиссии по ценным бумагам и биржам, Министерства труда (как самостоятельное ведомство оно выделилось из Министерства торговли и труда только в 1913 году) и современных регулятивных инструментов. Отдадим должное Спитцеру — он боролся за правое дело, но разве ему пришлось бы так яростно сражаться, не будь система регулирования столь никчемной и недееспособной?

Я вспоминаю встречу с тогдашним председателем SEC Харви Питтом и как он, разговорившись, полушутя сетовал, что после принятия закона Сарбейнса-Оксли комиссии приходится придавать особое значение положению закона, по которому генеральные и финансовые директора должны лично заверять бухгалтерскую отчетность своих компаний.

«Харви, — ответил я, — как директор публичных компаний я уже двадцать лет лично заверяю отчетность. В чем проблема?» Он ответил абсолютно серьезно: «Боб, теперь мы действительно этого требуем».

На самом деле не требуют. Созданная семьдесят лет назад для защиты инвесторов система развалилась. Комиссия по ценным бумагам и биржам, службе в которой отдали многие годы высококлассные профессионалы, давно потеряла хватку, став предвестником упадка правительственных учреждений. Справедливости ради стоит отметить, что в определенной мере несостоятельность комиссии была бы неизбежной в любой системе, участниками которой являются корпорации. Сегодня бизнес необычайно эффективен в искусстве влияния и на президента, которому подчиняется комиссия, и на конгресс, контролирующий ее бюджет. Попав в такие клещи, капитулировали даже лучшие из тех, кого выбирали руководить комиссией. Артур Левитт, человек высочайших принципов, служивший председателем SEC с 1993 по 2001 год, описал, как мучился, когда на него давили во время выработки рекомендаций по учету опционов. И Левитт был не одинок. Постоянная угроза того, что твоему ведомству могут урезать финансирование, стоит только «Круглому столу бизнеса» собрать минимум конгрессменов, готовых поднять шум, подавляет боевой дух и порождает культуру соглашательства, не благоприятствующую эффективному выполнению долга. Даже в тех случаях, когда комиссия отважится противостоять интересам бизнеса, как это было в 2007 году в деле по иску Stoneridge Investment Partners к Scientific-Atlanta и Motorola[64], скорее всего, в Верховном суде она столкнется с противодействием своих хозяев, в данном случае в виде экспертного заключения amicus curiae[65], составленного Генеральным солиситором США[66].

Но как бы скверно ни зарекомендовала себя SEC, на фоне Министерства труда она выглядит как рыцарь в сияющих доспехах. Отношение Министерства к своим обязанностям регулятора абсурдностью напоминало роман Джозефа Хеллера «Уловка-22»: никаких проблем, все нормально; у нас нет оснований искать проблему; даже если здесь и есть проблема, у Министерства труда нет юридических полномочий с ней разбираться; даже если конгресс предоставит нам такие полномочия, мы не уполномочены проводить расследования; и вообще мы уже изучили эту проблему.

Главное бюджетно-контрольное управление[67] выпустило доклад с анализом деятельности Министерства труда по обеспечению голосующих прав 100 миллионов акционеров — участников пенсионных планов. Вывод: Министерство труда не только отстает от всех прочих ведомств, контролирующих применение законодательства, но и находит оправдания для бездействия. За примерами далеко ходить не надо — вспомните преступный сговор между Hewlett-Packard и Deutsche Bank, описанный во второй главе. SEC сделала хоть что-то, хотя первым принять меры должно было Министерство труда. Спустя годы после этого случая оно по-прежнему сидит сложа руки.

В апреле 1986 года доклад сената о мерах Министерства труда по обеспечению выполнения закона «О пенсионном обеспечении наемных работников» 1974 года изложил ту же печальную историю некомпетентности. Доклад был подготовлен подкомитетом по контролю за государственным управлением сенатского комитета по делам правительства. Его возглавлял Билл Коэн, сенатор-республиканец от штата Мэн, один из немногих членов конгресса, кто был готов бросить вызов интеллектуальному параличу законодательства о ценных бумагах и интересам Большого бизнеса. В докладе, в числе прочего, говорилось: «Несмотря на то что пенсии миллионов человек зависят от закона „О пенсионном обеспечении наемных работников“, закон реализуется Министерством труда бессистемно, непоследовательно, при дефиците ресурсов и частой сменяемости ответственных лиц». Как одно из этих часто сменявшихся лиц, я видел все описанное крупным планом и в цвете и подтверждаю — все так и было. Стоит ли удивляться, что конфликты интересов с такой легкостью мутируют в «синергию»? Не считая таких людей, как Росс Губи, Билл Лерак, Ральф Уитворт и Элиот Спитцер, мало кто стоит на пути Большого бизнеса, который сам пишет для себя правила, подрывает политический и надзорный процесс и в конечном счете, когда все на другом краю стола больны, мертвы или просто истощены, отхватывает самый жирный кусок.

Поскольку юристы, экономисты и законодатели не очень сильны в стрельбе по движущимся мишеням, они склонны рассматривать корпорацию как статичное образование, к которому применимы фиксированные правила. Судьи, вынося решения по вопросам деятельности корпораций, основывают их на классической теории агентского договора либо на более свежих теориях, трактующих корпорацию как «совокупность договоров» или как «естественное лицо» (то есть как образование, созданное не силой государственной власти, а в результате частной инициативы), хотя такая юридическая практика опасным образом игнорирует современное состояние этих порождений бизнеса.

Сторонники теории «совокупности договоров» считают корпорацию не более чем набором соглашений между двумя сторонами, вовлеченными в деятельность корпорации: директора и менеджеры с одной стороны и владельцы-акционеры — с другой. Для экономистов-теоретиков это, может, и удобно, но на практике такой взгляд на корпорацию не учитывает тех, кто не является сторонами договоров, — вынесенных за скобки, «экстернальных» людей, чьи интересы страдают от «экстернальных» последствий деятельности корпораций, например, масштабного загрязнения окружающей среды.

Кроме того, в соответствии с подходом к корпорации как к «совокупности договоров» ее создание — не более чем сделка, заключаемая между двумя сторонами — управляющими и акционерами. Соответственно, для описания их взаимоотношений эта теория использует терминологию правоотношений между принципалом и агентом в агентском договоре. Это удобно для умозрительных теоретических построений, но в действительности законы общего права требуют, чтобы между принципалом и агентом существовало прямое соглашение в части определения объема их прав, обязанностей и ответственности.

Более того, в реальном мире теоретическая связь между владельцами-принципалами и менеджерами-агентами, которая, по мнению сторонников концепции «совокупности договоров», обеспечивает корпорациям легитимность, едва существует. В Соединенных Штатах акционеры не назначают директоров. В отличие от акционеров других стран у американских практически нет полномочий ни на то, чтобы сместить директоров, ни на то, чтобы инструктировать их, как вести бизнес. Хотя во многих штатах законодательство на первый взгляд гарантирует акционерам эти фундаментальные права собственности, возможность их использовать часто осложняется целым рядом условий. Общий закон о корпорациях штата Делавэр (ст. 141 (к)) гласит, что акционеры могут смещать директоров, но тут же ограничивает это положение, отказывая им в праве созывать внеочередное собрание, если таковое прямо не прописано в уставе. А в последнее время акционеры также не могут организовать продажу компании более эффективным собственникам против воли директоров. Борьба за голоса не только не гарантирует прав владельцев, но и подрубает их на корню.

Теория корпорации как «естественного лица» — чушь более высокопарная. Мысль о том, что корпорации по правовому статусу приравняют к человеческим, из плоти и крови, существам, показалась бы чистым бредом отцам-основателям. Однако Верховный суд в ряде решений так расширил понимание прав юридического лица, что сегодня корпорации вооружились правом участвовать в избирательном процессе посредством перечисления любых сумм, какие сочтут нужными, чтобы влиять на общественное мнение и, посредством формирования общественного мнения, на голоса избирателей. Неудивительно, что Большой бизнес использовал это право и свои почти бездонные ресурсы, чтобы защитить и обезопасить себя от законодателей и регуляторов.

Одновременно исчезли законодательные ограничения полномочий генерального директора. Это не совпадение: современная концепция корпорации узаконивает идею, что контроль и управление можно отделить от собственности. Это положение распространилось и на осуществление полномочий директорами и менеджерами. Сегодня корпорации создают свои правила и направляют все большие национальные ресурсы на собственные цели (процесс, очень точно названный Ральфом Нейдером «соцобеспечением корпораций»[68]), практически не беспокоясь о последствиях своих действий. В американской жизни возник новый феномен — законно учрежденная структура огромного масштаба и влияния, ответственная только перед теми, кто ею управляет.

Подведем итоги. Сегодняшняя модель крупной американской публичной корпорации характеризуется пятью особенностями:

1. Совет директоров и генеральный директор — самовоспроизводящийся класс, выведенный из-под контроля владельцев корпорации.

2. Генеральный директор играет решающую роль в процессе отбора новых директоров и собственного преемника. Он может использовать корпоративные средства (и потенциал корпорации как будущего клиента) для влияния на политиков, регуля-торов, законодателей, юристов и формирования общественного мнения, если его власти что-то угрожает.

3. Высшие эшелоны власти, как выборной, так и назначаемой, практически полностью сформированы из корпоративной верхушки (самый заметный пример — члены «Круглого стола бизнеса»),

4. Корпорации через своих гендиректоров получили гарантированное конституцией право участвовать в избирательном процессе — будь то выборы или референдумы — практически неограниченными средствами.

5. Большинство крупных корпораций генерируют денежные средства в количестве более чем достаточном для их целей; многие годами выкупают акции в рамках соответствующих программ. Компенсационные планы составлены так, что топ-менеджеры обогащаются независимо от динамики курса акций компании. Как следствие, рыночные механизмы все меньше влияют на эффективность деятельности компании.

Нас должно пугать существование такой могучей силы, так продуманно сконструированной, чтобы самовоспроизводиться и противостоять нормальным для демократического общества ограничениям. Мне на ум приходит один из послевоенных фильмов ужасов, черно-белых и малобюджетных, которые пускали для разогрева на сдвоенных сеансах, что-то вроде «Пузырь, который сожрал Землю». Там комочек инопланетной слизи прилетает из космоса, находит земные условия необычайно благоприятными, начинает разрастаться и постепенно покрывает всю нашу планету огромным куполом шевелящейся слизи. Обычное оружие — танки, пушки, даже атомные бомбы — не могут его остановить, и единственная надежда землян — кучка ученых, лихорадочно работающих в подземной лаборатории над созданием оружия, которое могло бы победить этот Пузырь. И наконец, в последний момент, когда дверь бункера уже трещит под напором инопланетной слизи, одного из ученых осеняет: «Мы не там ищем ответ! Мы смотрим на эту штуку, как будто она человек, полагаем, что она такая же, как мы, и ищем ее уязвимое место. Но она не такая, как мы! Это слизь. Это Пузырь. Нам нужно по-другому посмотреть на нее, и тогда мы поймем, как с ней справиться!» Натурально, решение тут же отыскивается. Пузырь издает мерзкие звуки, завывает, корчится в могучих судорогах, но рана смертельна, он испаряется, встает солнце, наши ученые герои выходят из бункера, видят, что человечество волшебным образом уцелело и по экрану бегут титры.

Я думаю, такая же судьба ждет корпоративного монстра, которого мы сами раскормили до размеров Пузыря. Быстро справиться с ним не получится — до титров еще очень далеко. Но, как ученые из фильма, мы придем к пониманию того, что «естественное лицо» — неудачная для понимания природы корпорации метафора. Корпорации — это не личности. Это и не чудовища Франкенштейна, и не самонаводящиеся на деньги крылатые ракеты. Лучше описывать корпорации как «сложные адаптивные системы», рассчитанные на то, чтобы изменяться в ответ на поступающие сигналы и адаптироваться к окружающей среде. Проблема в том, что единственные сигналы, которые получает современная корпорация, — это интенсивные, мощные, грубые экономические стимулы, информационный поток, который смывает со своего пути соображения законности и фидуциарные обязательства и побуждает корпорацию самоутверждаться в окружающем мире, одновременно концентрируя у себя властные полномочия. Скорректировав этот поток, мы сможем восстановить потенциал, который всегда был присущ современному капитализму и его главному агенту, крупной публичной корпорации, — способность создавать богатство для собственников и общества в целом.

«Положение о принципах ответственности институциональных акционеров», выработанное существующей уже десять лет организацией Международная сеть корпоративного управления, — одна из попыток настроить поток сигналов, углубить понимание прав и обязанностей истинных экономических лидеров. (Этот документ помещен в конце книги.) Я мог бы привести в пример еще десятки таких попыток, благо их хватает.

Тем же делом занимаются Губи и Hermes. Заставляя компании улучшать корпоративное управление, прислушиваться к мнению акционеров и реагировать на него, Губи неуклонно меняет среду, в которой функционирует Большой бизнес. Корпорации хотят жить. Поэтому они будут приспосабливаться. Билл Лерак, Ральф Уитворт и Элиот Спитцер более жесткими средствами добиваются того же самого — заставляют директоров прислушиваться к акционерам, пусть даже ради того, чтобы уберечь свои бумажники и не попасть в тюрьму. Объединяет этих четверых одно — личный интерес. Губи, Лерак и Уитворт, в отличие от бюрократов из Министерства труда и Комиссии по ценным бумагам и биржам, рискуют деньгами. Их бизнес-планы основываются на предположении, что добросовестное корпоративное управление окупается. Спитцер же, занимая выборные должности и тем отличаясь от руководителей SEC и других регулирующих органов, обязан был наводить порядок не только по закону, но и по наказу своих избирателей. Такие вещи многое значат. Защитники акционерной демократии и надлежащего корпоративного управления должны противопоставлять алчности генеральных директоров собственный, старомодный личный интерес. Только так они могут быть услышаны — корпорации понимают, когда с ними говорят на их языке.

Еще десять лет назад борьба с властью корпораций была делом одиночек. Времена изменились. Большой бизнес зарвался. Непомерная спесь генеральных директоров, их неприкрытое пренебрежение интересами акционеров, нежелание замечать, что за корпоративной дверью громоздятся, словно пакеты с мусором, внешние издержки, — все эти факторы привлекли внимание общества именно к тому, к чему Большой бизнес и его союзники меньше всего хотели бы его привлекать. Общество начинает реагировать, и действия общества посылают новые, непривычные сигналы этой сложной адаптивной системе, которую мы зовем «корпорацией». Медленно, так медленно, что заметить движение можно только на ускоренной съемке, зверь начинает реагировать.